Смерть со вкусом молока

Глава 3. Дай пожить спокойно, падла!

Целый день по двору сновал народ. В деревне принято так: если умер человек, то сразу ко двору умершего тянутся люди выразить соболезнования, спросить – нужна ли помощь. Но так как тело Светки увезли на вскрытие, то делать, по сути, было нечего. Разве что список продуктов составить к поминкам, да и просто поддержать мать убитой. Потому люди просто ходили, разговаривали, рассуждали, сколько столов поставить в доме да какого размера гроб делать – в общем, разговоры шли деловые, похоронные. Никто не говорил о том, за что и почему Костя убил свою горячо любимую жену, все эти разговоры будут вестись в отдельных избах без лишних ушей.

К вечеру народ стал расходиться. Женщины пообещали прийти, когда тело привезут. Ненадолго пришла моя мама, сказала, чтоб я Наталью Степановну к нам домой позвала ночевать. Но потом и она ушла. А я осталась с несчастной матерью Светки.

Наталья ходила по пустому и гулкому дому и все время качала головой. Она уже не плакала, слез не было, лишь глаза – большие и блестящие растерянно шарили по углам, по кроватям, по огромному дисплею выключенного телевизора, словно Наталья не понимала, где находится.

– Вам нужно поспать, – сказала я. – У меня снотворное есть хорошее, таблеточку выпиваешь и уже через пятнадцать минут засыпаешь.

– Как же я здесь спать-то буду? Жутко… – пожаловалась Наталья.

– Пойдёмте к нам. У нас переночуете вместе с Васей.

Женщина вдруг встрепенулась, растерянно взглянула на меня и с тревогой в голосе спросила:

– Вася? И вправду, где Вася?

Очевидно, она забыла, что днем его отправили домой к моим родителям.

– Так у нас же, теть Наташ.

– Ну да, верно. У вас. – успокоенно проронила она. – Тогда да, я тоже у вас заночую. Постой, а корова? Корова ведь не доена.

Наталья Степановна засуетилась. Бормоча себе под нос, что корову нельзя оставлять недоеной, она заторопилась на улицу. Я двинулась следом за ней. В сенях женщина схватила пластиковое ведро, крынку с маслом для коровьего вымени и посеменила на задний двор.

На улице уже изрядно стемнело. Это было особенно видно по свету уличного фонаря, желтым пятном распластанному на земле.

На заднем дворе в коровнике одиноко светила лампочка. Недоеная корова повернула к нам рогатую морду и нетерпеливо замычала, мол, сколько можно ждать.

– Сейчас, моя хорошая! – Наталья Степановна подошла к ней, похлопала по коровьему крупу, поискала глазами табурет. А я тем временем подошла к калитке заднего двора, через которую выпускали скот, сняла кольцо из проволоки, служившее замком, и вышла за двор. Внизу под бугром кто-то насвистывал песенку. Очевидно, кто-то из мужчин, вечером отпускавших на пастбище своих коней.

Ласковыми руками темнота обняла деревню. Где-то отчаянно лаяла собака, ей лениво вторили другие. Мычали коровы, взывая к своим хозяйкам – кто-то, как и Наталья Степановна, еще не спешил на вечернюю дойку. Где-то в коровниках изредка раздавались крики: «Стой, я тебе сказала!». Чья-та неспокойная буренка, видимо, никак не хотела стоять смирно.

Хлопали калитки, сдержанно ржали кони, позвякивала сбруя. Деревня неторопливо и, как всегда, небрежно готовилась ко сну.