Вертикальный край света

XI. Иней и камень

Поговаривают, будто у гор нет души. Будто они лишь груда неподвижных камней, смехотворные неровности на поверхности глобуса, рога Земли.

Поговаривают, будто гора — это пустыня, приобретающая лишь те значения, которыми наделяет ее человек. Они утверждают, что весь ее образ сводится к зеркалу, показывающему человеку недостижимый идеал, собственную фантазию или лицо, которое лишь он один желает видеть.

Поговаривают даже, будто гор вовсе не существует.

Будто их нет без людского взгляда, будто они не могут воплотиться без оживляющего присутствия духа, который приводит их в движение и боготворит.

Приближаясь к подножию Великой в полной темноте, Гаспар плевать хотел на все эти бредни. Он-то знал, что каждая великанша обладает собственной душой, то есть особенным характером, причудливой атмосферой, которые не зависят от человеческого восприятия. По своему опыту Гаспар мог утверждать, что черты той или иной вершины влияют на темперамент людей и животных: например, на пике Штандарта округлые скалы являют мощь, но при этом демонстрируют долю смирения и даже нечто, что можно принять за гостеприимные объятия. В Лощине водопадов камень оранжевый, склон пологий, а трава сочная и ароматная. Хребты окружают пастбище, посреди которого блестит голубоватая жемчужина — горное озеро. Там, в щедрой зелени, прячутся тысячи насекомых, и сытые здоровые овцы с бойким взглядом бродят по округе. Там хочется остаться, покататься по траве и написать живительные стихи. Разве не это называется душой горы, спрашивал себя Гаспар. Разве это не впечатление, влияние или особая энергия, исходящие от массива?

Если это так, то Великая обладала исключительной душой. Гаспару никогда не удавалось описать то двойственное чувство, возникающее внутри при виде ее: эта необъятность, длинные череды валунов, провалы, склоны и трещины вызывали одновременно приятное эстетическое восхищение и ощущение ужаса. Временами он усматривал в Великой воплощение идеальной формы, совершенную архитектуру, но всего через несколько секунд видел перед собой лишь гигантский стержень с зияющими черными дырами, дробленый камень, груды щебня — уродливое и беспокойное чудовище. В этих долинах животные отличались тревожностью: глаза овец были красные, налитые кровью, время от времени звери в резком порыве избирали странные маршруты, после чего бросались в бездну, где их тела разбивались о скалы и приземлялись прямо у ног стариков, которые перекладывали всю вину на духов, обитавших в ущельях. Здесь больше нет волков. Суслики и те сбежали. Казалось, только стервятникам по сердцу такие вершины, правда, те в них тоже не гнездились. Созерцание Великой — это сладкий кошмар, и охватившее душу отчаяние объясняется, наверное, тем, что гора всей своей необъятной бесконечностью напоминает человеку о его посредственности и, пожалуй, ничтожности.

Но Великая — это не напоминание об аде, а человек не ничтожество, подумал Гаспар. Он так же велик, как и вершины вокруг! Стоит ему только столкнуться в битве с отвесной скалой, перебраться через уступ над Насестом — тот самый уступ, где покоится духовный кварц, — как гора перестает казаться врагом и превращается в союзника.

Там, прямо над хижиной, можно услышать мелодию, спускающуюся с самых небес. Прозрачные ноты стекают по коже и проникают в тело, отчего на душе легчает и пробуждается великая радость. Человек дрожит, на глаза наворачиваются слезы, в голове рождаются слова — причем не просто слова, а поэмы, сыплющиеся сверху от ангелов, о которых иногда рассказывают книги в «Берлоге», заточив их в бумагу и кожаный переплет. Соляль слышит их, даже не прочтя ни строчки.

да там

поэмы сыплются с небес

и Великая обращается в вечность,

вестник богов.

Она увлекает его ввысь, словно помогает достичь самой благородной и бесконечной части его самого. Ее очертания вещают о мире, который построен по иным законам, чем существование внизу. Она воплощает настолько тонкую истину, что Гаспару не удается ее познать, и именно поэтому он возвращается к Великой — чтобы расслышать тихий шепот, увлекающий вверх, испытать возникающее и внезапно исчезающее вдохновение в ледяном коридоре.

Гаспар думает об ангелах,

и мрак сгустился над миром,

вязкая темнота склеивает между собой окружающие формы: руки смешались с землей, земля — со скалами, а скалы — с небом. Человек вплетается в огромное тело мира. Чтобы прозреть, ему придется дождаться, пока лучи солнца разбавят ночь и обнажат контуры материи.

Гаспар думает об ангелах,

и мрак сгустился над миром,

без света остается лишь брести с фонариком на лбу. Гаспар идет впереди, чуть за ним — Соляль, обернувший вокруг торса старую веревку. Карабины звенят, ударяясь о бедра, на сумках висят каски, пара кошек и два ледоруба, закрепленных крест-накрест.

Они бесшумно собрались посреди ночи. Огонь в печи еще потрескивал, Изе с Виком спали, только отец Саломон бодрствовал и поджидал их у порога, укутавшись в дубленку. С серьезным лицом он достал крест, приложил его ко лбам путешественников, а затем, не сказав ни слова, распахнул дверь. Благословленные ржавым распятием, они отправились в экспедицию под Млечным Путем.

Они брели уже три часа, когда небо едва посинело и начало прорисовывать контуры Великой. Как только первые лучи коснулись вершин, Гаспар остановился на ковре из сухой травы — одном из последних до морены, — достал все необходимое, чтобы приготовить кофе, и протянул дымящуюся чашку Солялю, куда Юнец тут же окунул кусочек печенья. Тепло кружек проникало через пальцы, сочилось сквозь поры в тело. Впереди просыпалась Великая, одетая в зимнее платье: казалось, она потягивается на солнышке и ледниковый панцирь вот-вот треснет. С каждым лучом стена простиралась все дальше и выше: у подножия лежал снег, над ним резко устремлялись вверх побелевшие ото льда скалы, словно небо засасывало их.

— Откуда зайдем? — поинтересовался Соляль, указывая на гору.

— Где-то через час мы должны добраться до сугробов. Придется надеть шипы и двигаться к основанию той скалы. Там начнем взбираться: сначала преодолеем Плитняк, это что-то вроде гладкого каменного трамплина к вершинам. После него надо залезть на уступ, который пересекает Великую по диагонали направо до Каменного леса. По идее, за ним находится Насест. Должны добраться к концу дня.

Соляль с дрожью глядел на предстоящий маршрут. Гаспар показывал пальцем на самую верхнюю видимую часть Великой, пока та не скрылась в облаках.

— А ты уверен, что мы успеем?..

— Да, отсюда кажется невозможным, но на самом деле там немного лезть, не волнуйся!

— Что чувствуешь на такой высоте?

— О! Оттуда можно увидеть звезды посреди дня.

— Что?! Звезды? Днем?

— Да, там, наверху, небо меняет окрас, становится темнее, насыщеннее, и голубизна превращается в нечто иссиня-черное, этакое преддверие космоса… Вот и получается, что днем там видно, как сияют звезды! — Гаспар сделал глоток кофе и продолжил: — Кроме того, там так высоко, что почти не хватает воздуха. Высота сжимает череп, в горле пересыхает, хочется блевать. Каждый шаг, каждый жест требует неимоверных усилий, словно несешь на плечах всю тяжесть неба, поэтому приходится идти медленно: вот ты бредешь, а пространство ширится, время сжимается, минуты кажутся часами, а метры — километрами!

— Что?

— Все замедляется, занимает больше времени: на триста метров по пологому склону может уйти целый день! А солнце катится по небу с прежней скоростью. Поэтому дни проходят быстрее, а пространство выглядит шире, больше.

Соляль поднял голову и с любопытством посмотрел на вершины.

— Но сложнее всего устоять перед опьянением высотой: нехватка кислорода мешает сосредоточиться. Тебя бросает из эйфории в невыносимую усталость, глаза слипаются, тебе захочется прилечь на землю посреди дня, потому что ты будешь уверен: снег — это мягкая теплая постель, как простыни в Шлее. И вот ты засыпаешь с улыбкой на лице, уверенный, что хорошенько отдохнешь за ночь, только вот эта ночь будет бесконечной, а потом, тридцать лет спустя, найдут твое замороженное, прекрасно сохранившееся тело все с той же улыбкой на лице. Либо ты вдруг снимешь всю страховку и понесешься вприпрыжку к хребтам, будто на прогулку вдоль озера. Опасная штука — опьянение высотой! Именно поэтому нужен надежный товарищ, способный привести тебя в чувство. Однажды мы застряли на южном склоне у Ангельского пальца, одна из спутниц вдруг заявляет, будто у нее «в районе подмышек образовалось облако». Она почувствовала себя такой легкой, словно «сможет взлететь до вершины» — ее слова! Ты бы только видел! Она размахивала руками, несла полную чушь. Пришлось силой притащить ее в хижину, привязать веревкой к кровати да еще и карабином закрепить! Представляешь? «Клик» — от полета ее удерживал только чертов карабин. Мы тогда прервали экспедицию и переночевали в хижине. Наблюдали за спятившей и ждали, пока это горное похмелье пройдет.

— Гаспар, но мы же не станем сходить с ума?

— Нет, Юнец, Насест не так высоко, а если кто-то начнет бредить, второй быстро приведет его в чувство! Ну же, не переживай, вот увидишь, там наверху так красиво! Однако рассиживаться нечего, вот уже рассвет!

Вот уже рассвет,

Расшитый тишиной и инеем,

Поджег горизонт.

XII. Белый апокалипсис

Мир гораздо шире, чем мы думаем. Всю жизнь мы пытаемся его уменьшить, свести неизвестное к известному и отличное — к схожему. Больше не осталось неизведанных краев, мы позабыли об открытиях. Живем на своих территориях, обитаем в одних и тех же местах, любим одних и тех же людей, пока не доберемся до формулы «таков мир». Но мир не таков. Он гораздо шире, чем мы думаем. В нем скрывается бездна новинок и диковинок — огромная картина, ждущая, что ее найдут. Путь к Краю света учит нас именно этому. Каждый шаг — это преодоление себя, приближающее к истине, которая и является забвением.

— А что там наверху? — спрашивал Соляль. — Какая сторона мира открывается на вершине Великой? Может, там изнанка этой каменной пирамиды? Может, там еще один склон, ведущий к другим краям, к тем местам на Земле, где нет зимы? А вдруг Земля вообще плоская и там находится тающий ледник, который перетекает в это странное явление, именуемое морем? Сможем ли мы открыть другие страны по ту сторону Великой, населенные другими людьми, обитаемые другими фантазиями, легендами и вопросами? Однако для того, чтобы найти тот склон, нужно сначала добраться до вершины. А вдруг ее вовсе не существует и вместо нее нас ждет бездна, очерчивающая конец Земли?

Соляль замечтался. Лед скрипел под шипами кошек. Юнец продвигался за Гаспаром, который положил конец всем разговорам, когда они добрались до сугробов. Теперь шеф шел впереди решительно и сосредоточенно. Он надел темные очки и опирался на один из ледорубов, вонзая его в склон. Обмотанный веревкой Соляль держался в двадцати метрах за Гаспаром.

Белизна ледника рассеивала внимание. Соляль думал о Флоре, о ночном приключении в объятиях ее бедер, о волосах, скрывающих и открывающих лицо, словно чернильная вязь, словно тучи на грозовом небе — гроза, которая не разразится никогда… Ах! Он бы предпочел оказаться в ее руках вместо того, чтобы вонзать металл в лед и пытаться покорить Край света! А еще лучше, чтобы она оказалась здесь, прямо перед ним, указывала, куда ставить ноги, взбираясь по скале.

— Соляль, хватит мечтать! Смотри, как бы шипы с ботинок не свалились, и иди по моим следам, чтобы не угодить в трещину! — крикнул ему Гаспар.

Соляль вздрогнул, закрепил правую кошку, слегка стукнул по ней ледорубом, чтобы стряхнуть налипший снег, и побрел дальше по леднику.

Как и ожидалось, они добрались до подножия Плитняка через час. В этом месте скала взмывала вверх настолько круто, что на ней не оставалось льда. Гаспар молча снял шипы и соскользнул к косогору, привязанный веревкой к торсу Соляля. Он ловко приступил к первому этапу восхождения: широко расставив ноги так, чтобы крепко на них устоять, он принял форму ровного треугольника и протянул вверх правую руку, нащупывая опору. В считаные движения он добрался до следующего этапа — крюка, который он оставил в скале при прошлой экспедиции. Достав из рюкзака молоток, трижды постучал по страховке, стараясь вогнать ее поглубже, расстегнул карабин и закрепил его на крюке, после чего протянул через его петлю веревку, создав тем самым крепление на случай падения. Покончив с операцией, он позвал Соляля и принялся страховать его, крепко держась за веревку. Затем, когда Юнец поравнялся с Гаспаром, тот полез дальше, поддерживаемый товарищем снизу. Они повторяли операцию раз за разом, пока не добрались до края Плитняка, где их поджидало крошечное плато. Повернувшись к горизонту, они вдруг поняли, что оказались очень высоко над землей: отсюда те немногие домишки в Шлее уменьшились до скопления черных точек, затерянного в белоснежном океане. Прищурившись, можно было разглядеть черную линию — электрические провода, поднимавшиеся из Шлеи по хребту Затонувшей Церкви.

— Видишь хребет Церкви? Больше похож на какие-то холмики! — в эйфории закричал Соляль.

Но Гаспар не ответил: он смотрел в небо, которое затягивалось тучами. Казалось, он волновался. Нахмурившись, он бормотал под нос:

— Это нехорошо, это совсем нехорошо! Черт!

— Что такое?

— Старик сказал, что погода будет ясная, только, видимо, он ошибся. Вот дурак! Так жаждет заполучить свои камешки, что… если это возможно…

— Да что случилось?

— Посмотри на небо. Тучи собираются.

— И что? Они же не грозовые.

— Ага, только после таких туч быстро прилетает метель: вот увидишь, через час горизонт почернеет, поднимется сильный ветер, а может, и снег пойдет сегодня днем.

Эйфория Соляля улетучилась.

— И что же нам делать?

— Для начала поедим, затем продолжим лезть вверх. Проделать этот путь под силу даже в метель.

Достав ржаной хлеб, сушеное мясо и овечий сыр, Гаспар принялся торопливо есть, наблюдая, как тучи собираются на горизонте, плотнеют над их головами и натыкаются на зазубрины Великой.

— Скажи, зачем ты взбираешься? — спросил Соляль, пытаясь унять беспокойство.

— Думаешь, сейчас самое время для подобных вопросов?!

Соляль опустил голову, но Гаспар продолжил:

— Я взбираюсь, чтобы спуститься.

— Это как?

— Взбираюсь, чтобы спуститься, испытать радость от возвращения в долину, к животным, цветам и любимым людям.

— Но ты ведь можешь наслаждаться жизнью и без покорения вершин, разве нет? — недоумевал Соляль, показывая на несуществующую вершину Великой.

— А вот не получается, — ответил раздосадованный Гаспар. — Если я надолго остаюсь в долине, кажется, будто гнию и покрываюсь плесенью. Быт превращается в рутину, все вокруг становится безвкусным и бесцветным. Я забываю об удовольствии, об ощущении солнечного тепла на коже, о радости жить бок о бок с близкими! В каком-то смысле я умираю, медленно сгораю изнутри. Мне чудится, будто жизнь проходит мимо. Здесь, наверху, проведя несколько дней вплотную к скале и льду, рискуя в любой момент сгинуть, я вспоминаю, насколько жизнь в долине — то есть настоящая жизнь — прекрасна. — Гаспар выдержал паузу, затем повернулся к Солялю: — Понимаешь, я взбираюсь не из любви к адреналину и не в поисках смерти, наоборот, каждый шаг наверх оттачивает мою волю к жизни. Вершины в самом деле показывают нам на контрасте, как хрупко существование: после спуска все кажется таким красивым, отрадным и насыщенным. Я чувствую, как расслабляются мышцы, обостряются чувства, расширяются поры. Просто взглянув на ручеек, я ощущаю, как вода струится по коже, а прикоснувшись к горным цветам, понимаю их язык! Ах! Если бы ты знал, какие они забавные! Невинные, словно дети. Иногда, к собственному удивлению, я смеюсь вместе с ними! — Он прервался и стыдливо потупил глаза: — Ты же никому не расскажешь, особенно Вику и Изе? Только Маша способна понять подобные вещи. Кроме того, когда я возвращаюсь к близким людям, меня охватывает такая мощная волна любви: понимаешь, страх никогда больше их не увидеть открывает мне глаза на их значимость. В общем, не смерти я ищу, а жизни! Потому что гора — это усилитель вкуса, усилитель жизни! — Он выдержал паузу, доел и встал. — Впрочем, зачем я об этом рассказываю теперь? Момент не самый подходящий. Хватит болтовни! Продолжим взбираться, пока метель не поднялась.

Он убрал остатки еды и направился к уступу.

Посреди дня тучи окончательно сгустились вокруг. Как Гаспар и предсказывал, температура резко упала, подул ветер и посыпались первые снежинки. Все погодные явления превратились в ноты, встающие по местам в этой зимней мелодии: мало-помалу небо писало партитуру из белых точек.

Только Гаспар не очень то радовался спектаклю. На уступе его движения ускорились, а мышцы лица напряглись. Когда склон резко устремился вверх, Шеф полез первым, он сохранял прежний энергичным темп, но потерял в плавности, каждый рывок давался с большим трудом Временами Солялю казалось, будто Гаспар ругается, шипит и чуть ли не колотит скалу кулаками в перчатках, словно вступил в борьбу с косогором. Добравшись до крошечного плато, Шеф фыркнул, сдувая тонкую корочку льда, которая уже начала формироваться на лице, после чего крикнул:

— Эй ты, пошевеливайся, быстрее!

И Соляль, удерживаемый крепкой хваткой, изо всех сил старался не отставать от ритма, заданного Гаспаром, и не думать о пустоте, растущей под его ногами. Поравнявшись с Шефом, он едва успел выдохнуть, как тот уже полез выше:

— Ну же, Соляль, нет времени на возню. Надвигается настоящая буря.

И буря действительно догнала их под конец дня: она налетела с запада, как обычно; белое небо потемнело, кое-где мелькнули молнии, ветер усилился, и стало еще холоднее. Снежинки больше не щекотали щеки, а хлестали по лицу, превращаясь в свистящие пули с каждым порывом. Гаспар молчал. Его ресницы заиндевели. Кожа огрубела. У уголков губ образовались крошечные льдинки, грозящие вот-вот залепить рот — последнюю отдушину, оставшуюся человеку в мире, где господствуют метель, буран и мороз. Гаспар исступленно отряхивал скопившийся на одежде снег, поднимал голову, стремясь рассмотреть вершину склона, но видел лишь кремовобелый занавес, чуть затемненный стеклами очков. За дымчатой оправой бушевал апокалипсис,

белый апокалипсис.

Когда они добрались до Каменного леса, небо переменилось еще сильнее: тучи из белых превратились в серые, а затем и серый цвет стал клейкозеленым. Вокруг гигантские скалы устремлялись ввысь, разрывали тучи, в эти щели врывался ветер, гнусно посмеиваясь над искателями приключений. Великая гневалась. Продолжительные раскаты грома обращались в молнии. Скала затрещала и сбросила кусок камня на тысячу метров вниз, небо рычало, земля буйствовала, воздух сжимался и разрывался сотнями оргазмов. Зигзаг рассек склон, распадаясь на множество лучиков света, которые побежали по всей поверхности мимо веревок и укреплений… Целая гора купалась в молниях, плескалась в громе, а посреди этой бури наши герои цеплялись изо всех сил — два затерявшихся живых существа, угодивших в каменный орган, исполняющий гимн ада.

Проснулись падшие. Грохот, ветер и два заблудившихся путешественника призвали их из глубин. Теперь призраки скользили сквозь ущелья, трещины и впадинки монолитов, льнули к ушам, коварно шепча и поджидая, что вот-вот молния поджарит одного из смельчаков, что они упадут, переломают все кости и очутятся в ледяном одиночестве. Снизу Соляль видел, как падшие вьются вокруг Гаспара, пока тот качается, нерешительно пошатывается среди скал и некогда угасших теней. Сможет ли он им противостоять? Найдет ли он дорогу к Насесту до наступления ночи, до того, как мышцы окоченеют, тьма поглотит их и потушит последние огоньки надежды?

— Гаспар, Гаспар, быстрее! В какой стороне Насест? — кричал Соляль ветру.

Ему ответила молния, сверкнув в небе, и тут Юнец увидел невообразимое: прямо над Гаспаром отчетливо висел какой-то силуэт. Третий человек, облаченный в бежевый плащ и дырявую шляпу, смотрел на них, сидя на уступе и скрестив руки на широкой груди. В свете молнии Солялю показалось, будто на асимметричном лице под серой бородой притаилась странная ухмылка. Вдруг видение рассеялось.

— Гаспар, там, наверху! — крикнул Юнец, показывая на пустое место, но Шеф не слышал его.

Гаспар решительно продвигался по склону, забирая вправо. Он выбрался к Каменному лесу и ледяной тропинке, ведущей, судя по всему, в укрытие. Соляль наблюдал, как Шеф надевает шипы и ловко поднимается вдоль хребта, время от времени останавливаясь и крепко хватаясь обеими руками за вонзенный в склон ледоруб в неравной борьбе с ветром, который грозил вот-вот оторвать человека от земли. Гаспар обернулся и наконец крикнул:

— Соляль, сюда, быстрее! Все хорошо! Насест рядом!

Юнец с трудом добрел до Шефа. Гаспар похлопал его по спине и показал пальцем на выступ: вдалеке виднелась какая-то металлическая платформа на сваях. На ней — квадратная конструкция из листовой жести, намертво прикрепленная толстыми веревками к граниту.

Это Насест,

Конец ада, преддверье небес,

Авангард человечества,

Унесенный течением корабль в океане скал.

XIII. Буря в море льда

Книги — всего лишь тени того, что мы переживаем, мимолетные следы прожитого на земле мгновения, чувства, превращенные в материю. Книги — это попытки возразить смерти, предложить нечто, способное ей сопротивляться. Но разве можно противиться смерти? Что никогда не заканчивается и находит свое место в книгах? Какой проблеск вечности может противостоять невыносимой конечности? Накопленный опыт? Истина скоротечного мига, проведенного на земле? Грубое предчувствие бесконечности? Встреча с прекрасным? Или же все это — иллюзия, отчаянное усилие оставить хоть что-нибудь после себя, что сотрется со временем, но побудет еще в книгах, воплотившись в бумаге и кожаном переплете?

Гаспар нацарапал несколько слов на пожелтевших страницах блокнота в Насесте. Обмороженная кожа жгла огнем. С бороды на страницы капала вода: льдинки таяли от жара, который исходил из печи, потрескивающей в центре комнаты. Одеревеневшие пальцы пытались оставить след, способный ускользнуть от смерти, а именно — от мгновений страха и опьянения, прожитых при восхождении. Изнуренный Шеф мечтал тут же рухнуть на металлическую кровать убежища, но если не описать прошедший день, то что от него останется? Он с трудом подбирал слова, чтобы описать красоту Великой, накрывшего скалы снега, ужаса от сверкнувшей молнии. Он вспоминал танцы с Машей, песни Вика, разговоры с Солялем. Мысли парили далеко, усталость навевала сцены длинных осенних дней, несколькими месяцами ранее, когда природа замерла в ожидании морозов. Луга краснели, лиственницы горели необъятным костром — в те мгновения лето оседало в душе, словно первые снега на вершинах, а за сухими листьями таились былые впечатления и упущенная любовь. Все это — сугробы, гром, пылающие лиственницы, лицо Маши — неужели все это лишь краткий миг, который мы силимся сохранить в ожидании смерти? Однако теперь нужно рассказать обо всем на желтых страницах блокнота, чтобы он тоже запомнил, насколько драгоценна жизнь. Ее нельзя утратить наверху, в когтях Великой.

На печке поджаривались ломтики ржаного хлеба и посвистывал вечерний суп. Время от времени Соляль приподнимал крышку, добавлял горсть снега, чтобы увеличить порцию, и возвращался к окну в передней части хижины: снаружи вершины превратились в волны, снег бомбил землю, ветер завывал так пронзительно, что все убежище поскрипывало. Юнец вцепился в спинку стула, словно стремясь сохранить равновесие. Будет ли разумным продолжать восхождение завтра и лезть за Насест в поисках кварца? Может, лучше подождать, пока буря уляжется, и при первой же возможности спуститься обратно? И что это за человек? Что за жуткий силуэт, мелькнувший в мокром свете молнии? Соляль повернулся к Гаспару:

— Что будем делать завтра?

Тот сделал вид, будто не услышал, дописал еще несколько строк в блокноте и поставил точку.

— Отправимся в путь! А ты чего хотел?

Соляль скривился и снова взглянул в окно:

— Переждать! Переждать, пока все не уляжется, а затем спуститься обратно! Какого черта мы тут забыли, вцепились в эту скалу? Я больше не могу, у меня сейчас голова лопнет из-за высоты, а снаружи апокалипсис. Ты только вслушайся!

Ветер налетел на платформу корабля-Насеста, хижина слегка качнулась, грозясь перевернуть кастрюлю, которая грелась на печи. Гаспар молча порылся во внутреннем кармане куртки, достал зубчик чеснока, очистил его ножом и протянул Солялю:

— На, добавь в суп. Поможет от гипоксии, разгонит кислород в крови.

Соляль бросил приправу в кипящую воду. Чесночный запах заполнил комнату.

— Ты что, испугался? — спросил Гаспар.

— Да, испугался! Я хочу вернуться как можно скорее, выбраться из этой дыры и отправиться в «Берлогу».

— Эх! Юнец! Ты увидишься с Флорой завтра, послезавтра и потом тоже! — засмеялся Гаспар. — С рассветом мы полезем над Насестом, что бы там ни было с погодой. Ты подстрахуешь меня снизу, а я быстренько слетаю до уступа с кварцем. За час управимся, как и планировали. Потом посмотрим.

Раздосадованный Соляль заворчал. Гаспар снял кастрюлю с огня, взял две миски и налил горячего супа.

— Скажи, Гаспар, если получится добыть кварц, что будем делать с деньгами отца Саломона?

— Ты и вправду хочешь знать?

Соляль кивнул.

— На выручку с побрякушек можно будет вернуться домой, для начала. Затем мы накупим земель, богатств и безделушек, полагая, будто все это принадлежит нам. Тогда мы перестанем ценить людей за то, какие они на самом деле, и станем радоваться только их дарам. По вечерам мы будем ложиться спать, отъевшись досыта, только вот сны забудут дорогу в наш дом. Мысли застынут, как и тело, а мнения превратятся в убеждения. Наше воображение умрет. Книги пропадут с полок «Берлоги». Падшие исчезнут навсегда. Мойра не вспомнит о волках. Отец Саломон забудет знахарские тайны, а Вик — куплеты Севера. А Великая больше не станет петь. — К горлу Гаспара подкатил ком. — Она… она превратится в груду камней, источник природных ресурсов. Потому что деньги с кварца закончатся. Опустошив ее недра от всего драгоценного, мы начнем продавать ее образ, ее красоту — или уродство — туристам, готовым провести денек на природе. Вот что я предчувствую, если мы положимся на богатство, Соляль! Город разрастется, поглотит долины, которые лишатся своих постоянных обитателей, и лишь редкие путешественники будут заглядывать туда на выходные. А мы заживем в домах, согреваясь в собственных убеждениях. Да, город разрастется! Он разрастется настолько, что ледники Великой сначала отступят, а потом и вовсе истают…

— Нет! Не истают! Того, о чем ты говоришь, не может быть!

— Великая будет стоять на прежнем месте только летними вечерами… — Голос Гаспара снова дрогнул. — Если прислушаешься, услышишь ее безмолвные страдания, ведь она лишится льда, защищавшего ее от солнца… Ведь никто больше не споет ей гимн, ведь наше воображение покинуло долины. Вот что будет с деньгами от кварца, вот что произойдет, если мы это примем.

— Но это ужасно… Получается, ты не собираешься тратить эти деньги? Не хочешь? Тебе бы они пригодились, если верить отцу Саломону…

— Я ни за что не приму деньги с кварца! — оглушительно воскликнул Гаспар. — На городской площади я гордо положу их в правый карман, чтобы показать, чего стоит наша работа. Но в тот же вечер отправлюсь на реку в час, когда солнце опаляет вершины, и выброшу в течение чертовы деньги с кварца. Затем я поднимусь, подберу рюкзак и продолжу разгуливать по долинам, продавая настойку и книги, помогая тем, кто оказался на краю смерти в горах. Бедный и изнуренный, иногда я буду засыпать на пустой желудок, а деньги с кварца прилипнут к речному дну, но так мои ночи не лишатся снов. — На этих словах Гаспар вытер рот рукавом. Крошечная слеза катилась по его щеке.

Он скрутил две сигареты, поджег их от пламени печи и отдал одну Солялю. Длинные завитки дыма устремились к потолку. Путешественники парили на грани между сном и реальностью, убаюканные теплом и покачиванием хижины.

— Гаспар, я хотел сказать тебе одну странную вещь.

— Какую?

— Когда мы были в Каменном лесу, я шел позади и увидел в проблеске молнии… силуэт.

— Что?

— Да, прямо над тобой старика в бежевом плаще, дырявой шляпе, с причудливым лицом. Он тут же исчез, как только молния погасла.

— Хм-м-м. — Гаспар затянулся. — Наверное, это был старик Миро.

— Кто?

— Падший, о котором меня предупреждали Маша и отец Саломон. Дух, бродящий по округе.

— А кто он?

— Понятия не имею.

— Что делать, если он к нам подберется?

— Не обращать внимания.

— Легко сказать!

— Это всего лишь падший. Он здесь, но его нет. Только ты наделяешь его сущностью. Нужно попросту предоставить его этой призрачной жизни: если он явится к тебе, игнорируй. Будет настаивать — прояви вежливость, предложи еды и питья, выслушай, но не вмешивайся, отвечай короткими незначительными фразами.

— А если он не отстанет? Если проявит агрессию?

Гаспар расстегнул рубашку, показал амулет, снял его с шеи и протянул Юнцу, чтобы тот успокоился:

— Тогда покачай этим перед его лицом. Маша говорит, что он якобы исчезнет.

Соляль взял амулет, надел его на шею и зевнул.

— Что ж. Мне… мне хочется спать, Гаспар.

— Конечно, надо укладываться. Завтра будет длинный день.

Гаспар подбросил дров в печь, и путешественники устроились в кроватях.

Тревожные сны, высотный бред, снежная поступь в небесах. Невозможно уснуть. Блуждающие вспышки. Трещат стены, свистит ветер, качается крыша, путаются одеяла. Не хватает воздуха. Сердце колотится, ищет кровяные клетки, голове тесно, мозг вопит о помощи. Тошнота. Блевануть прямо сейчас в черное небо. Мешки под глазами, серый цвет лица, окоченевшие руки и ноги. Бессонная усталость. Тело охвачено волнением, стены хрустят, печка потрескивает, падшие завывают, тени бродят в ночи. Вдруг густеет какая-то форма, она подходит к изножью — дрожащий от холода старик в бежевом плаще, с синим лицом, пустыми орбитами, искаженными чертами. Он тянет, тянет одеяло:

— Отдай одеяло, отдай одеяло, снаружи так холодно, так холодно! Отдай одеяло!

Старик исчезает. Звезды светят внутри. Не хватает воздуха. Куда он делся? Блевануть прямо в черное небо. Определенно, надо спускаться. Радуга — о, наконец хоть какие-то цвета. Но нет, снова ночь. Уснуть несмотря ни на что. Начинает рассветать — рано, слишком рано…

XIV. Одряхление душ

Весь мир — белый. Ветер чуть утих под утро, забрезжил свет, но снегопад продолжался. На поясе Соляля позвякивали карабины, он наблюдал, как Гаспар осторожно лезет над Насестом, опираясь преимущественно на правую руку. Иногда сверху сыпались горсти пухляка прямо на плечи, тут же исчезая сверкающей россыпью. В такие моменты нужно крепко зажмуриться, вцепиться в склон и ждать, пока все закончится, затем отряхнуть лицо, влепить себе пару пощечин, чтобы прийти в чувство, и взбираться дальше, медленно продвигаясь к уступу. Регулярный холодный душ из снежинок бодрил Соляля. Каждая упавшая пригоршня отгоняла сонливость, на мгновение стирала свинцовую тяжесть в голове и возвращала к суровой реальности скалы. Казалось, Гаспар набрался за ночь энергии: он насвистывал странные мелодии, иногда прерывался, оборачивался к Юнцу и говорил:

— Великий день, сегодня великий день, мы покорим небеса!

Он ловко взобрался на выступ над Насестом, забрал вправо и оказался на удобном небольшом плато. Снова приняв серьезный вид, он потер руки и объявил Солялю:

— Мы пришли. — Он посмотрел в небо и показал пальцем: — Видишь, там наверху гранит чуть светлеет? Это и есть уступ, о котором говорил отец Саломон.

— Хорошо. Что теперь?

— Я поднимусь на несколько метров, закреплю крюк, уйду чуть вправо, доберусь до уступа, где установлю еще одну страховку. Ты стой тут: если сорвусь, крепко упрись ногами в землю, чтобы смягчить удар.

Соляль кивнул, и Гаспар начал восхождение. Он довольно быстро залез к уступу, где закрепил второй крюк и продел сквозь него страховочную веревку. Затем он положил сумку на выступ, достал ледоруб и принялся очищать снег, добираясь до гранита.

Шли часы. Соляль стоял на месте, на морозе, практически подвешенный над пропастью. Одежду покрывал снег, который он не переставал отряхивать. Небо оставалось равномерно белым, снежинки стирали время, казалось, будто минуты коченели в пространстве. Иногда пролетала галка, словно мимолетная тень, напоминающая двум мужчинам, что нижний мир животных и людей по-прежнему существует. Гаспар терял терпение за возней на утесе. Он очистил от снега всю поверхность, рассматривая камень, который упорно оставался гладким — лишь изредка его пересекали линии льда.

— Ничего, ничего, ничего, Саломон! Ни черта нет на твоем уступе! Лишь гранит и мороз!

Лишь гранит и мороз… гранит и мороз… гранит и мороз… Эти слова отзывались эхом и исчезали, поглощенные, как и любая другая человеческая речь, непобедимой горной тишиной.

Пока Гаспар искал кварц, Соляль боролся со сном: голова болела, глаза щипало, хотелось присесть прямо здесь, на белом облаке, опускавшемся на волосы. Он даже задремал на мгновение. Вдруг до Юнца донеслась печальная мелодия. Он открыл глаза и увидел, что рядом с ним сидит старик в толстых кожаных перчатках и играет на скрипке.

— Как дела, Юнец? — спросил странный незнакомец, инструмент которого растворился в воздухе.

Сначала Соляль подпрыгнул, но тут же принял решение игнорировать старика и сконцентрироваться на Гаспаре, обыскивающем уступ над его головой.

— Скверная погодка, не правда ли?

Соляль молчал, но пришелец продолжал вещать медовым голосом:

— Да уж, видали и получше. Зря вы задумали лазить тут в такой день. Покорять Великую в подобную метель — чистое безумие!

Заметив, что Соляль по-прежнему его игнорирует, старик приподнял шляпу и протянул ладонь в перчатке:

— Однако прости, я только что понял, что до сих пор не представился. Пьер Миро, к вашей кончине… Ой, извини! К вашим услугам, конечно же! Пьер Миро, родился тысячу триста двадцать лун назад в деревне Снежной Богоматери, в халупе моих родителей прямо в корыте. Умер шестьсот двенадцать лун назад вот на этом склоне. Для одних — падший, для других — сам дьявол во плоти! — Он громко расхохотался: — Однако не бойся, я не злодей! Скажем так: мне просто не хватает общения. Видел я вас, тебя и твоего друга, в Каменном лесу! Ах, чудесный спектакль, не правда ли? Молнии, ветер, отвратительное зеленое небо, а посреди всего этого ада — вы, ну не прелесть ли? Вот так сюрприз! — Он перестал хохотать и снова заговорил серьезно: — Если бы ты знал, как здесь холодно. Да еще и ни души, одни только галки, целая армия галок, чертовы шакалы. — Он выплюнул красную мокроту, которая воспламенилась, едва коснувшись снега. — Я умираю со скуки, поэтому зимой развожу печь в Насесте и играю на скрипке.

Не глядя на него, Соляль сказал:

— Простите, месье, не хочу вас обидеть, но я знаю, что вы не существуете. Мой уставший мозг играет злую шутку. Но я должен сосредоточиться, чтобы подстраховать друга, поэтому вынужден попросить вас оставить меня в покое. — Он повернул голову к Гаспару, чтобы поинтересоваться, как у того дела.

Старик вежливо дождался ответа Шефа и продолжил беседу:

— О! Вот еще! Однако кое-что я могу сказать тебе наверняка: хочешь ты того или нет, скоро твой друг сойдет с ума.

— Что вы болтаете? Небылицы! У Гаспара трезвый рассудок, он владеет ситуацией. — Соляль вышел из себя; он резко повернулся к старику, увидев наконец его испещренное морщинами лицо и легкую аномалию в глазах: правый глаз был зеленого цвета, в то время как левый — карий.

Ну-ну-ну! Миро знает прошлое, настоящее и будущее! За шесть поколений он стал экспертом в области черной магии, дружочек!

— Я вам не дружочек, — беспокойно возразил Соляль, — и простите, месье, я не хочу вас обидеть по второй раз, но по прежнему считаю, что вы не существуете. Поэтому снова попрошу избавить меня от нашего присутствия.

— Ах! До чего же упрямы эти живые. Ну-ка, расскажи, как дела у Маши? Какие новости от отца Саломона? Эти двое добры. Представь себе, Маша иногда оставляет мне в миске мясо серны у двери посреди зимы!

— Вы не можете знать ни Машу, ни отца Саломона.

До Соляля донесся голос Гаспара, в мгновение ока прогнав призрака:

— Соляль, какого черта ты там сам с собой разболтался?

— Э-э-э… Падший пришел, который…

— Нет, нет и нет, ты же помнишь, его не существует, это всего лишь твой двойник, хорошо?

— Хорошо. Но он спрашивал про Машу и отца Саломона, а еще видел нас вчера в Каменном лесу. Такое ощущение, будто он нас неплохо знает.

— Он пытается посеять сомнения. Сохраняй дистанцию, игнорируй его, если вернется.

— Хорошо. А ты что-нибудь нашел?

— Нет, ничего, тут ничего нет, никакого тебе кварца… Сейчас перекушу и продолжу поиски. — Гаспар порылся в сумке, достал кусок хлеба и бросил его Солялю. На, поешь тоже, чтобы прийти и себя.

Поймав хлеб. Юнец увидел, как с севера летит стая ворон, кружась вад Гаспаром и спускаясь все ниже и ниже. Пространство между птицами умень шилось, они сложились в плотный шар, который, растворившись в воздухе, оставил после себя старика — теперь тот сидел подле Сол ял я, скрестив ноги по-турецки.

— Я голоден. Дай чего-нибудь пожевать.

— Куда делись вороны? Откуда вы?

— Помимо человеческих языков, я умею говорить по-вороньи. Я голоден. Дай чего-нибудь пожевать.

Дрожа от тревоги. Соляль отрезал кусочек хлеба и протянул его падшему.

— Спасибо, — сухо ответил тот.

Он засунул кусок в рот, мякиш пролетел насквозь и упал на землю. Старик поднял его и повторил действие еще раз — напрасно. В конце концов он бросил хлеб в пропасть.

— Эй! Это мой хлеб! Я был с вами любезен, а вы выбросили еду!

— Я хочу пить, дай мне что-нибудь, чтобы утолить жажду.

— Нет, если вы провернете то же самое, не дам.

— Я хочу пить, дай мне что-нибудь, чтобы утолить жажду.

Соляль протянул ему флягу, решив, что это лучшая реакция на непредсказуемое поведение старика. Тот поднес ее к губам, но струя тоже пронзила его насквозь. Опустошив флягу, он ругнулся:

— Чертова вода, пить невозможно! — Он щелкнул пальцами, и фляга наполнилась снова. В очередной раз старик поднес ее к губам, на этот раз зеленоватая жидкость спускалась по горлу, не выливаясь сквозь плоть. — Вот это, я понимаю, настойка! Так-то лучше, не правда ли? — Он отдал Солялю флягу, теперь полную тошнотворного ликера.

— Мне нужна вода, вода!

— Да нет, нет же, на горных вершинах нет ничего лучше настойки!

— Ну пожалуйста.

Старик снова щелкнул пальцами, и ликер превратился в воду. Соляль лишился дара речи. Пришелец заметил:

— А, и спасибо за одеяло вчера вечером.

— Эй! Вы даже не попросили! Просто заявились посреди ночи и стянули его с меня! Страшно было до дрожи!

— Я промерз до костей, говорю же, вы заняли мое место в Насесте, я остался один снаружи, посреди сугробов, как в аду!

— Но ведь падший не может замерзнуть. Если еда и вода проходят сквозь ваше тело, как вы можете чувствовать холод?

— Мы мерзнем от одиночества, а не от метелей! Вижу, ты не просто начал со мной разговаривать, да еще и заинтересовался моей персоной, это приятно!

Соляль успокоился и вспомнил советы Гаспара:

— Да, конечно, ваша жизнь очень увлекательна, месье, расскажите мне все.

— С удовольствием. Как я и говорил, родился я тысячу триста двадцать лун назад в деревне Снежной Богоматери, в родительской халупе прямо в корыте. Умер шестьсот двенадцать лун назад на этом самом склоне. Классика, быстрая смерть: одинокий охотник за кристаллами, как отец Саломон, только менее верующий, ха-ха! — Хохочущие губы обнажили резцы. Один был длиннее другого. — Однажды на этом самом уступе я искал дымчатый кварц, было темно, как ночью, и я поскользнулся, упал и умер. Потом путешествовал во времени… А ты знал, что раньше на этом месте был океан, давным-давно?

— Это невозможно.

— Так и было, представь себе, я сидел тут, на этом самом плато, ровно до вашего прихода, нырял в прозрачную соленую воду.

— Вы несете какую-то ерунду.

— Посмотри-ка, в доказательство я принес тебе аммонит. Это моллюск, который когда-то здесь плавал, не раньше чем позавчера. — Он достал из кармана доисторического моллюска, на удивление живого, по-прежнему склизкого и мокрого от морской воды. Старик положил его на снег, и тот тут же сжался от холода.

— Какой ужас! Спасите его!

— Я бы с удовольствием, только как? Как? Мы в шести или семи тысячах метров над уровнем моря, как его спасти?

— Вы же только что сказали, что достали его из океана вчера, так и верните его обратно!

— Вот оно что! Теперь ты мне веришь! Прекрасно, прекрасно.

У Соляля разболелась голова, старик утомил его, отвлек все внимание от Гаспара. Юнец воскликнул:

— Я ничего не пониманию! Кто вы такой?

— Пьер Миро, родился тысячу триста двадцать лун назад в деревне Снежной Богоматери, в родительской халупе прямо в корыте. Умер шестьсот двенадцать лун назад на этом самом склоне. Для одних — падший, для других — дьявол во плоти! Классика, быстрая смерть: одинокий охотник за кристаллами, как отец…

— Это я слышал! Вы уже рассказывали!

— Так чего ты бесишься?

— Вы меня с ума сведете, в самом деле, вы воистину приспешник дьявола!

На этих словах старик резко встал, размножился до трех призраков, занес над головой Соляля крючковатый ледоруб, выставил вперед большой резец и громогласно завопил:

— НИКОГДА НЕ УПОМИНАЙ ХОЗЯИНА!

Соляль в ужасе закричал и отпрыгнул назад, едва не свалившись в пропасть. К счастью, старик телепортировался за его спину и удержал от падения. Он вернулся к обычному облику и заговорил прежним медовым голосом:

— Прости, Юнец, я заигрался. Вижу, что утомил тебя, а ты ведь проявил доброту, дал мне еды и питья! Как тебе помочь, чтобы заслужить прощение?

— Исчезните, исчезните сейчас же.

Старик пропустил ответ мимо ушей.

— Твой друг наверху ищет духовный кварц, не так ли?

— Исчезните.

— А ты скажи ему хорошенько вдарить по ледяным прожилкам! Прямо за ними кроется кварц — прозрачный, словно слеза ангела, так поговаривают! Но осторожно, от этого камня сходят с ума! На этом я выполню твою просьбу и оставлю тебя. Хорошего восхождения, друзья!

И он растворился в воздухе, оставив вместо себя корчившегося на снегу одинокого моллюска.

XV. Крещендо в клыках бога

— Соляль, будь осторожен! Ты чуть не упал! Что с тобой?

— Это все падший. Он меня напугал, но теперь исчез.

— Тем лучше, тем лучше. В следующий раз сунь амулет ему прямо в рожу, понял?

— Я забыл. Он силен. Кстати, он мне подсказал, что тебе следует ударить ледорубом по ледяным прожилкам, кварц под ними!

Гаспар выпрямился, отклонился назад, чтобы лучше рассмотреть откос, и забубнил:

— Точно. Лед, замерзшие трещины. Почему бы и нет.

Он приложил лезвие ледоруба к забитой льдом трещине и ударил. Ему в лицо вырвалась блестящая пыль, вдруг кусок камня отвалился и обнажил нечто прозрачнее льда. Удар расколол его, и в отверстии заблестела россыпь кристаллов, складывающаяся в серебристую розу — небесные букеты, воплотившиеся в материи. Гаспар взял кусочек и положил его в рот, чтобы убедиться, что это не льдинка. Кристалл не таял — наоборот, он потеплел от соприкосновения с языком и чуть не обжег его.

— Он прав! Духовный кварц! Здесь! Целая жила! Повсюду!

Гаспар снял перчатки и изо всех сил заколотил по скале. Добычу он жадно прятал в сумку.

Соляль снизу наблюдал за ним. Добравшись до залежи, Гаспар принялся весело насвистывать. Чем дальше, тем быстрее лилась мелодия, пока не превратилась в неразборчивые звуки: свист, прищелкивание языком, хрипение. Соляль видел, как краснеют руки Гаспара при контакте с кварцем, как пульсируют виски, а по лицу течет пот.

— Гаспар, все нормально? — забеспокоился Юнец.

Гаспар повернулся к нему, и Соляль с тревогой заглянул в его пустые глаза. Они необыкновенно посветлели, подернулись дымкой и стали почти прозрачными. Конечно, он смотрел на Юнца, но взгляд его отсутствовал, словно его высосали далекие края. Однако какая-то жизнь по-прежнему теплилась в нем. На мгновение Солялю показалось, что в глазах Гаспара мелькнула серо-голубая волна цвета поверхностного льда — стремительный виток, вырывающийся из тела, из материи. Гаспар закричал с подозрительным энтузиазмом:

— Все хорошо! Хорошо! Соляль, мы не из этого мира!

— Это как?

— Мы не отсюда! Не отсюда!

Шеф жадно вцепился в очередной кристалл.

— Подними-ка меня повыше, ты…

— Гаспар, точно все нормально? — напрасно кричал Соляль.

— Ты, без начала и конца, подтяни меня к небесам, ты… — Вдруг он прервался, отвернулся и взглянул на горизонт.

На миг Соляль решил, что Гаспар пришел в себя, что эта проклятая гонка за кварцем окончена, что Шеф вот-вот спустится, они перекурят и выпьют горячего кофе в Насесте. Затем предпримут последний спуск под этим синим небом, отнесут кварц отцу Саломону, Вику и Изе, оставят самые красивые кристаллы в «Берлоге», и вся эта история с жилой и Горой-без-вершины закончится, но Гаспар не спускался.

Напротив, он снял каску, чтобы вытереть ослепительно блестящий лоб, распахнул куртку, оставшись лишь в красном шерстяном свитере, закатал штаны, стянул обувь и носки, после чего бросил все в пропасть — в качестве некоего подношения горе. Гаспар повторял, показывая пальцем на вершину:

— Соляль, мы не из этого мира! Наша истинная родина там, наверху!

Он издал первый орлиный крик, оставил сумку на выступе и полез с непокрытой головой и голыми ногами покорять облака. Веревка, связывавшая его с Солялем, быстро разматывалась в ритме этой адской горячки. Соляль запаниковал и начал взбираться к ближайшему крюку. Шеф замер на миг.

— Гаспар, остановись, это безумие! — кричал Юнец, но его слова отскакивали от скалы.

Веревка снова вытянулась в струну. Сила, влекущая Соляля вверх, превратилась в дьявольскую мощь — нечеловеческую, какую-то механическую.

Она сжимала Юнцу грудь и бедра, борясь со страховкой. Недолго думая, Соляль отстегнул один карабин. чтобы избавиться от давящего веса. и его тут же вздернуло наверх, где он избавился от всех креплений.

Так началась их безумная гонка ввысь — в небо, в никуда: Соляль не отрывал глаз от Гаспара, который поднимался по отвесному склону к вершине, к облакам, издавая крики хищной птицы. Соляль мчался, лез, скользил по косогору, ведомый дикими возгласами, оплевываясь снегом и кровью из потрескавшихся губ, и ему почудилось, будто лицо старика Миро парило в воздухе и насмехалось:

— Отличное восхождение, ребята, просто замечательное!

Не раздумывая, Соляль продолжал лезть вверх, куда его тянула веревка. Он без труда находил точки опоры, плавно превозмогал препятствия, словно бежал по вертикали. Усталость ушла, головная боль испарилась — теперь Юнец превратился в машину из мышц, влекомую неописуемой силой прямо к вершине. Он с ужасом обнаружил, что притяжение больше не действует на тело: густая пропасть постепенно растворялась, руки и ноги стали такими легкими, что, казалось, взбираются по скале, едва ее касаясь. Наверняка он вскоре попросту воспарит в воздухе, утянутый неестественной силой Гаспара. Где закончится эта безумная гонка? За облаками? На высшей точке хребта? Или Шеф в итоге оступится, поскользнется и пролетит тысячи метров в бездну, покоящуюся у подножия Великой? Вопросы исчезали, Гаспар продолжал свой вертикальный бег. Под ногами увеличивалась пропасть: сначала в два раза, затем — в три, десять, двадцать, тридцать. Насест превратился в далекое воспоминание, застывшее на несколько секунд на дне долины. Теперь они очутились в другом измерении — измерении Великой, непостижимом для человеческого ума, недосягаемом из Шлеи, далеко за облаками, окутавшими ее вершину, в месте, где дождь превращается в поэмы ангелов, в точке, где гравитация обращается ввысь и увлекает любую материю в небо…

Вдруг гонка оборвалась. Гаспар добрался до широкого, на удивление гладкого плато, покрытого тонким слоем пороши, по которой змеилась веревка. Соляль решил молча идти за Шефом, внимательно высматривая следы на снегу. Они привели его к краю плато, где он обнаружил зияющую дыру — вход в грот, куда, наверное, отправился Гаспар. Соляль засомневался. Впрочем, разве он мог себе это позволить? Может, именно теперь необходимо положить этой погоне конец, дождаться ночи на краю неба и спуститься в реальный мир? Нет. Они в самом деле снялись с якоря, и отныне единственный исход находится не внизу, а на вершине Великой. Соляль вошел в грот. Внутри царила гробовая тишина. Снегопад унялся. Веревка перестала натягиваться, дав понять, что Гаспар замедлил бег. Шагая по темному гранитному коридору, Соляль увидел на том конце мягкий голубоватый свет, словно он пробивался сквозь прозрачную воду, извиваясь по стенам туннеля. Подойдя ближе, Соляль услышал глухой стук, эхом разносившийся по коридору: так-так-так, словно от удара ледорубом. Звуки разбивались о мерзлую землю. Соляль шел вперед, шум усиливался: так-так-так-фр-р-р-фр-р-р-ХРЯСЬ! Он добрался до конца коридора и оказался в идеально гладком круглом помещении. Прикоснувшись рукой к поверхности, он обнаружил лед — голый лед вокруг вместо камня. Он поднял голову и понял: стены стремились прямо в небо, формируя гигантскую вертикальную трубу, которая, казалось, упирается в свет на вершине.

— Ледяной коридор, — прошептал Соляль.

ХРЯСЬ! Кусок льда откололся и разбился прямо под его ногами. Юнец зарычал, снова взглянул вверх и увидел силуэт Гаспара, подвешенный посреди коридора. В горячке он сосредоточенно боролся со льдом шипами и ледорубами — так-так-так.

Перед лицом Юнца струилась веревка, угрожая вот-вот натянуться, как только Гаспар доберется до вершины. Нужно ли ее обрезать и оставить Шефа продолжать начатое? Тогда как он потом спустится? Он попросту потеряется… Нет, необходимо двигаться дальше — снова и снова, лезть к вершине Великой. Соляль нацепил шипы, вооружился вторым ледорубом и бросился на стену, вкладывая последнюю энергию в эту абсурдную погоню. Едва щеки коснулись льда, он почувствовал, как его вновь переполняет и тащит вверх невидимая сила: без малейшего труда Соляль поднялся над землей и ловко рванул вверх. «Так-так-так» — звенел металл о лед, пока бездна под ногами росла. Юнец преодолел треть коридора в состоянии транса и в надежде нагнать Гаспара, как вдруг донеслись скользящие по стенам голоса:

— Я был… как и ты… фр-р-р…

Соляль замедлился, потер лицо и прислушался.

— Как и ты… пока гора не поглотила меня… фр-р-р…

Бесконечно печальные голоса завывали:

— Я был… как и ты… пока тело не соскользнуло… в ледяной гроб…

Соляль остановился, нос к носу столкнувшись с чем-то, похожим на остатки деревянной рукоятки ледоруба, заключенной во льду. Голоса заговорили четче и громче:

— Я был… одним из вас, пока мир не выплюнул меня на эту стену, расшитую тишиной и инеем…

Соляль поднял голову и увидел над ледорубом часть ноги и ботинок с ржавыми гвоздями, торчащими из подошвы.

— Ты меня слышишь? Ты меня видишь? Ты, из крови, еще теплой крови, с живым взглядом?

Затем Соляль обнаружил бледное бородатое лицо с пустыми глазницами.

— Моя кожа посинела, орбиты превратились в дыры. Из них текут слезы, которые никогда не прольются.

Над лицом две ладони соединялись, словно в молитве.

— Взываю к тебе из глубин ледяной ночи, из бездны преисподней, откуда я смотрю в небо, надеясь однажды увидеть свет и погасшие звезды.

Голоса множились. Соляль окинул взглядом коридор и увидел над первым окоченевшим телом второе, третье, затем четвертое, сотни покойников в черных куртках, касках или шапках-ушанках. На некоторых мертвецки невыразительных лицах еще сидели темные очки. На шеях других висели карманные часы с застывшими стрелками. Все парили в синеве, которая, казалось, связывала их между собой. Это были падшие Великой, заточенные в лед при падении, чьи голоса складывались в гулкий морозный хор — высотный спектакль, вливающий в уши Соляля надежду «однажды увидеть свет, угасшие звезды, зеленые луга, луч солнца на странице, каплю росы… и глаза матерей, которые нас так любили». Соляль похлопал перчатками по лицу, чтобы прийти в себя. Раз. Два. Три. Он зажмурился и открыл глаза, но его по-прежнему окружала когорта падших, до его ушей доносилась песня утонувших в высотах ледника навечно.

Соляль продолжил погоню, впиваясь шипами в лед, подтягивая тело на стальных мышцах рук. Он взбирался быстро, стараясь позабыть об орде падших под ним. Чем выше он лез, тем глуше звучали их голоса, пока не умолкли окончательно, оставив его наедине с собственным дыханием, сердцебиением и лязгом шипов, обеспечивающих довольно слабую точку опоры. Несколько рывков спустя веревка перестала натягиваться. Замерев на мгновение, Соляль с трудом продолжил путь. Вдруг ему на плечи посыпалась горсть мелкого снега, отчего Юнец чуть не сорвался. Он выждал, пока ледяная пыль не рассеется, и поднял голову: Гаспар перестал взбираться. Его силуэт мелькнул в просвете на том конце. Теперь он изо всех сил боролся с пустотой, стараясь закрепиться на краю. То есть получилось. Он выбрался из коридора, того самого коридора, в котором застревал шесть раз подряд и откуда, по его же словам, можно достичь вершины Великой. Он исчез, и луч света хлестнул по лицу Соляля, по-прежнему висевшего в коридоре. Подтягивая Юнца вверх, веревка натянулась туго-туго, словно струна. Вдруг она странно завибрировала, Соляль увидел, как она обмякла, заскользила по-змеиному, но на этот раз — вниз. Падение ускорялось, веревка со свистом пронеслась, съезжая по стене, и Соляль в ужасе наблюдал, как другой ее конец пролетел над головой и устремился в пропасть. Запаниковав, он изо всех сил вцепился в ледорубы, чтобы его не увлекло за веревкой. Через несколько бесконечных секунд его тряхнуло, веревка резко остановилась, удерживаемая телом Соляля. Только в тот момент он в страхе посмотрел на болтающийся внизу и бьющийся о стенки бездны конец. Немыслимое произошло:

Гаспар перерезал веревку.

XVI. Песня Гаспара

После этой абсурдной сцены, увидев конец обрезанной веревки, которая со свистом исчезла внизу, Соляль крепко задумался. Гаспар избавился от страховки и теперь оставался один с двумя ледорубами где-то между небом и землей, мечтой и реальностью, в месте, куда не ступала нога человека. Юнец в смятении представил расстояние, отделяющее его от Насеста, и с еще большим страхом — путь до Шлеи. Он никогда не представлял, что окажется так близко к небесам, над облаками, окутывающими вершину Великой. Что теперь делать? Бросить все? Отпустить ледорубы, прыгнуть в бездну и пополнить ряды падших? Или жить дальше? Но ради чего? Он представил Вика, Изе, Машу, Флору, вообразил зеленые луга, тепло печи, на которой закипает крепкий сладкий кофе, обжигающий кончики пальцев и согревающий нутро. Его охватило глубокое чувство умиротворения: жизнь или смерть — все это лишь игра, вереница рождений и гибелей в Божьей тиши. Он подумал о Гаспаре. Конечно, тот перерезал веревку, но теперь свободно рвался к небесам без всякой связи с землей — он всегда так поступал. Каждый день он обрывал сковывающие его связи, чтобы взбираться вверх к неизведанному, к неопределенному — к Яви.

Соляль спокойно продолжил восхождение. Сначала вынул правый ледоруб из стены, вонзил его чуть выше, передвинув правую ногу, и проделал то же самое с левой стороны:

жизнь или смерть — все это лишь игра, вереница рождений и гибелей в Божьей тиши.

Сохраняя самообладание, он повторял одни и те же действия, пока не добрался до края и не выкарабкался из коридора. Яркий свет ослепил его. Соляль встал на ноги и обнаружил, что перед ним развернулось неестественно ровное плато, покрытое тонким слоем снега — таким же легким, как на платформе внизу коридора. Несколько снежинок закружилось в воздухе, слабый ветерок подул на дымку: Юнец очутился в облаках, но в этот раз они были сотканы из света. Он шел по равнине, шагая по следам Гаспара. Сзади по пороше волочилась веревка.

Вдруг он врезался носом во что-то и повалился на землю. Поднялся, попытался продвинуться вперед, но снова столкнулся с невидимой стеной. Соляль приложил руки к воздуху, ощупал препятствие и навалился всем весом. В абсурдной борьбе с незримой преградой он ругался, плевался, напирал из последних сил, пытаясь обойти заслоняющую путь силу, которая отрезала его от Гаспара. Соляль вздохнул и уселся в снегу. Скрипичная мелодия ворвалась сквозь парящие снежинки.

— Брось, Юнец, дальше ты не пройдешь.

Соляль обернулся и увидел старика Миро, который сидел по-турецки на земле.

— Только не вы! Только не сейчас! — воскликнул Соляль, нащупывая амулет на шее.

Старик Миро поднял руки в знак примирения:

— Амулет доставать ни к чему, Юнец, я здесь не за тем, чтобы досаждать тебе.

Соляль колебался, не достать ли ожерелье Маши, но все же поинтересовался:

— Тогда ответьте: где мы? Это сон или реальность? Мы были у Насеста, все шло нормально — ну, почти, на этой горе нет ни черта нормального, — потом появился кварц, вы собственной персоной, коридор с призраками, эта невидимая стена посреди… посреди пустыни! Что случилось с Гаспаром? Почему я не могу следовать за ним? Кроме того, где вершина? Где эта долбаная вершина?!

— Сон или реальность, сон или реальность — забавные категории у вас, живых. Сон и реальность смешиваются, спиваются воедино и исчезают в вышине этих земных гигантов, которые мы называем горами. Потому что все восходящее воссоединится.

— Старик Миро, я ничего не понимаю из ваших речей. Ответьте, иначе я достану амулет.

— Если честно, Юнец, я и сам не знаю, где мы. Я понятия не имею, что приключилось с твоим другом. В одном я уверен: ты не можешь пойти дальше.

— Почему?

— И это мне неизвестно. Знаю только, что твой час еще не пробил. Так решила Великая: тебе не позволено увидеть ее вершину.

— Почему? — повторил Соляль.

— Я не знаю. Могу только ответить, что подобное часто случается на Великой: когда альпинист достигает своих пределов, что-то мешает ему двигаться вперед совершенно необъяснимым образом.

— Но, выходит, у Гаспара получилось?

— И об этом, мой друг, я ничего не знаю. Я сам не могу преодолеть преграду перед тобой. Я пыта…

Старик Миро прервался, снежинки перестали падать. Огромное белое облако рассеивалось, дырявилось, и в эти проблески выглянуло небо — невозможное, иссиня-черное небо, днем усыпанное звездами.

А посреди этого неба в нескольких метрах над Солялем повисло невообразимое видение: смутные очертания свода с трещинами света, последние склоны Великой, стремящиеся к точке, залитой лучами высотного солнца. Немыслимая картина, подсмотренная тайна — трамплин в космос, его начало с оледеневшей рампой к местам, где материя парила в пустоте.

И по этим безупречным склонам взбирался красный шерстяной свитер. Гаспар, коронованный солнцем, взмывал, словно крещендо, в клыки Бога. Он пел, кричал и вопил ангелам и орлам.

На глазах Соляля облако сомкнулось. Старик Миро испарился. Поднялся ветер, снежинки устилали землю. Гаспар исчез. Ничего не поделаешь. Надо спускаться.

XVII. Наши жизни — лишь краткие мгновения

XVIII. Соляль спустился с гор

Соляль спустился с гор. Он брел в ночи по направлению к Шлее. Несколько снежинок легло на его щеки. За спиной, словно скверное воспоминание, удалялась Великая. Временами он оборачивался и пытался рассмотреть красное пятно на невидимой вершине, но впустую, поскольку темнота накрыла собой мир, а Гаспар исчез.

На горизонте показалось освещенное окошко в домике отца Саломона. Там путника ждет черный кофе, разогретый на печи.

Соляль постучался и с порога объявил новость: похоже, Гаспар достиг вершины. Только вот он растворился, объятый небом над Великой. Отец Саломон ликовал. Вик и Изе опечалились. На следующий день они вернутся в «Берлогу» и расскажут о легендарном восхождении Гаспара. История разойдется из уст в уста сквозь время и переродится в эту книгу. Что случилось с Гаспаром? Он умер или попросту растаял в небе? Но разве это не одно и то же? Кто такой Гаспар? Святой или сумасшедший? Но разве и это не одно и то же?

Однако поговорим на эту тему завтра, ведь собравшиеся уже зевают, а огонь гаснет в печи. Лучше ляжем спать, насладимся черной ночью, населенной снами.