ПОЧТАЛЬОН

Мороз так плотно затянул рисунком окна, что, несмотря на полдень, в кабинете командира полка было сумрачно. Командир — седеющий полковник — побеседовал с молодыми солдатами, которые прибыли из школы радистов, и объявил им, кто куда назначается.

— Вы, товарищ Николин, на четвертую батарею пойдете, — сказал полковник круглолицему, с едва приметным пушком на верхней губе солдату. — Батарея в сопках стоит. Не зная дороги, ее трудно отыскать. Поэтому пойдете с почтальоном Тиховым. Сейчас он в библиотеке.

Тихов оказался лобастым солдатом, похожим на цыгана. Когда Николин вошел в библиотеку, он не спеша укладывал в вещевой мешок толстые пачки писем.

— Вы Тихов?

На Николина глянули большие черные глаза.

— Допустим. А что?

— Я Алексей Николин. Радист…

— Знаю, — перебил почтальон. — Командир звонил. Письма сложу и отправимся. Помогите.

Николин присел рядом с почтальоном и начал торопливо бросать письма в мешок, но Тихов сердито отстранил его руку:

— Ну-ну, аккуратней, брат. Это не дрова.

Писем было много, и Алексею даже не верилось, что они для одной батареи. Он сказал об этом почтальону.

— Удивляться нечему, — ответил Тихов. — Сейчас каждый солдат семилетку или десятилетку окончил. Строчат писем столько, сколько время позволяет. Ну и ответов получают соответственно. К примеру, мой дружок Коля Князев получает в день по полтора десятка писем: родные пишут, товарищи, девчата. Чтобы отвечать на них, хоть личного секретаря заводи.

Сложив письма, они вышли из библиотеки. На улице было ветрено и морозно. Под ногами скрипел сухой снег.

— Вы с лыжами в ладах? — спросил Тихов.

Николин утвердительно кивнул головой.

— Добре. Летом-то я на четвертую пешком хожу, прямо через сопки, а зимой не пройдешь. Приходится вкруговую, по заливу на лыжах, — и Тихов распорядился: — Ждите меня здесь, а я за лыжами схожу и в военторг забегу — печенья возьму пару пачек. Дружок у меня на батарее, Коля Князев, страсть как печенье любит. Заказывал, чтобы я купил ему.

Когда почтальон вернулся с двумя парами лыж, солдаты встали на них и вышли из городка, направляясь в сторону залива.

Вскоре они уже шли по ровному полю. Слева от них возвышались плотно придвинутые друг к другу сопки. Они были покрыты снегом, но местами его смело, и на белом фоне отчетливо вырисовывались огромные серые камни. Справа расстилалось белое поле замерзшего залива; за полем виднелась темная, сливающаяся с горизонтом вода. День стоял хмурый. По небу тащились пухлые грязные тучи. Ветер гнал поземку, и казалось, что снег сотнями ручейков течет и течет навстречу солдатам, смывая их лыжный след.

Кому приходилось бывать на Севере, тот знает, как там круто меняется погода. Солдаты шли минут двадцать, и вдруг ветер стал крепчать, поземку погнало сплошным потоком, вершины сопок закурились белесой пылью. Тихов частенько посматривал в сторону сопок и на опустившиеся еще ниже тучи.

— Как бы пурга не прихватила, — услышал Николин тревожный голос почтальона. — Тут, брат, она бывает злая, свирепая.

— Может, назад вернуться? — забеспокоился Николин.

— Назад? — Тихов опять внимательно посмотрел на сопки. — Сейчас мы на полпути. Так что в любую сторону идти одинаково. Возможно, успеем…

Они попытались ускорить ход, но это им не удалось. Ветер крепчал с каждой минутой. Потом он метнулся резким порывом. Столбом всколыхнулся рыхлый снег. Перед глазами солдат заметались рои снежинок. Не стало видно ни неба, ни сопок, ни полоски воды. Спустив шапки-ушанки, солдаты продолжали двигаться вперед. Ветер сердито толкал в грудь, трепал полы шинелей, швырял в лицо мелкую, колючую крупчатку. Она слепила глаза, таяла на лице и ледяными каплями скатывалась за ворот. Николин задыхался от напряжения, едва успевая за Тиховым. Тихов ворчал:

— Проклятая погода! Который раз подводит…

Из этой реплики Николин понял, что почтальон бывал не раз в подобной переделке.

Долго они шли, борясь со стихией. Но вот Тихов остановился. Николин услышал его хриплый голос:

— От берега в море ушли…

И только теперь Николин увидел впереди Тихова темную воду.

— Вот дьявольщина! — возмутился Тихов.

Повернули вправо. Прошли минут десять — опять вода. Пошли назад. Николин проклинал и погоду, и почтальона, который, по его мнению, окончательно потерял верное направление. От усталости у Николина подкашивались ноги. Ему казалось, что вот-вот он упадет…

Наконец Тихов остановился.

— Дальше не пойдем. Будем ждать, пока немного стихнет.

Хотя Николин и валился с ног от усталости, но такое решение товарища его напугало.

— Чего ждать? Пурга, может, сутки продлится или дольше. Надо выходить к сопкам — там тише.

— К сопкам нам не выйти, — сказал Тихов. Он вытер варежкой лицо. — Ветром лед от берега оторвало и унесло. Поэтому и вода кругом.

У Николина похолодело сердце.

— Не может быть! — только он и мог произнести.

— Далеко ли нас утащило — вот вопрос, — размышлял вслух почтальон, не обращая внимания на смятение товарища. — Если от берега недалеко — полбеды. Не унесло бы в море — это хуже.

— В море? — Николин испуганно схватил почтальона за рукав шинели. — Утонем…

— Паника — плохой товарищ, — сердито сказал Тихов. — Нечего загодя себя хоронить.

Медленно потянулось время. Солдаты были в сапогах, поэтому долго стоять на одном месте не могли — зябли. Чтобы согреться, они стали ходить по кругу на лыжах. Иногда останавливались, отдыхали, пока холод не заставлял их вновь двигаться.

Так они ходили час, два, может, больше. Неожиданно пелена снега спала, хотя ветер и неистовствовал с прежней силой. Николин не понял, почему вдруг стало меньше снега, но, когда увидел воду в той стороне, откуда дул ветер, догадался, что поток снега, который несло с сопок и берега, теперь не достигает льдины, а поглощается широким пространством воды.

Ветер стих. Солдаты страшно устали. Вокруг, насколько мог видеть глаз, была вода и вода, над головой поблескивали далекие-далекие звезды. У Николина было большое желание повалиться в снег и уснуть, а там — будь что будет. Но когда эти мысли он высказал вслух, Тихов смерил его сердитым взглядом:

— Солдат. Да не будь ты тряпкой…

Николин не представлял, что они будут делать одни на льдине и можно ли было что делать, когда они оторваны от людей, от мира. Но Тихов оказался человеком находчивым и предложил:

— Давай снежный дом соорудим. Нужно как-то ночь коротать, а утром видно будет, что предпринять дальше.

Толщина снега на льдине оказалась больше метра… Сверху он был рассыпчатый, как сухая мука, а ниже — с твердой коркой. Лыжами солдаты разгребли рыхлый снег. Получилась неглубокая яма. Из твердого снега нарезали больших кирпичей и стали их укладывать по краям ямы. Вместо перекрытия Тихов положил наверх четыре палки и две лыжи. Двумя лыжами они нарезали еще несколько кусков снега и сделали из них крышу.

Внутри необычного дома, который более всего походил на просторную нору, было тихо. Солдаты заложили куском снега вход, надышали, и стало немного теплее, чем снаружи.

Да тут зиму можно жить, — пошутил Тихов. — Мы теперь вроде папанинцев. Шаль, что научной лаборатории нет.

Николин не отозвался. Он не понимал товарища, не понимал, как можно шутить в таком положении, в каком оказались они.

Прижавшись друг к другу, они уснули. Ночью часто просыпались: стыли ноги. А утром, как только начало светать, вылезли из норы с надеждой увидеть берег. Оказалось, что они находятся почти в центре льдины, которая была метров пятьсот длиной и шириной метров триста. Вокруг нее расстилалось море со множеством крупных и небольших льдин, которые издали казались белыми заплатами на черном полотне. Несколько минут солдаты молчали, точно онемев. Наконец Николин голосом, в котором слышались слезы, произнес:

— Пропали…

Тихов сощурил глаза.

— Только без паники, — сказал он строго.

— Что ж делать будем?

— Что делать? — Тихов закурил, затянулся дымом. — Ждать. Ждать будем. Положение, брат, паршивое, но…

— Ждать, когда льдину к берегу прибьет?

— На это надежды мало. Ждать, пока нас не снимут.

— Снимут? Кто?

— Люди.

Николин недоверчиво посмотрел на своего напарника:

— Не фантазируй! Откуда узнают, что мы в море болтаемся? Решат, что утонули или снегом занесло. На этом дело и кончится.

— Эх ты!.. — Тихов отвернулся и долго с Николиным не разговаривал.

Первый день погода стояла тихая, даже изредка из-за облаков выглядывало солнце, словно подбадривало солдат. Но они все же зябли, и, чтобы согреться, Тихов предложил потолкаться. Нацелившись плечами, они, как петухи, бросались друг на друга… Первым от этой затеи отказался Николин. Он чувствовал себя утомленным и очень хотел есть.

— Меньше о еде думай и есть не будешь хотеть, — посоветовал Тихов. — В вещевом мешке есть две пачки печенья, но они для нас — капля. Когда уж невмоготу будет, тогда съедим.

Лучше бы Тихов не говорил об этих пачках. Теперь Николин только и думал о них. И наверное, от этого у него еще больше засосало под ложечкой, а к вечеру он почувствовал легкое головокружение. Тихов замечал состояние товарища, старался отвлечь его от невеселых мыслей, рассказывал о людях батареи, где Николину предстояло служить, о себе.

— Хорошо у нас в деревне, — мечтательно говорил Тихов. — Отслужу положенный срок и обязательно на Алтай в свой колхоз поеду.

— Поедешь на морское дно, если раньше от голода на льдине не подохнешь, — угрюмо напомнил Николин. — Давай хотя по печенине съедим.

— Ну и жидкий ты парень! Сутки не ел, а духом пал. «Повесть о настоящем человеке» читал?

— Читал, — отозвался Николин. — Сравнил тоже.

— Может, и неудачно сравнил, — согласился Тихов. — Маресьеву трудней было. Раненый он. Идти не мог и полз. Полз как!.. Потому что у человека воля и вера были. А ты здоровый парень и раскис.

— Не каждый может.

— Старайся. Человек сам себе хозяин.

— Что стараться-то?

— В руках себя держать. И не паникуй.

— Плясать прикажешь?

— Ну, плясать, может, и нет надобности, — сказал Тихов. — Только и слезу пускать ни к чему.

Николин отвернулся, молчал. И, смотря на его унылое лицо, Тихов не выдержал. Развязав вещевой мешок, протянул товарищу несколько квадратиков печенья.

— На. Я свою порцию позже съем. Перед сном, чтобы крепче спалось.

Отламывая крохотные кусочки, Николин съел печенье…

Прошел день. Льдину все еще носило в море. Теперь солдаты даже не знали, в какой стороне их берег.

— Плаваем, — печальным голосом сказал Николин, когда на ночь они опять залезли в нору. — Никто нас не хватился. И не подумали нас искать в море.

— Замолчи! — обозлился Тихов. — Думаешь, нас так просто найти? Не подумали искать… Мысли-то все у тебя…

И опять, часто просыпаясь от холода, они коротали ночь в снежной норе.

Новый день выдался пасмурный. По-прежнему вокруг льдины, на которой находились солдаты, колыхалось море. Солдаты поочередно дежурили, с надеждой увидеть самолет или пароход. На душе было тревожно и тоскливо. Мучил голод. Николин, как только залезал в нору, невольно посматривал на вещевой мешок и на Тихова, ожидая, когда тот даст ему очередную порцию печенья. Эта счастливая минута наступила только вечером. Тихов протянул Николину две печенины:

— На.

— А ты?

— Я свою долю съел, когда ты на льдине дежурил.

Тихов заметно изменился. Правда, он ни на что не жаловался, но стал задумчивее, реже выходил из норы и меньше разговаривал. Николину он посоветовал:

— Избегай лишних движений: меньше сил расходуется…

Наступил новый день. Он был особенно тяжелым для солдат. Рано утром они проснулись от страшного холода. Вылезли из норы. На льдине было тихо, но мороз обжигал лицо, а воздух был такой холодный, что перехватывало дыхание. Солдаты стучали ногами, пытаясь согреться, но это не помогало: мороз пронизывал до костей. Николин вспомнил про вещевой мешок, и его осенила мысль:

— Ведь можно погреться, костерок развести.

— А дрова где? По щучьему веленью достанешь?

— У тебя целый мешок писем, — сказал Николин. — Если их жечь, можно немного обогреться.

Тихов неодобрительно посмотрел на товарища:

Это плохая шутка.

— Я серьезно. Если по два-три письма жечь, хватит минут на двадцать. Портянки погреем. Ногам теплее будет.

Но Тихов воспротивился:

— Не имею права. Это письма чужие.

— Если солдаты узнают, в каком мы положении были, они не обидятся.

Поймав почтальона за локоть, Николин стал его уговаривать, но Тихов был неумолим, а потом рассердился и отбросил руку Николина:

— Сжечь письма? Нет, брат. Тепла от них на одну минуту, а если солдат получит письмо — оно, может быть, ему на всю жизнь сердце согреет…

Тихов задумчиво посмотрел на товарища, развязал мешок и протянул Николину три печенины:

— На вот, согрейся. Учти — это последние. Я свою порцию уже час назад съел.

Николину показалось странным, что Тихов каждый раз ест свои порции в его отсутствие, но раздумывать долго над этим не стал. Он молча проглотил печенье.

Медленно-медленно тянулось время, четвертая ночь обволакивала льдину. Боясь замерзнуть, солдаты эту ночь не спали. Они надеялись, что, может, день будет потеплее и тогда они поочередно выспятся. Всю ночь Николина терзали тяжкие мысли. Он совсем пал духом и уже окончательно не верил, что их спасут, и от одной этой мысли его одолевало такое отчаяние, что он готов был разрыдаться. Иногда ему приходила мысль вылезти из норы и пойти броситься со льдины в море, чтобы больше не мучиться. Но Тихов его успокаивал и, стараясь отвлечь от мрачных мыслей, рассказывал смешные истории, которые случались с ним, а может, и не случались, и он их просто придумывал ради Николина.

Утром было так же морозно, как и накануне. Но вскоре над горизонтом стал подниматься огненный шар, и снег на льдине засветился серебристой россыпью. Солнце казалось необычно теплым. Солдаты стояли на льдине и грелись на солнце. Неожиданно Тихов схватил Николина за руку:

— Слышишь?

Николин насторожился и уловил едва слышный гул мотора, а вскоре увидели они над морем вертолет. Похожий на большую стрекозу, он кружил над льдинами далеко от солдат. Они стали кричать и махать руками, хотя их, конечно, не видели и не слышали… Вертолет вдруг отвернул в сторону и стал удаляться… Помаячив на горизонте черной точкой, он скрылся из виду.

— Улетел, — упавшим голосом сказал Николин.

— Нас разыскивает. А ты говорил — пропали! — черные глаза Тихова радостно блестели.

— Что ж он тогда улетел? — усомнился Николин.

— Эх ты, Фома неверующий! — стукнул Тихов товарища по плечу. — Вернется. Обязательно вернется.

И действительно, вскоре вертолет появился опять. На этот раз он летел прямым курсом на солдат, и они побежали по льдине навстречу вертолету.

Вертолет снизился над льдиной и неподвижно повис. Тихов сходил в нору за мешком. По веревочной лестнице, которую спустили на льдину, солдаты поднялись в машину.

Их доставили на аэродром. Здесь уже стояла санитарная машина. Все кончилось благополучно, но, когда солдаты стали выходить из вертолета, Тихову неожиданно сделалось плохо. Он пошатнулся и, прежде чем Николин успел его поддержать, упал в снег.

— Вася!.. Вася!.. — испуганно закричал Николин, пытаясь поднять товарища. Но санитары отстранили Алексея и на руках унесли Тихова в машину.

Возле машины столпилось много любопытных. Николина оттеснили в сторону, и машина уехала, оставив его в толпе.

Расспросив у людей, где находится медпункт аэродрома, Николин кинулся за машиной следом. В коридоре медпункта он чуть не сбил с ног человека в белом халате.

— Это вы куда разбежались, товарищ?

— Мой товарищ… Мы на льдине вместе были… — бессвязно сказал Николин.

— Так второй солдат — это вы? — обрадовался врач и, поймав Николина за руку, потащил в комнату. — А я старшему санитару выговор объявил за то, что о вас в суматохе забыли. Вас немедленно нужно обследовать.

Но Николин сейчас не думал о себе.

— Доктор, что с моим товарищем? Очень плох? Да?

— Ничего страшного. Обморок от голода. Ведь четыре дня во рту ни крошки.

— Как ни крошки? — остановился Николин. — У нас печенье было. Мы его ели.

Врач выпустил руку солдата, недоверчиво посмотрел на него:

— Печенье, говорите? Не знаю, не знаю. У вашего товарища, повторяю, во рту не было ни крошки. Вы что-то путаете.

Николин не спорил, только глаза у него заблестели как-то необычно, и он спрятал их от врача.

Загрузка...