Ветер в кронах

Глава 1

«Дорогому Василию, согревающему эти холодные строки своим теплом», — оставляю я надпись на форзаце «Грани». А она протягивает «Поющую сердцем».

— А эту кому? Вашему попугаю? Может, ему тоже приглянулись тиснение или корешок? — я пытаюсь шутить, но, кажется, выходит зло.

— Нет, это подруге, — грустно улыбается она. — Она просила подписать.

Она берёт свой испачканный моим росчерком томик, благодарит и уступает место другим, страждущим получить мою каракулю, обречённую на бессмертие.

Я тоскливо оглядываюсь на очередь.

И тридцать минут спустя всё же срываюсь её догнать. На что я надеюсь?

Ненавижу свои обязанности популярного писателя, что не позволили уйти, когда я хотел. Ненавижу лето — будь на улице зима, девушку могла бы задержать очередь в гардероб. Ненавижу тяжёлые двери — я распахиваю их, чтобы кинуться в погоню. Но меня встречает лишь горячий воздух улиц, пропахший плавящимся асфальтом, пылью и выхлопными газами.

Ненавижу город! Она растворилась в его душном мареве. И я не знаю, как мне жить теперь. Без неё».

Катя закрыла пахнувшую типографской краской книгу и откинулась на мягкие подушки качелей.

«И я не знаю, как мне жить. Без него».

Яркое летнее солнце слепило сквозь закрытые веки и беспощадно напоминало о том дне, когда они с Глебом встречали восход на старом маяке.

Глеб погиб.

Катя не знала, как жить без него. Но как-то жила.

Два года. Без него.

Всё врут — время не лечит. Время закидывает событиями, как дворник яму во дворе — ветками, мусором и осенними листьями. Но яма остаётся ямой. И дыра в Катиной груди, где когда-то было сердце, тоже осталась дырой. Она забывала о ней, только когда прижимала к себе сына. Ванька был так похож на отца.

— А где мама? Ваня, где мама? — Андрей поставил на землю пухлого карапуза и, счастливо улыбаясь, он делал неуверенные шаги.

— Иди сюда, мой хороший, — отложила Катя книгу в сторону, протянула руки навстречу сыну и подхватила его за мгновенье до того, как он испугался своих ещё неловких шагов и собирался упасть. Прижалась губами к тёмным волосёнкам.

— Скоро он будет бегать быстрее тебя, — Андрей сел рядом, качнув сиденье. И Ванька обрадовался, стал прыгать на Катиных коленях, желая продолжить это катание.

— Да, я хорошо уже хожу, — отмахнулась Катя. — Что ты наговариваешь! Бегать ещё не скоро, конечно, буду. Но даже хромаю уже не сильно.

— Тебе кажется, — улыбнулся Андрей. Он отталкивался одной ногой от земли, доставляя радость ребёнку, а вторую подогнул под себя и упёрся коленом Кате в бедро.

— Я тоже хочу, чтобы к алтарю ты дошла не хромая. Это обратно я уже унесу тебя хоть на руках, — улыбнулся он мягко и поднял руку, чтобы обнять Катю за плечи.

— Андрей, ну пожалуйста, — её жалобный взгляд скользнул по его щетине. — Не дави. Дай мне время.

— Кать, — посмотрел он на неё грустно. — Я ждал, пока родится Ванька. Я ждал, пока ты допишешь свою книжку. Я ждал, пока закончатся все эти операции. Я буду ждать столько, сколько будет нужно, но мне кажется, ты тянешь намеренно. Скажи, если ты передумала. Я постараюсь понять.

— Нет, нет, Андрей, — Катя сжала его ладонь. — Я не передумала. Я просто хочу поправиться.

Он тяжело вздохнул. Она отказалась от услуг массажистки, сказала, что хлопотно ездить на физиопроцедуры, даже магнитным прибором, специально купленным, пользовалась не каждый день. Андрей был прав — она беспощадно тянула время.

Два года Андрей терпел всё. Её истерики, её апатию, её депрессию. Гасил своей молчаливой поддержкой её испепеляющую боль. Мотался между Снежичем и Острогорском. И пусть больше был там, чем здесь, все эти два года ждал её решения. И после того, как Ваньке в апреле исполнился год, Катя сдалась. Она попросила дать ей время, чтобы нога зажила настолько, чтобы к алтарю она пошла, не прихрамывая. А прооперированная несколько раз лодыжка продолжала болеть уже третий месяц.

— Андрюша, пойдёмте обедать, — вышла в сад бабушка. — Катя!

Она вытерла руки о повязанный поверх платья фартук, направляясь к качелям.

— Ты ж мой золотой! — хлопнула она в ладоши, глядя на Ваньку, подпрыгивающего на Катиных коленях, и протянула к нему руки. — Давай-ка я его заберу. А Андрей поможет тебе.

Но Ванька вцепился в мать, изо всех сил обняв её за шею.

— Ах вот как? Не хочешь идти с бабулей? — укоризненно покачала головой бабушка.

— Ничего, ничего, я дойду, — стала подниматься вместе с ним Катя, и Андрей подхватил её под локоть.

Она прихрамывала. Но Ванька и эта боль в ноге — всё, что у неё осталось после той аварии. Всё, что позволяло ей помнить Глеба. Ежечасно, ежеминутно, каждый миг. Ни с одним, ни с другой Катя не желала расставаться.

— Дима не звонил? — спросила бабушка, разливая по тарелкам ароматный летний борщ.

— Нет, — Катя забрала у сына ложку, которой он пока играл, а не ел.

— Мне звонил, — Андрей резал хлеб и, как всегда это делал, краем глаза следил за Катей. Её казалось, он и ночью спит вполглаза и точно знает, когда она сбегает от него в сад. Только молчит.

— Вот как? — с возмущением повернулась к нему Катя. — Значит, теперь он больше общается с тобой, чем со мной?

Андрей лишь пожал плечами, сметая в руку крошки.

— Он сказал, что они с Настей приедут к выходным. Она привезёт тебе договор с новым издательством. Перевод на английский оно будет делать за свой счёт.

Катя зло упёрлась руками в стол, отодвинулась вместе со стулом и встала.

— Просто замечательно. Теперь они и по книге решают вопросы с тобой?

Вспышки её гнева начинались внезапно. Иногда с невинной фразы, вот как сейчас. Пусть это было эгоистично, но это — её работа. Катя очень ревниво относилась к тому, когда проблемы, связанные с книгой, обсуждали без неё.

Она ушла к окну. И встав спиной ко всем, рассматривала цветущие в оконных ящиках петунии.

— Они ничего со мной не решают, — как всегда спокойно отреагировал Андрей. — Это просто информация, которую мне передали. Для тебя.

— И ты даже не удосужился её до меня донести, — ответила Катя, не поворачиваясь.

— Прости, я забыл.

Катя слышала, как бабушка на него цыкнула. Видимо, он собирался к Кате подойти, но её суровая и волевая бабушка ему не разрешила.

— Это было в дороге, когда мы возвращались после прививки, — всё равно оправдывался он. — Разговор ограничился только этой парой фраз и всё.

— Катерина, твой обед стынет, — строго сказала бабушка, и, судя по тому, как заворковала над Ванькой, сама принялась его кормить.

Катя тяжело вздохнула, но всё же вернулась за стол. Андрей сел только после того, как подвинул ей стул.

— Даже и не знаю, не зря ли я связалась с этим переводом, — вздохнула она примирительно.

— Конечно, нет, — тут же поддержал её Андрей. — За полгода допечатывают уже третий тираж. Последняя книга Эдуарда Полонского пользуется необычайной популярностью в стране. Выходить с ней на мировой уровень — правильное решение.

— В этом нет особо моей заслуги. Отец её написал. Шпиль редактировала. А я, — она махнула рукой, — просто собрала в кучу все его разрозненные мысли и облекла в форму романа.

— И всё же, на книжной обложке стоит твоё имя рядом с отцовским, — настаивал Андрей. — И с тобой заключили договор на следующую. Твою собственную.

— Боже, не напоминай, — закрыла Катя рукой глаза. — Я как вспомню, сколько ещё предстоит работы, у меня одно желание — всё бросить и забыть.

— А книжка всё же получилась сильная, — подала голос бабушка, забирая у Ваньки хлеб, которым тот баловался. — Там чувствуется твой стиль. Твой отец и близко так не умел. У него выходило жёстко, рублено, не побоюсь этого слова, похабно.

— Ба, — укоризненно покачала головой Катя и подняла брошенную ребёнком ложку. — Я надеялась, хоть ты не будешь читать.

— Разве я могла такое пропустить? — вскинула голову бабушка. И её интеллигентный профиль гордо дёрнулся вверх. — Книгу твоего отца — запросто, но твою — никогда. И каким бы, простите, мудаком, он ни был, а в том, что у тебя талант, оказался прав.

— Вы оба мне безбожно льстите, — наклонилась Катя над своей тарелкой, но отхлебнув пару ложек борща, вновь отложила ложку. — И насчёт похабно ты не права. Те книги, что он писал в последние годы под псевдонимом очень даже милые. Я прочитала не все, но те, что успела — исключительно трогательные. И все о любви.

— Так он всегда был конъюнктурщиком, — не сдавалась бабушка, пытаясь впихнуть в Ваньку ещё ложечку размятого борща. — Писал то, что востребовано. Значит, о любви было востребовано.

— О любви всегда востребовано, — дипломатично вмешался Андрей.

Но Катя вообще не хотела об этом говорить. Она покривила душой, когда сказала, что часть отцовских книг не успела прочитать. Она просто не смогла. Они рвали ей душу, которая и так кровоточила незаживающей раной.

Во время аварии Катя получила сотрясение мозга, перелом лодыжки и множественные ушибы. Андрей сказал, что каким-то чудом Глеб умудрился развернуть машину от пропасти и принял весь удар на себя. Глебу не хватило каких-то пары метров или нескольких секунд для манёвра, в результате которого они бы выжили оба. Но он успел спасти только Катю.

Андрей приехал на место аварии первым. Глеба он застал ещё живым. В отличие от Кати, он был в сознании и умер уже в больнице. Андрей же и занимался всем, что касалось Катиной госпитализации.

Оправившись от сотрясения мозга, она переживала, что потеряла ребёнка. Но когда узнала, что это не так, категорически отказалась оперировать сломанную лодыжку, потому что это требовало наркоза и было опасно, прежде всего, для плода.

Что она почувствовала, когда она узнала, что Глеб погиб, она предпочитала никогда не вспоминать.

Всю беременность она не могла ходить. А угроза выкидыша и совсем приковала её к постели. После месяца в краевом центре её перевезли в Москву, а потом она осталась у бабушки в Снежиче.

Если бы не отцовский ноутбук, что починил Димка. Не дневники. Не книга. Катя понятия не имела, как бы держалась. Она и представить не могла, когда говорила со Шпиль, что сесть за книгу ей придётся так скоро. Если бы не ровный голос Шпиль.

Катя с таким энтузиазмом включилась в работу, что «Ветер в кронах» закончила до родов. Рукопись была отдана Насте — Димкиной, теперь уже, жене, которая полностью взяла на себя хлопоты по её публикации. А у Кати с рождением Ваньки начались совсем другие заботы.

Если бы не мама, не Герман, не бабушка. Всё же семья у неё самая лучшая. Катя была крайне признательна всем.

Но львиную долю всех тягот, забот и расходов всё же тянул на себе Андрей.

Её серьёзный, милый, терпеливый, самоотверженный Андрей.

Всего на несколько минут он опоздал к автобусу. Но кто знает, как сложилась бы Катина история, если бы он не опоздал. Он ехал за автобусом до ближайшей остановки и только когда выяснил, что Кати в нём нет, бросился вдогонку.

Авария случилась почти у него на глазах.

Но что бы Катя ни делала, как ни убеждала себя, как ни была ему благодарна за всё, она никак не могла ему простить, что это он сказал ей про смерть Глеба. Словно именно он в ней виноват. И это совершенно иррациональное, несправедливое к нему чувство заслоняло для Кати все остальные.

Что бы Андрей ни делал, он был не Глеб.

Она изводилась сама и изводила Андрея, не в силах с этим справиться.

Когда Ваньке исполнилось полгода, лодыжку, сросшуюся неправильно, заново ломали и оперировали. Потом ещё одна операция. Наконец дело шло к полному восстановлению. Но именно его, как и чтение отцовских книг, Катя всё оттягивала и оттягивала.

— Скажи, — обратилась Катя к Андрею специально при бабушке, которая всегда отличалась житейской мудростью, умела и поддержать, и вовремя остановить Катю, не позволяя перегнуть палку. А вопрос был для Кати очень важным. — Ты подумал над моим предложением?

— Кать, — промокнул он рот салфеткой и откинулся на спинку стула. — Я искренне не понимаю. Зачем? Почему именно сейчас? Я всё же предлагаю после свадьбы.

— Чего ещё от тебя хочет эта принцесса на горошине? — насильно, но бабушка всё же докормила Ваньку (Катя устала с ней бороться) и, вытащив его из детского стульчика, теперь держала на руках.

— Я хочу поехать в Острогорск, — не дала Катя ответить Андрею.

— Андрей же только прилетел, — поднялась бабушка вместе с ёрзающим малышом, который никак не хотел сидеть на месте.

— Тамара Ивановна, да это неважно, — отмахнулся Андрей.

— Очень даже важно, Андрюша. Очень даже. Важно. Зачем? — она смерила Катю тяжёлым осуждающим взглядом и подошла к окну, пытаясь заинтересовать ребёнка видом. — Смотри, Ванюша, птички. Да, птички. Еду у кисы воруют. Чик-чирик! Воробушки.

— Чики, — пытался повторить малыш, наклоняясь к стеклу, и Катя с Андреем одновременно улыбнулись.

— Я хочу попрощаться с его отцом, прежде чем выйти замуж, — старалась придать Катя своему голосу равнодушие, но не смогла. И слёзы, что навернулись на глаза, тоже не смогла скрыть.

Андрей шумно вздохнул и встал, чтобы убрать посуду.

— Андрюшенька, я сама приберу. Ну-ка, сходи-ка лучше погуляй с ним, — вручила бабушка Андрею Ваньку и сняла с ребёнка оставшийся с обеда нагрудник. — Ванюша, кто там? Киса? Киса пришла и всех птичек разогнала?

Она бросила нагрудник на стол, строгая, статная, непреклонная, и села напротив Кати, когда Андрей вышел.

— Катерина, ты что творишь? — отодвинула она тарелку, хотя та ей совсем и не мешала. — Ты какого лешего парня изводишь? Уж он вокруг тебя и котиком, и козликом. Пылинки с тебя сдувает. А ты? Не стыдно тебе?

Катя поставила локоть на стол и закрыла лицо рукой. Но губы вся равно предательски задрожали, и слёзы невозможно было остановить.

— Глеб умер. Понимаешь, Катя, умер. Его больше нет. Нет здесь. Нет в твоём Острогорске. Нигде нет. Прими ты уже это, наконец.

— Я не могу, — всхлипывала Катя, вытирая слёзы руками. — Ты тоже меня пойми. Не могу. Я не по дурости, не для того, чтобы мучить Андрея. Я просто не могу поверить в это. Для меня он всё ещё жив.

— Думаешь, ты приедешь туда, где всё о нём напоминает, и тебе будет легче?

— Он там похоронен. Может, когда я попрощаюсь с ним у его могилы, то смогу наконец отпустить. А пока, — Катя вздохнула тяжело, прерывисто, — я понимаю, как невыносима, как несправедлива по отношению к Андрею. Но ничего не могу поделать с этим чувством. Мне кажется, что я Глеба предаю.

— Ну, вот это и совсем уже глупости.

— Я знаю, ба, знаю, — тёрла Катя глаза салфеткой. — Но мне кажется, если бы Глеб не погиб, я никогда не выбрала бы Андрея.

— Нет, моя хорошая. В том-то и дело, что ты так думаешь именно потому, что Глеб погиб. И знаешь, не думала, что это скажу, — бабушка встала и погладила Катю по голове. — Езжай! Раз уж оно действительно тебе так надо — езжай!

После бабушкиного одобрения получить и согласие Андрея оказалось совсем несложно.

В тот же вечер Катя принялась собирать вещи.

Глава 2

Маленькая, юркая, как мышонок, Настя даже на восьмом месяце беременности сохранила и свою непоседливость, и подвижность, и громкий командный голос заводилы.

Они стояли в зале аэропорта, и Настя давала Кате последние наставления.

— Я буду сбрасывать тебе каждую переведённую главу. Обязательно перечитывай, — махала она указательным пальцем.

— У меня же с английским пока беда, — вздохнула Катя.

— Я помогу, помогу, не переживай, — прижал её к себе одной рукой Андрей.

— Да, вот пусть он, кстати, не только читает, но и подтянет тебя немного, — Настин указательный перст передвинулся на Андрея и снова обратился на Катю. — Это важно. Это пока я твой агент. Но сама понимаешь, у меня тут некоторые обстоятельства, — положила она руку на свой огромный живот, — а придётся и интервью давать, и с их агентом общаться, и вообще, возможно, тебя пригласят лично. Язык однозначно нужен. Так что, займись!

Громогласно объявили о том, что начинается посадка на их рейс.

— Ванюха, может, ты с ними не поедешь? — спросил Димка малыша, который чувствовал себя очень уютно на его руках.

Рядом с миниатюрной Настей, хоть и округлившейся колобком, он смотрелся древнерусским богатырём. Этакий Алёша Попович, светловолосый, голубоглазый, улыбчивый. Взял в полон заморскую принцессу и, судя по тому, как он смотрел на свою Настю, — ни за что уже не отпустит.

— Вот что ты там будешь делать? Ворон считать? — всё также уговаривал он Ваньку, который его на удивление внимательно слушал. — А здесь мы с тобой и на рыбалку, и по грибы, и по пустым банкам стрелять пойдём.

— Ля? — переспросил его ребёнок.

— Да, стрелять. Пах! Пах! — показывал Димка наглядно.

— Па, — повторил Ванька.

— Я вам постреляю, — возмутилась Настя, хлопая мужа по спине. — Пах! Пах!

— Па! — обрадовался Ванька.

— Ничего, что мы в Москве, — протянула руки к сыну Катя. И он тут же охотно потянулся ей навстречу. — Где ты здесь по грибы собрался?

— Да ладно тебе цепляться, — белоснежно улыбнулся Димка, отдавая Кате малыша. — Думаешь, тут вокруг Москвы мест нет, где можно грибочков нарвать?

— Да в каждом парке, — улыбнулась Настя. — Ладно, давай уже обнимемся да идите.

И Ванька, сидящий на руках у Кати, махал им дольше всех. До самого выхода.

— Карина нас встретит, — отстегнул Андрей привязные ремни, когда в прохладном салоне самолёта под гул двигателей Ванька заснул.

— Может, не надо было Карину просить? — поправила Катя тонкий плед, укрывая сына. — Кто-нибудь из твоих сотрудников мог бы встретить.

— Она сама вызвалась, — Андрей протянул Кате руку. И она вложила в его раскрытую ладонь свою.

— Спасибо, что ты согласился на эту поездку.

— Я бы предложил тебе сам. Честно говоря, я вообще надеялся, что мы переедем в Острогорск навсегда. Поэтому поехать туда после свадьбы показалось мне логичнее. Меньше этих рискованных перелётов.

— Мы же вроде уже обсуждали это.

— В прошлом году всё было по-другому. Я мог предложить тебе только квартиру. Но ни тебя, ни меня такой вариант не устраивал. А теперь, когда все строительные работы на побережье закончены, я могу предложить тебе нечто большее, — он загадочно улыбнулся.

— Мой обновлённый дом? — укоризненно покачала головой Катя. — И когда ты собирался мне сказать?

— Вообще-то это был свадебный подарок. Но, — он равнодушно покачал головой, — я найду, что тебе подарить.

— Андрей, — Катя забрала руку. — Вот эту твою черту — тихушничество — я не люблю больше всего. Ведь все наши проблемы из-за твоей скрытности. Один раз уже мы именно из-за этого и расстались.

Нет, Катя никому не рассказала, что было у них с Глебом до аварии. Никому не призналась, что выбрала его. Что практически дала ему обещание, хоть Глеб и не нуждался в её ответе. Именно поэтому она чувствовала себя предательницей. Именно поэтому ей было так тяжело.

Для Андрея всё выглядело иначе. Словно они с Катей поссорились, но потом помирились. А смерть Глеба — лишь несчастный случай, никак не касающийся их отношений. А Катины мучения лишь из-за того, что она оказалась от Глеба беременной. Но Андрей стал первым, кто поддержал её в стремлении во что бы то ни стало сохранить малыша.

И о той последней ссоре за все два года им так и не удалось толком поговорить.

— Не знаю, смогу ли я измениться, — вздохнул Андрей. — Мне просто и в голову не приходит, как это выглядит со стороны. Я даже и представить не мог, что ты решишь, что я действительно познакомился с тобой ради дома. Мне до сих пор всё это кажется такой нелепостью. Но ты поверила, а я, — он сокрушённо покачал головой, — я даже не нашёлся сразу что ответить.

— Я и не дала тебе такой возможности, — Катя ободряюще пожала его руку, так и оставшуюся лежать на подлокотнике.

— Я два дня собирался с мыслями. Такой глупостью мне это казалось. Мои драные майки, — он посмотрел на неё искоса. — Я же просто в них работал, а не надевал напоказ. Директор я или не директор, а потому и хозяин, что очень многое делаю на своих объектах сам. Мне это нравится — работать не только головой, но и руками.

— Кто-кто, а уж я это знаю, — кивнула Катя.

— Я был не прав, что накинулся на Глеба. Что пытался очернить его в твоих глазах.

— Это я как раз понимаю. Просто эмоции. Просто давняя обида. Застарелая боль за себя, за свою бывшую. Забудь!

— Забыл, — Андрей снова вздохнул. — Как ни стыдно в этом признаваться, а ведь мне тогда действительно стало легче. Высказался, помахал кулаками, и ведь отпустило.

— При твоей вечной сдержанности, наверное, это не удивительно. Ты слишком многое держишь в себе. Ты надеешься, что оно само затихнет, умрёт, сойдёт на нет. А оно вечно гниёт внутри тебя и вечно требует выхода.

Он усмехнулся.

— Знаешь, после того как ты написала эту книгу, у тебя появились такие же жёсткие сравнения, как у твоего отца.

— И, к сожалению, ты прав. Работая с его дневниками, я ведь больше всего боялась проникнуться этим его бесстыдным цинизмом и грубой откровенностью. Но, как ни предохранялась, а нацепляла, — Катя хмыкнула. — Вот видишь, опять.

— Только не борись с этим. Тебе даже идёт, — улыбнулся Андрей и наклонился к её уху. — Меня безумно заводит это твоё лёгкое бесстыдство.

— А знаешь, о чём ещё я всё никак не решалась тебя спросить, — слегка толкнула его Катя плечом, смущаясь. — Как ты узнал про Глеба? Про меня и Глеба до нашей с тобой встречи?

— Я даже ничего и не узнавал. Эти кумушки, твоя соседка да продавец из магазина, выложили мне про мэра, когда я ещё и имени твоего не знал.

— Сплетницы старые, — возмущённо качнула головой Катя.

— Чем им ещё заниматься? Но, знаешь, в этом есть и свои плюсы. Например, если бы не увидели тебя заплаканную с чемоданом, я бы и не знал, что ты поехала на автовокзал. Я приехал, дверь закрыта. Внутрь заглянуть не догадался. Хотя при твоей нездоровой тяге к чистоте, сомневаюсь я понял бы, что ты уехала, даже если бы и заглянул.

— Это ты сейчас похвалил меня или поругал? Какой-то сомнительный вышел комплимент, — улыбнулась Катя.

— Похвалил, похвалил, — он потёрся об Катину голову щекой, как кот.

— Прости меня за мои истерики.

— Ты же прощаешь меня за моё молчание. А мне кажется, это две стороны одной медали. Только тебе надо это обязательно выплеснуть. А мне всегда хочется заткнуть и задушить на корню.

И Кате действительно стало легче после этого разговора.

Может быть, бабушка права? Её мучает именно то, что Глеба больше нет. Может быть, будь он жив, Катя всё равно выбрала бы Андрея. Ведь она его выбрала. И ей всегда было с ним хорошо. Если бы только не эта беременность. Если бы только не эта авария.

Катя погладила тёмную голову сына, доверчиво, беззаботно раскинувшегося на кресле. Будь у неё сломаны хоть обе ноги, она готова была ползать на руках, только бы его сохранить. Теперь Кате страшно было даже подумать, что когда-то она так равнодушно подумывала об аборте.

Жёсткое плечо Андрея с положенной на него дорожной подушкой давало надежду немного поспать. Но, проворочавшись безрезультатно минут двадцать, она достала планшет, и уже голова Андрея покоилась на подушке, пока Катя пыталась работать.

«Ты знаешь, если бы у меня была возможность сказать, я бы сказала тебе: твоя смерть дала мне так много, что мне всей жизни не хватит тебя за это отблагодарить.

Наверное, ты этого никогда не узнаешь, но мне хочется верить, что ты всегда где-то рядом. Стоишь за моим плечом и читаешь сейчас эти строки. Именно поэтому я и пишу их тебе. Пишу каждый день, чтобы ты знал, что каждый день я думаю о тебе.

Пишу, потому что только благодаря тебе я вдруг открыла в себе то, над чем мучилась всю жизнь. Нашла то, чем я действительно хочу заниматься.

Спорный вопрос, есть ли у меня талант. Может и есть. Только я знаю, как много мне ещё придётся работать, чтобы отточить своё тупое перо, научиться не просто пачкать бумагу, а вкладывать в строки своих книг глубину, которая, несмотря на всю свою грубость, была у отца.

Ты дал мне смысл жизни. Ты дал мне веру в себя. Ты дал мне ощущение полноценности, которого мне всегда так не хватало. И я даже ощутила то, про что ты однажды рассказывал. Вкус победы. Вкус, который, однажды почувствовав, уже невозможно забыть. Вкус, который мне тоже неожиданно понравился.

Я не знаю, ждёт ли меня настоящий успех. Пока я просто пожинаю плоды труда отца. Плоды всей его сложной многогранной жизни, которая оказалась мне так важна. И я горжусь тем, что писала эту книгу, думая лишь о том, что так хотел мой отец. Но эту искренность неожиданно оценили. Дорого оценили. Не только словами, но и в деньгах.

Мне не стыдно признаться тебе в этом. Гонорары дают мне свободу, уверенность в себе и независимость. Возможность заниматься тем, что я действительно хочу. Возможность проводить с сыном всё своё время. Возможность работать, пока он спит у меня на груди.

Твой сын. Бог с ней, с самореализацией. У меня есть твой сын. Останься ты в живых, ты не смог бы сделать большего. Останься ты в живых, мне странно это говорить, но, возможно, я сделала бы аборт.

Если бы ты только знал, какой он замечательный ребёнок. Да, я его мать, для меня он всегда будет самым лучшим. Но, знаешь (только не смейся), иногда мне кажется, что он не твой. Ты — нервный, дёрганный, вспыльчивый. А он даже не капризный. Он расстраивается, когда ему не разрешают делать то, что он хочет, но никогда не требует. Я никогда бы не смогла воспитать это в нём. Но он таким родился.

У него твои глаза. И с каждым днём они становятся всё темнее. К золотистым лучикам у зрачка добавляется твоя глубокая изумрудность мха. Мне жаль, что я смотрела в твои глаза так редко. Но, глядя в мягкую осеннюю зелень глаз сына, всё время вспоминаю, как назвала твои глаза карими и как ты возмутился. Однозначно, зелёные встречаются реже. А такие, как у тебя, теперь единственные на свете. Я девять месяцев ждала, чтобы в них заглянуть.

Но, что бы я сейчас тебе ни наговорила про твою смерть, знай, мне просто невыносимо думать, как много дала бы мне твоя жизнь.

Я никогда с этим не смирюсь. Никогда не забуду. Для меня ты всегда будешь жив.

Пусть ты останешься тенью за моей спиной, но будь у меня возможность почувствовать на своих плечах твои руки, я, не задумываясь, отдала бы за них свой талант.

Сына бы не отдала, и не проси. Но остальное — бери. Бери всё, что хочешь и возвращайся. До самого последнего вздоха я буду тебя любить. Всегда!»

Катя закрыла планшет и откинулась на спинку, вытирая слёзы.

Отец написал «Поющая сердцем». Катя писала своим вырванным сердцем. Писала, каждый день всё глубже и глубже втыкая в него своё перо.

Но она не просто изливала душу, облекая её в оболочку романа. Она подписывала себе приговор. Когда книга будет закончена, Андрей догадается обо всём.

И это стало ещё одной причиной, почему Катя так старательно оттягивала свадьбу. Где-то очень глубоко, в потёмках своей души, она втайне надеялась, что он сам её бросит.

И, посмотрев на него спящего, на его спокойное лицо, вопреки чувству самосохранения, решила раскрыть Андрею глаза на Карину, на её настоящие чувства к нему.

Глава 3

Во время приземления Ванька плакал. Обиженно хныкал, надувал губки, поднимал ручки к голове, но понять, что болят заложенные ушки, наверное, пока не мог. Катя успокаивала его, как могла, прижимая к себе, и очередной раз втайне радовалась, как повезло ей с ребёнком. Такого же возраста карапуз на соседнем ряду орал, выгибался и закатывался в истерике до самой остановки двигателей.

— Нет, Кать, мне кажется, ты не права, — сказал ей Андрей, когда самолёт уже остановился и нетерпеливые пассажиры стали вынимать с полок над сиденьями свои вещи, звонить родным и шуметь.

Андрей несколько опешил, когда Катя вывалила ему правду про чувства Карины к нему. И хорошо, что посадка была такой долгой и беспокойной — у него было время подумать.

— У вас же с Димкой тоже дружба. Многолетняя, тесная, но ведь братская. Ты когда мне рассказывала, что он чуть всё не испортил своими ухаживаниями, я тоже подумал, что ты насчёт него ошибаешься. Даже ревновал, — он улыбнулся, помогая Кате обувать Ваньку. — Я думал, это у тебя к нему дружеские чувства, но парень не может быть не влюблён.

— Надеюсь, больше так не думаешь?

Ванька крутился, и Катя поставила его наблюдать за своим мелким собратом, который, угомонившись, так же внимательно рассматривал Ваньку.

— Не думаю. Так вот, у нас с Кариной то же самое.

— А вот у вас с Кариной как раз тот случай, когда ты в упор не замечаешь, а я раскусила её с первого взгляда.

— И тоже ревнуешь?

Катя тяжело выдохнула.

— Даже не знаю, что тебе сказать. У меня вроде пока не было повода.

— Я думаю, он у тебя и не появится.

Андрей встал, вынимая из багажного отделения вещи. И больше они к этой теме не стали возвращаться.

Но когда махавшая им из-за ограждения Карина кинулась его обнимать, Катя заметила, как Андрей отстранился. Как напрягся, когда девушка прижалась к нему всем телом, чтобы дружески поцеловать. Как он сам не рискнул её обнять и только сухо ткнулся в щёку.

«Вот дура-баба, — ругала себя Катя, устраиваясь на заднем сидении знакомого белого джипа. — И самой покоя нет, и другим не даю».

Андрей занял водительское место. Карина обцеловывала на пассажирском переднем кресле Ваньку.

— Моя ж ты заинька, — чмокала она озадаченного ребёнка в пухлые щёчки. — А какие у нас пальчики. А какие у нас ножки. А какой ты уже вырос большой.

Андрей терпеливо ждал, пока Карина натютюшкается. Но в том, что в его взгляде теперь навсегда поселилось это озабоченное пытливое выражение, была виновата Катя.

Он предложил перед дальней дорогой заехать в какой-нибудь ресторан поесть.

В десять утра найти приличное заведение с детским столом оказалось сложно, но им повезло.

— Второй раз сюда прилетаю, — поделилась Катя, остужая Ванькину кашу. — И второй раз удивляюсь, как это возможно. Что мы вылетели в восемь вечера, летели семь часов и прилетели в десять утра. Словно у меня украли семь часов жизни.

— Считай, что мы прошли через временной портал, — ответил Андрей. — Зато как приятно лететь в другую сторону. Сел на самолёт в час дня и в час дня приземлился. И тебе подарили семь часов жизни. И ты как бы и не летел, и не устал.

— Вот некоторые и в эту сторону совсем не устали, — очередной раз наклонилась Карина за брошенной Ванькой собачкой. И он так радовался, когда девушка возвращала ему игрушку, что Карина, кажется, готова была заниматься этим весь день, чтобы видеть у него на лице эту обезоруживающую улыбку. С детьми у неё получалось ладить ничуть не хуже, чем с животными.

— Боюсь, он действительно один выспался в самолёте. Сейчас всю дорогу до Острогорска будет скакать.

Но опасения Кати, к счастью, не оправдались. Малыш немного побузил в непривычном для него новом детском кресле, ещё пахнущим магазином, но скорее из любопытства, а потом снова уснул, как обычно, никому не доставляя лишних хлопот.

— Как дела у тебя в клинике? — нарушила молчание Катя, когда они уже выехали за город.

— О-о-о, тяжко, — повернулась к ней вполоборота Карина. — Я же открыла здесь в краевой столице ещё одну. И, честно тебе скажу, уже пожалела об этом. Вроде и специалистов наняла хороших, и место неплохое, и от клиентов отбоя нет. Но свои особенности. Например, здесь гостиница более востребована, чем клиника.

— Значит, я не зря советовал тебе отвести под неё больше места, — вмешался Андрей.

— Да, мой дорогой матёрый бизнесмен, — улыбнулась ему Карина, похлопав по плечу. Для неё одной ничего не изменилось. Она вела себя обычно, насколько могла судить Катя. За те два года, что они не виделись, она не сильно и сама изменилась. И её отношение к Андрею тоже. — Спасибо тебе! Хорошо, что я послушалась твоего совета.

— Да, в городе и живут побогаче, и питомцев держат подороже, трясутся над ними, берегут, — кивнула Катя понимающе.

— Зато я мотаюсь теперь туда-сюда не по разу в месяц именно из-за клиники. Вызывают меня делать сложные операции, — развела Карина руками. — Вот только вчера оперировала здесь кобеля. И пёс-то уже взрослый, но в младенчестве пропустили, что у него неопущение одного яичка. А тут, когда обнаружили, мои сами его оперировать не стали.

— Испугались?

— Если бы, — хмыкнула она. — Интересный случай, говорят. Я же тут научной работой занимаюсь между делом. Вот как раз по этой теме. Пришлось ехать. Но, к слову сказать, вот эти пропавшие яйца и стерилизация — львиная доля всей текущей работы хирурга-ветеринара. Меня уже трудно чем-то удивить. Я этих яиц столько переловила. Но тут удивилась даже я. Двадцать минут искала, куда оно сбежало. Пришлось наркоз бедняжке продлевать. Уж думала, не развилось. И нет, нашла. Удалила. Везу вот теперь запись, буду дома описывать. В свою работу точно включу.

— Значит, не зря съездила, — скорее уж подвёл итог, чем спросил Андрей.

— Не зря. Видишь, и вас заодно забрала. И с сынулей вашим познакомилась, — покосилась она на Андрея.

Андрей остался невозмутим. И Катя не смогла понять, что это было. То ли лёгкие подначки Карины, что сын не его. То ли она намекала, что Андрей должен понимать, что очень скоро ему придётся сделать сложный выбор и решить, как Ванька будет его называть: папой или всё же дядей.

Позже, уже вечером, когда они пересели в новую машину Андрея, чтобы добраться до дома, и расстались с Кариной, Катя не удержалась и спросила:

— Тебе не кажется странным, когда молодая, здоровая, очень красивая и успешная женщина вместо того, чтобы выйти замуж и растить своих детей, нянчится с больными животными и вдруг решает заняться серьёзной научной деятельностью?

— Нет, — упрямо мотнул головой Андрей. — Она наработала огромный опыт. И зарабатывает достаточно денег, чтобы заниматься чем-то именно для души. Видимо, для неё это — наука.

— А как она тряслась над Ванькой, заметил?

— Кать, — вдруг неожиданно разозлился Андрей. Наверное, за два года он разозлился впервые. — Чего ты добиваешься? Чтобы я сделал ей ребёночка?

И то, как эмоционально он это выкрикнул, только убедило Катю в том, что он прозрел.

— Наверное, технически это не трудно. Тем более, по накатанной лыжне, — горько усмехнулась она. — Вы же как-то переспали.

— Это ты тоже прочитала по её глазам?

— Это она и не скрывала. Выложила мне при первой же встрече. Ещё там, на круглых камнях.

— Это было… давно, — вдруг запнулся он.

И Катя чудом удержалась, чтобы не закрыть рот рукой от потрясения. Нет, это было не давно. А совсем недавно.

И буйная Катина фантазия тут же начала рисовать в уме живописные картины и строить догадки. Может, он и вообще не вылезал из постели Карины — мелькали перед глазами у Кати их первые недели жизни с Андреем, когда он был просто неутомим.

В последнее время Андрей вообще перестал к ней приставать. И Катя втайне даже радовалась, считая причиной тонкие стены в бабушкином доме, своё плохое самочувствие и деликатность Андрея. Оказалось, всё так элементарно проще.

Она молчала до самого дома. И Андрей тоже молчал. Конечно, то, что они перестали говорить, можно было списать на то, что проснулся Ванька. И Катя занялась сменой испачканного подгузника, потом поила ребёнка соком, потом развлекала книжкой-пищалкой. В общем, у них с Андреем как бы и не было возможности говорить. Но оба они прекрасно понимали, что в одну секунду всё изменилось. И оба усиленно делали вид, что ничего не произошло.

Два мира, в которых до этого по отдельности жил Андрей, столкнулись. И сейчас не Кате предстояло делать выбор.

— Жаль, что мы едем ночью, — свернул Андрей на дорогу, которую Катя в упор не узнавала. — Боюсь, испорчу тебе первое впечатление.

— Это вряд ли, — ободряюще улыбнулась ему Катя. — Просто у меня будет два впечатления. И первое — ночное.

Они повернули на улицу, ярко освещённую красивыми фонарями, как какая-нибудь Тисовая аллея. Только с двух сторон от дороги возвышались знакомые кривоствольные дубы и незнакомые кованые заборы. За ними мелькали искусно подсвеченные изящные фасады новых домов.

Выложенный ровнейшей тротуарной плиткой съезд привёл их к воротам гаража. И только покинув машину, Катя поняла, что это — её «Кроны».

«Кроны», которые она так и не продала, но позволила Андрею делать с ними всё, что он захочет, если не боится потерять вложенные в них деньги.

Андрей не побоялся. И то, в какой волшебный замок он превратил Катин дом за такой короткий срок, заставило её удивлённо открыть рот.

— Не может быть, — трясла она головой, словно и хотела, но боялась проснуться.

— Это место, где раньше был твой огород, — пояснял Андрей, довольный произведённым эффектом. — Теперь здесь улица и подъезд к дому.

— Я боюсь даже представить себе, что там, с другой стороны.

— Там просто море, — улыбнулся Андрей. — Теперь твоё собственное море.

Прижимая к себе Ваньку, увлечённо грызущего сухарик, Катя, прихрамывая, пошла вдоль кирпичной стены. И ощущение, что она попала в сказку, не покидало её и пока Катя смотрела на подсвеченный фонтанчик, чаша которого была выложена круглыми камнями (в том, что это были те самые, собственноручно выбранные ею камни, Катя даже не сомневалась), и пока спускалась вниз по вымощенной камнями дорожке, которая переходила в голубую мерцающую лунную дорогу, словно уводя в бесконечность.

Только деревья, что вдруг зашумели за спиной, словно возмущаясь, что Катя прошла мимо, заставили её остановиться и повернуться.

«Ну, здравствуйте, кроны! — подняла она голову к шелестящим листьям. — Я обещала вам, что вернусь. Я вернулась».

И эти вековые дубы, ставшие на два года старше, и это море, что шумело с другой стороны — вот и всё, что здесь осталось от её прежнего дома.

Со стороны моря теперь фасад выглядел точно как на музейной фотографии первого домовладельца Юргена Виннера.

А комната, что когда-то была единственной, приобрела такой вид, словно отец просто на минутку отлучился. Даже стул, отодвинутый от рабочего стола со стоящим на неё тем самым стареньким ноутбуком, выглядел так, словно он только что встал и вышел.

Андрей сделал всё, как Катя хотела. Всё, для того, чтобы она была счастлива.

Изразцами выступал из стены камин.

— А шкафы? — повернулась к Андрею совсем озадаченная Катя.

— Я выкупил их у нового владельца, — ответил Андрей так равнодушно, словно мебель нечаянно попалась ему под руку на распродаже. И, забирая у неё Ваньку, продолжил: — Я хочу, чтобы ты присела. На столе теперь всё стоит именно так, как оставил твой отец.

Катя втиснулась в узкое пространство, боясь сдвинуть стул. Андрей погасил уличное освещение. И она видела только луну, выступающую в её свете раскрошенную скалу и рябящее волнами море.

В открытое окно снова ворвался шум беспокойных крон. Именно так, как, наверное, видел и слышал всё отец, сидя за этим столом.

Но сейчас в этом шёпоте ветра Катя услышала голос не отца, а того, кого уже не вернуть. И вместо радости почувствовала глубокое разочарование.

Кате больше не нужен был отцовский быт. Она хотела флисовый плед, дешёвый обеденный стол и хлипкие стулья. Всё, что хранило воспоминания о Глебе.

До жгучих слёз её душила досада и злость на саму себя за то, что она не могла выдавить из себя «Спасибо!».

— Прониклась? — спросил не заметивший ничего, кроме её покрасневших глаз, Андрей.

— Спасибо, — уткнулась она в его грудь, чтобы только не встречаться с ним глазами.

Ванька тут же запустил руки в её волосы.

Пока уговаривали его отпустить, пока с трудом забрали из цепких пальчиков новую игрушку, пока поясняли раздосадованному малышу, что так делать нельзя, Катин кризис как-то уже исчерпал себя.

И новая удобная спальня с детской кроваткой, и шикарная ванная комната, и просторная кухня, на которой с утра пораньше уже суетилась опрятная домработница. Всё это было Кате в новинку. Но никакого, даже маломальского отторжения не вызывало.

Да, что там! Даже секс, которым они с Андреем неожиданно решили заняться, едва проснувшись, и тот принёс какое-то особое изысканное удовольствие. Удовлетворение самки, которой теперь придётся заявлять своё право на самца, но имеющей при этом не просто фору, а полный набор козырей и тотальное преимущество, которое Катя никогда не ценила.

Одно дело мысленно Андрея отпустить, но когда на самом деле она почувствовала угрозу его потерять, увидела эту его неожиданную злость и поняла, что Карина всё же для него важна, он словно резко подорожал в цене. И Катя вдруг решила за него побороться.

Она сладко потянулась, оставшись одна на кровати. Ваньку пошёл кормить Андрей.

Пахло свежестью, новой мебелью и чистотой. Катя на сто процентов была уверена, что сюда Карину Андрей не приводил.

Сейчас она расставит на туалетном столике свои баночки, развесит в ванной выстиранные трусики, сложит стопочкой на полке возле унитаза прокладки. То есть, полностью разметит территорию своим запахом и хрен уступит этой стерве своего мужика.

Наверное.

С кружкой кофе и ноутбуком Катя спустилась в сад, которого здесь раньше не было. Она хотела проверить почту, возможно, ответить наиболее настойчивым читателям, которые находили её везде. Но Андрей принёс ей телефон и Ваньку.

— Звонила Шпиль, я не стал отвечать.

— Хорошо, я перезвоню ей, — удивилась его встревоженному лицу Катя, забирая ребёнка. — Что-то случилось?

— Пока ничего, но мне нужно отъехать по делам.

— Андрей, ты опять отмалчиваешься? — покачала головой Катя.

— Кать, — выдохнул он. — Это просто работа.

Но теперь ничто не казалось Кате простым.

Они с Ванькой помахали ему вслед, а потом Катя набрала номер Шпиль.

Глава 4

Шпиль неожиданно постарела. Не сильно, но Катя заметила. Чуть глубже залегли морщинки у глаз. Чуть сильнее обтянулись кожей суставы пальцев. И вся её высокая стройная фигурка словно истаяла, высохла, заострилась плечами.

Она стояла у такси, зябко кутаясь в тонкую кофту, хотя солнце припекало нещадно.

С Катей они договорились, что сразу поедут на кладбище.

Всю дорогу Катя пыталась отвлечься тем, что надевала на Ваньку кепку, которую он тут же снимал. Но на подъезде к кладбищу всё равно так разволновалась, что, когда они вышли из машины, Шпиль забрала у неё ребёнка.

Она ни слова не сказала, лишь повернулась в сторону центральной аллеи, и Катя увидела памятник, ещё не миновав шлагбаум.

Ей хватило сил дойти до его могилы.

Вырезанная в камне панорама Острогорска. А на другом куске чёрного мрамора — его портрет. В костюме, чуть склонив голову, Глеб едва заметно улыбался и смотрел прямо на Катю.

Она стиснула зубы, но губы тряслись и слёзы разъедали глаза. Лицо Глеба предательски расплылось, и Катя заплакала навзрыд. Зажимая руками трясущиеся губы, она опустилась на колени и упёрлась лбом в холодный мрамор у подножия памятника.

Грудь словно сдавило ледяными тисками, но нестерпимая боль выжигала изнутри.

Нет, она никогда не сможет его оплакать. Её душа стала выжженной пустой землёй.

Несколько раз Катя затихала, но каждое новое воспоминание вызывало очередной поток слёз, и всё начиналось сначала. Горло перехватывало от душащих рыданий, стоило ей снова поднять глаза на портрет.

Катя помнила, как справилась тогда в больнице — просто решительно отвергла мысль, что Глеб умер, и этим жила. Сейчас убедить себя в обратном, что Глеб умер, она не смогла.

От слёз мутило и подташнивало. Накатывала такая слабость, что хотелось просто лечь на этот мрамор и тоже умереть. Но другого выбора не было: умереть вместе с ним или верить, что он жив.

И она встала, отряхнув колени, упрямо вздёрнула подбородок и посмотрела прямо в его смеющиеся глаза.

«Делай, что хочешь, но возвращайся!

Пусть в снах, пусть незримой тенью, утренним туманом, вечерней росой, лёгким ветерком, шорохом листьев. Хоть иногда.

Я не боюсь тебя забыть, я боюсь тебя помнить. Помнить — значит признать, что тебя больше нет. Но для меня ты есть. И будешь всегда».

Катя нашла Шпиль у могилы отца. Её глаза тоже покраснели. Но она оплакивала не писателя Полонского, она переживала за Катю. Она погладила её по плечу и отдала Ваньку.

Катя прижала сына к груди, и ей чуть-чуть стало легче.

— Ты знаешь, я не могу читать твою книгу, — призналась Шпиль, когда, никуда не торопясь, они решили прогуляться по кладбищу. — Оживи его. Христом богом тебя прошу — оживи.

— Я не могу, — покачала Катя головой.

— Можешь, — уверенно заявила ей Шпиль. — Ты же автор.

— Чики! — показал Ванька пальчиком на взлетевших ворон.

— Нет, сынок! — улыбнулась ему Катя. — Это не воробушки. Это — вороны. Во-ро-ны, — повторила она по слогам, и Ванька положил ладошки на её щёки и так же смешно округлил губы, стараясь повторить букву «О».

— Это твоя книга, Катя, — вздохнула Шпиль. — Твой шанс вырваться из этого ада. Закончи её так, как хочется тебе.

— Как, Шпиль? Призвать магию вуду? В жизни чудес не бывает. И я не смогу, сфальшивлю, если напишу то, чего нет.

— А если чудеса бывают? Его похоронили в закрытом гробу. А ещё целый месяц из могилы звучала музыка.

— Ты сейчас про Глеба или про мою книгу? — остановилась Катя. — Я не буду писать такую ересь. Подумаешь, положили в гроб мобильник. Сейчас никого этим не удивишь.

— Ты не была на его похоронах, — ответила Шпиль. — А я была. Весь город был, и слухи потом ходили разные.

— Шпиль, не рви мне душу, — Катя вздохнула и снова пошла, слегка прихрамывая, по колее, накатанной машинами между заросших травой могил. — Я и так едва жива.

— Я вижу, поэтому и скажу, — пошла женщина рядом. — Сначала говорили, что авария была подстроена.

Катя хмыкнула. Даже сквозь свою усталость и отупение от слёз ей показалось это забавным.

— Ты не забываешь, что я там была? Что чуть не погибла вместе с ним. Сотрясение мозга. Операции на ноге. И самое страшное воспоминание — залитая его кровью моя одежда. Прости, Шпиль, — пересадила Катя Ваньку на другую руку, — но это — бред.

— Выслушай меня, — мягко возразила Шпиль. — Дело шло к выборам. И как сейчас говорят, там было такое жестокое противостояние с нынешним мэром, что вариантов было два: или он убьёт Глеба, или Глеб его порешит.

— Теперь всё это — глупые домыслы. Задним числом можно понапридумывать всё, что угодно.

— Это тебе в книге можно придумать всё, что угодно, да и то — ты не соглашаешься. Но, кроме сплетен, были и факты. Слишком уж красиво Адамов ушёл. Ведь все документы были подписаны, все нужные бумаги составлены. Его алчные родственники не получили ни гроша. Даже машина оказалась служебной. У двух домов и квартиры — новые владельцы. У рыбзавода — новый хозяин. И никаких завещаний и юридических проблем, которые бывают, когда люди уходят из жизни внезапно.

— Глеб готовился к этим выборам. Наверное, он ждал такого исхода, поэтому привёл в порядок свои дела, — Катя всё ещё возражала. Но искорка надежды, что хотела в ней высечь Шпиль, уже зажглась. — Но если эта авария и была подстроена, то не им самим. Иначе он никогда не посадил бы меня в свою машину.

— У нас маленький городок, Катя, — Шпиль поняла, что всё же достучалась до неё и улыбнулась. — Все сплетни — это, как правило, правда, которую боятся говорить вслух. Авария, может быть, и не была спланирована. Но что могло помешать Глебу использовать её в своих целях? Глеб Адамов был тем ещё прохвостом. Бандитом, спортсменом, но дураком он никогда не был.

Катя покосилась на эту странную худую женщину, пытаясь уловить в блеске её глаз признаки безумия. Но, как ни старалась, взгляд Шпиль был как никогда осмысленным.

Только если Шпиль это придумала ради чистого искусства, ради книги, которую Катя дописывала, но не могла закончить счастливым концом. То это было даже не жестоко — чудовищно жестоко. И Катя не верила, что Шпиль могла так поступить.

Вымотанная поездкой, измученная и вся в сомнениях, Катя проспала, сколько ей позволил Ванька, а потом, играя с ребёнком, насильно заставляла себя ни о чём больше не думать.

Но когда приехал Андрей, первый вопрос, который она ему задала за ужином, был про Глеба.

— Скажи мне, только честно, Глеб мог выжить?

Андрей перестал жевать и покосился на играющего в манеже ребёнка, словно это был разговор не для его ушей.

— Ты была на кладбище?

— Да. Ты не ответил.

— Ты была на кладбище. Ты видела его могилу, — теперь Андрей покосился на Катю, как на сумасшедшую. — Кать, он умер. Его похоронили.

— Его похоронили в закрытом гробу, — повторила она слова Шпиль. — Но ты сказал, что после аварии он был в сознании. Значит, его не разорвало на куски. Он мог говорить.

— Мог. Но даже не стонал, — посмотрел на неё Андрей жёстко. — Зачем ты заставляешь меня это вспоминать?

— Я хочу знать подробности, — вперила в него Катя взгляд такой же беспощадный.

— Он был весь в крови. Лицо поранено, — Андрей хотел поднять руку, чтобы показать на себе, но изобразил ладонью прямой порез, не дотянувшись до лица. — Капот практически вмяло внутрь. Спасатели приехали быстро, но машину пришлось разрезать, чтобы достать вас обоих.

Катя даже не поморщилась.

— И всё то время, пока ждали спасателей, неужели он не сказал ни слова?

— Сказал, — сидел Андрей, словно проглотил кол, не шелохнувшись. Шевелились только его губы и глаза, что испепеляли Катю непониманием. — Просил позвонить какому-то Стасу.

— Мне нужен этот телефон.

— Катя, — он дёрнул подбородком. — Что ты задумала?

— Ничего особенного. Я просто хочу поговорить с этим Стасом. Ведь мы не так далеко отъехали от Острогорска? Нас же обоих привезли в местную больницу? Это потом уже меня отправили в краевой центр?

— Да, — Андрей кивнул и отставил тарелку. Возвращаться к недоеденному ужину он больше не собирался.

— Так что насчёт телефона?

— Это невозможно. Я понятия не имею, кому тогда звонил.

— Зато я имею. Как фамилия директора ООО «Акватехнологии»?

— Волков.

— Станислав Волков?

И по тому, как вытянулось лицо Андрея, Катя поняла, что он-то, наверняка, одно с другим не связал.

— Как там Карина?

— Понятия не имею, — встал из-за стола Андрей.

— Андрей, сядь, — остановила его на полпути Катя. — Тебе не кажется, нам надо поговорить?

— А до этого мы чем занимались? — усмехнулся он, но всё же сел обратно.

— Ты же спишь с ней.

— Ты тоже спала с Адамовым, — горько усмехнулся Андрей. — Ты даже забеременела от него.

Он посмотрел на манеж. Ванька что-то рассказывал на своём детском языке сам себе, но обернулся, словно почувствовал взгляд Андрея и даже подтянулся, чтобы встать. Только отвлёкся и ту же забыл про них.

— Это было до тебя.

— Да ладно, — откинулся он на спинку стула. — А рыбалка?

Катя промолчала. Один раз она уже оправдывалась, поясняла, почти каялась. Но у Карины явно была своя версия тех событий. Катины доводы Андрей уже не услышит.

— Или ты думаешь, я совсем идиот?

— Я думаю, что тебе не нужно было терпеть два года, чтобы сказать мне это.

— Я и не терпел. Я просто поехал и трахнул Карину. Думал, мне станет легче.

— И как?

Андрей встал, схватился за стул, чтобы его швырнуть, но посмотрел на Ваньку и передумал.

— Да ни хрена, — он даже голос не повысил. Замер у стола, засунув руки в карманы. — Но это было действительно давно. И один-единственный раз.

Катя в раздумьях поднялась следом.

А ведь несколько часов назад она собиралась за Андрея бороться. Тогда ей вдруг показалось, что она сможет его полюбить. Что им хорошо будет вместе, стоит только избавиться от призраков прошлого. Если бы всё было так просто!

— Андрей, я не выйду за тебя замуж.

— Из-за Карины? — болезненно сморщился он.

— Нет, — Катя преодолела разделявшие их пару шагов, обняла Андрея и положила голову ему на грудь. Она слышала, как где-то под ключицей бьётся его сердце. Руки Андрея легли ей за спину. — Я не люблю тебя.

Он тяжело вздохнул, но промолчал.

— И ты тоже не любишь меня. Просто всё это как-то незаметно зашло слишком далеко. Ты взял на себя заботу обо мне. Я понимаю, если бы с тобой случилось несчастье, я поступила бы так же. Я бы ни за что не бросила тебя. Но это нездоровые отношения. Ты со мной из жалости. Я с тобой из чувства благодарности. Это — тупик.

— Я так любил тебя, — выдохнул он Кате в макушку. — Я не понимаю, куда всё делось.

— Растрескалось и рассыпалось в прах. Как глиняная фигурка при обжиге в печи. Потому что мы слепили её из неправильной глины. Я — из страха влюбиться в Глеба. Ты — из одиночества.

— Ты всё ещё любишь его?

— И никогда не устану любить, — прижалась Катя ещё сильнее, но это были совсем не объятия.

— Как ты будешь одна? — прижался он губами к её волосам.

— Я не одна. У меня есть Ванька. У меня есть семья. У меня есть мои книги.

— Я вижу, ты всерьёз задумалась о писательстве? — усмехнулся он.

— Пока это — всё, что у меня получается.

— Ты талантливая.

— А ты станешь кому-то мужем и отцом, о каком только можно мечтать.

Катя вздохнула, не зная, что ещё сказать.

Они долго стояли так, обнявшись. Словно два путника, сбившихся с пути, они нашли друг в друге поддержку и теперь никак не могли расстаться, чтобы каждому идти своей дорогой.

— Я поживу в этом доме до отъезда?

— Конечно, он же твой.

— Нет, Андрей, — отстранилась Катя и посмотрела в его тёплые глаза. — Он — твой. И не спорь. Дом прекрасен. Но он мне больше не нужен.

— Что ты будешь делать? — Андрей разомкнул объятия.

— Искать Глеба. Дописывать книгу. Растить сына.

— Катя, Глеб ум…

— Андрей, — закрыла она его рот рукой. — Я всё равно его люблю. Шпиль была права, я воскрешу его. Хотя бы в книге.

Катя поставила тарелки в мойку и, уже открыв воду, поняла, что Андрей так и стоит на том же месте.

— Я переночую на диване в гостиной, — ответил он на её взгляд.

— Ты знаешь, мы с Димкой одно время спали и на одном диване, — улыбнулась Катя. — Вот как-то не выходит у меня с парнями по-другому. Только дружить.

Андрей помог Кате убрать со стола и даже взялся уложить Ваньку, который раскапризничался от усталости.

А Катя на цыпочках прошла мимо них в ту комнату, что теперь была отцовским кабинетом.

Погладила старый пластик холодильника, где она хранила принесённые Глебом продукты. Провела пальцем по ободку чашки, из которой он когда-то пил свой ядовитый кофе. Села на диван, на котором он иногда лежал. Да так и застыла, вспоминая, как он подшучивал над ней. Как наматывал на палец её волосы. Как целовал её в шею, прижимая к себе.

Андрей, вышедший из темноты внезапно, заставил Катю вздрогнуть.

— Ванька заснул?

Он кивнул, протянул ей записку с номером телефона и, ни слова не говоря, вышел.

— Алло! Стас? — трясущимися руками набрала Катя номер, даже не глянув на часы. — Это Катя. Катя Полонская.

Глава 5

— Сын?! — Стас моргал на Катино заявление, и это было единственное слово, которое он произнёс. Теперь он просто открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но ни один из вопросов, что, видимо, возникали у него, так и не задал.

Та же худоба. Те же торчащие уши. Только волос на макушке осталось меньше да вместо клетчатых шортов, в которых Катя запомнила Стаса, джинсы. Простые джинсы, без наворотов, без модных лейблов. Мятая футболка, словно перед встречей он просто вытянул первую попавшуюся из груды неглаженых вещей.

Катя ждала, что хозяин рыбзавода будет выглядеть поприличнее. Но только очень цельных личностей не меняют деньги. Стас оказался именно таким.

Они встретились на центральной площади у чудом сохранившегося памятника Ленину. На деревянной лавочке Катя сидела одна. Ванька уснул, и Андрей остался с ним в машине.

— Он проснётся, и ты всё увидишь сам, если вдруг мне не веришь. Он родился в прошлом апреле. Девять месяцев назад отсчитай сам.

— Я верю, верю, — отмахнулся Стас. — Просто как-то совсем неожиданно. Я даже не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Устрой мне встречу с Глебом, — пошла Катя ва-банк.

Стас вытаращил глаза, но совсем не так, как если бы это было невозможно. Посмотрел с удивлением, но не как на полоумную.

— Я же не медиум, — наконец пришёл он в себя и усмехнулся.

— Тогда просто скажи Глебу, что я приехала и мне есть, что ему сказать, — Катя встала.

Стас сморщился и даже поднял руку, но так выразительно, словно хотел махнуть и посетовать, что это бесполезно. Глеб такой упрямый.

— Удивляюсь, как при твоей искренности ты смог скрывать это два года, — улыбнулась Катя. — Мой номер у тебя есть, просто позвони.

Она решительно пересекла площадь. И только захлопнув за собой дверь машины, шумно выдохнула.

— Господи, этого не может быть, но Штиль оказалась права, — она упёрлась лбом в переборку. И больше ничего не могла сказать.

Андрей сжал её плечо, но слов у него тоже не было.

И не было слёз, хотя Катя откинулась на сиденье и закрыла лицо руками. Она мотала головой не в состоянии в это поверить. Она боялась даже мысленно это произнести.

Глеб — жив!

Следующие три дня стали сплошным, мутным, как туман, ожиданием.

Катя не могла ничего делать. Она не открывала ноутбук, не включала телевизор, не разговаривала с Андреем. Почти не ела, практически не спала. Она перенесла Ванькину кроватку в «кабинет» и жила там, на диване, боясь разрушить то хрупкое состояние вселенной, когда границы между сном и явью вдруг истончились.

Мироздание словно замерло в раздумье — обрушить на Катю всю глубину её безумия или вопреки любым законам изменить реальность.

Когда позвонил Стас, Катя уже была близка к помешательству. Не сбежать навсегда в страну грёз ей помогал только Ванька. Никогда она не стояла так близко к той черте, откуда рассудку уже нет возврата.

Но немного смущённый голос Стаса перевернул песочные часы, в которых истекали последние крупинки, и отчёт начался сначала.

— В общем, мы тут с Сеней посовещались. Бесполезно ему говорить. Он никого не хочет видеть. Поэтому Семён тебя просто отвезёт. А там уж как получится.

Поцеловав покрепче Ваньку, Катя оставила его Андрею и залезла в Сенину «Ниву».

Рыча, дребезжа, ныряя в лужи и подпрыгивая на ухабах, это чудо советского автопрома три часа везло Катю по пересечённой местности, дороги по которой в принципе не существовало. Пересекая речку, Кате даже пришлось поднять ноги, чтобы не мешать естественному току ледяной воды под сиденьями. Но машина не заглохла, хотя такая вероятность была. Фыркнула на берегу и, набирая обороты, поползла вверх по камням речного склона.

Говорить в таких условиях было почти невозможно, ибо приходилось поплотнее стискивать зубы, чтобы они не раскрошились друг об друга в тряске. Но пока машина покидала Острогорск, Кате всё же удалось выудить из Сени коротко, что это было решение Глеба, а их задача была только всё организовать и со всеми договориться.

Пока Катя не хотела делать никаких выводов. Она вообще пыталась ни о чём не думать, кроме как о том, чтобы у неё не остановилось от радости сердце, когда она увидит Глеба.

За спиной, где пассажирского ряда кресел не было, громыхали бутылки, подпрыгивали, позвякивая, банки и шуршала упаковочной плёнкой какая-то утварь или стройматериалы.

— Не, ну а чо, — коротко пояснил Сеня. — Раз уж всё равно едем. И хорошо, что он не ждёт. Сюрприз будет.

Казалось, ничто не предвещало, но машина неожиданно выехала из леса на поляну.

— Ну, вот и его теремок, — легко выпрыгнул из машины Семён. К стыду своему Катя не могла вспомнить его фамилию, а настоящим именем его никогда никто и не называл.

Он открыл багажник и подвинул ближе к краю коробки, чтобы удобнее было взять. Катя хотела помочь, но он показал рукой на сверкающую водную гладь за домом.

— Иди, иди. Вон там он обычно, у озера сидит.

Из-за бешено колотящегося сердца Катя не слышала собственных шагов. Хотя камни, наверное, шуршали, песок хрустел, и её шаги в тишине этого заповедного леса стали слышны задолго до того, как она вывернула из-за угла дома.

А с того момента, как она увидела его тёмную макушку, торчащую из-за высокой травы на берегу, Катя ничего больше вокруг и не видела.

Она подошла со спины и уже была шагах в десяти от его инвалидной коляски, которая развернулась так стремительно, что Катя вздрогнула и остановилась.

— Сеня, какого…, — Глеб замер на полуслове. И эти несколько секунд, пока он её узнавал, Катя видела только шрам на его лице, от правого века по щеке вниз, и его взгляд — удивлённый, потрясённый.

Эти несколько секунд их взгляды сплетались так тесно, словно вязались морскими узлами, подтягивая друг к другу. Но какая-то птица вспорхнула из травы и с громкими криками понеслась над озером, разорвав эту связь.

— Уходи, — развернулся Глеб спиной и уставился на озеро, словно нет ничего интереснее, чем вид на неподвижную водную гладь перед ним.

— Глеб, — Катя сделала шаг вперёд.

— Не подходи, — прозвучало угрожающе.

— Глеб, — повторила Катя, но не остановилась.

И тогда он сделал то, что она никак не ожидала — нажал до отказа задний ход на рычаге управления своей коляски и с такой скоростью въехал спиной в свой дом по доскам дорожки, что Катя успела заметить только шорты на его голом теле. Да его взгляд — теперь укоризненный, злой.

— Сеня! — рявкнул Глеб, когда дверь за ним закрылась.

Катя слышала, как звякнул засов, но всё же пошла следом. И всё же дёрнула за ручку крепкую дощатую дверь.

— Глеб! — крикнула она и прижалась щекой к доске. — Пожалуйста, Глеб.

Она слышала, как зажужжал моторчик. Совсем рядом. Как легонько стукнулись в дверь колеса. А потом что-то чуть выше. Может, ручки, но Кате показалось, откинутая назад голова Глеба.

Катя положила руку на место, откуда услышала этот звук и закрыла глаза. Инвалидная коляска, шрамы — какие всё это были мелочи по сравнению со смертью. Главное, что он действительно жив, а с остальным она справится.

— Я всё равно не уйду, пока ты со мной не поговоришь. Можешь прятаться, сколько хочешь.

— Зря ты приехала, — всё же ответил он после долгой паузы. — Зря они тебе сказали.

— Зря? — Катя говорила тихо, но Глеб всё равно её слышал. — Зря я проплакала полдня на твоей могиле. Зря два года писала тебе письма, которые мне некуда было отправить. Зря пыталась устроить свою жизнь, хотя знала, что никогда не смогу тебя забыть.

— С личной жизнью у тебя вроде неплохо вышло, — хмыкнул он. — Муж. Сын. Недолго ты по мне убивалась.

Катя тяжело вздохнула и, развернувшись спиной, тихо сползла по двери на доски настила.

Странное чувство, словно и не было этих двух лет. Снова он злится. Снова она должна оправдываться. Снова между ними Андрей. И сердце снова бьётся. Постукивает о рёбра, словно метроном. То ли всё только что закончилось. То ли, наоборот, начинается.

Лёгкий ветерок с озера. Шелест листвы. Хор горластых лягушек. Запах скошенной травы. И писк комара прямо над ухом.

Жизнь. Просто жизнь. Всё, и ничего лишнего.

Песок захрустел, и Катя повернулась на звук. Сеня вопрошающе кивнул. И Катя отрицательно покачала головой. Он развёл руками и, тяжело вздохнув, побрёл обратно.

— Подожди! — подскочила Катя на ноги, и он обернулся, дожидаясь, пока она его догонит. — А ты когда обратно?

— Так сейчас и поеду.

— Сейчас? — Катя смотрела, как он почесал редкую щетину на щеке.

— Так, ну а чо? Мне завтра на работу. Чайку попью да и поеду.

— Я с тобой.

— Конечно, — кивнул он и ни о чём не спросил. Жестом пригласил Катю в дом.

В просторной кухне, по-деревенски простой, но на редкость обустроенной, в углу стояли привезённые ящики, на диванчике валялись вещи, на спинке стула — клетчатая байковая рубашка, в мойке — грязная посуда.

Типичная холостяцкая берлога. У Кати руки чесались прибраться, но она сдержалась, беспокоясь, что ресурсы здесь, наверное, ограничены, и она понятия не имеет, как ими пользоваться.

— А вода, свет? — спросила она Сеню в продолжение своих мыслей.

— Так это все есть, — поставил перед ней Семён большую дымящуюся чашку. Чай он вскипятил на газовой горелке. — Генератор. Водонагреватель. Спутниковая тарелка. Интернет. Связь бывает, барахлит, а так — всё по уму. Удобства тоже. Он же этот дом строил, типа, отдыхать от всех.

— Семён! — прозвучал издалека недовольный голос Глеба, словно он слышал, о чём они шепчутся.

— Вот и отдыхает, — мотнул головой в сторону голоса Семён.

— Так и будет сидеть теперь там, пока я не уеду?

— Пусть сидит, — махнул Сеня рукой, мало обеспокоенный приказным тоном Глеба.

— Что, не пойдёшь? — Катя пыталась отхлебнуть, но кипяток в её кружке был слишком крутым.

— Чаю попью, схожу перед отъездом. Узнаю, может, надо чего.

— А что у него с ногами?

— Перелом позвоночника. Если бы в больнице полежал, может, и подлечили бы. Но раз сам так решил, значит, решил. Забрали. Выходили. Коляску ему привезли. У него их тут теперь целый автопарк.

— Так если его обследовать, это, может, обратимо?

— Мне то не ведомо. Большой уже, сам разберётся. К нему лезть, — он махнул рукой. — Только напрашиваться.

— Сеня, твою мать, я долго орать буду! — снова голос Глеба, недовольного пуще прежнего.

— Ну чо, пойду, схожу, раз орёт, — подтянул Сеня штаны, вставая и ворча. — Вот ведь тиран-то.

Катя словно ждала, пока он выйдет, чтобы потянуться к рубашке. Прижала её к груди, вдохнула запах, уткнувшись носом ткань. Несвежая. И это самое ценное, что было в этой одежде. Она пахла Глебом. Настоящим, потеющим, живым.

Она так и уехала бы с этой клетчатой красной байкой в руках, но всё же с сожалением повесила её на место, когда Семён вернулся.

— Ну чо? Поехали?

Катя кивнула и пошла к машине.

— Что-нибудь сказал? — спросила она с надеждой, пристёгивая ремень безопасности.

— Ага, — завёл машину Семён. — Материл, на чём свет стоит. Но мы привыкши.

— Ничего не просил передать?

— Ни слова не сказал. Ну, тут дело такое, — Нива медленно поползла по косогору вниз. — Время надо.

— Я понимаю, — кивнула Катя.

Но чем дальше они отъезжали, тем чаще она оборачивалась. Тем сильнее её начинали душить слёзы, словно на шее у неё был аркан, и конец его остался в руках того, кто упрямо заперся в доме. И чем больше становилось расстояние, тем плотнее затягивалась петля.

Нет, она не могла уехать. Она так истосковалась по Глебу, что каждая клеточка её тела рвалась назад.

— Стой! — крикнула она Сене, уже отстёгивая ремень.

— Что-то забыла? — затормозил он резко, и Катя чуть не впечаталась головой в лобовое стекло.

— Всё, — открыла дверь Катя. — Не могу его оставить.

— Ну чо. Поднимайся тогда прямо по следам машины. Никуда не сворачивай, — показывал Семён рукой. — Там, на сопочку, чуть влево и как раз выйдешь. Поняла?

— Ага, — уверенно кивнула Катя.

Она понятия не имела, куда идти.

Глава 6

Может, это был инстинкт самосохранения, а может, есть во вселенной неизвестные нам силы, которые тянут людей друг к другу, но Катя вышла из леса точно к дому Глеба.

Правда, с другой стороны. Там, где гудел огромный генератор, под навесом стояли бочки с топливом и какой-то инвентарь валялся в сарае.

Помня свою прошлую ошибку, Катя старалась ступать максимально бесшумно и, чувствуя себя немного грабителем, вошла через дверь, которая после их отъезда так и осталась незапертой.

Она прокралась через большую комнату с диванами и камином, и её вид до боли напомнил Кате тот дом на берегу, в который её как-то привозил Глеб. Только сейчас он не ждал гостей. Было не убрано. И металлические поручни, мелькнувшие в двери ванной, напомнили, что здесь живёт инвалид.

А ещё инвалидные коляски. В той комнате, где Глеб спрятался от Кати, их стояло две. В третьей, похожей своими широкими колёсами на маленький вездеход, Глеб снова сидел на берегу. На том же самом месте, где Катя его первый раз и увидела.

Его широкие мускулистые плечи выступали из-за спинки. В руке у него была бутылка. Отклоняясь на пружинящую спинку, вино он отхлёбывал прямо из горла.

— Вижу, своим принципам ты изменил? — заявила о своём присутствии Катя.

Глеб дёрнулся, подавился и закашлялся, согнувшись к коленям. Катя лишь усилием воли не двинулась с места, чтобы постучать его по спине.

— Какого чёрта тебе надо? — сдавленным голосом спросил он, всё ещё откашливаясь, но так и не повернулся.

— Я же сказала, что не уйду, пока с тобой не поговорю, — оперлась Катя плечом на косяк двери.

— А, ну да, ну да. Все девочки так любят эти пустопорожние разговоры, — хмыкнул Глеб.

Под гладко обструганными деревянными поручнями стоял целый ящик алкоголя. Пустую бутылку Глеб небрежно кинул в свободную ячейку. И попал.

— Задавай свои вопросы и вали уже. Семён там, поди, задолбался туда-сюда тебя по лесу катать. То ты уходишь, то ты остаёшься.

— Может, ты сам ответишь? Помнится, у тебя неплохо получалось.

Глеб покачал головой, потянулся за новой бутылкой, но передумал.

— Так было надо, — не стал он спорить. — Мне очень жаль, что тебе пришлось немножко поплакать обо мне. И жаль, что ногу ты всё же сломала. Я сделал всё, что мог, но места для манёвра было мало. Надеюсь, твой муж тебе всё популярно объяснил.

— Если ты про Андрея, то он мне не муж.

— Это уже неважно. Живёте и живите. Меня твоя жизнь больше не касается. Как и тебя — моя. Не думал, что ты вообще когда-нибудь вернёшься.

— Я приехала с тобой попрощаться, прежде чем принять самое сложное решение в своей жизни.

— Так прощайся, милая, — хохотнул он. И оттого, что он так и не повернулся, прозвучало это жутко. — Прощайся и вали.

Катя промолчала. А Глеб схватился за устойчивые поручни и прокатился вперёд-назад, словно ему не сиделось на месте.

— Вали писать свои популярные книжки. Ведь именно этого тебе так не хватало — славы, денег, хрен знает, о чём ты там ещё мечтала.

Он, конечно, был отчасти прав, но от того, как он это сказал, Кате стало обидно. Может, и правда, зря она вернулась. Может, всё выдумала про его чувства, пользуясь тем, что он умер и уже никогда не смог бы возразить. Но вот он жив, а Кате тошно его слышать.

— Получила всё, что хотела? Признание. За счёт папаши, конечно, но кого это волнует. Рядом неплохой парень. Пусть не муж, но всё же на подхвате. Всё складно, ладно. Семья, сын.

Он со всей силы упёрся в поручни и, преодолевая сопротивление своего устойчивого полноприводного устройства, выгнулся назад так, что заставил передние колёса подняться.

Мышцы на его руках напряглись, из последних сил удерживая равновесие тела.

— Всё так. Только это твой сын, Глеб, — в этот момент и подала голос Катя.

Осознавая услышанное, на какую-то долю секунды он замер, и сила притяжения победила. С грохотом Глеб рухнул на спину. Кресло выскользнуло из-под него и укатилось к мосткам. А он так и остался лежать на земле.

— Глеб! — кинулась к нему испуганная Катя. Она никак не ожидала, что он не удержится.

— Твою мать! — выругался он, изогнув голову, чтобы её увидеть, но она уже опустилась на колени прямо перед ним. И потянулась к нему, но замерла, боясь прикоснуться.

— Что значит, мой? — опёрся Глеб на руки и сел, выставив их назад. И сразу оказался выше Кати, сидевшей перед ним.

Если бы не этот шрам, слегка оттягивающий веко и делающий его устрашающе угрюмым, он совсем и не изменился. Тот же подтянутый живот в рельефных кубиках, те же красивые плечи. Та же щетина, покрывающая его лицо. Только волосы подстрижены короче.

— Это надо как-то на пальцах пояснять? — посмотрела на него пристально Катя и вдруг улыбнулась, забыв про его злобность. Просто от счастья, что видит его, что может его коснуться. Она бесстрашно протянула руку к его лицу. — Ну, и рожа у тебя, Адамов. Ты похож на пирата.

Она притронулась кончиками пальцев к его шраму. И Глеб вдруг закрыл глаза и ткнулся щекой в её ладонь. Второй рукой Катя поправила его растрёпанные волосы. Почувствовать его, увидеть, услышать его дыхание — о большем она не могла и мечтать.

— Ему год и четыре месяца. У него твои глаза. Твои волосы. Твои губы, — вела она рукой по его лицу.

— Как ты его назвала? — спросил он тихо и открыл глаза.

— Ванька. Но, знаешь, я тут подумала, зачем ему такой отец? — Катя презрительно скривилась, мстя за свои сегодняшние обиды. Глеб напрягся, затаил дыхание, мучительно всматриваясь в её лицо. — Ты же пьёшь, сволочь, как сапожник.

Он с облегчением выдохнул и улыбнулся. «Сволочь ты, Катя», — прочитала она в его глазах. И точно знала, что сейчас за свою дерзость расплатится.

— Просто я и есть настоящий пират, — он схватил её в охапку и прижал к себе. Стиснул так, что перехватило дыхание.

Впрочем, его и так перехватило. Просто от его близости. От того, что он есть.

И Катя разрыдалась у Глеба на груди.

— Ну-у-у, я так не играю, — вытирал Глеб пальцами её слёзы, а тыльной стороной ладони — свои.

Но Катя спрятала лицо у него на плече и, прижимаясь к нему изо всех сил, снова плакала.

— Я думала, что уже выплакала все слёзы, — всхлипнула она и вытерла нос.

— Вижу, ошибалась, — улыбнулся Глеб, но смотрел на неё вопрошающе. — Так что там за судьбоносное решение ты приехала принять?

— Очень важное, — вздохнула Катя, восстанавливая дыхание. — Я приехала решить, кого твой сын будет называть отцом.

— Ты вообще в своём уме? — прищурил Глеб свой страшный глаз.

— Наверно, нет, — на секунду растерялась Катя.

— О чём тут думать? Меня, конечно, балда. Кого же ещё, если не меня? — растянулись его губы в улыбке.

— Дурак ты, Адамов, — стукнула его в плечо Катя и поднялась на ноги.

— И ведь я только сейчас начал понимать, какой, — проводил он её глазами.

Катя пошла было к дому, но на полпути остановилась, развернулась, сложила грозно руки на груди.

Глеб не попросил помощи. Подтянулся на руках, снова схватившись за поручень, развернул откатившуюся коляску и забрался на неё с проворностью акробата. И только составляя бесполезные ноги руками, вздохнул.

— Знаю, знаю. Я, как всегда, тебя не спросил, согласна ли ты.

— Ты не нуждаешься в моих ответах, — развела руками Катя. — Ты их знаешь лучше меня. Я согласна на всё. На всё, о чём ты не спросил.

— Я — инвалид, — двигатель тихонько зажужжал, и Глеб подъехал на пару шагов ближе. Серьёзный, напряжённый, ждущий ответа.

— Ты — жив. И этим всё сказано, Глеб. Для меня главное, что ты жив.

— У меня нет больше ничего, — поднял он узкие складные подлокотники, словно они ему мешали и снова немного подъехал. — Даже имени.

— У тебя есть я. И у нас есть сын. Помнишь, я попросила тебя сделать остановку? Как раз перед аварией?

— Я помню всё. До единого слова.

— Так вот, именно об этом я не хотела тебе говорить, пока ты был за рулём. Что у нас нет проблем с детьми. Что я уже беременна.

Глеб выжал до упора газ на своём агрегате и прямо на ходу посадил Катю на колени.

Она взвизгнула. Но он перехватил её покрепче. Покружил на месте и остановился.

— Знаешь, что бы я тебе ответил? — заглянул он в её глаза.

— Догадываюсь, — Катя пересела, оседлав Глеба сверху, и положила руки ему на плечи. — Ты бы сказал, что это не твой ребёнок.

— Ошибаешься, — не сводил он с неё глаз, просовывая руки под её ягодицы. — Я бы поверил. Как сейчас я тебе поверил. Я бы сказал, что я самый счастливый человек на свете.

— Потому что ты сумасшедший, — провела Катя пальцем по его губам.

— Нет, потому что это ты делаешь меня таким, — он поймал губами её палец, но Катя уже не могла бороться с невыносимым желанием поцелуя.

Она сходила с ума от его нежности. От его рук, словно созданных для неё. От его губ, пахнущих вином, что она никогда не устанет целовать. От его запаха. От его близости. От его тепла. И от горячей упругости, что она чувствовала сквозь ткань между своих ног.

Мотор зажужжал. Они куда-то поехали. И её руки сами потянулись к замку своих брюк.

В полутёмном помещении кресло упёрлось в стену, но Кате было всё равно, где они. Всё равно, что сейчас вокруг. Она срывала с себя одежду, нещадно топча и выворачивая брючины. Она хотела Глеба с такой силой, что ни секунды не могла ждать.

Они искрили, словно два оголённых провода. И это было настолько взаимно, что электрическим разрядом Катю пронзило, едва Глеб оказался внутри неё. Её так оглушило этим током, что она не слышала свой стон. Выгнулась высоковольтной дугой, и Глеб дёрнулся вместе с ней и тоже затих.

Спинка кресла опустилась, давая Кате возможность лечь на грудь Глеба.

— Какая удобная штука, — приподняла Катя голову, когда её немного отпустило, хотя чувство опьянения ещё не прошло.

— И не говори. Всё специально для тебя.

Глеб улыбнулся и снова потянулся к её губам. И оторвался нескоро, только чтобы сказать:

— Но, если хочешь, можем перебраться на кровать.

— Да? — удивлённо уставилась на него Катя. — У тебя ещё и кровать есть? А презервативы?

— А не поздновато ли? — улыбнулся Глеб и прямо на кресле повёз Катю в комнату. — И вообще, разве нам не нужна дочь?

— Я хочу двух.

— Не уверен, что получится сразу. Но, обещаю, не прекращать попытки, — засмеялся он.

И кресло снова заманчиво зажужжало.

Глава 7

«Он мог бы стать пылью, но стал светом. Он мог бы рассыпаться прахом, но стал плотью. Она не смогла его отпустить, и он воскрес для неё».

Катя перевела с английского строки собственной книги — вроде всё правильно — и подняла глаза на Глеба, ожидая ответа.

— Острогорск?! — наконец сказал Глеб, после долгого раздумья и скривился, то ли копируя Ваньку, которому не понравилась каша со шпинатом, то ли сам город стал бывшему мэру действительно ненавистен. — Да к чёрту этот Острогорск! Нам и в Москве неплохо. Правда, Ванька?

Ребёнок в ответ выплюнул зелёную кашу и бросил ложку. Он редко привередничал на счёт еды, но, видимо, эта была особенно противной.

— Правильно, сынок, не суй в рот всякую гадость, — отставил Глеб тарелку и принялся вытирать Ваньке рот. — Всегда слушайся маму. Что там ещё?

— Мой руки перед едой, — подсказала Катя.

— Правильно!

— Маскве неплохо, — повторил Ванька, поворачиваясь от обеденного стола к Кате, сидящей на диване.

— Да, сынок, теперь мы живём в Ма-а-аскве. И забудем дорогу в этот плохой Острогорск навсегда. Если ты не забыла, — Глеб тоже обернулся к Кате, которая грызла в задумчивости карандаш. — Меня там чуть не убили. И вообще, я для всех умер. Мне в принципе нельзя там появляться.

Катя нагнулась, чтобы положить на журнальный столик распечатанные листы со своими пометками и ключ, что она так и носила на шее, выпал на колени.

— Мне вот только интересно, — коснулась Катя вырезанных в жёлтом металле букв слова «love». — Почему после аварии ты не уехал куда-нибудь за границу? Затерялся бы где-нибудь в Америке. Тем более, у тебя там тоже есть друзья.

— Ну, во-первых, я был немного болен, чтобы ехать, — он прожужжал своим креслом, огибая стол, и посадил Ваньку на руки.

И ребёнок был счастлив лишний раз прокатиться на его «вездеходике». Он вообще воспринимал инвалидную коляску отца как большую игрушку, гироскутер, например, или бронетранспортёр, если судить по её проходимости. Даже по ступенькам Глеб спускался и поднимался на ней сам, да ещё на руках с Ванькой.

— Во-вторых, друзья там такие, знаешь, — Глеб приподнял бровь, — они друзья, пока тебе от них ничего не нужно. А в-третьих, если честно, мне кажется, я просто ждал тебя. Всегда ждал. Даже себе не признавался в этом, но всегда надеялся, что ты как-то узнаешь и приедешь. Не знаю, как, почувствуешь, что ли.

— Тогда я тоже скажу тебе честно. Наверное, именно так и было, — улыбнулась ему Катя. — Я просто с ума сходила, как мне нужно было приехать. Но неужели, если бы не догадка Шпиль, если бы не её дар убеждения, ты так и не дал мне знать, что на самом деле жив?

— А ты думаешь, это было просто? — Глеб поставил стопочкой тарелки, оставшиеся от детского обеда, и салфеткой смахнул в них крошки со стола. — Не набрать твой номер. Но я всё время представлял, как я звоню тебе и говорю: «Привет! Это я». Твоя реакция?

— Я бы нашла того, кто так жестоко пошутил. Убила. Воскресила. А потом ещё раз убила. Особенно, если бы это был ты.

— Вот видишь. Поэтому я этого и не сделал, — улыбнулся Глеб и поехал на кухню вместе с грязными тарелками к неимоверной радости ребёнка.

Но Катя знала, что он просто не хотел об этом говорить. Может, когда-нибудь он и расскажет ей, как невыносимо ему было смириться со своей инвалидностью, как больно думать, что Кате он такой не нужен. Катя не настаивала на этих разговорах. Главное, что всё это уже в прошлом.

Они переехали в купленный Глебом дом месяц назад. Как Глеб не уверял, что беден как сапожник в Африке, он неплохо управлял своим рыбным заводиком через Стаса. Имелись у него и другие активы, записанные под чужими именами. В свои дела он Катю особо не посвящал. Да она и не вмешивалась.

Это был лучший месяц Катиной жизни. Теперь у неё было всё. Их дом. Глеб и Ванька, которые души не чаяли друг в друге. Призвание и работа, которой она могла заниматься в своё удовольствие. Любовь, покой и счастье. Ей даже нечего было хотеть. Ну, разве только… она посмотрела на инвалидную коляску, выехавшую из кухни.

Глеб пересадил Ваньку Кате на колени, оттолкнулся и сам легко пересел на диван. Его руки прижали к себе жену. В густых волосах на предплечье поблёскивали капельки воды.

— Боже, как я люблю тебя, — откинулась Катя на его плечо.

Ванька уверенно сполз с её коленей и побежал к своим игрушкам, раскиданным по комнате.

— Хм, а я люблю тебя с первой нашей встречи, — прошептал он её макушке. — Только я, дурак, не сразу это понял. Сопротивлялся. Всё пытался понять, что не так. Меня осенило только после супермаркета.

— А меня и вообще — на автостанции.

— Так и знал, что ты тормоз.

Он театрально согнулся, получив локтем в бок.

— Ты прочитал последнюю главу?

— Ага. Много думал. Много плакал, — сдвинул он руками свою ногу и подоткнул под спину Кате диванную подушку.

— Глеб, я серьёзно. Герман договорился. Тебя возьмут в Корейскую клинику на обследование. А если ты не перепроверишь за мной этот английский текст до отъезда, эти лентяи будут тянуть с переводом следующей.

— Не-е-ет, опять обследование. Ещё и в Корее, — сморщил лицо Глеб, а потом вдруг встрепенулся. — Так вот почему ты заговорила про Острогорск?

— Ну, я подумала, — потупилась Катя, — что раз уж там всё равно недалеко, полетим все вместе. Пока ты будешь в клинике, мы проведаем Шпиль. Тебе там не обязательно появляться.

— Что, по Андрею соскучилась? — прищурился он «пиратским» глазом. — Или как там его твоя бабушка зовёт? По Андрюшеньке?

— По Андрюшеньке, — передразнила его Катя и положила ему на колени листы с распечатанным текстом. — На! Я там уже сделала свои пометки. Карине вот-вот рожать, а ты всё никак с этим Андреем не успокоишься.

— Я?! — он вернул ей листы. — Да у тебя вся книга про Векслера. А ты ещё заставляешь меня это читать.

— Она про тебя, Глеб. Про те-бя, — поднялась с дивана Катя.

— Ты куда? — спросил Глеб в спину.

— Напишу Шпиль, что мы не приедем, — ответила она, а потом резко развернулась. — Но в клинику ты отправишься всё равно.

— Кать, да сколько уже можно? Ты думаешь, корейцы скажут что-то новое? Что-то другое? Немцы сказали: «Увы!». В Швейцарии развели руками. Думаешь, есть смысл в очередной безнадёжной затее? Я не поеду.

— Глеб! — Катя села рядом и положила руку на свой ещё не сильно выпирающий живот. — Сделай это не для себя, сделай это для неё.

— Девочка?! — встрепенулся Глеб. — Сказали же, что не видно.

— Врачам не видно, — улыбнулась Катя. — Но я точно знаю, что это девочка.

— Ты думаешь, ей будет стыдно, что её отец — инвалид?

— Дурак ты, Адамов!

— Я, между прочим, уже Полонский.

— Всё равно — дурак. Она будет любить тебя любым. Здоровым и больным. Молодым и старым. Заботливым или равнодушным. Живым или мёртвым. Любым. Я это точно знаю, потому что я тоже — дочь. И не важно, что сделает для тебя она. Важно, что захочешь сделать для неё ты.

— Хорошо, хорошо, — поднял Глеб руки, сдаваясь, а потом прижал жену к себе и прошептал. — Только знаешь, я сделаю это для тебя, — чуть подумал и продолжил: — Ну-у-у, и для всех нас немножко.

Получится у него что-нибудь или нет — это уже другой вопрос. Но Катя точно знала, что, пусть не сразу, но их дети тоже оценят его усилия. Как смогла оценить Катя то, что сделал для неё собственный отец.

Для неё это было равносильно — попробовать встать на ноги или отпустить ветер, который ловил всю свою жизнь.

Ветер, что будет шуметь для них в кронах, но не вызывать грустных воспоминаний. Он будет шептать им, что не нужно бояться начать всё сначала. С нуля, с тёмного горизонта. Что надо просто вставать, как солнце, и светить.

И ни о чём не сожалеть. Ни о хорошем. Ни о плохом.

Конец второй части