Ветер знает мое имя

Летисия

Летисия Кордеро имела гражданство и паспорт Соединенных Штатов, но, взглянув на нее, всякий бы догадался, что она происходит из других мест: кожа цвета молочной ириски, черные волосы, собранные в короткий конский хвост, индейские черты лица. Иногда ее спрашивали, не принадлежит ли она к одному из североамериканских племен: девушка говорила по-английски без акцента. Других корней в иных землях у нее не оставалось, и она пустила новые, в Калифорнии. Ее отец, Эдгар Кордеро, говорил, что в Сальвадоре живет какая-то дальняя родня, но Летисия никого не знала. Из их семьи в живых остались только она сама и отец.

Она прибыла в Соединенные Штаты, переплыв Рио-Гранде вместе с отцом, крепко в него вцепившись. Это произошло в начале января 1982 года, через двадцать четыре дня после бойни в Эль-Мосоте. Об этом она говорила очень редко. С отцом, пока тот был жив, – никогда: он спрятал свою боль в запертой шкатулке, в самом дальнем уголке памяти, считая, что только молчание сохранит эту боль в неприкосновенности. В словах воспоминания растворяются, искажаются, а он ничего не хотел забывать. Летисия тоже не упоминала об этом при американцах: в ее новой стране никто не знал, что это за Эль-Мосоте, а если бы она рассказала, что там произошло, ей бы никто не поверил. В самом деле, мало кто мог найти Сальвадор на карте, и трагедии этой страны, до которой было рукой подать, казались древней историей далеких краев. Эмигранты из Центральной Америки, на взгляд американцев, были все одинаковы: смуглые нищие люди, люди с другой планеты, неожиданно возникающие на границе с грузом своих проблем.

Из своего детства Летисия помнила немного: запах дыма от плиты, которую топили хворостом, буйную растительность, вкус молодой кукурузы, птичий хор, тортильи на завтрак, бабушкины молитвы, плач и смех братьев и сестер. Мать она никогда не забывала, хотя сохранился только один снимок: ее сфотографировали на деревенской площади, беременную первым ребенком. Эту реликвию дочь хранила в шкатулке, своем переносном алтаре, вместе с фотографиями отца, свидетельством о своем третьем браке – единственном, который что-то значил, – первым зубом своей дочери и другими священными предметами. Ярче всего из тех времен она помнила кровавую расправу, хотя и не присутствовала в деревне, когда все произошло. Эти образы Летисия собирала всю жизнь – искала и искала, стремясь понять. Так и получилось, что она как будто все видела своими глазами.

Многие поколения ее семьи жили в сальвадорской деревеньке Эль-Мосоте: двадцать с чем-то хижин, церквушка, дом священника и школа. Их лачуга, как и все прочие, была дощатая, с земляным полом, – две комнаты, где ютились родители, дети и бабушка. Радиоприемник, всегда включенный, был настроен на станцию, которая передавала новости и народную музыку; на стене висела раскрашенная от руки свадебная фотография родителей, застывших в торжественных позах, на полочке стояла гипсовая статуэтка Богоматери Мира, покровительницы Сальвадора. Кордеро, как и остальные жители деревни, принадлежали к евангелистам, хотя страна в целом была католической, но это не мешало им почитать Богоматерь Мира. Летисия и двое братьев спали на полу, на матрасе, бабушка делила постель с одним из внучат – с тем, который не мог ходить, поскольку родился с больными костями, – а родители с двумя младшими детьми занимали вторую кровать. Они держали кур, собак, кошек и свинью, животные бродили сами по себе, на воле, да и дети тоже: ребятишки играли в горах, в пещерах, среди диких зарослей и озер. И с самых юных лет помогали по хозяйству и в поле. Летисия ходила с матерью стирать белье на реку; его замачивали на ночь в воде с золой, потом мылили и били о камни. Чтобы не снашивать обувь, девочка шла в школу с единственной парой сандалий в руках и надевала их только на пороге. В тесное помещение школы набивалось много учеников – туда ходили дети из окрестных деревень, и единственная на всю школу учительница раздавала им пожелтевшие от времени учебники и заставляла себя уважать, пользуясь безотказным методом: в знак поощрения раздавала леденцы, в наказание била линейкой по рукам. Отец обрабатывал землю, как и все жители тех мест; на своем маленьком поле он, как и все односельчане, выращивал кукурузу, юкку и авокадо. Мы бедняки, говаривал отец, но все же не такие, как те, что гнут спину на кофейных плантациях; по крайней мере, семья не голодает. Воскресная служба была главным событием недели: в единственный выходной день все надевали праздничную одежду, пели гимны и молились, чтобы вредители не пожрали посевы, скот хорошо плодился, партизаны и солдаты оставили их в покое, а Иисус всегда был рядом. Кордеро молились еще и за Летисию, у которой уже несколько месяцев болел живот, а настои аниса, мяты и петрушки ничуть не помогали. Главным праздником в деревне было крещение восьмилетних детишек. Утром процессия направлялась к реке, ребят торжественно погружали в воду, а вечером пили, ели и плясали. Бабушка уже шила Летисии белое платье – заранее, готовясь к следующему году.

С каждой неделей боли усиливались. Девочка опухла, не хотела есть, то и дело засыпала, ходила как сомнамбула. Она так ослабела, что ее уже не отправляли стирать белье на реку или помогать бабушке на кухне, однако не позволяли пропускать школу. Однажды ее стошнило в школьном дворе. Вечером учительница сама привела ее домой и поговорила с отцом:

– Послушайте, дон Эдгар, у вашей дочери кровавая рвота, это очень серьезно.

– Да, бывает, что ее рвет. Ее осматривал врач от правительства, тот, что проезжал здесь четыре или пять недель назад, сколько мне помнится.

– И что он сказал?

– Что у девочки несварение желудка и анемия. Оставил капли и велел есть больше мяса и фасоли, но ей ничего не идет впрок. Все по-прежнему. Я бы сказал, даже еще и хуже.

– Нужно отвезти ее в больницу.

– Это слишком дорого, госпожа учительница.

– Посмотрим, что можно сделать, – отвечала та.

В воскресенье пастор обрисовал прихожанам сложившуюся ситуацию, и, как всегда в таких чрезвычайных случаях, каждый внес свою лепту: на эти деньги купили два билета на автобус, осталось немного и на дорожные расходы. Бабушка положила в сумку лучшее платье девочки, чтобы она выглядела прилично в столице, а в корзинку – хлеб, сыр и половину жареного цыпленка. Мать мало чем могла помочь в сборах, она отдыхала после долгих и трудных родов, но все же проводила мужа и дочь к автобусной остановке. Соседи, пастор и учительница тоже пришли попрощаться. Прочитав короткую молитву, священник вручил Летисии маленький пластмассовый крестик: он сверкает в темноте ночи, сказал святой отец, как любовь Иисусова – в самые мрачные времена.

Поездка в автобусе, битком набитом взрослыми, детьми, живыми курами и всякого рода котомками, по извилистым, неровным дорогам, могла лишить Летисию последних сил, но учительница дала отцу пузырек с каплями валерианы, которые сама принимала от бессонницы. От этих капель девочка почти всю дорогу проспала, приникнув к отцу, а вторая доза подарила ей сон и в городе, когда им пришлось провести ночь на скамейке в парке.

В больнице им сказали, что нужно записаться на прием и приехать через два месяца, когда подойдет их очередь, но пока Эдгар Кордеро заполнял формуляр, тряска в автобусе оказала свое действие: дочь рухнула на колени и ее вырвало кровью перед самой регистратурой. Девочку быстро увезли на каталке, отец смотрел, как она исчезает за дверью. Через несколько часов он узнал, что у Летисии прободение язвы, ее срочно прооперировали. Эдгару объяснили, что девочка потеряла много крови, требуется переливание, и она пробудет в больнице, пока состояние не стабилизируется. Здесь дожидаться бесполезно, сказали ему, лучше позвонить через несколько дней и выяснить, когда девочку можно будет забрать. Эдгара пропустили к дочери на несколько минут, но девочка еще не отошла от анестезии; отцу оставалось только поцеловать ее в лоб и уповать на помощь Иисуса.

Эдгар Кордеро вернулся в деревню автостопом, на попутных грузовиках, поскольку не мог использовать обратный билет на автобус: его следовало сохранить, чтобы позже отвезти Летисию.

Через два дня после операции Летисия еще оставалась в больнице с перевязанным животом и синяками на руках от уколов и капельниц, но уже понемногу ела кашку и, чтобы ноги окрепли, несколько раз в день проходила по коридору, опираясь на ходунки. Сначала кружилась голова и колени казались ватными, но Летисия упорно тренировалась, поставив себе целью быстро выздороветь и вернуться домой: ей не терпелось взять на руки новорожденного братика.

Эта бесплатная больница обслуживала обширную территорию с малообеспеченным населением, пациентов было много, ресурсов – мало, врачи сбивались с ног, медсестры, получавшие гроши за изнурительную работу, не справлялись. От сырости облезала штукатурка, ванны пятнала ржавчина, мусор переполнял баки, а простыни, если таковые имелись, были настолько изношены, что на просвет казались прозрачными; на некоторых койках матрас застилался куском полиэтилена. Пациенты месяцами дожидались приема, и если бы у Летисии не хлынула изо рта кровь, ей была бы уготована та же участь. Однако убожество обстановки компенсировалось внимательностью и компетентностью персонала.

Летисия была единственным ребенком в общей палате, где лежали взрослые. Врачи и медсестры сновали туда-сюда, больные галдели, как на базаре, но ей было так же одиноко, как в пещерах, куда она тайком убегала поиграть с другими детьми. Девочка привыкла, что рядом спят братья, что вся семья теснится в маленькой хижине, что и сама деревня невелика; она скучала по матери и переживала: вдруг что-то случится с отцом и он не сможет за ней приехать. Хотела проверить, в самом ли деле крестик сверкает в темноте, но здесь не наступала ночь: свет никогда не гасили. Летисия плакала молча, чтобы никого не беспокоить.

На пятый день ее выписали. Она дожидалась отца, сложив сумку, вымывшись, с заплетенными косичками, с пластырем на животе вместо толстой повязки. Летисия заранее попрощалась с медсестрами и с пациентами в палате – так ей не терпелось уйти. Когда появился отец, девочка едва его узнала. Перед ней предстал нищий бродяга, грязный, растрепанный, небритый, насмерть перепуганный: такое впечатление, будто он заглянул в преисподнюю. Дежурная по этажу медсестра прервала свой обход, чтобы дать Эдгару Кордеро необходимые инструкции. Летисия восстановилась после операции, сказала медсестра, и через пару дней будет как новенькая, только надо хорошо кушать и отдыхать. И не поднимать тяжести, чтобы не разошлись швы.

– У меня ничего не болит, папа. Я могу все есть, и меня не тошнит, – добавила девочка.

Эдгар схватил ее за руку, забросил сумку на плечо и вышел под раскаленное полуденное солнце.

– Мы поедем на том же автобусе, папа?

– Мы больше никогда не вернемся в деревню, Лети, – ответил отец, и голос его прервался, захлебнувшись рыданием.

Через много лет Летисия задалась целью выяснить как можно больше о том страшном декабре 1981 года, который определил всю ее жизнь. Только по прошествии десяти с лишним лет правда начала понемногу выходить наружу, ведь ни правительству Сальвадора, ни Соединенным Штатам не улыбалось, чтобы стали известны подробности всего, что произошло в Эль-Мосоте и других окрестных деревнях. Бойню замолчали, расследование остановили, убийцам обеспечили безнаказанность. Кровавую оргию учинила оперативная группа военных, обученных инструкторами ЦРУ в недоброй памяти Школе Америк, в Панаме, чтобы сражаться с повстанцами Фронта Фарабундо Марти[5]. Вмешательство североамериканцев, защищавших свои политические и экономические интересы, годами подпитывало жестокие репрессии, от которых страдала страна. На деле операция была направлена против бедняков, как и в других странах во времена холодной войны. Речь шла о том, чтобы полностью искоренить левые движения, в особенности партизан.

В Эль-Мосоте партизан не было, только местные жители, и многие еще пришли из других деревень: стало известно, что прибудут солдаты и обеспечат всем безопасность. Но все вышло иначе. Десятого декабря бойцы батальона Атлакатль, полные воинственного пыла, высадились с вертолетов и за несколько минут заняли все окрестные селения: в их миссию входило запугать сельчан, помешать им поддерживать повстанцев. На следующий день они отделили женщин от мужчин, а детей отвели в дом священника, который называли «монастырем». Пытали всех, включая детей, надеясь добыть информацию; женщин изнасиловали, а потом всех казнили: кого расстреляли, кого зарезали ножом или зарубили мачете, некоторых сожгли живьем. Детей закололи штыками, дали по ним пулеметную очередь, а потом подожгли «монастырь». Останки маленьких тел обуглились до неузнаваемости. На стене школы кровью новорожденного написали: «Убьешь сопляка – партизаном меньше». Перебили скот, подожгли хижины и посевы. Миссию выполнили до конца: погибли восемьсот человек, половина из них – дети, средним возрастом по шесть лет. С жизнью в Эль-Мосоте было покончено.

Таких опергрупп было немало в восьмидесятые годы, во время гражданской войны, которая продлилась двенадцать лет и унесла семьдесят пять тысяч жизней, в подавляющем большинстве – мирных жителей, убитых солдатами.

Эдгар Кордеро приехал в деревню через два дня после резни, которая творилась, пока он с дочерью был в столице. Солдаты уже ушли, остались только трупы, облепленные мухами, гниющие на солнце. Лишь по этим следам он и понял, что случилось: рассказать уже было некому. Летисия так и не узнала, смог ли он похоронить мать, братьев и бабушку: отец никогда не говорил о том, что увидел. «Тебе лучше не знать», – неизменно отвечал он на все ее расспросы.

Когда они вышли из больницы, отец только и объяснил, что в деревне побывали солдаты и семьи у них больше нет. Придется уехать далеко и начать новую жизнь. Девочка не осознала всего масштаба трагедии, только ощутила в груди огромную пустоту. Проделать путешествие, которое задумал отец, она была не в состоянии. Им пришлось пробыть в городе больше двух недель, без денег и без знакомых. Они прибегли к помощи евангелической церкви – там им предоставили ночлег, кофе и хлеб на завтрак, но на день задерживаться не позволялось. Эдгар оставлял дочь в парке, в тени деревьев, а сам уходил искать работу – любую, какую угодно, лишь бы заработать на еду. Сидя под деревьями, одинокая и голодная, Летисия собиралась с силами, чтобы начать путь на север.

Большую часть пути они проделали автостопом, на попутных грузовиках или на крышах товарных поездов: денег на проезд не было. Ели то, что подавали добрые люди, или в церквях и приютах, где помогали мигрантам. Иногда отцу с дочерью удавалось задержаться на день или два во дворе такого приюта, где им давали тарелку горячей еды и разрешали помыться из шланга; обычно же они ночевали в чистом поле, скорчившись рядом с другими такими же странниками, сбившимися в кучу, чтобы защититься от воров, бандитов и полицейских облав. Поскольку проводника-«койота», который бы их направлял, у отца с дочерью не было, они следовали за потоком мигрантов, мужчин, женщин и детей, – всех их влекла надежда достичь севера. Двигались они медленнее других, поскольку Летисии не хватало сил; иногда отец сажал ее себе на плечи и шел вперед, подгоняемый болью и гневом. Самым пугающим воспоминанием Летисии стала ночная переправа через Рио-Гранде: девочка была веревкой привязана к груди отца, а тот держался обеими руками за автомобильную покрышку. Переплывая реку, Летисия потеряла крестик, который сверкал в темноте. Много позже она часто просыпалась с криком, живо ощущая тот страх, холод, темноту, безмолвие, творимые про себя молитвы и бурное течение реки.

Первое время в Соединенных Штатах им приходилось нелегко. Эдгар Кордеро находил работу то здесь то там, на сборе фруктов, на кирпичных заводах, а то и таскал мешки; долго ничего не продолжалось, и они все время перебирались с места на место. Жили то в семьях мигрантов, то в жалких съемных комнатушках, всегда готовые двинуться дальше, но девочка постоянно ходила в школу. Отец сердился на нее только за плохие оценки, а единственный раз в жизни ударил дочь, когда та украла в супермаркете блеск для губ.

Им помогали храмы евангелистов при латиноамериканских общинах. Церкви, как и прихожане, пребывали в движении, ведь они состояли из иммигрантов, часто нелегальных, которые переезжали с места на место в поисках работы. Отец Летисии нашел утешение среди единоверцев – он ходил на службы несколько раз в неделю и с заметным усилием читал Библию по-испански. Религиозные собрания были для беженцев единственной формой общественной жизни, там они чувствовали, что не одни на свете, а составляют часть человеческого содружества. Верующие помогали друг другу, создавали детские спортивные секции, швейные мастерские, для пожилых устраивали лотереи, по воскресеньям угощались рогаликами и горячим шоколадом, проводили собрания Анонимных Алкоголиков, – в общем, вели себя активно. Пастор встречал прихожан в дверях храма, люди здоровались друг с другом; многие уже знали отца и дочь и спрашивали, не нужно ли им чего-нибудь. Гимны, которые они пели так истово, остались в памяти Летисии. Пастор говорил, что Бог любит всех, независимо от цвета кожи, но отвергает грешников. В конце службы он приглашал тех, кому нужно попросить прощения или кого-нибудь простить, выйти вперед. И половина прихожан выходили: люди обнимались, некоторые впадали в транс от избытка чувств. А Эдгар плакал, потому что не мог простить убийц своей семьи.

Отец Летисии находил только самую низкооплачиваемую работу: он был нелегалом и не говорил по-английски – за него говорила дочь. Образование Эдгара ограничивалось двумя классами начальной школы, но он уповал на то, что Летисия выучится, получит профессию, и свято верил, что Иисус поможет ей получить стипендию.

В самые бедственные времена они познакомились с Крусом Торресом, мексиканцем, много лет прожившим в Соединенных Штатах; в его распоряжении была артель латиноамериканцев, и он занимался строительными работами. Крус разбирался в цементе, кирпичах, древесине и камне, трубах и электропроводке, мог заменить крышу и вырыть бассейн. Он принял участие в судьбе Эдгара – молчаливого и грустного мужчины, который потерял все и цеплялся за свою дочь, как за спасательный круг. Строитель догадался, что эта девочка – единственный смысл существования Эдгара. Под опекой Круса положение Кордеро улучшилось. Поскольку маленькое предприятие Круса находилось на севере Калифорнии, он убедил Эдгара перебраться туда и пообещал, что работа для него всегда найдется. Устроил для него по смешной цене две комнаты в Беркли. В этом городе имелись типовые жилища с фиксированной арендной платой, которую нельзя было повышать. Дом был сущий свинарник и разваливался на глазах, но Эдгару с дочерью он виделся дворцом.

Вместо того чтобы продолжать учебу, Летисия сбежала со своей первой любовью, даже не закончив среднюю школу. Несмотря на пережитую травму, неустроенность и нищету, она была симпатичной девушкой, легко завязывала разговор с незнакомцами на улице и всегда была готова повеселиться. Ритм праздника звучал у нее в крови. Летисия со всей страстью своих шестнадцати лет влюбилась в молодого американца, блондина атлетического сложения, такого же любителя развлечений, как и она сама. Они познакомились в баре, куда ей и входить-то не следовало, – во-первых, потому, что она не достигла совершеннолетия, а во-вторых, если бы ее отец узнал, его хватил бы удар. Эдгар придерживался строгих правил и следовал букве моральных догм, предписанных его религией, которая осуждала алкоголь, популярную музыку, танцы любого рода, вызывающую одежду и общественные бассейны.

– Девственница может забеременеть, если искупается вместе с мужчинами, – предостерегал Эдгар Кордеро.

– Ох, папа! В бассейнах столько хлорки, что ни один живчик в такой воде долго не протянет, – смеялась Летисия, но сомнение закрадывалось: а вдруг папа прав?

Жених, водопроводчик по профессии и алкоголик по призванию, достал для Летисии свидетельство о рождении, где ей прибавили два года, чтобы они могли пожениться. Этот подлог сослужил добрую службу: потом они развелись без бумажной волокиты. Их брак никогда не был законным, но Летисия узнала об этом гораздо позже, когда ее терпение лопнуло.