Виланд

Завтракали — как в сказке. Димка наклонился, прошептал с улыбкой:

— К этой картошке огурцов бы малосольных... Я давным-давно их не ел.

— Да я сделаю, если не забуду. Там дела... рассолом залить в банке, с укропом и чесноком — завтра будет готово.

— Так быстро?! — удивился Димка.

Огород при доме тоже был. Заросший, правда. И малинник. И сад. Всё это исследовать в самом скором времени...

— Ничего не будем сегодня делать? Только смотреть.

— Сегодня ничего и не получится, — согласился Димка. — У меня всегда такое странное состояние после дороги — будто устал, а уснуть нельзя. Будто от старого места ниточки оборвались, а к новому не приросли ещё...

Вещей у нас было с собой не много. И среди них — ничего ценного. Только Димкин Голубой Шар. Димка держал его в шкатулке, вымощенной гагачьим пухом — сомневаюсь, что Шарик было легко поцарапать или разбить, это, скорее, знак Димкиного отношения — к Шарику с берега Океана, из таких далёких пределов, что у меня и сейчас в душе будто ноет тонкая струна, когда я вспоминаю пронзительно прекрасное и чужое небо — как будто из совершённого и чистого фиолетового хрусталя... И неподвижную, не тронутую зыбью, водную гладь.

Как всегда, обживая новый дом, первым делом устраиваю небо в спальне — для Димки. Вешаю звёздочки, которые будут светиться в темноте. Из розовых, голубых и белых целлофановых лент, фольги и ниток делаю облака, и добавляю немного росы и серебристого тумана, и дождевых нитей из ёлочной мишуры. Две сосновые ветки над изголовьем кровати — и когда всё готово — взгляд из-под ресниц — сейчас всё это кажется чуточку смешным и примитивным, но после первых снов декорации оживут, поселится над облаками лёгкий ветерок, зашумят невидимые деревья-великаны, замерцают в тёмных углах крохотные светлячки...

Димки не было часа два. Он бродил по окрестностям Калинки, вернее, под окрестностями. Я заметил, что дверь дровяного сарайчика неплотно прикрыта, и посмотрел, что там, внутри. Труха, паутина, в одном углу уголь, в другом — ларь с остатками жмыха, у стены слева сложены дрова — Скорень, умница, обо всём позаботился. В сарае стоял ни с чем не сравнимый запах — смесь древесных — смолистых и прелой трухи, запаха дешёвого бурого брикетного угля, которым, наверно, топили прежние хозяева, и запах жмыха и мышиный дух, и ещё — еле уловимый — чего-то весеннего, дождевого и грозового, свежего. Я притворил за собою дверь и шагнул, пока глаза не привыкли к темноте, наугад. Димкина светлая тенниска будто мелькнула впереди, темнота распахнулась и снова захлопнулась за спиной. Я постоял, размышляя, нужен ли мне огонь и далеко ли стоит идти? Что-то хрустнуло и, тяжело толкнув крыльями воздух, мимо пронеслась сова.

Ух, ты!.. А под Калинкой-то не лес, не холмы — тут тоже какая-то деревня. Брошенная, древняя; сгнившие, развалившиеся избы — не избы, а почти одни остовы без крыш. Изгороди... а вдали — будто пятно света — луна или костёр, я не понял.

Я решил вернуться. Понял, что если не сделаю этого сейчас, прогулка растянется надолго.

Закрывал дверь сарая, и почудилось — что-то сквозняком или комком серой пыли проскользнуло мимо.

Громко айкнула тётка на улице, в калитку вбежал взлохмаченный чертёнок Йолла, уставился на меня, будто не узнавая, затем ухмыльнулся во весь свой широченный рот.

— Ну за каким ты лешим их пугаешь? Они потом про наш дом такое сочинят, что за мной попы с кадилами дюжинами будут бегать...

Йолла притворился, что ему стыдно.

— А Димка где?

— Осматривается...

Йолла вздохнул сокрушённо. Он, явно, пожалел, что не подоспел раньше, а то бы непременно увязался за ним.

— Ах, да, совсем позабыл! — воскликнул он, дёргая себя за ухо. — Рогас передал письмо.

Йолла надеялся меня обрадовать, но я-то ждал, что Рогас объявится сам.

— Он отправляется в плаванье, — сказал я, прочтя письмо — короткое и, как мне показалось, нарочито бодрое. — Ты знал?

— Я знал, что они переделывают корабль... Что за плаванье?

— По Океану.

— По?!

— Именно.

— Но зачем?! Это же так ужасно долго?!

"Ужасно долго!.." Ах, Йолла... Ужасно дольше, чем ты вообразил. Океан бесконечен... Вслух я сказал:

— Не всё можно увидеть сверху.

Появился Скорень, объявив, что сию минуту привезут песок, камни и напиленный штакетник. Я попросил Скорня проследить, чтобы всё сделали, как нужно, сам улизнул в дом готовить ужин.

Димка почти никогда не опаздывал к ужину, если знал, что я его жду. Появился вовремя и на этот раз, но было заметно, как он спешил.

Во всяком случае, ничего ужасного не произошло. Димка выпил кружку холодного молока, потом посмотрел на меня загадочно. Я улыбнулся — ясно, он что-то нашёл там, внизу.

— Ты же видел много разных библиотек, — сказал он наконец. — Та, что я нашёл — самая странная.

Я обожаю древние библиотеки. Димка это знает. Наверно, он почувствовал её сразу и захотел убедиться, что нет никакого обмана.

— Ужасно хотелось посмотреть там хоть что-нибудь! Но я себя пересилил. А дорогу я запомнил хорошо.

— А я бы не удержался! — вздохнул Йолла. — Прихватил бы что-нибудь с собой!

— Так нельзя, — строго откликнулся Димка. — Они этого не любят. Если унесёшь самое главное, всё место может умереть. Брать можно только после того, как оно признает тебя.

Йолла пожал плечами.

— Хорошо бы, гномы это усвоили! Уж они-то шныряют повсюду и не пропускают ничего, что плохо лежит...

— Гномы и сами создали немало, — заспорил я. — А то, что плохо лежит, пускай берут, ладно.

...Первая ночь в этом доме явилась незаметно и привычно, отгорел закат, как отзвучала чудесная и печальная баллада, ушли все краски, и медленные, тихие сумерки сделали ещё один день призрачной дымкой над озером снов.

Когда засыпал, чудилось — слышу далёкую перекличку каких-то странных птиц на высоких башнях. Равнине не было конца, башни, словно иглы, редкой цепью терялись в бесконечности.

Разбудил меня грохот и треск, похожий на удар грома, как будто молния свалила огромное дерево у самого дома. Затем наступила тишина, и, приподнявшись на локте, я долго соображал, что случилось. Димка лежал неподвижно, я не мог понять, спит он или нет.

В любом случае, я должен был встать. Ночные звуки не обязательно сообщают об опасности, но всегда важнее дневных, и внимание к ним часто бывает вознаграждено.

Звёзды и месяц на нитках сияли удивительно ярко, и в их свете я мельком увидел своё отражение в окне.

Я вышел из комнаты, думая о том, что Йолла мог задеть и свалить какое-нибудь ведро, спускаясь с потолка. Он предпочитал ночевать на чердаках, скучая по Дереву и высоте.

Странно, что Димка не проснулся...

Когда я миновал уже третью или четвёртую комнату, я, наконец, осознал, что происходит неправильное. Я был не дома. И если каждая комната была новым слоем реальности... я зашёл уже очень далеко. Так далеко, что даже Димке, может статься, будет непросто меня найти. Если, конечно, он ещё не проснулся.

Я медленно повернулся и посмотрел назад. И увидел зеркала. Коридор в зеркалах.

Неужели, ловушка? Но кому это нужно? На какую выгоду может рассчитывать похититель, если он знает, кто такой Димка?

Скоро я увидел и услышал местного жителя — он оказался дряхлым карликом. Держа в руке свечу, он двигался откуда-то слева, громко шаркая подошвами. Смотрел он себе под ноги и то и дело вытягивал вперёд ладонь, очевидно, не очень-то доверяя зрению. Я даже подумал, что карлик сам ничего не знает о моём появлении, и случившееся — результат вовсе не злого умысла, а всего лишь причудливая игра пространств.

— Вы здесь, сударь? Последние годы я, как лягушка, плохо различаю всё неподвижное, уж простите...

— Позвали бы в гости по-человечески, — выдохнул я. — Димка будет волноваться.

— Да причина-то именно в нём, в вашем спутнике. Я не хочу, чтобы он знал о нашей беседе, и мне стоило немалого труда устроить всё таким образом.

— Странно, что вы рассчитываете... я не скрою от него ничего.

— Да, я знаю. Но ведь это — потом. Когда наш разговор состоится. Вы всё поймёте.

Я — хранитель библиотеки. Это одна из самых древних сокровищниц дворвов, и одна из самых бесценных. Ваш спутник Дэни уже обнаружил хранилище, и я не в силах ему помешать. Когда вы войдёте в библиотеку вдвоём и увидите книгу... и когда вы прочитаете её, ваш спутник захочет уговорить вас не делать так, как написано в ней.

— Вот как? Значит, это опасная книга?

Карлик пожал плечами.

— Не самая опасная, насколько нам известно. Всего лишь описания опытов Тионата по смене тел.

Я почувствовал, как ледяные ладони прижимаются к моей спине.

— Тионат мог сколько угодно изменять своё тело — но что из этого?

— Не своё... — Карлик усмехнулся. — Он был единственным, кто умел перемещать чужие сознания. Вы знаете, скольким людям пришлось умереть? — одни стали жертвами бесчисленных неудачных опытов, другие послужили материалом. Тионат многим смертным правителям оказывал неоценимые услуги — и брал плату не холодным золотом и не бездушными самоцветами...

Конечно, я слышал о Тионате. Мастер, проникший в глубины магии — редкая книга о Древних и Магии не упоминала об опытах Тионата. Читая эти хроники, можно было подумать, что их авторы знали об одиозном мастере больше, много больше, чем решались доверить бумаге. Как будто судьба Тионата — одного из величайших магов, преступившего все и всяческие запреты, и, в конце концов, принявшего страшную смерть — леденила мысли, не позволяя им принять форму слов.

Если в книге, о которой говорил карлик, кроме осторожных упоминаний и намёков, действительно есть описание опытов, её ценность, равно как и опасность её, трудно даже оценить.

Очень мало можно найти книг, которые лучше уничтожить ещё до того, как прочтёшь. Книга Тионата, возможно, из их числа.

Я сказал это вслух. Карлик чуть заметно усмехнулся.

— Что ж, попробуй.

— Постой! Мне теперь кажется — ты подстроил это. Что Димка нашёл библиотеку.

— Подстроил? Нет... Мы, обитатели нижних миров, просто умеем ждать. Если надо — очень-очень долго.

— И если я откажусь...

— Мы просто подождём. Пройдёт ещё лет пятьсот. Пятьсот лет ваших. Снова страдания. Потери. Смерти. Сколько развоплощений выдержит твоё Сознание ещё, а, Эал?.. Для нас же мир замер, время остановилось... Я вижу, ты колеблешься? Хочешь, я предложу тебе в придачу ещё один, совсем уж ничтожный подарок? Мы не преувеличиваем его значения, это всего лишь жест... знак нашего желания идти до конца.

— О чём ты говоришь?

— Курулдин. Тот, кто вложил тебе в руки Иглу. Много-много лет назад. Он совершил ошибку, ибо соблазнился лёгким путём. Близость цели ослепила его. Мы тоже виновны, мы не решились помешать ему, Курулдин был силён, а его доводы убаюкали наш разум...

* * *

...Я чувствую следы. Это может случиться где угодно, но в вечерней тишине холмов, на лесных тропинках, в сумраке глубоких оврагов чувства обостряются, Их призрачное присутствие звенит тысячами струн. Они здесь. Всё помнит их. И ни один вещественный признак не подтвердит вам их существования. Их нет. И не было никогда.

Так бывает — идёшь по пустынной дороге, и в сумерках, за поворотом — ты знаешь — ещё теплится пепелище костра, ещё, может быть, дрожит ветка, задетая плечом...

Так бывает в пустой комнате, в которой словно ещё звучит чей-то звонкий всплеск радости, и удаляются лёгкие шаги.

Так случается даже в толчее улицы, когда вертишь головой, ища в незнакомых лицах промельк до боли знакомых (но в реальности никогда не встречавшихся) черт.

Этот другой мир, как будто чуть сдвинутый во времени... эти существа, которых ты любишь, никогда не видев... Ты готов идти на край света — только бы догнать, пересечь границу неосязаемости, обрести Единый, Истинный, большой Мир, мир, в котором одна дорога ведёт в тысячи разных мест — и тебе нужно лишь увидеть нужную, свою дорогу, и сказать ей: ты — моя; а она откликнется: ты — мой!

Время рассвета и время заката. Время, когда границы — зыбки, а пространства бесконечны. Удивительное время, когда невидимое видно, и бесплотные следы так же реальны, как сны в первые секунды пробуждения. Или погружения в сон.

Я набираю скорость. Я вижу, как мальчишка, раскинув руки, бежит по узкому перешейку двух высоких холмов. Ускользают травяные дали, вверху — жаворонки и небо.

Захлебнувшись воздухом, разрывается что-то, что держало небо и землю вместе, и они — небо и земля — падают. Вверх и вниз. Распахивая горизонт.

Я лечу так быстро, что мне жутковато — мир кончится, а я не смогу остановиться!..

Я опускаю взгляд и опять вижу мальчишку, который стоит внизу и машет мне.

Как забавно! Он всё-таки быстрей!

Закружившись, я падаю у его ног.

Я растрепал ему волосы. Замечательно!

— Замечательно! — смеётся он. Мы бежим и просыпаемся.

Димка — на самом деле встрёпанный, горячий, принёс с собою запах нагретых солнцем холмов — чабреца, земляники, медовый аромат белых соцветий "кашки".

Больше всего мне хочется узнать, пробуждались ли там мои силы — или Димка подыгрывает мне? Я могу спросить Димку, и он ответит мне честно, но я знаю, что не спрошу.

Не потому, что знаю ответ. Я лишь надеюсь, что и Димка не знает.

Утром мы строим из камней и деревянных брусочков город во дворе. Он примыкает к куче песка, будто к горе, в которой мы позже сделаем гроты, подземные ходы и спрячем клады.

Потом мы насадим леса с одной стороны горы.

Если мы задержимся здесь надолго, двор оживёт. В саду появится родник, и ручей потечёт через лес у подножия горы, мимо городских замков. Мы поставим запруды. В лунные ночи странные тени обманут, запутают кого угодно, и мы, выйдя из дому, почувствуем себя маленькими, зашагаем по аллеям к таинственным дворцам и паркам города снов...

Мы ещё не знаем, зачем. Наверно, чтобы мир делался больше.

Я рассказал Димке о ночном разговоре с Хранителем. Димка расстроился, потому что думал, будто библиотека, в самом деле, всеми потерянная.

— Хочешь почитать эту книгу? — спросил он. Но я уже всё решил.

— Нет. Я знаю, что в ней написано.

— Знаешь? — Димка, правда, удивился. Он даже встал передо мною, вскинул на меня глаза.

— Да, я догадался. Я знаю, что мне это не подходит. Во-первых, придётся убивать их... А... потом, нужна Сила, много Силы. Это значит, снова разбудить подземный огонь. Он всё ещё не даёт карликам покоя.

— А Курулдин? Зачем тебе его предлагали?

— Думают, я буду мстить. Снова Сила. Им не жалко Курулдина, только бы посмотреть, как можно уничтожить Бессмертного.

— Знаешь... карлики... Я вот думаю — неужели для них это всё никогда не кончится? Вечная жизнь в норах, какие-то козни, растянутые на тысячи лет... Неужели они не устали? У них нет ничего другого, почему они не хотят подняться наверх и посмотреть на Свет? Ведь у них много времени, может быть, достаточно, чтобы проснуться?

— Я не слышал, чтобы у кого-то из неперерождающихся это получилось. Видно, нет надёжнее тюрьмы, чем тело.

* * *

...Вначале была тьма.

Во тьме медленно проступало пространство. Во тьме раздвигались границы, и являлась глубина. Пространство звучало. Ибо звучание — свойство пространства.

Вначале я принадлежал пространству и звучанию, и не чувствовал музыки. Потом я отделился от тьмы, и увидел, что она — бесконечна. И услышал звучание. Оно было тихим, и казалось, что это была лишь одна нота. Однако тихим звучание представлялось мне оттого, что я сам был в этом звучании. По мере того, как я отделялся, звучание делалось громче и почти оглушительным, и в нём проявлялись бесконечные тона и полутона, и вибрации, и вскрики, и переливы...

И вдруг я увидел всю бесконечность.

Я разрушился. Ибо постижение бесконечности имеет такое свойство. И тьма распалась. И в ней остались миры. И один из "я" стоял на вершине одного из миров, а внизу было огромное пространство, и во мне была музыка. Я видел, как с великих гор скатывались в долины существа, и они сначала бежали по облакам, льду и снегу, затем они пустились бежать по вершинам деревьев, волнуя леса, словно ветерки. Потом они достигли океана, и некоторые из них побежали дальше, исчезая в блеске пробуждавшихся небес.

* * *

Лис сидел на подоконнике, болтая ногами.

— Собаки не лают, когда ты бегаешь. Они тебя боятся?

Он пожал плечами. Он не знал.

— Вы уже завтракали? Я голодный, как... лис.

— Есть пельмени, вчера Димка варил... где он, кстати?

— Сидит на ступеньках и смотрит на всё через свой Шар. — Лис состроил смешную гримаску. — А я боюсь смотреть!

— Почему?

— Может затянуть. Я же очень часто превращаюсь...

Я пошёл к Димке, но на ступеньках его уже не было. Мне показалось, будто его рубашка мелькнула в саду.

— Дим... — тихо позвал я — одними губами. Он стоял у кустов шиповника. Конечно, он не слышал. Но обернулся и махнул рукой. Я спустился с крыльца, прошёл мимо Йоллы, который собирал и ел малину. Странно, что Йолла меня не заметил...

Димка смотрел на меня, я видел в его глазах какое-то нетерпеливое напряжение. Я зашагал быстрее, ветки деревьев мелькали мимо, как будто я бежал.

Я, наконец, догнал его. Он взял меня за руку молча, повёл по дорожке. Кусты диких роз и какие-то садовые цветы, высокие, в рост человека — они тоже одичали, но цвели пышно, розовым, голубым, лиловым, белым и алым — по обе стороны превратили сад в полусказочную оранжерею.

Дорожка сделалась каменистой, узкой. Димка пошёл впереди. Он будто растворялся в цветовых пятнах сада. Если бы я смотрел по сторонам, а не на Димку, я бы увидел ещё многое. Это чувствовалось. Где-то за травяными джунглями должны были тянуться тёплые от солнца и зеленовато-бурые от времени каменные стены сада. За ними — замерли, накапливая тайны, развалины древних городов. Их взгляды касались кожи, осторожно, вопросительно — не явились ли мы оживить уснувшее?.. Нет?..

А потом вела вниз старая, извилистая каменная лестница. Солнце прихлынуло всей силой, и лучи напряжённо дрожали.

Огромные валуны, разбросанные тут и там, были тоже городом, заколдованным, безмолвным и бездвижным.

Я не смотрел никуда, я шёл за Димкой. И поэтому море вспыхнуло и распахнулось передо мной внезапно, как толчок в грудь. Как пробуждение.

Белые львы из матового с изумрудными и розовыми жилками камня встречали прибой — их было множество. Они сидели и лежали, будто странное воинство, ступившее на берег и остекленевшее от солёных брызг. Пока я стоял меж ними, мне чудились голоса в шорохе волн, и я ждал, что львы оживут.

Море отступало. Начался отлив. Димка шёл вслед за водой, чуть расставив руки, словно маленький танцор за мгновение до начала музыки-вихря. Мне было жутко, будто волны отступили не из-за отлива. Будто они собирались вместе — огромной и неостановимой стеной.

Потом сделалось совершенно тихо. Еле различимые, тянулись морские тропинки, пламенели невиданные никем из смертных цветы, скалы поднимались тут и там — круче и выше.

Удивительно, но я увидел его первым. И тронул Димку за плечо. Димка мгновенно обернулся.

— Это он?

Почти слившийся с бурой скалой мальчик шевельнулся и махнул нам рукой. Димка обхватил мою ладонь, но почему-то не двигался с места — только сердце колотилось...

— Идите! — крикнул мальчик. — Не бойтесь. Я же вас жду...

* * *

Это была самая ненастная ночь в году. Потоки воды хлестали так, что можно захлебнуться, если не опускать лицо низко, — впрочем, неважно было, куда смотреть, потому что в стонущей от ветра и ливня черноте всё равно не различить ни огонька, ни просто светлого пятнышка.

Я наслаждался погодой. Не знаю, может, виновата какая-то частица древнего хаоса, спящая во мне? Когда всё прочее испуганно замирает и забивается в щелочки, она заявляет о себе, и тогда... — теперь! — я несусь на безумстве непогоды, даже не зная, соединяются ли с воем ветра и рёвом струй мои собственные вопли, или я просто принимаю пение духов бури за своё?

На окраине деревни стоял сарай. Снаружи, и особенно для человеческого взгляда, это — полуразрушенная, неприметная постройка, в которую не сунутся даже местные алкаши или вездесущие ребятишки.

И я, конечно, удивился, обнаружив у сарайчика продрогшего и мокрого до нитки мальчишку, который безуспешно пытался открыть с виду хлипкую и незапертую дверь.

Мне нужно было сперва открыть дверь, а уж потом превращаться, но я то ли растерялся, то ли обалдел — и, сделавшись таким же мальчиком, шагнул сквозь дождь — вот когда мне безумно захотелось заорать! Ох, несчастный мой гость, как ему туго пришлось-то!

— Входи! — заорал я, распахивая дверь. И почти впихнул мальчишку внутрь. И тут же зажёг свечи и огонь в маленькой печке — но так, чтобы мальчик подумал, будто огонь горел и до его появления.

Он завертел головой, и брызги от волос-сосулек полетели во все стороны.

— Ты сумасшедший?! — весело спросил я. — Откуда ты взялся среди ночи?

Он повернул ко мне лицо — круглое, мокрое, смешное — и проговорил, дрожа — и мигая, чтобы стряхнуть с ресниц капли:

— Ведьма послала.

— Какая ведьма? Ты кто? — Я схватил его за локти — он оказался тоненький и горячий — подвёл к печке, достал шерстяное одеяло. — Ведьмы от насморка лечить не умеют. Снимай всё и закутывайся.

Одеяло тоже казалось горячим. И колючим. Но самое главное — оно было сухим. Мальчик сбросил рубашку и шорты, напнулся одеялом и взглянул на меня.

— А ты? Ты тоже мокрый.

Одеял у меня больше не было. Мы завернулись в одно. Было удивительно чувствовать кожей рядом с собой живого человеческого ребёнка — и как бьётся сердце, и каждый выдох и вдох, и лёгкое подрагивание мышц, какое обычно не замечают у себя.

— Долго ты мок?

— Я н-не знаю... Наверно, на самом деле не очень — минут пятнадцать. Но мне казалось, что долго. Я спускался с холма, когда всё началось. А потом я побежал...

— Испугался? — спросил я шёпотом.

— Не знаю... Я, наверно, больше растерялся. Я же не думал просто, что будет такая гроза!

— А почему ты не побежал к домам?

— Ну... там же люди. Они... не знаю меня. Удивятся. Будут спрашивать.

— Ох! А я ведь тоже всё спрашиваю...

— Да нет! — Он засмеялся. — Ты не так. Я бы тоже так спрашивал.

— Ты — удивительный! — засмеялся и я. — Как тебя зовут?

— Димка. А ты... тут живёшь?

— Ага... Только... Я тайно тут живу. Люди про меня не знают.

Он посмотрел на меня удивлённо, но ничего не сказал. А я подумал, что это замечательно — удивляться, и не быть чересчур любопытным. Мы немного помолчали, наслаждаясь теплом, уютом — особенно превосходным, когда знаешь, какое ненастье бушует за стеной.

— У тебя тут замечательно! — сказал Димка.

— Да. Когда хочу, я умею быть совсем незаметным. И делаю, что мне хочется.

Димка повёл плечом. Он уже высох, только волосы были чуть влажными. Я поглядывал на него искоса, думая о том, какой необычной выдалась эта ночь — я представить себе не мог, что может случиться в следующую минуту. Потому что был мальчик Димка, загадочно появившийся из самой глубины бури — настоящий, живой — и совершенно не такой, как все другие люди дня.

— Ты, наверное, устал и проголодался?

— Мне можно остаться до утра? Я бы поспал на соломе...

Кровать у меня была тоже одна, на которой я спал, только когда превращался во что-нибудь осязаемое. Но мне почему-то не хотелось сейчас объяснять это Димке.

— Ты можешь ложиться на койку и спать, сколько хочешь, потому что я-то совершенно не устал — я сплю не когда ночь, а когда мне спится.

Димка кивнул. Я пощупал его одежду над печкой и незаметно досушил.

— Есть молоко и булка. Бери, молоко свежее, только вечером подоили...

...Утро было ярким. Я проснулся словно от щекотки, когда лучи солнца, разбившись о капельки на паутине, задрожали на моём лице. Не помню, что мне снилось, но ночь оставила ощущение чудесных приключений и предчувствие удивительных событий впереди. Я не спешил подниматься, я даже не спешил думать — осколки волшебства, как цветная пыльца с крыльев бабочки, ещё дремали на моих ресницах, и я ждал, что, быть может, растаявшее видение захочет вернуться, оживёт, и я смогу вспомнить...

Ох! Я, как подброшенный, сел на кровати. А где же?.. Да, конечно, я дома. Сегодня воскресенье, и в школу не надо идти, в комнате тепло, и пахнет жареными пирожками — конечно, с яблоками, мои любимые! Вот только... Нет маленького, волшебного сарайчика на окраине, а в нём...

На дворе — конец ноября, морозец уже неделю как не спадает, но снега пока мало.

Я одеваюсь.

— Мам, я приду через полчасика!

Она удивляется и беспокоится — хоть бы позавтракал сперва...

— Ма, ну я же только проснулся. Я недолго...

Я иду по улице, радуясь тихому, солнечному утру так же, как во сне — наслаждался бурей. Почва от мороза твёрдая, на дороге застывшие комки грязи и лужицы в рытвинах, и когда я смотрю себе под ноги, то воображаю, будто лечу на самолёте над заснеженными арктическими странами.

Но вот улица кончилась.

Она была не такой, как во сне. За домами начинались луга, а дальше — холмы, унылые и серые. Даже солнце отыскало небольшую тучку и спряталось. Спрятался и мой удивительный, уютный сарайчик-невидимка... Димка...

Он был совсем-совсем настоящий! Я помню. Капельки на ресницах и волосы-сосульки, и горячие плечи, и как он тихо дышал, когда мы сидели рядом, укрывшись одним одеялом.

Мне стало страшно обидно, что наш разговор оказался таким коротким. Я не узнал о Димке ничего. Откуда он? Почему очутился далеко от дома в грозу? А ещё — он упоминал о какой-то ведьме. Правда, что ли, ведьма — или что он имел в виду?

* * *

Я проснулся и понял, что опаздываю на урок. Я только оделся и побежал так быстро, как мог. Альби, учитель, сердиться бы не стал, но это и была одна из причин, по которой я не хотел опоздать.

Альби давал уроки нам двоим — мне и Димке.

Димка стоял у дома Альби и ждал, когда я подбегу.

У Альби очень много карт. Его любимое занятие — принимать странников и по их описаниям составлять карты неизвестных стран, или дополнять — известных.

Альби встретил нас с саквояжем и дорожной тростью.

— Мне нужно отлучиться. Если хотите, полистайте книги. Когда надумаете уходить, закройте дверь на Малую Защёлку.

Листать книги в доме Альби — это было одно из самых любимых занятий у нас с Димкой.

Правда, когда Альби говорил так, вовсе не значило, что мы не можем заниматься чем-то другим.

И мы стали рассматривать самые последние карты Альби. На одной был остров, на другой — долина, затерянная меж гор. Обе карты казались ещё не законченными, то ли оттого, что Альби просто не успел их доделать, то ли странники смогли рассказать не очень много.

Я видел, что Димку особенно заинтересовала долина. Он внимательно изучал её, а я стал гадать, что именно так притягивает Димку. В долине была река, был лес. С одной стороны Альби нарисовал море.

Непонятно, кто жил в этой долине. В разных её концах я увидел домики, но это были не города, и даже не деревушки, потому что Альби никогда не обозначал большое поселение одним или двумя домами. Он вырисовывал все главные здания и замки, и помечал улицы и городские ворота...

Димка повернулся ко мне и сказал:

— Знаешь, у меня почему-то такое ощущение, будто я видел эту Страну.

— Видел карту или саму Страну?

Димка пожал плечами.

— Пока я не понял. А ты — не видел?

— Всё, что я могу сказать, глядя на карту — кажется, это хорошая Страна.

— Почему? — быстро спросил Димка.

— Так кажется. Но эти горы, леса и ручей — ни о чём мне не говорят. Разве что домики... Они... такие, будто их жители не беспокоятся... не ждут ниоткуда ничего плохого.

— Да, — кивнул Димка. И неожиданно заговорил совсем про другое. — Знаешь, мама водила меня вчера вечером к ведьме.

— Бр-р! Зачем?! С тобой разве что-то не так? И Альби... Он бы заметил...

— Мама сказала, что Альби рассеянный. Папа считает, что женщины не доверяют магам, потому что у магов на уме всякая чушь.

— А что с тобой случилось?

— Я... — Димка огляделся. — Знаешь, вчера утром я проснулся... мокрый.

— Какой?

— Ну, понимаешь, у меня почему-то трусы оказались мокрые. Но это не потому, правда! Как будто я купался, одежду сменил, а трусы не успели высохнуть. Я просто удивился, переоделся, ничего не сказал... а на простыне-то осталось пятно!

— Но ты же объяснил маме... Она не поверила?

— Чему? Я и сам не знаю... что случилось. А она говорит — ладно, но к ведьме надо сходить. Сразу. А то вдруг потом будет по-настоящему это. Даже если не болезнь, там же просто вода... всё равно, нельзя же просыпаться так...

— И что ведьма?

— Она молодая! — Димка состроил смешную гримасу. — Заставила раздеться... совсем. Поставила в свой дурацкий круг и смотрит. Нарочно! По-нормальному, у них сперва дым должен идти, а потом уже...

— Ты что-нибудь видел в дыму?

Димка кивнул.

— Очень много. Только потом почти всё забыл. Я теперь вспомнил, я видел, будто держу в руке фотографию, на которой я сам. А позади — эта Страна. Только всё равно непонятно — настоящая или карта?

— Жалко, что забывается всё, что видишь, правда? А то бы столько всего интересного можно узнать!

— Да, только говорят, наш мозг сам виноват. Эти картинки — они же сыплются на тебя почти одновременно — и как их удержать?

— Если бы я был магом, я бы придумал... Дим, и что сказала ведьма?

— Мне — ничего. По-моему, она сама очень уж обалдела от своего транса.

* * *

Всё утро меня не оставляло ощущение, что я не умею плавать. Не то, чтобы я всерьёз из-за этого беспокоился, но, согласитесь — надо бы всё-таки выяснить такую мелочь, если отправляешься в путешествие на плоту. И при этом — бог знает куда!

То, что я не знаю, куда мы плывём, меня не особенно волновало.

...Где-то среди ночи я выбежал во двор. Воздух был — просто сказка. Я вышел за калитку и подумал, что это совершенно неправильно, что мы спим. Нет, взрослые пусть спят. У них работа, заботы всякие, им просто нельзя бродить по ночам. Но мы-то!.. Сколько мы теряем — наверное, половину?! Ночью же всё другое. Совсем-совсем другая жизнь. Мир совсем другой. Мысли другие... Да, я и сам совершенно не тот Серёжка, что днём...

Всё это трёп! — сказал во мне кто-то противным голосом. Любой пацан воображает о себе невесть что. А ты докажи!

Нечего доказывать! — подумал я. А на "слабо" только дураки ловятся.

Противный голос угас. Кажется, он бормотал ещё что-то — но только очень-очень глубоко. Конечно, я не собирался никому ничего доказывать — да и как? Но... голос сделал своё дело, ночь потускнела, а я почувствовал, что ещё немного — и, зевнув, отправлюсь спать...

Чёрт побери! Я зашагал по улице — не знаю, куда. Потом свернул в переулок, чтобы поскорее оборвать все нити. К тому же, переулок нырял в сады, а дальше начинались пустыри, пруды, дороги и луга...

Но только не в этот раз!

Я понял, что за мною кто-то следит.

Я даже не знаю, испугался я или разозлился. Ведь никого же не трогаю! Обязательно путешествие портить?!

Если это человек — он скоро выдаст себя. Если кошка — она сама уйдёт по своим делам. А если собака... Собака, которая не лает, может подойти тихо и грызануть за ногу!

Тут-то я и подумал, что в путешествие обязательно нужно отправляться вдвоём. Когда стоишь спина к спине — это здорово!

Я ждал, когда у моего преследователя лопнет терпение. Ужасные минуты! Тому, кто прячется, в тыщу раз лучше. Он может даже уснуть — или тихонько смыться, а я мучайся!

Так что скоро я не выдержал и стал медленно-медленно идти вперёд. Стало чуть светлее — наверное, из-за деревьев всходила луна. Что-то тёмное, высокое и тонкое, как палка, бесшумно понеслось через огород. На меня...

Я побежал. Молча. Несколько раз оглядывался, и не мог ничего понять — то мне казалось, что вокруг всё спокойно, а я испугался тени, — то краем глаза я будто бы снова ловил какое-то движение...

Дорога незаметно стала тропинкой, а тропинка повела меня куда-то вниз. Я увидел воду. И решил, что впереди пруд.

Сперва я испугался того, что у меня не будет пути к отступлению, и хотел свернуть. Но у берега оказался плот, а тропинку теперь обступили кусты.

На воде оно меня не достанет, подумал я. И прыгнул на плот. Он, покачиваясь, отплыл от берега на несколько шагов.

А шест! — мысленно простонал я. Впрочем, пруд у нас в селе небольшой, я...

И я увидел, что очутился где-то... где угодно, только места этого я не знаю! Это была река. Или длинное озеро с проточной водой. Течение уже подхватило плот, и было очевидно, что руками мне к берегу не выгрести.

У берегов кое-где стоял туман. Я увидел деревья — большие, лесные, тёмные.

Сделалось страшно. Плот показался маленьким, неустойчивым, а под ним — наверное, были уже метры глубины. Я вцепился руками в края брёвен и застыл так на несколько минут.

Немного придя в себя, я стал разглядывать берега и то, что находилось на них. Меня окружали места совершенно дикие — в самом воздухе, в воде, в звуках было растворено что-то такое, что убеждало меня — в этих краях нет и никогда не могло быть человека!

А потом я увидел впереди остров, услышал далеко разносившиеся весёлые вскрики и визги резвившейся на отмели ребятни.

Их было много, они носились по песку и ныряли с обрыва — словом, вели себя, как обычные дети у воды. Но я по-прежнему не замечал ни лодок, ни плотов, ни каких-либо признаков жилья.

— Эй! — крикнул я, махнув рукой. И задал довольно бестолковый вопрос: — Куда я плыву?!

Я понял, что сейчас надо мною будет помирать от хохота вся отмель... Но случилось другое. Они наперебой принялись обсуждать, куда течёт эта река, и куда меня может вынести... А трое или четверо бросились плыть мне наперерез, и скоро окружили плот, но взбираться на него не стали.

— А куда ты хочешь попасть? — спросил один мальчик, чуть постарше меня, переведя дух.

— За мною гналась какая-то дрянь, — сообщил я. — Я просто убегал от неё... Далеко отсюда до какого-нибудь села или пристани?

— Далеко, — откликнулся другой. — Хочешь — присоединяйся к нам, а вечером вернёшься. Домой.

Не знаю, что на меня нашло. Я посмотрел на реку, на берега и на остров. И спросил:

— А что там дальше, по реке?

Мне показалось, мальчишки смутились.

— Я не знаю.

— И я...

— Ты хочешь плыть? Подожди, мы спросим, наверняка кто-нибудь надумает с тобой...

Они подогнали плот к отмели. Малыши — лет шести-восьми — смотрели на меня и на плот, как будто я приплыл не на десятке связанных брёвен, а на каком-нибудь океанском гиганте-корабле.

— Это же плот Альда! — сказал кто-то позади меня. — Он их делает из деревьев тэлли!

Я обернулся и... обалдело опустил глаза. Ничего себе — девчонка здесь в одних плавках ходит, а я к такому совсем не привык. Уши у меня, наверно, как свёкла!

— Альд разозлится, что я взял плот? — пробормотал я.

— Он их нарочно оставляет. Так говорят.

Уйди! Ну, отойди же!

— Димка с тобой поплывёт, — крикнули мальчишки.

Уф!

Он сбегал, раскинув руки, по откосу, такому крутому, что мне опять захотелось зажмуриться. Он не купался со всеми, и был в футболке и в шортах. Когда он подбежал, я подумал, будто видел его уже где-то... Может, он приехал на каникулы из города?

— Привет! — заулыбался он.

— Ты с ума сошёл — так прыгать по обрывам!

Он удивлённо распахнул глаза. И взял меня за локоть.

— Ты... настоящий?! Ты здесь живёшь? Идём!

— Куда? — Он потащил меня от воды и от любопытных взглядов. Ребята провожали нас глазами, но не стали нам мешать.

— Мы попадаем сюда через сон, — сказал Димка. — Мы — не совсем настоящие. Полупризраки. Ну... не все догадываются, а те, кто догадались, не говорят другим, потому что им, может, хочется думать, будто они живут здесь всегда.

— Разве ты — призрак? — Я потрогал его плечо. Настоящее. Димка засмеялся.

— Я просто не знаю... правильного слова.

Я помолчал, осмысливая услышанное.

— А как ты понял, что я... не такой?

— Наверно, потому что ты испугался, когда я бежал. И потом... я уже видел тебя.

— Где?!

— Не помню. Ещё когда мне сказали, что какой-то странный мальчик хочет плыть вниз по реке, я будто... у меня появилось чувство, что так должно быть. Будто я ждал тебя. Будто мы договорились здесь встретиться.

Я подумал... я подумал сразу о многих вещах. И спросил:

— Ты знаешь, куда течёт эта река?

— Здесь никто не знает, — засмеялся Димка. — Как примета. Будто, кто много знает, скоро проснётся.

— Почему? Странная примета... Ребята же всегда любопытные. Во всех история они суют свой нос, куда только смогут им дотянуться.

— А здесь не так. Не знаю, почему. Может, оттого, что чем меньше мы знаем, тем легче нам удивляться и радоваться. А может, любознательность заставляет работать наши мозги, как наяву. Я слышал где-то, что всякие там законы физики разрушают сны. И наяву мы хотим всего, а можем мало. А во сне — нам можно всё, но только потому, что мы не всего хотим. Если мы станем желать больше, чем нужно, сон порвётся...

— Ты будто читаешь по книжке! — хмыкнул я.

— Я думаю, я это читал. Где-то... Ну, пошли?

— Плыть дальше?

— Ага...

Димка приторочил к брёвнам пару вёсел, а шестом оттолкнулся от песчаного дна. Я хотел спросить у Димки про вёсла — ведь на острове не было лодок! Но потом передумал...

...Подходило время обеда, и я понял, что жутко хочу есть

— Дим, а ты знаешь, когда проснёшься?

— Не всегда. — Он посмотрел на меня озабоченно. — Ты думаешь, что я могу исчезнуть, а ты останешься на плоту один?

Я думал не про это, но теперь такой вариант заставил меня поёжиться.

— Мне кажется, так не случится, — проговорил Димка. — Как будто, пока мы вместе, есть какая-то цепь... она меня удержит.

— Но ты же не можешь спать очень долго... А если кто-то начнёт будить тебя!?

— Ну... давай пристанем к берегу и пойдём пешком.

Это будет неправильно, подумал я.

— Потом. Сейчас течение не очень сильное, и я могу выгрести к берегу и один... Если ты исчезнешь...

Димка задумчиво смотрел на свои ладони, как будто хотел определить, насколько они настоящие.

— А... ты здесь ничего не ешь?

— Я? Ой, ты же голодный, наверно?!

— До вечера небось не помру.

— Иногда мы едим что-нибудь... Но я не помню, чтобы мне очень сильно хотелось есть.

Я расспрашивал Димку о том месте, где он живёт по-настоящему. Потому что, объяснил я, вдруг мы сможем встретиться наяву.

— Кажется, село называется Верхнее... где я живу. — Димка озабоченно нахмурился. — Или нет... Я иногда думаю, будто я живу в городе, но чаще, что в селе. Когда оказываешься здесь, ту жизнь вспоминать так же трудно, как сны. Если бы мы могли проносить с собою вещи, мы бы записали всё на листке бумажки.

— Но мы должны придумать что-нибудь! — Я стукнул кулаком по веслу. — Глупо же!

— Да. Я думаю — как интересно было бы так жить, правда? Будто и не спишь вовсе. Днём ходишь в школу, делаешь, что от тебя хотят, а ночью — мы здесь, совсем и не уставшие, и можем играть где и во что хотим. И с кем хотим...

— Дим... а интересно — как мы познакомились?

— Я не помню.

— И я.

— Хотя мне кажется, что это случилось очень-очень давно.

— Почему?

— Ну... у меня такое чувство, будто я могу говорить с тобой, о чём угодно. Ты не обидишься и не будешь смеяться. И вообще...

Я молчал. Я знал, что Димка прав, но когда я хотел сказать ему то же самое, у меня слова застывали в горле тугими комками. Неужели, я такой мямля?! Может, всё дело в том, что я не сплю? Во сне легче сделаешь такое, о чём наяву даже думать боязно.

Несколько секунд я смотрел на воду. Казалось, в ней мелькают тысячи снов...

— Я вспомнил один... одну нашу игру.

— Да? — Димка подсел ближе, ухватив меня за локоть.

— Словно мы играли в снежки... но это была не обыкновенная игра! Это... было в малиннике, а мы летали... дурачились вовсю!.. Ты не помнишь? Снег лепился так плохо, и снежки часто рассыпались в воздухе, и мы... мы будто помогали им лететь такими маленькими заклиналками...

— А я вспомнил библиотеку! — зашептал почему-то Димка. — Она была в подвале замка. Большая! Мы спускались туда со свечками и одеялами, потому что там было прохладно даже в самую жару. Усаживались в одно кресло, укрывали колени одеялом, и листали книги...

— Это я помню! — вскрикнул я. — Даже запах!

— Ага. — Я чувствовал, как Димка дрожит... или это я сам? — Там ещё было так тихо!

Потом мы долго молчали. Но мы и так наговорились обо всём — всласть! И я знал, что будем болтать ещё, и ещё. В тот момент мне казалось — ничего нет замечательней, чем плыть просто так, никуда, и говорить что угодно. Ну, правда же — любая чепуха делалась тогда интересной...

Димка наклонился, перегнувшись через мои колени — он хотел поймать ветку с белыми цветами — и как будто ветерок внезапный налетел, спутал нам волосы, качнулся плот, и мы испуганно вцепились друг в друга, и вдруг откуда-то запахло льдистой свежестью, словно в дом с мороза мама внесла кипу выстиранного белья...

Русло реки повернуло, берега раздвинулись, и в глаза нам хлынул ослепительный свет. Огромное солнце висело над гладью воды.

— Разве ещё утро?! — изумился я. — Столько уже плывём...

— Всё вообще спуталось. — Димка привстал, будто хотел оглядеться, но покачнулся. Тихо и наполовину шутливо вскрикнул. — Теперь не могу понять, сплю я или нет. Я так себя никогда не чувствовал!

— Я-то вообще ничего не понимаю. У нас нет такой реки... И плавать я, кажется, всё-таки не умею...

— Серёжка, город!!!

Он словно выкристаллизовался из солнечного света. Сияние не стало слабее, но глаза наши, наверное, привыкли, и мы различили впереди, прямо под солнцем, удивительно длинный и лёгкий арочный мост. Белый-белый. Позади и с боков от него поднимались тонкие башни, а ещё дальше — едва различимо проступали громады трёх горных вершин.

* * *

...Можно было не вслушиваться — и так все слова доносились отчётливо. И мамин голос, и папин. Раз сыночек пропадал где-то целые сутки, надо его наказать. Не выпускать из дому неделю — хорошо бы, да неразумно, погода стоит чудесная, а он и так хилый да бледный. Может, отобрать все его книжки? А самое правильное — не пускать к этому странному Альби!..

Я еле удержался, чтобы не выбежать и крикнуть им, что вот уж это — фиг получится! Благоразумно сообразил, что добьюсь самого отрицательного результата.

Тут что-то ударилось о стекло, я вздрогнул.

Моя комната была на втором этаже. Осторожно глянув в окно, я увидел на тротуаре Димку.

— Ты не придёшь сегодня? — громким шёпотом спросил он.

— Не пустят. А если убегу — тогда совсем...

Он кивнул.

— Хочешь, я залезу к тебе? У тебя есть верёвка?

...-Альби всё ещё нет дома, — сообщил Димка, оказавшись в комнате. — Если бы нам придумать что-то, чтобы тебе разрешили уйти хоть на пару часиков!.. Альби задумал какое-то важное дело, и сегодня мы могли бы об этом узнать. Я прямо чувствую — мы тогда были на самом краешке тайны!

— Есть только один способ. Если ты попросишь мою маму...

— Я?!..

— Ну... она всегда тает, когда видит тебя.

Димка глянул на меня удивлённо, но не стал спорить.

— Тогда я лезу назад?

— Да не надо! Папа через полчаса уйдёт, а мы пока можем...

...Мы с Димкой почти бежали. Я уже успел рассказать ещё одно приключение — оно случилось на окраине неприметной деревушки, в заброшенном сарайчике. Димка, промокший и продрогший, набрёл на обиталище призрака-отшельника, и этим призраком был я.

— ...И сказал, что тебя послала ведьма! Но зачем она тебя посылала?

Димка мотал головой.

— Не знаю. Наверно, это было как раз когда она колдовала. Может, она хотела понять, куда я путешествую в своих снах, и велела мне идти тою же дорогой, какой я хожу всегда... Но интересно, что её так обескуражило?!

— Промокла под дождём? — весело предположил я.

В этот раз дом господина Альби показался мне по-особенному отстранённым от всего окружавшего. Шпили на башенках были выше, а соседние дома будто ужались и посерели, растворяясь в обыденности.

Я представил на миг, что дверь не пожелает впустить нас... и как расстроится Димка, а мне придётся возвращаться домой, и день сделается тоже серым и пустым... Я отдёрнул руку:

— Открывай ты! — И Димка, догадавшись видно, чего я боюсь, распахнул дверь.

— Оно убежало!

— Ты тоже почувствовал?

В коридоре было почти совсем темно. Если Альби отлучался надолго, дом будто засыпал — сами собой закрывались ставни и занавески, темнели зеркала и гасли шары-светильники на лестницах. Вчера ещё дом гостеприимно впускал в себя дневные краски, а сегодня...

Но главное — я был уверен, что кто-то, таившийся у порога, с проворством и бесшумностью дикого зверька прыснул прочь, затаился в одном из закоулков волшебного дома, едва Димка открыл дверь.

— Зажги свет! — попросил я дом — уже чувствуя, что меня не послушаются. Где-то наверху засветились две крохотные люстрочки.

— Издевается...

— Да нет. — Димка взял меня за локоть. — Мы же ничего плохого не делали. Он кого-то прячет.

— Значит, мы не вовремя?

— Или наоборот. Идём?

Несколько шагов — а потом должна быть лестница наверх — но мы шли и шли... я обо что-то споткнулся.

— Ступенька?!

— Нет... Будто корень. Мне показалось — кто-то пискнул!

— В доме Альби — мыши! — Димка хихикнул. — Вот он удивится... Серёжка, дверь!

— Постой, не открывай. Посмотри налево.

— Ой!

— Видишь, да? Я думал, мне мерещится.

— Что это? Будто тени... только какие тени в такой темноте?

— Пропали...

— Пойдём туда!

— Кто-то дышит! Это не ты?

— Я не так дышу... Эй! Хватит прятаться!

— Да не орите, вы их распугаете! Это пастухи.

Мы с Димкой прижались друг к другу. Голос шелестел у самых ушей, а потом — два круглых, тускло горящих жёлтых глаза и существо, похожее на фонарный столб, взмахивая кривыми палками-руками, сгущало темноту, играло, словно фокусник — чёрным плащом. В доме горели лампы, даже небольшой костёр посреди комнаты — те, кто развёл огонь, спрятались, а "Фонарщик" сжимал огни, распахивал тени, отбрасывал лучи света от оконных стёкол прочь.

— Мастер задерживается... А пастухи явились в назначенный срок, о них нужно позаботиться.

Он скользнул в боковой коридор, потянув с собою сквозняки, шёпоты и самые тёмные клочки темноты.

...Я ненавижу врать. Но если кто-нибудь говорит мне, что не врёт никогда — я знаю точно, что он врёт так же легко, как дышит. Мне врать случается, но чтобы это выходило удачно, я должен подготовиться заранее. Иначе я просто растеряюсь и сделаю какую-нибудь глупость.

Но я никогда не видел, чтобы Димка врал. Поэтому мне хорошо было с ним говорить о чём угодно. Если он чего-то боялся, он просто признавался: "я боюсь". И его совсем не мучило, что кто-то будет за это над ним смеяться... Хотя, я думаю, над Димкой никто и не смеялся.

Я как-то спросил у Димки, врал ли он кому-нибудь.

— Наверно, да, — сказал он. — В школе, наверно. Если учительница спрашивает — видел ли я, кто пустил из-под парты самолётик — глупо же говорить, что видел! Ведь от этого никому лучше не будет — даже учительнице.

...И вечером к нам домой пришёл директор школы. Он поговорил о чём-то пять минут с папой, а потом позвали меня, и директор спросил, что мы изучали у Альби последние два дня. Я удивился и растерялся, и сказал, что ничего. Тогда он поинтересовался, не знаю ли я, где Альби сейчас.

И я соврал, совершенно не понимая, зачем я это делаю.

А когда я уснул, я первый раз сумел остаться на месте. Я лежал, думая о том, что сейчас делает Димка, и получилось ли у него то же самое. Потом я встал, и хотя мне ужасно хотелось поэкспериментировать, я побоялся опоздать. Куда опоздать, непонятно...

Однако, я всё-таки заглянул в спальню и увидел, что там никого нет. Кровать была даже не смята, и я удивился и немного испугался.

Потом я выглянул в окно, и тогда испугался по-настоящему. Дома были совершенно иными и очень жуткими. Потому что мостовая пропала — вместо неё далеко внизу клубилась тьма, здания уходили куда-то в бесконечность, а все окна были черны и без стёкол. По стенам кое-где ползали комки тьмы, как пауки.

Я, наверно, раскрыл рот и отскочил от окна.

Постучали в дверь.

Я вмиг догадался, кто это. Но сам звук заставил моё сердце перекувыркнуться в груди.

— Это вы, учитель?

...Он повёл меня по какой-то лестнице, причём лестница вела не вниз и не вверх. Я будто шёл по зубчикам шестерёнки.

— Почему в окне такой ужас? — тихо спросил я.

— Не бойся. — Он коснулся моего плеча, и правда — сделалось намного легче. Ведь меня никто же не собирался есть. — Это пустой уровень. Ни люди, ни другие существа, кроме Пастухов, не пользуются им, проскакивая сразу, в первые мгновения сна. Он был таким почти всегда. Относись к нему, как к тёмным сенцам в деревенском доме — там ведь тоже нет окон, а люди ходят через них множество раз за день.

— А почему?

— Чтобы мухи не летели. — Я не понял — Альби говорит серьёзно или шутит. — Если в сенях будет светло, вслед за тобой, всякий раз, когда ты откроешь дверь, в дом устремится десяток мух. И на рассвете они не дадут тебе спать...

— Мне и так трудно будет уснуть, — пробормотал я. — Теперь, когда я видел, через что мы ходим каждый раз.

— Не беспокойся. Лучше всего, забудь — хотя, это, конечно, вряд ли... Сюда попасть очень трудно, состояние сознания, соответствующее этому уровню Реальности таково, что человек не может здесь задержаться. Это миг, тоненькая плёночка, когда рвутся связи прежние, а новые ещё не возникли. Разум не осознаёт себя. Без моей помощи тебе сюда не попасть — пока, во всяком случае.

— Вы прячетесь? Директор спрашивал о вас.

— Да, некоторое время... некоторое время в Авалоне меня не увидят... Трудно сказать, что они сделают с домом, но книги и всё ценное оттуда мы уже убрали. Ты можешь заниматься по ночам, в любом из других моих домов.

— Но я же... родители заметят, что я не высыпаюсь.

— Ерунда. Ты разве ещё не понял, что сознание состоит из нескольких составляющих? Пока ты находишься здесь, другая часть твоего сознания в Авалоне отдыхает. И наоборот. Маги умеют перемещаться из мира в мир целиком, но тебе это сейчас не требуется.

...И я проснулся.

Я бы упал, если бы не гибкая ветка ивы. Казалось, это Альби поддержал меня, но в глаза вдруг хлынул свет — блестела под солнцем река, берег, ослепительно зелёный от травы...

Димка выскочил откуда-то сбоку, бросил ведёрко, ухватил меня за локоть, засмеялся.

— Давно ты здесь? — чуть-чуть обалдело проговорил я.

— Немножко давно. Идём, покажу тебе, как я тут устроился!

— Устроился?.. — Я снова едва не упал — ноги запутались в плетях ежевики. — Ты собираешься здесь жить?!

— Альби не объяснил тебе? Не успел? Магистрат Авалона запретил такую магию, но Альби считает, что мы всё равно будем учиться, если хотим.

— Почему запретил? Что в ней опасного?

— Альби... там много причин. Самая главная, что мы можем изменить Реальность, перемешав её слои. А ещё — люди, которые живут сразу в нескольких мирах, опасны, поэтому их должны учить под особым надзором.

"Димка — гроза и ужас Авалона!" — подумал я и почти засмеялся. Но потом вспомнил, как мы шли с учителем через теневой слой города. Если научиться этим пользоваться, можно, в самом деле, стать очень опасным! Но в Авалоне нет бандитов и вообще по-настоящему дурных людей. Почему-то я до сих пор принимал такое положение вещей, как должное. Как будто не знал, что бывают на свете всякие гады и даже убийцы... Не знал. В Авалоне их не было. А там... в других местах, где я тоже живу?..

— Почему у нас нет совсем плохих людей? — Я посмотрел на Димку, думая, придётся ли ему объяснять, что я имею в виду.

— Я не люблю думать о плохих. — Димка мотнул головой, словно отгоняя эти самые мысли. — Лучше спроси Альби. Наверно, Авалон не обычное место.

— Да. Но только в чём его необычность? В том, что плохие сюда не попадают? Или их исправляют? Или... они куда-то исчезают?

— Как он вообще устроен... — тихо проговорил Димка.

— Что?

— Я иногда думаю... будто Авалон — не одно место. Ну, его нет, как целого города. Будто его скроили из кусочков разных пространств.

Я вспомнил о множестве загадочных явлений — об улицах и домах, которые то были, то их не было, о парках, в которых стоит совершенно особое время года, о причудливой игре света на утренней и вечерней заре... Мальчишки обыкновенно приписывали это магии города. Но откуда она взялась, для чего и как она действует — никто не знал.

В тот день мы с Димкой не сделали ничего особенного. Сидели на краю обрыва, свесив ноги — а под нами неслась вода и изредка выпархивали вверх ласточки-береговушки. Димка бросил обустраивать домик — сказал, что ночевать будем в Авалоне. Потом, в лесу он подобрал ветку, прямую и тонкую. Когда вернулись на обрыв, Димка отреза́л от неё небольшие палочки и метал их перед собой. Они летели и вдруг замирали в воздухе — надолго, на целые минуты — потом разом осыпа́лись.

Я вообразил... нет, в эти мгновения я ни о чём не думал. А позже я представлял воздушные невидимые мосты. Они хрустальными нитями тянутся со всех концов земли, сходятся и разбегаются, ныряют во мрак лесов, пронзают камень гор...

Мы разводили костёр и собирали какие-то ягоды в кустах возле древней, заросшей дороги. Ягоды незнакомые, а Димка взял горсть и долго смотрел. А вдруг они ядовитые, да? И съел несколько штучек. Сумасшедший, прошептал я. Хотел тоже попробовать, но Димка не дал. Сказал, что кто-то же должен будет оказывать ему первую помощь.

Но оказалось, ягоды съедобные. Мы обнаружили возле дороги канаву, полузасыпанную сухими листьями и древесной трухой. Канава напоминала водосток, какие делают вдоль дорог в тех местах, где есть автомобили, чтобы ручьи не размывали насыпь.

Шершавый шорох клубком выкатился откуда-то из под затканной паутиной тени, и вдруг у самых наших носов из зарослей вырвалась змея. Димка тонко ойкнул. Змею, будто детский поезд-карусель, оседлали живые мохнатые шишки с глазами, у каждой за спиной была приторочена корзина. С орехами, ягодами, какими-то корешками. "Змеепоезд" остановился, "шишки" молча глазели на нас. А мы — на них. Димка заметил в одной из корзин такие же ягоды.

— Их можно есть! — обрадовался он. "Шишка" кивнула, и через миг все они исчезли, не оставив следа.

Мы смотрели друг на друга, беззвучно смеясь. Потому что было здорово!

Под вечер мы снова пришли на берег. Тихо сели. Птицы нас уже не боялись. Начинался закат, который был как сон. Противоположный берег словно опускался — вместе с солнцем — открывая дали. Лес, холмы, овраги, какие-то дороги и деревеньки, и снова леса, и невысокие, старые горы — бурые и почти красные. Солнечный огонь растекался шире, как будто из солнца текла его кровь. Она была удивительно прозрачная — и мне совсем не верилось, что скоро начнутся сумерки и ночь, — просто сменятся краски, звуки, расстояния — и всё будет по-другому.

Мы с Димкой сцепились руками, нам хотелось чувствовать не только закат, но и друг друга. Я подумал, что если сейчас вдруг умру, то стану ангелом.

Не помню, где я уснул. Пошли мы в дом или остались на берегу? Тусклый отпечаток беспокойства — а как это вообще случится, новый переход?.. И совсем почти неуловимое отражение, то ли настоящей памяти, то ли мимолётного сна — будто лежим мы, держась за руки, и мир чуть-чуть качается — может быть, под нами плот или палуба, или даже вода, а мы, как птицы, которые тоже умеют спать, распластавшись на волнах.

...Ветер... Ветер, ветер! Холодный ветер — и я снова и снова плотнее кутаюсь в плащ. Внизу ничего не видно. Вверху... ах, чёрт, едва не свалился! Что же это я — на лошади?!! Я же не умею, я не ездил на них никогда! Ма-а-ах!.. Удержался! Усидел. И теперь чувствую, что уже не упаду. Если, конечно, это создание не припустит рысью... или галопом.

А вверху — я всё-таки посмотрел — звёзды.

Теперь я начинаю ощупывать себя. Чтобы определить — кто я? Как это глупо — переходя из мира в мир, почти всё забывать. Хоть и не насовсем, но ужасно обидно... Есть, конечно, в этом какой-то смысл, потому что приключения не были бы такими свежими и головокружительными, если бы сознание тащило всякий раз за собой тяжеленный груз памяти обо всём-всём пережитом. Память — это искушённость, это скука. А иногда — осторожность.

Если вы имеете представление о квантовой механике, то учтите: наши сознания можно сравнить с поведением частиц в микромире. Во-первых, они размазаны во времени и в пространстве, а во-вторых, скачут с уровня на уровень, излучая и поглощая энергию...

Я засмеялся. Интересно, меня кто-нибудь слышал? Всадник на ночной дороге, при шпаге и в эдаком средневековом прикиде размышляет о квантовой механике.

Странно, что сейчас я помню о себе так много. Наверно, я в какой-то особой Реальности.

Дорога повернула, и из-за опушки леса стал выдвигаться город. Вернее, Город. Авалон.

У ворот города я различил еле заметную в тени серебристую полупрозрачную фигурку. Незаметно для себя чуть сильнее сжал бока лошади, высокие кипарисы по обе стороны дороги замелькали быстрей, засверкали, отражаясь в каналах, огоньки.

Серебристый призрак спрятался. Но я остановил лошадь у тумбы рядом с воротами, к которой цепляли объявления для входящих в Авалон.

— Выглядываешь?! — с ласковой усмешкой сказал я. — Всю ночь, что ли? Долго меня не было?

— Час... Или около...

По улицам я пронёсся уже настоящим галопом. Лошади под собой я не чувствовал, и не заметил, как спешился, как вбежал-влетел во внутренний двор замка. У меня было время, будто бы даже много времени — но отчего-то я спешил...

Ступеньки. Много. Отметил про себя, что там, на других уровнях, я запыхался, и даже давит в левом боку. А здесь, в Авалоне...

Распахнулась панорама. Сколько света в ночном мире Авалона! Светятся исполинские горы на северо-западе и северо-востоке. Сияет великий западный Океан. А небо уходит. Оно выше и выше — падает в вышину... Голова кружится.

А сам город медленно опускается во мрак. Меркнут мостовые, затем исчезают крыши домов. Наступает Запретный Час. Над Авалоном парят лишь башни нескольких замков. Серебристых, будто обсыпанных инеем.

Но потом и они делаются меньше и ниже. Уходят вниз. Не изменяются только скалы и океан. Остаётся и призрачные страж, и он больше не охраняет ворота. Он присел у круга камней, внутри которого — я знаю — притаился маленький город из песка. Город этот когда-то, ужасно давно, построили мальчики...

Сияние океана напитывает фигурку привратника, он делается настоящим, из плоти. Он встряхивает рукой, словно очнувшись, подбегает ко мне, шлёпнув ладонью по моему локтю, словно чтобы убедиться, что я тоже — настоящий.

— Не могу найти лодку, кой леший мог её утащить?!

— Да мы же грохнули её вчера с Димкой о рифы. Он не предупредил тебя?

Йолла задумчиво помотал головой.

— Ну, и что теперь делать?

— Димка придумает...

Мы направились вдоль берега к устью реки. Там уже был Альби с огромной вязанкой хвороста. Дрова были, конечно, мокрые, и теперь Альби их сушил — вытаскивал серебристые ниточки тумана, играл с ними, свивая и запутывая пальцами в немыслимые кружева, которые в конце концов сбивались в комки и падали в воду, а потом долго плыли, не распадаясь, светящиеся, будто живые.

Я смутно помнил, что встречал Альби совсем недавно в образе мудрого старика, открывавшего нам с Димкой Двери...

Димка обрушился на нас внезапно, верхом на летучей мыши. Вдруг вспыхнул огонь — Йолла решил проверить, не высохли ли дрова? Димка кубарем прокатился по песку, сел, уперев в землю ладони, и хохотал.

Мы сидели у костра, пекли яблоки, которые добыл Димка. Никто из нас не знал, в какой момент распахнётся Океан.

Ночь тянулась так долго, что некоторые созвездия несколько раз обошли землю по кругу, а потом удивлённо замерли, не сводя с нас глаз.

Но вот Йолла крикнул, указав на залив. Луны не было, но две лунные дорожки тянулись к нам — и вырвались из воды два мальчика, один остался лежать у берега, приподняв голову и плечи, а второй затанцевал по гальке, словно стряхивал с волос и кожи серебристый свет.

— Ты кто? Иди к нам! — Йолла разглядывал незнакомого гостя, остававшегося в воде. Казалось, у него серая кожа, но когда мальчик шевелился, по ней пробегали серебристо-голубые переливы.

— Я боюсь, — откликнулся он. — Там всё твёрдое!..

Тогда Йолла сам бросился в воду.

А тот, кого мы ждали, взглянул на Димку и на меня.

— Если мы поплывём быстро, вы увидите!

Димка схватил меня за руку, Алуэ за другую. Я хотел напомнить, что плаваю медленнее Димки, но потом понял, что не нужно...

Когда становишься ветром, мысли растворяются, существуют лишь чувства. Чем выше летит ветер, тем просторнее ему, и нет никаких причин осознать себя и остановиться. Лишь опускаясь, он рассыпается на вихри, те живут мгновения, но и в мгновения случается многое. Для вихрей время сжимается в тугой комок, пространство распахивается — а у ветра нет времени, нет пространства — он бесконечен.

Песни воздушного океана сложены из миллионов голосов, рождающихся в нём и замирающих. Как радостно, кажется, возвращаться к ним, взлетать с земли, слыша отклики вихрей со всех сторон... А потом понимаешь — эти мгновенные искры гаснут без следа, в них нет памяти. Человеку не довольно мгновенности существования, и он в панике падает.

Чего боялся я над бездной вод — ни задохнуться, ни быть раздавленным, ни вообще умереть... ведь я стал существом из воды. Но боялся бездны внизу, её голоса и её мыслей, касающихся меня с бесконечным безразличием. Что, если буду я опускаться туда, в глубину — и никогда не достигну предела, а тьма и тяжесть надо мной сделают невозможным возвращение; и мысли стихии, погружённой в себя, каждый миг всё более медленные... они станут и моими мыслями. Навсегда. Бездна подо мной. Я ей не нужен. И мириады таких же ненужных пылинок опускаются в темноту и тишину.

Но вот Димка крепко сжимает мокрыми и горячими пальцами мою ладонь. Облака сверкающих искр плывут навстречу — и неясно, движутся ли они от горизонта или поднимаются из пучин.

Дальние моря. Места, жители которых никогда не видели земли. Маленькие, тёмные человечки бродят по волнам, собирая листья лунного света. Вместо ладоней у них клешни, и смотрят они большими выпуклыми глазами, чёрными и блестящими. Кажется, из воды здесь поднимаются камни, образуя загадочный город — но это не камни, и даже не плавники невиданных рыб.

И ещё появились птицы. Небольшими стайками и поодиночке, сперва очень высоко, потом проносились над самой водой. Молчаливые, похожие на ласточек, только крупнее — они нас замечали, я даже чувствовал их интерес, спокойный, без тревоги и навязчивости. Птицы играли в воздухе, гоняясь друг за дружкой, случалось, падали, кувыркаясь, в воду, вырывались вверх (с чуточку "обалделым" видом, встрёпанные и смущённые).

Луна, приближаясь к горизонту, стала стремительно расти. Сияние её было таким, как будто волны катились через неё — и светились, напитываясь жидкой латунью. Кто-то вырывался из вод, достигая верхнего края луны, на миг задерживался, словно знал, что им любуются — и прыгал светлою волною вниз.

Вниз спускались множество лестниц. Освещённые гирляндами подводных огней — и тёмные, похожие на длинные, узкие листья водорослей или щупальца гигантских спрутов. Мириады пузырьков цепочками поднимались из глубины. Бесшумные тени, проносясь мимо нас, закручивали вихри — и пузырьки, сверкая, устраивали сумасшедшую пляску.

Луна опускалась в океан. Слой за слоем волны растворяли луну, открывая пространства бездны — подводные течения, словно ярусы бесконечных каньонов — на них серебрились поля невиданных трав и голубели рощи глубинных фонтанов. Далеко внизу бурлили реки подземного огня.

Тот, кто катался с луны, напоследок ринулся с бешеной скоростью вниз, скользя на подводных течениях, точно слаломист на склоне гигантской горы.

В какой-то момент Океан захватил нас совсем — он был и сверху, как слой чистого, бирюзового хрусталя, и я подумал, что неба над нами больше нет. Мы шли по течениям, словно те птицы, что день и ночь парят, распахнув крылья, на воздушных потоках. Иногда Алуэ показывал нам места, к которым приближаться не следовало, течения там обрушивались вниз.

А потом мы вдруг увидели остров. Он скалой вздымался ввысь, и укрытые мглою каменные уступы терялись где-то в бесконечности... Я подумал, что достигнуть вершины не удавалось никогда никому.

Течения, словно ветроногие лани, подхватили нас, огибая скалу, за которой открылись холмы и зелёные долины.

Я уловил запахи цветов и фруктов, хвои и горячей земли.

Алуэ оставил нас на заснеженном склоне. Ровный и сверкающий, он опускался к лесам, громадные деревья которых казались нам отсюда волшебными игрушками из снов.

А потом наш проводник рассыпался вихрем сверкающих кристалликов льда, ветер унёс его в пронзительно чистое небо.

Я зажмурился. А едва открыл глаза, увидел Димку, который одной рукой придерживал за спинку красивые санки.

— Сумасшедший! — прошептал я. Себе или Димке — непонятно.

Это будет полёт, будто пробуждение. Головокружительное падение в мир. Настоящих снов.

Воронеж — Великоархангельское

март 2000 — 2 сентября 2005 гг.

© Copyright Петренко Сергей Семёнович (Alfare44@mail.ru)