Часть 2 Странствовать с ветром

Потерянная душа


Я умерла семь часов седьмого дня двенадцатого месяца, на третьем году правления императора Канси. До моей свадьбы оставалось всего пять дней. В первые мгновения после смерти мне стало понятно многое из того, что происходило в последние дни и недели. Очевидно, я не осознавала, что умираю, но мама поняла это, как только вошла ко мне в комнату после долгой разлуки. Когда я пришла в Весеннюю беседку, мои кузины, тети и наложницы старались уговорить меня поесть, догадавшись, что я решила уморить себя голодом. В последние дни моей жизни стихи стали для меня наваждением, как для Линян рисование портрета. Я думала, что стихотворения диктует мне любовь, но, видимо, в глубине души понимала, что умираю. Знание тела и то, во что хочет верить наш разум, — разные вещи. Папа принес мне пион, потому что я умирала, и правила приличия больше не имели значения; я была счастлива, узнав, что выйду замуж за моего поэта, но была слишком близка к смерти, чтобы выздороветь. Я старалась сделать коутоу перед моими родителями, потому что полагала, что отправляюсь на свадьбу. Наверное, они решили, что я подражаю действиям Линян перед смертью.

Слуги сняли занавески в моей комнате не для того, чтобы я увидела свой новый дом, но потому, что они напоминали рыболовные сети и мои родственники боялись, что в следующей жизни я стану рыбой. Отец рассказал мне о дядях, потому что надеялся, что в загробном мире я передам им его послание. «Когда ты их увидишь», — сказал он. Он не мог выразиться яснее, но я ничего не понимала. Родственники разложили вокруг меня таро. Невеста приносит таро в свой новый дом, но эти плоды также предлагают мертвым, чтобы обеспечить в будущем рождение сыновей и внуков. По традиции незамужних девушек выносят на улицу, когда им остается «сделать последнее дыхание». Но как это можно определить? К счастью, я не умерла маленькой девочкой. Тогда меня оставили бы на съедение собакам или похоронили в неглубокой могиле и быстро забыли обо мне.

В детстве родители рассказывают нам о том, что происходит после смерти. Нам читают поучительные сказки, мы видим, какие обряды совершаются, чтобы почтить предков. Несомненно, многое из того, что я знала о смерти, было почерпнуто мной из «Пионовой беседки». Тем не менее живые люди не могут знать все, и в начале моего путешествия я часто чувствовала замешательство, смущение и неуверенность. Мне приходилось слышать, что после смерти нас ждет темнота, но теперь мне самой довелось увидеть ее. Потребовалось сорок девять дней, чтобы вытолкнуть меня из земной юдоли и перенести в загробный мир. Душа каждого человека состоит из трех частей, и все они после смерти должны найти свое пристанище. Одна часть остается с похороненным телом, другая отправляется в загробный мир, а третья остается на земле, пока ее не заключат в поминальную дощечку. Когда три части моей души разделились и полетели своей дорогой, полностью осознавая, что происходит в эту минуту с двумя другими, меня охватили ужас, печаль и растерянности.

Как такое может быть?

Даже когда я летела по небу, я слышала плач и стопы, которые раздались во дворе, когда родственники нашли мое тело. Глубокая печаль наполнила меня, когда я увидела, как мои родственники и заботившиеся обо мне слуги стали горестно переминаться с ноги на ногу. Они распустили волосы, сняли драгоценности и украшения и облачились в белые одежды из грубой ткани. Слуга поправил решето и зеркало, висевшие в дверном проеме моей комнаты. Я думала, они повесили их для того, чтобы защитить меня, поскольку я отправлялась на свою свадьбу в дом Жэня, но на самом деле эти предметы означали приготовление к моей смерти. Решето позволит добрым силам попасть в комнату, а зеркало превратит горе семьи в радость.

Больше всего я беспокоилась за ту часть моей души, которая осталась в теле. Мама и тети раздели меня, и я увидела, какой пугающе истощенной я стала. Они омыли меня нечетное количество раз и одели в несколько слоев «вечных одежд». Чтобы я не мерзла зимой, на меня надели теплое нижнее белье, а затем облачили в шелковые платья и туники, составляющие мое приданое. Женщины очень внимательно осмотрели одежду, чтобы убедиться, что на ней нет ни одного клочка шерсти — ведь это могло привести к тому, что в следующей жизни я буду животным. Наконец на меня надели верхний шелковый жакет с искусной вышивкой в виде разноцветных крыльев зимородка. Я была ошеломлена, как и всякая душа, только что покинувшая тело, но мне хотелось, чтобы одной из моих вечных одежд стал мой свадебный костюм. Я была невестой и надеялась, что в загробном мире у меня останутся мои свадебные наряды.

Мама положила мне в рот тонкий кусочек нефрита, чтобы защитить мое тело. Вторая тетя затолкала мне в карманы монеты и рис. Они помогут мне задобрить яростных собак, которых я встречу по пути в загробном мире. Третья тетя покрыла мое лицо куском тонкого шелка. Четвертая тетя обвязала цветной нитью мою талию, чтобы я не забрала с собой какую-нибудь девочку из нашей семьи, и связала мне ноги, потому что нельзя было допустить, чтобы я сбежала, если во время моего путешествия меня станут терзать злые духи.

Слуги повесили на правой стороне главных ворот усадьбы семьи Чэнь шестнадцать бумажных лент. Этим они дали понять соседям, что умерла шестнадцатилетняя девушка. Мои дяди исходили весь город и посетили все святилища местных божеств. Они зажигали там свечи и жгли бумажные деньги[20]. Та часть моей души, которая путешествовала по загробному миру, отдала эти деньги демонам, стоящим у Преграды. Отец нанял монахов — немного, всего несколько человек, ведь я была девушкой, — чтобы они распевали молитвы каждый седьмой день. В мире людей никто не имеет права блуждать по свету по своему желанию, и те же правила действуют после смерти. Обязанности моей семьи состояли в том, чтобы связать меня и не допустить, чтобы у меня появился соблазн бродить по свету.

На третий день после смерти мое тело положили в гроб. Туда же побросали пепел, медные монеты и известь. Затем незакрытый гроб поставили в углу дальнего двора. Нужно было подождать, пока предсказатель определит правильную дату и место моего захоронения. Мои тети вложили мне в руки пирожные, а дяди поставили с обеих сторон моего тела свечи. Они собрали слуг, мебель, одежду, ткань для бинтования ног, деньги и еду — все эти предметы были сделаны из бумаги — и сожгли их, чтобы я могла тратить их в загробном мире. Но я была девушкой и вскоре поняла, что они прислали недостаточно.

В начале второй недели та часть моей души, которая путешествовала по загробному миру, достигла Моста Взвешивания, где демоны-чиновники выполняли свой долг. Они не знали жалости. Я стояла в очереди за мужчиной по фамилии Ли и наблюдала за тем, как демоны взвешивали стоявших перед нами людей, прежде чем отправить их на следующий уровень. Семь дней Ли трясся, потому что он был напуган тем, что он видит и слышит. Когда пришла его очередь, я с ужасом наблюдала за тем, как он сел на весы, и все проступки, совершенные им в жизни, привели к тому, что он упал на несколько метров вниз. Наказание было мгновенным. Его разрезали на кусочки и смололи их в муку. Затем их собрали вместе, и Ли толкнули вперед, сказав в предостережение:

— Это только малая часть страданий, которая вас ждет, господин Ли, — безжалостно объявил один из демонов. — Не нужно плакать и просить о милосердии. Теперь уже слишком поздно. Следующий!

Мне было очень страшно. Мерзкие демоны окружили меня и отвели к весам. У них были уродливые лица. Они издавали пронзительные крики. Я не была легче воздуха, как все добродетельные люди, но и не совершила много плохих поступков, и мне было позволено продолжать путешествие.

В то время как я стояла в очереди к Мосту Взвешивания, друзья и соседи приносили моим родителям свои соболезнования. Чиновник Тан дал моему отцу бумажные деньги, чтобы я могла тратить их в загробном мире. Госпожа Тан принесла свечи, благовония и бумажные фигурки. Они должны были сделать мою загробную жизнь более приятной. Тан Цзе осмотрела жертвенные дары и, решив, что они слишком скромны, выразила моим сестрам свое соболезнование. Очевидно, эти слова ничего для нее не значили. Но ей было всего десять лет. Что она могла знать о смерти?

В начале третьей недели я прошла через деревню Бешеных Псов. Когда там появляются добродетельные люди, собаки машут хвостами и пытаются их лизнуть, а злых они разрывают на части своими мощными челюстями и острыми зубами, пока кровь не потечет рекою. Я не успела натворить при жизни злых дел, но все же была рада, что тети вложили мне в руки пирожные, чтобы задобрить тварей, у которых было две, четыре и больше ног, и что дяди дали мне палки и я могла усмирить самых злобных из них. На четвертой неделе я приблизилась к Зеркалу Возмездия. Мне сказали посмотреть в него, чтобы я узнала, что будет моим следующим воплощением. Если бы я была злой и коварной, я бы увидела змею, скользящую по траве, свинью, которая валяется в грязи, или глодающую труп крысу. Если бы я была праведницей, я бы увидела новую жизнь, намного более счастливую, чем прежняя. Но когда я приблизилась к зеркалу, образ был туманным и неразборчивым.

Последняя часть моей души осталась странствовать по земле, пока на моей дощечке не поставят точку. Только после этого я обрету упокоение. Мысли о Жэне никогда не покидали меня. Я винила себя за упрямство, за то, что отказалась от еды, печалилась о свадьбе, которой у нас никогда не будет, но ни разу не засомневалась в том, что мы будем вместе. На самом деле теперь я еще больше верила в силу нашей любви. Я ожидала, что Жэнь придет в наш дом, будет плакать над моим гробом, а затем попросит моих родителей дать ему пару туфелек, которые я в последнее время надевала на перебинтованные ноги. Вместе с тремя зажженными благовонными палочками он отнесет их домой. На каждом углу он будет выкрикивать мое имя и просить меня последовать за ним. Придя домой, он поставит мои туфли и благовония на стул. Если он будет возжигать благовония в течение двух лет и думать обо мне каждый день, он сможет почитать меня, как свою жену. Но он ничего этого не сделал.

Даже мертвые не могут оставаться без пары. Это противоречит природе. И потому я стала мечтать о том, как, став призраком, выйду замуж[21]. Это было не так просто и романтично, как церемония, во время которой жених просит дать ему туфельки, но мне было все равно, поскольку мы все равно вскоре соединимся с У Жэнем. После свадьбы призраков, когда я окажусь в поминальной дощечке, я навсегда покину семью Чэнь и перейду в клан моего мужа, как мне было предназначено судьбой.

Но я не слышала, чтобы кто-нибудь говорил об этом, и тогда та часть моей души, которая не осталась в моем геле и не поспешила в загробный мир, решила навестить У Жэня. Цель всей моей жизни состояла в этом. Когда я умерла, я чувствовала, что двигаюсь вперед, вперед, вперед, пока от меня ничего не осталось. Теперь я освободилась от своей семьи и покинула усадьбу семьи Чэнь. Я могла пойти куда угодно, но я не знала города и не представляла, где искать дорогу. Мне было сложно идти на моих «золотых лилиях». Мне едва удавалось сделать десять шагов, потому что ветер сбивал меня с ног. Но, несмотря на боль и растерянность, мне нужно было отыскать У Жэня.

Большой мир был намного прекраснее, но и уродливее, чем я ожидала. Прилавки с разноцветными фруктами перемежались с теми, на которых продавали свиные туши и плуги. Нищие с кровоточащими ранами и ампутированными конечностями умоляли прохожих дать им еды или денег. Я видела женщин — и даже из благородных семей! — которые разгуливали по улицам, словно в этом не было ничего особенного. Они смеялись, направляясь в рестораны и чайные домики. Иностранцы — должно быть, это были иностранцы, потому что у них были белые лица, голубые глаза и красные, желтые или коричневые волосы, — с озабоченным видом шагали по улицам города.

Я была растеряна, но чувствовала любопытство и возбуждение. Мир находился в постоянном движении: повозки и лошади бежали по улицам, неуклюжие буйволы тащили за собой обозы с солью, на зданиях развевались флаги и знамена, огромное количество людей толкали и пихали друг друга, закручиваясь в огромный водоворот. Уличные торговцы пронзительно кричали, расхваливая свою соленую рыбу, иголки и корзины. Мои уши болели от стука молотков и криков на строительных площадках. Мужчины спорили о политике, ценах на золото и долгах, сделанных во время азартных игр.

Я закрывала уши, но мои руки превратились в клубы пара, и они не могли защитить меня от грубых и резких звуков. Я пыталась свернуть с улицы, но, после того как я стала духом, мне нельзя было заходить за углы.

Я вернулась к родному дому и решила пойти по другой улице. Я попала туда, где продавали веера, шелка, бумажные зонтики, ножницы, резной мыльный камень, молельные четки и чай. Вывески и различные украшения загораживали меня от лучей солнца. Я продолжала идти вперед, минуя храмы, дома, в которых изготавливали ткань из хлопка, и мастерские чеканщиков. Грохот работающих машин бил меня по ушам, так что из глаз выступали слезы. Улицы Ханчжоу были покрыты булыжниками, и мои лилейные ножки покрылись синяками и царапинами, а из шелковых туфелек стала сочиться кровь. Говорят, призраки не чувствуют боли, но это неправда. Зачем тогда собаки в загробном мире разрывают их конечности, а демоны целую вечность вновь и вновь пожирают сердце злодея?

Эта длинная прогулка ни к чему не привела, и я опять вернулась в родительский дом. Я выбрала другое направление. Я шла вдоль края внешней стены, пока не очутилась у прозрачных вод Западного озера. Я увидела Дамбу, лагуны со сверкающей рябью и зеленые холмы. Я слышала, как перед дождем тихо воркуют голуби и спорят сороки. Я взглянула на остров Уединения и вспомнила, как Жэнь показывал мне свой дом на горе Ушань. Но я не могла представить, как добраться до него от того места, где я стояла. Я села на камень. Юбки моих вечных одежд смялись, но теперь я была в мире духов, и они не намочились и не запачкались. Больше мне не нужно было беспокоиться о запачканных туфельках или о своей одежде. Я не оставляла следов или тени. Что я чувствовала — свободу или одиночество? И то и другое.

Солнце село за холмы. Небо стало малиновым, а вода в озере приобрела оттенок лаванды. Я дрожала, словно тростник на ветру. На Ханчжоу опустилась ночь. Я в одиночестве сидела на берегу. Я лишилась всего и всех, кого знала, и все глубже и глубже погружалась в отчаяние. Жэнь не пришел в мой дом, чтобы принять участие в похоронах, а я не могла добраться до него, потому что не умела преодолевать углы. Кроме того, меня пугали громкие звуки. Как же я найду его?

В домах и мастерских, стоявших у озера, потушили фонари и задули свечи. Люди уснули, но на берегу продолжалась оживленная жизнь. Духи деревьев и бамбука дышали, мерно покачиваясь. Отравленные собаки отчаянно бежали к озеру, чтобы сделать последний глоток воды, прежде чем по их телу пробежит последняя смертельная судорога. Из леса вышли голодные призраки — утопленники и те, кто оказал сопротивление маньчжурам и отказался брить лоб в знак повиновения и в наказание потерял голову. Я видела многих, кто, как и я, недавно умер и бродил по земле, пока все три части души не найдут подобающее им место. У нас никогда больше не будет мирных ночей и прекрасных снов.

Сны! Я вскочила на ноги. Жэнь знал «Пионовую беседку» почти так же хорошо, как я сама. Линян и Мэнмэй впервые встретились во сне. Наверняка после того, как я умерла, Жэнь пытался увидеть меня во сне, но я не знала, где и как встретиться с ним. Но теперь я поняла, куда мне нужно идти. Для этого я должна была повернуть направо. Я несколько раз пыталась обогнуть угол усадьбы, и каждый раз мне удавалось пройти чуть дальше, пока наконец я не изогнулась всем телом и не преодолела его. Я медленно двинулась вдоль воды, ступая па камни. Я не боялась наступить в лужу и отбрасывала ногой траву и другой мусор, который попадался на моем пути. Наконец я добралась до павильона Любования Луной. Как только над горой показался тонкий краешек солнца, я увидела У Жэня. Он ждал меня.

— Я приходил сюда в надежде, что увижу тебя, — ска- зал он.

— Жэнь!

Когда он дотронулся до меня, я не сделала шага назад. Он долго держал меня в объятиях, не говоря ни слона. Затем он спросил:

— Как ты могла умереть и оставить меня? — Казалось, его боль можно потрогать рукой. — Мы были так счастливы. Неужели тебе больше нет до меня дела?

— Я не знала, как тебя зовут. Да и откуда мне было знать?

— Сначала я тоже не понял, кто ты такая, — ответил он. — Мне было известно только то, что моей женой станет дочь господина Чэнь и что ее зовут Пион. Мне не хотелось, чтобы мне выбирали жену, но, так же как и ты, я решил смириться с судьбой. Когда я увидел тебя, то решил, что, возможно, ты одна из сестер моей будущей жены или гостья. Мое сердце загорелось, и я подумал: пусть у меня будут эти три ночи. Именно такой я хотел бы видеть свою будущую семейную жизнь.

— Я чувствовала то же самое. — Меня переполняло чувство сожаления. — Почему только я не сказала тебе свое имя? — добавила я.

— Я тоже не сказал, как меня зовут, — сокрушенно произнес он. — Но как же пион? Тебе его отдали? Я передал его твоему отцу. Цветок должен был рассказать тебе, кто я такой.

— Он отдал его мне, но было слишком поздно, чтобы спасти меня.

Он вздохнул:

— Пион…

— Но я не понимаю, как ты узнал мое имя?

— Я ничего не знал, пока твой отец не объявил о свадьбе. Я не видел лица и не слышал голоса моей невесты, но когда твой отец сказал, что изменил твое имя, потому что тебя зовут так же, как мою мать, я почувствовал, что он говорит о тебе. Ты не похожа на мою мать, но вы обе очень чувствительны. Я надеялся, что твой отец сделает объявление и покажет на меня, чтобы ты меня увидела.

— Я закрыла глаза. После знакомства с тобой мне было страшно увидеть моего будущего мужа.

Тут я вспомнила, как открыла глаза и увидела Тан Цзе. Ее ротик сложился в напряженное «о!».

Она-то видела, кто станет моим мужем. В первый вечер, когда показывали оперу, она любовалась поэтом. Неудивительно, что она так злилась, когда мы направлялись в женские покои.

Жэнь погладил меня по щеке. Он сгорал от нетерпения, но мне хотелось понять, что случилось.

— Так, значит, сердце подсказало тебе, кто я такая? — настойчиво спросила я.

Он улыбнулся. Я подумала, что, если бы мы поженились, он бы, наверное, всегда отвечал мне улыбкой в тех случаях, когда мне не удавалось обуздать собственное упрямство.

— Все очень просто, — сказал он. — Закончив речь, твой отец позволил женщинам уйти. Когда мужчины поднялись со своих мест, я быстро отошел от них и поспешил в сад, чтобы увидеть процессию. Ты шла впереди. Женщины вели себя так, словно ты уже была невестой. — Он наклонился и прошептал мне на ухо: — Я подумал, что нам очень повезло, ведь в первую брачную ночь мы не будем незнакомцами. Я был счастлив. Мне нравилось твое лицо, твои «золотые лилии», твое умение держать себя. — Он снова выпрямился и продолжил: — После того вечера я все время мечтал о нашей будущей жизни. Наши дни были бы посвящены литературе и любви. Я прислал тебе копию «Пионовой беседки». Ты получила ее?

Как я могла сказать ему, что эта книга стала для меня наваждением и обрекла на смерть?

Так много ошибок. Так много неверных шагов. Из-за них произошла трагедия. В этот момент я поняла, что «если бы» — это самые жестокие слова на свете… Если бы я не ушла с представления в первый вечер, я бы спокойно вышла замуж и впервые увидела Жэня в брачную ночь. Если бы я не закрыла глаза, когда мой отец показывал на него… Если бы мой отец отдал мне пион на следующее утро или хотя бы за неделю до моей смерти… Почему судьба так беспощадна?

— Мы не можем изменить прошлое, но, возможно, наше будущее не так безнадежно, — сказал Жэнь. — Ведь Мэнмэю и Линян это удалось, не правда ли?

В то время я еще плохо понимала, как устроен загробный мир, что мне дозволяется, а что нет, но заверила его:

— Я никуда не уйду. Я навечно останусь рядом с тобой.

Жэнь обнял меня, и я спрятала лицо у него на плече.

Мне так хотелось остаться рядом с ним, но он сделал шаг назад и показал на встающее над горизонтом солнце.

— Я должен идти, — заметил он.

— Но мне нужно так много тебе сказать! Не оставляй меня одну! — взмолилась я.

Он улыбнулся:

— Но я слышу в зале шаги моего слуги. Он принес мне чай.

Затем, точно как в первый вечер представления оперы, он попросил меня встретиться с ним еще раз. Сказав это, он исчез.

Я оставалась там весь день и ночь, надеясь, что он посетит меня в своих снах. У меня было много времени на раздумья. Я хотела стать влюбленным призраком. В «Пионовой беседке» описывается, как Линян занималась с Мэнмэем облаками и дождем сначала во сне, а затем превратившись в призрак. Когда она опять стала человеком, то сохранила девственность. Она не желала осквернить свою чистоту до свадьбы. Но могло ли такое произойти в реальной жизни? Не только в «Пионовой беседке», но в каждой второй истории о призраках рассказывалось о духе женщины, который вредил, калечил или убивал своего любовника. Я вспомнила, как мама рассказывала мне историю о девушке-призраке. Она не разрешала себе касаться ученого, приговаривая: «Эти покрытые плесенью кости из могилы не сообразны с живой плотью. Связь с привидением ускоряет приход смерти. Мне невыносима мысль о том, что я приношу тебе вред». Я тоже не могла рисковать, потому что не хотела причинить боль моему поэту. Подобно Линян, мне было суждено стать женой. Даже после смерти — особенно после смерти — я не могла показать мужу, что мое поведение недостойно благородной госпожи. Линян заметила как-то, что призрак может быть ослеплен страстью, но женщина всегда должна помнить о правилах приличия.

В ту ночь У Жэнь опять пришел в павильон Любования Луной. Мы говорили о поэзии и цветах, красоте и цин, о вечной любви и недолговечной привязанности девушек из чайных домиков. Когда он покинул меня на рассвете, я была безутешна. Я все время находилась рядом с ним, и мне хотелось запустить руку под его тунику и коснуться кожи. Мне хотелось прошептать ему на ухо то, что говорило мое сердце. Я жаждала увидеть и потрогать то, что было спрятано в его брюках, и с нетерпением ждала, что он снимет мои вечные одежды и найдет то место, которое даже после моей смерти загоралось желанием, стоило мне подумать о его прикосновении.

В следующий раз он принес бумагу, тушь, камень и кисти. Он взял меня за руку, и мы вместе растерли тушь о камень, а затем прошли к озеру, где он сложил мои руки ковшиком, чтобы я принесла воду и развела ей тушь.

— Скажи мне, — попросил он, — скажи мне, что я должен написать.

Я подумала о том, что пережила за последние несколько недель, и начала сочинять.

Паренье в облаках как бесконечный сон.

Роса освежила горы.

Озеро блестит.

Ты привлек меня к себе, найдя средь облаков.

Когда последнее слово упало с моих уст, он положил кисть и снял с меня теплый жакет, рукава которого были вышиты узором «крылья зимородка».

Он написал еще одно стихотворение. Его иероглифы были изящными, словно ласка. Он назвал свое произведение «Свидание с богиней». В нем говорилось обо мне.

Печаль моя безмерна. Тебя нет.

Ночная темнота бездонна.

Но ты пришла во сне.

Меня переполняют мысли о том, что не сбылось.

Но ты пришла и принесла мне счастье, души моей богиня.

Вдруг всхлипнул я, и сон прервался.

Я вновь один.

Мы написали восемнадцать стихотворений. Я предлагала первую строку, а он записывал следующую. Мы часто заимствовали их из нашей любимой оперы. «Сегодня я явилась в плоти, полна любовью, и все желания мои лишь о тебе», — процитировала я слова Линян, произнесенные после того, как она вступила в тайный брачный союз. Каждая строчка была откровением о близости между людьми. Они объединяли нас. Наши стихотворения становились все короче по мере того, как слой за слоем мои вечные одежды падали на землю. Я забыла о своих тревогах. Теперь мое существование свелось к обрывкам слов: наслаждение, рябь на воде, соблазн, волны, облака…

Занялся рассвет, и Жэнь был унесен от меня. Он просто исчез. Солнце поднялось в небо, а на мне оставался один последний покров. Призраки чувствуют жару и холод не так, как обычные люди. Мы ощущаем их более глубоко, они словно отражают наши чувства. Я дрожала, не переставая, но не стала одеваться. Я ждала целый день и ночь, что Жэнь вернется ко мне, но он не пришел. Затем некая сила увлекла меня из павильона Любования Луной. На мне было только нижнее белье и платье с вышитой парой бабочек, летящих над цветами.

Со дня моей смерти прошло пять недель, и три части моей души разделились навеки. Одна часть осталась в теле, часть, блуждавшая по миру, полетела к табличке, а та, что очутилась в загробном мире, прибыла к Наблюдательной террасе потерянных душ. В этом месте мертвых переполняет такая глубокая печаль и тоска, что им разрешается в последний раз взглянуть на родной дом и послушать, что говорят их домашние. С огромного расстояния я рассматривала берег Западного озера и наконец разглядела родительский дом. Сначала я видела будничные происшествия: слуги опорожняли ночной горшок моей матери, наложницы спорили из-за блюда в форме головы льва, дочь Шао прятала образцы вышивки меж страниц моей копии «Пионовой беседки». Но потом я увидела, как горюют мои родители, и почувствовала острые угрызения совести. Я умерла из- за излишка цин. Я оставила этот мир, потому что охватившие меня чувства подорвали мои силы и затуманили мысли. Я видела, как плачет мама, и понимала, что она была права. Мне не следовало брать в руки «Пионовую беседку». Пьеса заставила меня испытать слишком сильную страсть, отчаяние и надежду, и потому я оказалась здесь, расставшись со своей семьей и мужем.

Папа был старшим сыном, и потому именно он проводил все ритуалы. Его главный долг и ответственность состояли в том, чтобы убедиться, что я похоронена по всем правилам, а на мою дощечку поставлена точка. Мои родственники и слуги приготовили новые жертвенные дары из бумаги — все те вещи, которые могли понадобиться мне в моей новой жизни. Они сделали для меня одежду, еду, дом и книги, чтобы у меня было хоть какое-то развлечение, но они не принесли мне паланкин, потому что мама не хотела, чтобы я даже после смерти покидала свой дом. Незадолго до моих похорон бумажные жертвы были сожжены на улице. С Наблюдательной террасы я смотрела на то, как Шао била палкой по огню и листкам бумаги: это было нужно для того, чтобы отогнать духов, желавших завладеть моей собственностью. Моему отцу следовало приказать делать это одному из моих дядей и велеть ему не жалеть сил, а мама должна была просыпать рис по краям костра, чтобы отвлечь внимание алкавших пищи голодных духов. Шао не удалось отогнать духов, и они украли почти все мои вещи. Мне мало что досталось.

Когда мой гроб поднесли к входным воротам, я увидела Жэня. Второй дядя разбил над моей головой надтреснутую кружку. Это был знак того, что отныне я смогу пить только ту воду, которую пролила за свою жизнь. Я возрадовалась. Во всех уголках усадьбы запускали петарды: они должны были прогнать пришедших за мной злых духов. Меня положили в паланкин — не в красный, как на свадьбе, а зеленый, символизировавший смерть. Процессия двинулась вперед. Дяди разбрасывали бумажные деньги, чтобы обеспечить мне право на вхождение в загробный мир. Жэнь, склонив голову, шел между моим отцом и чиновником Тан. За ними двигались носильщики паланкинов. В них сидели моя мать, тети и двоюродные сестры.

На кладбище гроб положили на землю. Тополиная листва шелестела на ветру, словно исполняя песню призраков. Мама, папа, тети, дяди и сестры подняли по горсти земли и бросили ее на гроб. Когда земля накрыла лаковую поверхность, я почувствовала, что треть моей души навсегда отринута от меня.

Я смотрела и слушала, стоя на Наблюдательной террасе. Они не совершили церемонию брака с призраком. На могиле не стали устраивать банкет. А ведь он помог бы мне представиться новым друзьям в загробном мире и заручиться их поддержкой. Мама так ослабела от горя, что тетям пришлось подсадить ее, чтобы она вскарабкалась в паланкин. Папа шагал во главе процессии, а Жэнь и чиновник Тан шли рядом с ним. Долгое время все молчали. Что можно сказать в утешение отцу, потерявшему свое единственное дитя? Как успокоить жениха, который расстался с невестой?

Наконец чиновник Тан обратился к моему отцу:

— Не только ваша дочь попала под сильное влияние этой ужасной оперы.

Что за странное соболезнование?

— Но она любила ее, — пробормотал Жэнь. Мужчины удивленно уставились на него, и он добавил: — Я слышал, что так говорили о вашей дочери, господин Чэнь. Если бы я имел счастье жениться на ней, я бы никогда не запрещал ей наслаждаться оперой.

Мне сложно описать, что я чувствовала, когда смотрела на него. Ведь совсем недавно мы сжимали друг друга в объятиях, сочиняли стихи, и между нами бежал поток цин. Его скорбь была искренней, и я вновь пожалела о том, что была так глупа и упряма, ведь это закончилось так печально.

— Но она умерла от любовного томления, совсем как та несчастная девушка из оперы! — резко ответил чиновник Тан. Видимо, он не привык к возражениям.

— Действительно, жизнь часто подражает искусству, и не всегда это подражание благотворно, — согласился отец, — но мальчик прав. Моя дочь не представляла жизни без слов и эмоций. А вам, господин Тан, неужели вам никогда не хотелось посетить женские покои и окунуться в глубину цин!

Прежде чем чиновник Тан открыл рот, Жэнь заметил:

— Ваша дочь не лишилась слов и эмоций даже сейчас, господин Чэнь. Две ночи подряд она навещала меня в моих снах.

«Нет!» — закричала я, стоя на Наблюдательной террасе. Разве он не понимает, к чему приведет его откровенность?

Отец и чиновник Тан встревоженно посмотрели на него.

— Это правда, мы встречались, — продолжил Жэнь. — Несколько ночей назад мы были вместе в вашей беседке Любования Луной. Когда она впервые пришла ко мне, ее волосы были уложены в свадебную прическу, а рукава жакета вышиты узором «крылья зимородка».

— Ты очень точно описываешь ее, — согласился мой отец, а затем с подозрением спросил: — Но как ты узнал ее, если вы никогда не встречались ранее?

Неужели Жэнь выдаст наш секрет? Неужели он опозорит меня в глазах моего отца?

— Мне подсказало сердце, — объяснил Жэнь. — Мы вместе сочиняли стихи. Паренье в облаках как бесконечный сон… Когда я проснулся, то записал восемнадцать стихотворений.

— Жэнь, ты еще раз доказал мне, что не боишься своих чувств, — произнес мой отец. — Я не мог бы желать лучшего зятя.

Жэнь полез в рукав и вытащил несколько сложенных листов бумаги.

— Я подумал, вам захочется их прочитать.

Жэнь поступил прекрасно, но он сделал ужасную, почти неисправимую ошибку. При жизни я не раз слышала, что если покойник является кому-нибудь во сне и этот человек рассказывает об этом, или, еще хуже, показывает другим слова, написанные призраком, то тот навсегда исчезает. Поэтому духи лисицы, призраки и даже бессмертные умоляют своих земных возлюбленных не рассказывать миру об их существовании. Но люди не умеют хранить секреты. Это противоречит человеческой природе. Конечно, дух, какой бы облик он ни принял, не исчезает, ведь он и так находится в конце пути. Куда ему идти? Но он теряет способность навещать живых во сне. Я была вне себя от горя.

На шестой неделе после моей смерти мне нужно было перейти реку Неотвратимости. На седьмой неделе я должна была оказаться во владениях Князя Колеса и встретиться с судьями, которые решат мою судьбу. Но ничего этого не случилось. Я осталась на Наблюдательной террасе. Очевидно, случилось нечто непоправимое.

Я никогда не слышала, чтобы папа заговаривал с Жэнем о свадьбе призраков. Отец был очень занят, потому что готовился к переезду во дворец в Пекине, где он займет свой новый пост. Мне следовало быть опечаленной — неужели он заставит себя поклониться императору-маньчжуру? — и я на самом деле была печальна. Мне следовало видеть сходство между моей смертью и похоронами Линян, действиями моего отца и спешкой губернатора Ду — и я его видела. Мне следовало побеспокоиться о душе моего отца, когда он решил отказаться от своих принципов в погоне за богатством, — и я беспокоилась. Но больше всего я боялась, что папа попросит другого юношу, не Жэня, сделать меня своей невестой-призраком. Он мог бы легко подбросить деньги на дорогу за нашими воротами, подождать, пока какой-нибудь прохожий подберет их, а затем сказать этому человеку, что, подняв «выкуп за невесту», он согласился сделать меня своей женой. Но этого тоже не случилось.

Мама отказалась ехать с папой в Пекин. Она была непоколебима в своем решении никогда не покидать усадьбу семьи Чэнь. Меня это утешило. Радость и смех некогда счастливых дней в Весенней беседке, предшествовавших моему добровольному заточению, сменились для нее кровавыми слезами и скорбью. Она часами сидела в кладовой, где хранились мои вещи. Они прижимала к себе мою одежду, надеясь уловить родной запах, касалась щеток, которыми я расчесывала волосы, рассматривала вышитое мной приданое. Я так долго отказывалась ей повиноваться, а теперь все время тосковала по ней.

Через сорок девять дней после моей смерти семья собралась в зале с поминальными дощечками, чтобы поставить точку на моей табличке и в последний раз попрощаться со мной. Во дворе столпились сказители и певцы. Обычно почетная обязанность, состоящая в том, чтобы поставить драгоценную точку на дощечке, возлагается на человека, занимающего самое высокое положение, — на ученого или литератора. Как только это будет сделано, одна треть моей души перенесется в табличку, откуда будет наблюдать за жизнью моей семьи. Точка позволит им почитать меня как своего предка, а у меня появится место, где я смогу обитать вечно. Кроме того, благодаря табличке моя семья сможет посылать мне подарки, чтобы поддерживать мое существование в загробном мире, просить у меня помощи и задабривать меня, чтобы я забыла об обидах. В будущем, когда моя семья захочет начать новое дело, выбрать имя для ребенка, рассмотреть предложение о браке, они будут просить у меня совета, обращаясь к табличке. Я была уверена, что точку поставит чиновник Тан, который был самым высокопоставленным человеком в Ханчжоу из всех знакомых моего отца. Но отец выбрал человека, значившего для меня больше, чем любой другой. Он выбрал У Жэня.

Он выглядел более разбитым, чем в день моих похорон. Его волосы были всклокочены, словно он совсем не спал ночью, а глаза полны боли и сожаления. Я не могла проникнуть в его сны, и теперь он ясно осознавал горечь потери. Та часть моей души, что была заключена в табличке, приблизилась к нему. Я хотела, чтобы он понял, что я рядом с ним, но ни те, кто стоял вблизи него, ни он сам, кажется, не чувствовали моего присутствия. Я была менее заметной, чем дымок благовоний.

Моя поминальная дощечка стояла на алтарном столике. На ней было написано мое имя, час рождения и смерти. На соседний столик положили мисочку с петушиной кровью и кисть. Жэнь поднял кисть, чтобы вселить в дощечку душу, но вдруг замер, тяжело вздохнул и выбежал из зала. Папа и слуги последовали за ним. Его нашли сидящим под деревом гинкго. Ему принесли чай, постарались его утешить. Вдруг папа заметил отсутствие моей матери.

Все побежали за ним в зал. Мама лежала на полу. Она рыдала, прижимая к себе дощечку. Папа беспомощно смотрел на нее. Шао опустилась рядом с ней на корточки и попыталась вырвать дощечку, но мама держала ее очень крепко.

— Прошу тебя, оставь ее мне, — всхлипнула мама, обращаясь к отцу.

— На ней нужно поставить точку, — ответил он.

— Она моя дочь. Позволь сделать это мне! — взмолилась она. — Пожалуйста!

Но мама не занимала высокого положения. Она не была писателем или высокообразованным человеком. Я была поражена, когда увидела, что мои родители обменялись глубоким понимающим взглядом.

— Конечно, — сказал папа. — Прекрасная мысль.

Шао обняла мою маму и увела ее прочь. Отец отпустил певцов и сказителей. Мои родственники и слуги разошлись по своим комнатам. Жэнь отправился домой.

Мама плакала всю ночь. Она не соглашалась выпустить дощечку из рук, несмотря на неустанные мольбы Шао. Как же я не замечала, что она так сильно меня любит? Может, поэтому папа разрешил ей поставить точку на дощечке? Но это неправильно. Это была его обязанность.

Утром он остановился у двери маминой комнаты. Шао открыла дверь, и он увидел, что мама спряталась под одеялами, стонами выражая свою печаль. Его глаза затуманились от горя.

— Скажи ей, что мне нужно уезжать в столицу, — прошептал он Шао.

Он нерешительно удалился. Я прошла с ним к входным воротам, где он забрался в паланкин. Он отнесет его в столицу, где он займет высокий пост. Когда паланкин исчез из поля зрения, я вернулась в комнату матери. Шао стояла на коленях у края ее кровати и ждала.

— Моя дочь умерла, — сквозь слезы сказала мама.

Шао пробормотала, что сочувствует ее горю, и убрала промокшие насквозь волосы от ее влажных щек.

— Дайте мне дощечку, госпожа Чэнь. Позвольте мне отнести ее хозяину. Он должен закончить церемонию.

О чем она говорит? Мой отец уехал.

Мама не знала об этом, но она сжала дощечку еще крепче, отказываясь расставаться с ней. То есть со мной.

— Нет, я…

— Вы же знаете, что положено делать в таких случаях, — твердо произнесла Шао. Как это похоже на нее: она уповала на традиции, чтобы облегчить горе моей матери. — Это долг отца. А ну-ка дайте ее мне. Увидев, что мама и не думает ей подчиняться, она добавила: — Вы же знаете, что я права.

Мама безвольно отдала дощечку Шао. Та вышла из комнаты, а мама спрятала голову под одеяло и опять заплакала. Я последовала за моей старой кормилицей. Она прошла в кладовку в задней части дома. Я беспомощно наблюдала за тем, как она засунула дощечку на верхнюю полку, спрятав ее за банку с маринованной репой.

— Слишком много огорчений для хозяйки, проворчала она, а потом сплюнула, словно стараясь избавиться от дурного привкуса во рту. — Никто не захочет смотреть на эту уродливую вещь.

Я не смогла войти в табличку, потому что на ней не поставили точку, и та часть моей души, которая должна была там находиться, присоединилась ко мне на Наблюдательной террасе.

Наблюдательная терраса потерянных душ


Я не могла покинуть Наблюдательную террасу и потому у меня не было возможности молить о снисхождении перед последними судьями. Проходили дни, и я обнаружила, что у меня остались те же потребности и желания, что и в те дни, когда я была жива. Смерть не приглушила мои эмоции, а усилила их. Семь чувств, которые терзают людей на земле, — желание, горе, страх, ревность, ненависть, радость и любовь — перенеслись со мной в загробный мир. Эти наследственные чувства были сильнее и долговечнее, чем все сущее во Вселенной. Они были могущественнее жизни, долговечнее смерти. Чувства имели больше власти, чем веления богов. Они омывали нас, словно бесконечный поток. Я раскачивалась на этих волнах, и не было чувства нестерпимее, чем мое горе при мысли о потерянной жизни.

Я скучала по родному дому. Мне не хватало запахов имбиря, зеленого чая, жасмина, летнего дождя. Много месяцев у меня не было аппетита, а теперь я мечтала о корнях лотоса в сладком соевом соусе, заготовленной впрок утке, крабах из озера, прозрачных креветках.

Я вспоминала пение соловьев, веселые разговоры женщин во внутренних покоях, плеск волн, которые разбиваются о берег. Мне хотелось почувствовать прикосновение шелка к моей коже, теплого ветерка, ворвавшегося в окно моей спальни. Я пыталась вдохнуть запах бумаги и туши. Я скучала по книгам. Я жаждала погрузиться в их страницы и оказаться в другом мире. Но больше всего я тосковала по своей семье.

Каждый день я свешивалась с балюстрады, чтобы увидеть своих родственников. Я наблюдала за тем, как мама, тети, кузины и наложницы возвращались к обычной жизни. Я радовалась, когда приезжал папа. Днем он встречался с молодыми мужчинами в красивых платьях в зале Изысканной Роскоши, а вечером пил чай вместе с мамой. Но они никогда не говорили обо мне. Мама не упоминала о том, что она не поставила точку на моей дощечке, потому что думала, что это сделал папа. А он не заговаривал об этом, потому что был уверен, что она выполнила свой долг. Итак, отец не собирался больше звать Жэня, чтобы он завершил ритуал. Кто-то должен был сделать это, дабы я могла упокоиться, но никто не подозревал, что в этом есть необходимость, поскольку моя дощечка была спрятана. Если никто ее не найдет, я останусь здесь навечно. Мне было страшно даже подумать об этом, но я успокаивала себя тем, что губернатор Ду тоже уехал сразу после смерти Линян, забыв поставить точку на ее дощечке. Наши истории были так похожи. Значит, я тоже воскресну благодаря силе истинной любви.

Я стала разыскивать дом У Жэня. Наконец, после бесчисленных попыток, я обежала взглядом поверхность Западного озера, пропустила остров Уединения и стала рассматривать северный берег. Я заметила храм, чьи факелы так ярко горели в ночь, когда мы видели представление оперы. А там уже было недалеко до дома семьи У.

Я была нефритовой девой, которая должна была выйти замуж за золотого юношу. Это значило, что положение и благосостояние наших семей одинаково высоки, но в усадьбе семьи У было всего несколько дворов и беседок. Там жило лишь сто двадцать пальцев. Старший брат У Жэня занял пост в отдаленной провинции. Его жена и дочь последовали за ним, и теперь в доме У жили только Жэнь, его мать и десять слуг. Была ли я разочарована? Нет. Я была влюблена и видела только то, что хотела видеть: дом был небольшим, но элегантным. Главные двери были выкрашены киноварью. Зеленый цвет черепичной крыши прекрасно сочетался с плакучими ивами, посаженными рядом с домом. Сливовое дерево, о котором говорил мне Жэнь, стояло в центральном дворе. Но с него облетели все листья. И я видела Жэня. Он целый день сочинял в библиотеке стихи, обедал вместе с овдовевшей матерью, гулял в саду и бродил ночью по темным коридорам. Я все время смотрела на него и даже забыла о своей семье, а потому появление Шао было для меня полнейшей неожиданностью.

Старую кормилицу проводили в зал и попросили подождать. Затем слуга привел Жэня и его мать. Госпожа У овдовела много лет назад и потому, как полагалось, одевалась только в темные тона. В ее волосах было много седых прядей, а на лице отражалась тоска по умершему мужу. Шао несколько раз поклонилась, но она была служанкой, и потому они не обменялись вежливыми замечаниями, и госпожа У не предложила ей чаю.

— Когда маленькая госпожа умирала, начала Шао, она попросила меня передать вашей семье несколько вещей. Вот первая… — Она отбросила уголок платка, покрывавшего корзину, и достала из него маленький шелковый сверток. Шао опустила голову и, сложив ладони, протянула его госпоже У. — Она хотела, чтобы вы приняли это в знак ее дочерней почтительности.

Госпожа У взяла сверток и медленно открыла его. Она достала одну из туфелек, которые я для нее сделала, и, прищурившись, осмотрела ее с придирчивостью истинной свекрови. Вышитые мной пионы ярко выделялись на темно-синем фоне. Госпожа У повернулась к сыну и сказала:

— У твоей жены был талант к вышивке.

Сказала бы она это, если бы я была жива? Или указана на недостатки, как полагается свекрови?

Шао опять полезла в корзину и достала копию «Пионовой беседки».

На самом деле после смерти мы часто забываем о вещах, которые когда-то казались нам очень важными. Я попросила Шао принести первый том в мой новый дом через три дня после моей свадьбы. По очевидным причинам, она не сделала этого, и я забыла об обещании и своей работе. Я не вспомнила об этом даже тогда, когда увидела, как ее дочь прячет между страниц образцы вышивки.

Шао рассказала, что я почти не спала, а только читала и писала, и что мама приказала сжечь мои книги, но я спрятала этот том под одеялом. Жэнь взял его в руки и раскрыл страницы.

Мой сын видел оперу, и он обыскал целый город, чтобы найти именно это издание, — объяснила госпожа У. — Я подумала, будет правильно, если эту книгу подарит Пиону моя невестка. Но это только первая часть. А где же вторая?

— Как я уже говорила, мать девочки сожгла ее, — повторила Шао.

Госпожа У вздохнула и поджала губы в знак неодобрения.

Жэнь быстро листал страницы, вчитываясь в них время от времени.

— Видите? — спросил он, указывая на иероглифы, смазанные моими слезами. — Сквозь бумагу просвечивает ее сущность… — Он стал читать дальше. Через минуту он взглянул на женщин и сказал: — В каждом слове я вижу ее лицо. Тушь кажется свежей и живой. Мама, ты можешь почувствовать на этих страницах запах ее рук.

Госпожа У сочувственно посмотрела на сына.

Я была уверена, что Жэнь прочитает мои мысли об опере и поймет, что нужно сделать. Шао поможет ему, сказав, что он должен поставить точку на моей дощечке.

Но Шао не упомянула о том, что на моей дощечке до сих пор не поставлена точка, и Жэнь не выглядел полным надежды или вдохновения. Напротив, его черты исказила печаль. Мне было так больно, словно мое сердце резали на кусочки.

— Мы очень вам благодарны, — сказала госпожа У, обращаясь к Шао. — В прикосновениях кисти вашей хозяйки сын видит свою жену. Благодаря этому она продолжает жить.

Жэнь закрыл книгу и резко поднялся. Он дал Шао унцию серебра, и она положила ее в карман. Затем, не сказав ни слова, он вышел из комнаты с моей книгой под мышкой.

В эту ночь я видела, как он сидит в библиотеке, все глубже погружаясь в меланхолию. Он позвал слуг и приказал им принести вина. Он читал мои слова, осторожно переворачивая страницы. Он поднял голову, выпил, и по его щекам побежали слезы. Я была глубоко опечалена его поступками, потому что вовсе не хотела ничего подобного. Я решила поискать госпожу У и нашла ее в еее спальне. У нас было одно и то же имя, и мы обе любили Жэня. Я верила, что она сделает все, что в ее силах, чтобы облегчить горе сына. Ведь иначе никто не назвал бы нас «одинаковыми».

Госпожа У подождала, пока улягутся слуги, а затем тихо пошла по коридору, осторожно ступая своими «золотыми лилиями». Она спокойно открыла дверь в библиотеку. Жэнь положил голову на стол и уснул. Госпожа У подняла том «Пионовой беседки» и пустую бутылку вина, задула свечу и вышла из комнаты. Вернувшись в спальню, он засунула книгу с моими записями между двумя яркими шелковыми платьями, которые не подобает носить овдовевшим женщинам, и закрыла шкаф.

Прошли месяцы. Я не могла покинуть Наблюдательную террасу и потому видела всех, кто приходил сюда во время путешествия по семи уровням загробного мира. Я видела, как целомудренные вдовы, одетые в многослойные вечные одежды, радостно воссоединялись с давно умершими мужьями. Я знала, что их многие десятилетия будут осыпать милостями и почестями. Но я не видела ни одной матери, умершей во время родов. Они направлялись прямо к Кровавому озеру, где их подвергали вечным мукам за то, что они осквернили деторождение своей неудачной попыткой. Но для остальных, кто недавно упокоился и попал сюда, Наблюдательная терраса предоставляла возможность попрощаться с теми, кто остался внизу. Находясь здесь, они понимали, что стали предками, а значит, должны выполнять определенные обязанности. С этих пор они будут возвращаться на это место, чтобы посмотреть на мир, узнать, как ведут себя их потомки, а затем помочь им в выполнении желаний или послать наказание. Недовольные предки издевались, дразнили или унижали тех, кто остался внизу, а упитанные от подношений награждали свои семьи обильными урожаями и многочисленными сыновьями.

Но чаще всего я видела тех, кто недавно умер. Никто не знал, где закончится их путь, когда они пройдут все семь уровней. Возможно, их пошлют в один из десяти ямыней, где их осудят на различные мучения? Или им придется ждать сотни лет, прежде чем им разрешат вернуться на землю и вселиться в другое тело? Если им повезет, они вскоре воплотятся в образованного мужчину, а если удача обойдет их стороной, станут женщиной, рыбой или червем. А может, Гуаньинь быстро унесет их в Западный рай, что в десяти тысячах миллионов ли отсюда, где они избавятся из цепи перерождений и проведут остаток вечности на благословенных небесах, наслаждаясь бесконечным счастьем, пирами и танцами.

Ко мне пришли томившиеся от любви девушки. Я уже слышала о них раньше. Среди них были умершая на сцене актриса Шан Сяолин, Ю Нян, чья смерть вдохновила Тан Сяньцзу на то, чтобы посвятить ей несколько стихотворений, оплакивающих ее, Цзинь Фэндянь (ее история была удивительно похожа на мою, за тем исключением, что ее отец был торговцем солью) и некоторые другие.

Мы выражали друг другу соболезнования. При жизни нам всем довелось испытать опасность, исходящую от страниц оперы. Чтение этого произведения, чтение вообще могло привести к печальному исходу, но нас захватила прелесть мысли о ранней смерти, гибели красоты и таланта. Нас соблазнило болезненное удовольствие размышлений о других девушках, охваченных любовным томлением. Мы читали «Пионовую беседку», писали о ней стихи, а потом умирали. Мы надеялись, что наши сочинения будут неподвластны разрушительному времени и сохранятся после того, как паши тела рассыплются в прах, и этим мы сумеем утвердить власть оперы.

Девушки хотели больше узнать о Жэне, и я сказала им, что верю в две вещи. Во-первых, Жэнь был моим мужем, назначенным мне самим небом. Во-вторых, цин соединит нас.

Девушки с жалостью посмотрели на меня и стали тихо переговариваться.

— У нас всех были возлюбленные, с которыми мы встречались во сне, — наконец, призналась актриса, — но это были всего лишь сны.

— Я тоже верила, что мой ученый существует в действительности, — сказала Ю Нян. — Ах, Пион, мы были такими же, как ты. Наша жизнь совершенно от нас не зависела. Нам всем было суждено выйти замуж за незнакомых мужчин и стать частью чужих семей. Мы не надеялись обрести любовь, хотя жаждали ее. Да и какой девушке не снятся сны о мужчинах?

— Позвольте мне рассказать вам о своей любви. В моих снах мы обычно встречались в храме. Я так сильно любила его! — заговорила другая девушка.

— Мне тоже казалось, что я похожа на Линян, — добавила дочь торговца солью. — Я ждала, что после смерти мой возлюбленный найдет меня, полюбит и вернет меня к жизни. Мы бы любили друг друга по-настоящему, а не потому, что такова наша обязанность или долг. — Она вздохнула. — Но то был всего лишь сон, а я теперь нахожусь здесь.

Я рассматривала их прекрасные лица. У них был грустный вид, и я поняла, что все их истории похожи одна на другую.

— Но я на самом деле встречалась с Жэнем, — заявила я. — Он касался меня цветком пиона.

Они сочувственно улыбались, глядя на меня.

— Всем девушкам снятся сны, — повторила Ю Нян.

— Но Жэнь настоящий! — я показала с балюстрады на земную юдоль. — Смотрите! Вот он!

Дюжина девушек — все они были не старше шестнадцати лет — заглянула через край и посмотрела на дом Жэня, на который я указывала пальцем. Они увидели, что мой возлюбленный пишет что-то, сидя в библиотеке.

— Да, это молодой человек, но как ты докажешь, что встречалась именно с ним?

— Откуда нам знать, встречалась ли ты с ним вообще?

В загробном мире нам иногда удается вернуться в прошлое, чтобы пережить некие события или взглянуть на них глазами другого человека. Поэтому ад так ужасен. Людям приходится вечно совершать одни и те же преступления. Но сейчас я переживала совсем другие воспоминания. Я рассказала своим подругам, что происходило в беседке Спокойного Ветра, в павильоне Любования Луной, а потом показала им, как в последний раз виделась с Жэнем, когда превратилась в призрака. Девушки заплакали, поверив, что моя прекрасная история происходила на самом деле. В Ханчжоу началась буря.

— Только умерев, Линян смогла доказать свою вечную страсть, — сказала я, и девушки стали утирать слезы. — Вот увидите, однажды мы с Жэнем поженимся.

— Но как? — спросила актриса.

— «Как можно зачерпнуть Луну с поверхности воды или вырвать цветы из пустоты?» — вопросом на вопрос ответила я, цитируя слова Мэнмэя. — Ученый не знал, как воскресить Линян, но ему это удалось. Жэнь наверняка что-нибудь придумает.

Девушки были такими милыми и добрыми, но они не поверили мне.

— Возможно, ты встречалась и разговаривала с этим мужчиной, но ты томилась от любви так же, как мы, — заметила Ю Нян.

— Тебе остается надеяться только на то, что родители опубликуют твои стихотворения, — любезно подсказала мне дочка торговца солью. — Благодаря этому ты, возможно, проживешь немного дольше. Так произошло со мной.

— И со мной тоже.

Все в один голос признались в том, что их семьи также напечатали их стихи.

— Большинство семей не приносит нам жертвенных даров, — рассказала дочь торговца, — но мы получаем средства к существованию, потому что наши стихи напечатаны. Мы не знаем, почему так происходит, но это так.

Нельзя сказать, что это были хорошие новости. Я спрятала мои стихотворения в библиотеке отца, а теперь первый том оказался у матери У Жэня. Она спрятала его в один из своих шкафов. Девушки печально покачали головами, когда я рассказала им об этом.

— Наверное, тебе стоит поговорить об этом с Сяопин, — предложила Ю Нян. — У нее больше опыта, чем у любой из нас. Возможно, она сумеет тебе помочь.

— Мне бы очень хотелось с ней познакомиться, — с жаром сказала я. — Я с благодарностью приму любой ее совет. Пожалуйста, приведите ее, когда соберетесь навестить меня в следующий раз.

Но они так ее и не привели. Великий Тан Сяньцзу также не пришел навестить меня, хотя умершие от любви девушки сказали, что он бродит где-то неподалеку.

Так что в основном я коротала дни в одиночестве.

Когда я была жива, мне многое рассказывали о загробном мире. Многое оказалось верно, другое нет. Большинство людей называют это место подземным царством, но мне больше нравится выражение «загробный мир», потому что он не находится под землей, только некоторые его части. Если забыть о географическом расположении, то место, в котором я пребывала, было «за гранью», просто продолжением прошлой жизни. После смерти мы не теряем связи с нашими семьями. Положение, которое человек занимал при жизни, также не меняется. Если на земле вы были крестьянином, то будете продолжать трудиться на здешних полях, если же вы были землевладельцем, ученым, литератором, вы будете проводить время, читая, сочиняя стихи, наслаждаясь чаем и ароматом благовоний. У женщин были перебинтованы ноги, они покорялись чужим приказам и в основном занимались своими семьями; а мужчины, как и в жизни, больше интересовались тем, что происходит в мире, и часто пребывали в темных пределах судей загробного мира.

Я больше узнала о том, что я могу делать, а что нет. Я научилась плавать, летать и таять в воздухе. Шао или Ива не могли помочь мне, и потому я научилась ухаживать за своими ступнями, обертывая их специальной тканью — мои родственники сожгли бинты, чтобы я могла пользоваться ими в загробном мире. Я слышала го, что происходило очень далеко от меня, но с трудом выносила шум. Я не могла обходить острые углы и делать зигзаги. Я видела многое, когда заглядывала за балюстраду, но мне нельзя было видеть то, что происходит за пределами Ханчжоу.

После того, как я пробыла на Наблюдательной террасе много месяцев, меня навестила пожилая женщина. Она представилась моей бабушкой, но была вовсе не похожа на женщину с суровым лицом, изображенную на портрете в зале с поминальными дощечками.

— Вааа! Почему они рисуют предков такими? — захихикала она. — В жизни я никогда не была такой неумолимой.

Бабушка до сих пор сохранила частицу своей красоты. Ее волосы были заколоты золотыми шпильками, украшенными жемчугом и нефритом. Она носила платье из тончайшего шелка, а ее «золотые лилии» были еще меньше, чем у меня. На ее лице были отчетливо видны морщины, но ее кожа светилась изнутри. Руки скрывали длинные рукава, которые носили в стародавние времена. Она казалась женственной и благородной, но когда она села рядом со мной, то оперлась на мою ногу с неожиданной силой.

В течение следующих нескольких недель она приходила довольно часто, но никогда не приводила с собой дедушку и избегала отвечать на мои вопросы о нем.

«Он занят и находится в другом месте», — часто говорила она. Или: «Он помогает твоему отцу на переговорах в столице. Судейские такие хитрые, а у твоего отца в таких делах совсем нет опыта». Или: «Наверное, он навещает одну из своих наложниц… в ее снах. Ему нравится делать это время от времени, потому что во сне наложницы по-прежнему видят себя молоденькими красавицами, а не старыми клушами, в которых они превратились».

Мне нравилось слушать ее насмешливые замечания о наложницах, потому что, когда я была жива, мне всегда говорили, что она была щедра и добра по отношению к ним. Она была образцовым примером главной жены, но здесь часто поддразнивала меня и шутила.

— Перестань разглядывать того мужчину! — как-то резко заметила она. Со времени ее первого визита прошло несколько месяцев.

— Откуда ты знаешь, на кого я смотрю?

Она толкнула меня локтем.

— Я же твоя бабушка! Я все вижу! Подумай об этом, внученька.

— Но он мой муж, — робко произнесла я.

— У вас не было свадьбы, — возразила она. — Вот и радуйся!

— Радоваться? Нам с Жэнем суждено быть вместе!

Бабушка фыркнула:

— Что за нелепая идея! Вам вовсе не суждено быть вместе. Отец устроил твой брак, как случается с каждой второй девушкой. Что здесь такого особенного? И, если ты вдруг забыла, теперь ты находишься здесь.

— Мне не о чем беспокоиться, — сказала я. — Папа у троит для меня свадьбу призраков.

— Тебе следует внимательнее смотреть на то, что происходит внизу.

— Понимаю. Ты меня испытываешь…

— Нет, у твоего отца другие планы.

— Я не вижу, что папа делает в столице, но какое это имеет значение, в конце концов? Даже если он не станет устраивать свадьбу призраков, я буду ждать Жэня. Не кажется ли тебе, что именно поэтому я не могу сдвинуться с места?

Она не обратила внимания на мой вопрос.

— Ты думаешь, этот мужчина будет тебя ждать? — Она сморщилась, словно открыла банку с вонючим тофу. Она была моей бабушкой, почтенной прародительницей, и я не смела ей противоречить. — Не стоит посвящать ему столько времени, — сказала она, погладив мое лицо широким рукавом, скрывавшим ее руку. — Ты была хорошей внучкой. Мне очень нравились персики, что ты приносила мне все эти годы.

— Так почему же ты не помогла мне?

— Я не хотела причинить тебе вред.

Странное замечание. Но она часто говорила вещи, которых я не понимала.

— Послушай меня внимательно, — строго сказала бабушка. — Тебе нужно поразмыслить над тем, почему ты сюда попала.

Но зачем? Разве мне не было суждено, так же как Линян, следовать за моим возлюбленным?

Тем временем люди встречали и провожали праздничные дни. Родители забыли принести мне новогодние жертвенные дары, хотя праздник наступил всего через несколько дней после моей смерти. В тринадцатый день первого месяца нового года они должны были поставить у моей гробницы зажженную лампу. Во время праздника Весны им следовало убрать на моей могиле, выпустить петарды и сжечь бумажные деньги, чтобы я могла тратить их в загробном мире. В первый день десятого месяца, когда по календарю начинается зима, им следовало сжечь теплые жакеты, шерстяные шапочки и обитые мехом ботинки (разумеется, бумажные), чтобы обогреть меня. В течение года, в первый и пятнадцатый день лунного месяца, моя семья должна была приносить мне жертвенные дары: вареный рис, вино, тарелки с мясом и бумажные деньги. По традиции эти дары должны были поставить перед моей поминальной дощечкой, чтобы я получила их в загробном мире. Но Шао так и не принесла ее оттуда, где она была спрятана, и никто не спрашивал ее о ней, и потому я решила, что мои родители слишком скорбят о моей смерти, чтобы искать дощечку.

Затем, во время праздника Горькой Луны[22], проходящего в самые темные и холодные дни зимы, произошло нечто, потрясшее меня до глубины души. Незадолго до первой годовщины моей смерти отец вернулся домой, и мама приготовила особую кашу с различными злаками, орешками и фруктами и приправила ее несколькими видами сахара. Мои родственники собрались в зале с поминальными дощечками и предложили эту кашу бабушке и другим членам семьи. Но опять же, мою табличку не извлекли из кладовой, и мне каши не досталось. Я знала, что обо мне не позабыли, потому что мама горько плакала обо мне каждую ночь. Это пренебрежение было дурным знаком.

Бабушка, которая, должно быть, ела кашу вместе с дедушкой в другом месте, увидела, что случилось, и прилетела ко мне. Ее объяснения были просты, но я не хотела слышать и понимать то, что она мне говорила.

— Твои родители никогда не будут почитать тебя, — объяснила она. — Это противоречит законам природы. Если бы ты была мальчиком, твой отец бил бы твой гроб палкой, чтобы наказать за то, что ты нарушил сыновний долг и умер раньше, чем он, но затем он смягчился бы и понял, что такова была твоя судьба. Но ты девушка и к тому же незамужняя. Родственники никогда не будут приносить тебе жертвенных даров.

— Это из-за того, что на моей дощечке не поставили точку?

Бабушка фыркнула:

— Нет, потому, что ты умерла незамужней. Родители растили тебя для того, чтобы ты вошла в семью мужа. Твое место рядом с ним. Тебя не считают частью семьи Чэнь. И даже если на твоей дощечке поставят точку, ее будут держать подальше от глаз — за дверью, в шкафу или в особом храме, как дощечки тех девушек, которые тебя навещают.

Я никогда не слышала ни о чем подобном раньше, но сначала поверила бабушке. Впрочем, уже через мгновение я выбросила из головы невеселые мысли.

— Ты ошибаешься…

— Потому что никто не говорил тебе об этом, когда ты была жива? Если бы твои мать и отец положили твою дощечку на семейный алтарь, они бы рисковали навлечь на себя гнев других предков. — Она подняла руку. — Лично я не имею ничего против, но есть другие, кто придерживается более традиционных взглядов. Никто не хочет видеть на семейном алтаре такую уродливую вещь.

— Родители любят меня, — твердо сказала я. — Мать, равнодушная к своей дочери, не стала бы сжигать книги, чтобы прогнать ее болезнь.

— Это правда, — согласилась бабушка. — Она не хотела этого делать, но доктор надеялся, что искра гнева ярко разгорится в тебе и ты свернешь с предназначенного тебе пути.

— А папа не стал бы заказывать представление оперы на мой день рождения, если бы не лелеял меня, словно драгоценную жемчужину.

Стоило мне сказать это, как я поняла, что ошибаюсь.

— Он сделал это не для тебя, — возразила бабушка, — а для чиновника Тана. Твой отец хотел заручиться его согласием, чтобы получить высокий пост.

— Но чиновник Тан неодобрительно относится к этой опере!

— Он лицемер, как и многие люди, стоящие у власти.

Неужели она намекала на моего отца?

— Непостоянный человек не может быть лояльным политиком, — продолжила бабушка. — Боюсь, твоему отцу несвойственно ни то ни другое.

Она замолчала, но выражение ее лица заставило меня задуматься о прошлом, и я наконец увидела то, чего не замечала при жизни.

Мой отец не собирался хранить верность династии Мин. Я верила, что он благородный человек, но это было не так. Впрочем, сейчас это было не важно. Я помнила, как мой отец всегда сожалел о том, что я родилась девочкой. Несмотря на это, в глубине души я всегда верила, что он балует, обожает и любит меня, но то, что произошло с моей дощечкой, и все остальное, что было с ней связано, — ведь я была незамужней девушкой, которую растили для другой семьи, — доказывало обратное. Никто не позаботился о моей дощечке, оставшейся в мире людей, и из-за этого моя душа сильно страдала. Я была словно оторванный кусок шелка. Обо мне позабыли. Я осиротела, и это было единственным объяснением того, почему я застряла на Наблюдательной террасе.

— Что же со мной будет? — воскликнула я. Прошел всего один год, но мое платье уже износилось, и я сильно похудела.

— Твои родители могли послать твою дощечку в храм незамужних девушек, но эта идея кажется мне отвратительной, потому что в таких местах оставляют дошечки не только девушек из хороших семей, но и наложниц, и продажных девок. — Бабушка поплыла по террасе и села рядом со мной. — Свадьба призраков помогла бы им избавиться от этой глупой дощечки…

— Я могу выйти замуж за Жэня. Для этой церемонии нужна дощечка, и тогда все увидят, что на ней нет точки, — с надеждой произнесла я. — Ее поставят, и тогда мою табличку положат на алтарь семьи У и будут ей поклоняться.

— Но твой отец ничего для этого не сделал. Думай, Пион, думай. Говорю тебе: смотри внимательно. Что ты видела? Что ты видишь сейчас?

Время здесь было какое-то странное. Иногда оно медленно тянулось, иногда быстро бежало. Прошло несколько дней, и к отцу опять пришло несколько молодых людей.

— Папа занимает высокую должность, и ему приходится часто встречаться с разными людьми.

— Девочка, разве ты не слышишь, о чем они говорят?

Дела были принадлежностью большого мира. Все эти месяцы я специально старалась не прислушиваться к разговорам моего отца, но в этот раз изменила своему правилу Он задавал молодым людям разные вопросы. Я пришла в ужас от мысли о том, что он собирается устроить мне свадьбу призраков не с Жэнем, а с кем-то другим.

— Будешь ли ты хранить верность и исполнять сыновний долг? — спрашивал он то одного молодого человека, то другого. — Ты будешь убирать наши могилы перед Новым годом и каждый день приносить на алтарь жертвенные дары? И еще мне нужны внуки. Будут ли у тебя дети, чтобы они позаботились о нас после твоей смерти?

Услышав эти вопросы, я поняла, что задумал папа. Он решил усыновить одного из этих молодых людей. У отца не было сыновей. Это было огорчительно для любого мужчины, но если речь заходила о почитании предков, это становилось настоящим горем. Попав в такое положение, люди довольно часто усыновляли юношу, чтобы он выполнил родственный долг, и папа мог позволить себе это. Значит, мое место в сердце уже занял кто-то другой!

— Твой отец многое для тебя сделал, — сказала бабушка. — Я видела, как он о тебе заботился — учил читать, писать, думать. Но ты была девочкой, а ему нужен сын.

Папа много лет любил меня и заботился обо мне, но теперь я видела, что его чувства были бы сильнее, если бы я была мальчиком. Я заплакала. Бабушка обняла меня.

Мне было очень сложно смириться с этим, и я посмотрела вниз на Жэня, надеясь, что его семья предложит мне кашу. Разумеется, они этого не сделали. Жэнь стоял под навесом, укрываясь от ливня, и покрывал киноварным красным лаком ворота родительского дома, знаменуя этим приход Нового года. А в это время в библиотеке моего отца некий молодой человек с маленькими глазами подписывал договор об усыновлении. Отец похлопал его по спине и сказал:

— Бао, сынок, мне следовало сделать это много лет назад!

Переворот


Говорят, что смерть сменяет жизнь, а конец — это начало нового. Очевидно, в моем случае это было совсем не так. Я и оглянуться не успела, как прошло семь лет. Праздники и дни торжеств, в особенности Новый год, были особенно тяжелы для меня. Когда я умерла, я была худой, но без жертвенных даров я с каждым годом становилась все более хрупкой и прозрачной, и наконец от меня остался один бесплотный образ. Единственное платье, что у меня было, поблекло и изорвалось. На меня было жалко смотреть. Я все время проводила у балюстрады, не в силах покинуть Наблюдательную террасу.

Девушки, умершие от любви, приходили навещать меня на Новый год. Они понимали, что мне должно быть очень грустно. Мне нравилось проводить с ними время, потому что между нами — в отличие от того времени, когда я жила со своими сестрами в усадьбе семьи Чэнь, — не было зависти и мелочных обид. В один прекрасный день они привели ко мне Сяоцин. У нее был высокий лоб, нарисованные брови, мягкие податливые губы. Ее волосы были украшены заколками. Она была одета в одно из тех платьев, какие носили в старые времена: элегантное, с развевающимися полами и украшенное цветами. А ее ступни были такими крошечными, что когда она грациозно покачивалась, ступая по террасе, то казалась парящей в воздухе. Она была слишком прекрасна для того, чтобы стать чьей-нибудь женой, и теперь я понимала, почему так много мужчин были очарованы ей.

— Стихотворения, которые остались после моей смерти, я назвала «Рукописями, спасенными от сожжения», — сказала Сяоцин. Ее голос был таким же мелодичным, как шепот ветра. — И такое происходит очень часто. Мужчины, пишущие о нас, говорят, что мы томились от любви. Они говорят, что представительницы слабого пола часто страдают от потери крови и истощения. Поэтому, заключают они, наши судьбы созвучны нашим сочинениям. Они не понимают, что пожары не всегда происходят случайно. Слишком часто женщины — я говорю и о себе тоже — сомневаются в том, что умеют правильно выбирать слова, и не верят, что у них есть талант, и решают сжечь свои работы. Поэтому так много собраний стихов имеют одни и те же названия.

Сяоцин посмотрела на меня в ожидании ответа. Другие девушки, умершие от любви, также обратили свои взгляды ко мне. В их добрых глазах я видела ожидание достойного ответа.

— Наши слова не всегда исчезают, словно весенний сон, — заметила я. — Некоторые остаются на земле, и люди плачут, читая их.

— И пусть это продолжается десять тысяч лет, — подхватила дочь торговца солью.

Сяоцин милостиво оглядела нас.

— Десять тысяч лет, — повторила она. Она вздрогнула, и звуки ее голоса заставили задрожать воздух. — Не будьте так в этом уверены. Они уже начинают нас забывать. А когда это случится… — Она поднялась на ноги, и полы ее платья встрепенулись. Сяоцин кивнула каждой из нас и уплыла прочь.

Затем пришла моя бабушка. Девушки не стали нам мешать. Но разве она могла меня утешить?

— Никакой любви нет, — часто повторяла она, — есть только долг и ответственность. — Ее рассказы о муже были полны сознания долга, но не любви или хотя бы искреннего чувства.

Я чувствовала себя покинутой и безутешной. Бабушка продолжала болтать, а я наблюдала за тем, как в доме Жэня идут приготовления к Новому году. Он заплатил все долги своей семьи; его мать подмела и убрала в доме; слуги приготовили особые блюда и сожгли изображение бога Кухни, висевшее над плитой, после чего тот направился на небо, чтобы рассказать о плохих и хороших поступках этой семьи. Обо мне же никто не вспоминал.

Я нехотя перевела взгляд на родительский дом. Мой отец вернулся из столицы, чтобы исполнить то, что повелевает родственный долг. Бао, который уже семь лет был моим братом, женился. Как это ни печально, но все три его сына родились мертвыми. Возможно, это было следствием пережитого несчастья или слабости его характера, но большую часть времени Бао проводил у певичек, живущих на берегах Западного озера. Впрочем, моего отца, кажется, это не очень беспокоило. В канун Нового года они с мамой направились на семейное кладбище, чтобы пригласить предков в родной дом.

Папа с достоинством носил чиновничьи одежды. Искусно вышитая эмблема на его груди говорила каждому, что он занимает высокий ранг. Теперь он шествовал с куда большим достоинством, чем в то время, когда я жила в усадьбе. Мама же вовсе не казалась такой уверенной в себе. Скорбь прибавила ей возраста. Теперь в ее волосах было много седины, а ее плечи исхудали и поникли.

— Твоя мать все время думает о тебе, — сказала бабушка. — В этом году она нарушит традицию. Смелая женщина.

Я не могла представить, что мама совершит нечто такое, что противоречит принципу Четырех Добродетелей и Трех Обязательств.

— Она осталась бездетной, — продолжала бабушка.

Ее сердце наполняется печалью каждый раз, когда она видит книгу стихов или чувствует запах пионов. Они напоминают ей о тебе, и воспоминания тяжелым грузом ложатся на сердце.

Я не хотела этого слышать. Зачем? Но бабушка не стремилась щадить мои чувства.

— Если бы ты видела, какой была твоя мать после свадьбы, когда она пришла в нашу семью, — продолжила бабушка. — Ей было всего семнадцать лет. Она была прекрасно образована и безупречно исполняла все, что положено женщине. Долг, обязанность и удовольствие свекрови состоит в том, чтобы жаловаться на свою сноху, но твоя мать не давала мне повода для жалоб. Что ж, я была этому рада. В моем доме было много сыновей. Я была рада, что мы проводим с ней много времени. Вскоре я стала считать ее не снохой, а подругой. Ты представить себе не можешь, куда мы только ни ездили, чем только ни занимались.

— Мама никогда не покидала пределы усадьбы, — напомнила я ей.

— В прошлом она делала это много раз, — возразила бабушка. — Незадолго до падения династии Мин мы с твоей матерью часто рассуждали о долге женщины. Стоит ли ей совершенствоваться в рукоделии или она может позволить себе предаваться любви к приключениям, потворствовать любопытству и находить пищу для острого ума? Твоя мать, а не отец, первая заинтересовалась произведениями поэтесс. Ты знала об этом?

Я покачала головой.

— Она полагала, что каждая женщина обязана собирать, редактировать, издавать и размышлять над сочинениями других таких же, — продолжила бабушка. — Мы много путешествовали в поисках новых книг и впечатлений.

Мне это показалось невероятным.

— И где же вы побывали? Вы что, ходили пешком? — спросила я, надеясь, что она перестанет фантазировать.

— Мы учились ходить в наших комнатах и в коридорах усадьбы, — ответила она, улыбаясь при этом воспоминании. — Наши «золотые лилии» затвердели, и мы уже не чувствовали боли. А если и чувствовали, то она заглушалась удовольствием от наших наблюдений и занятий. Мы познакомились с мужчинами, которые гордились своими родственницами и публиковали их сочинения, чтобы все помнили о том, какая благодать снизошла на их семью. Сочинения женщин свидетельствовали об изысканности вкусов, царящих в доме, и потому мужчины с уважением относились к сочинениям своих жен и матерей. Так же как ты, твоя мать хранила в сердце знания, полученные из книг, но она с пренебрежением относилась к собственным сочинениям. Она отказывалась использовать тушь и бумагу, но смешивала пудру с водой и писала на листьях. Она не желала оставлять о себе никаких воспоминаний.

На земле наступил Новый год. Родители поставили в зале с поминальными дощечками блюда с мясом, фруктами и овощами, и я видела, как округлилась фигура моей бабушки. После церемонии мама взяла три рисовых шарика, прошла в мою старую комнату и положила их на подоконник. Впервые за семь лет я наелась досыта. Всего три рисовых шарика, но я была полна сил.

Бабушка посмотрела на меня и кивнула с понимающим видом.

— Я же говорила, что она тебя любит.

— Но почему сейчас…

Бабушка не обратила внимания на мой вопрос и воодушевленно продолжила рассказ:

— Мы с твоей матерью участвовали в собраниях поэтов под полной Луной, мы путешествовали, чтобы увидеть, как цветет жасмин и слива, взбирались в горы и зарисовывали каменные стелы близ буддийских храмов. Мы нанимали прогулочные лодки и катались по Западному озеру и Великому каналу. Мы были знакомы с художницами, которые продавали свои работы и приносили в дом деньги. Мы обедали с женщинами, искусно стрелявшими из лука, и отмечали праздники вместе с другими представительницами благородных семей. Мы играли на музыкальных инструментах, пили вино и писали стихи. Нам с твоей матерью было очень весело.

Я недоверчиво покачала головой. Бабушка заметила:

— Ты не единственная, кто совершенно не знает истинного характера своей матери. — Кажется, она была довольна, что ей удалось удивить меня, но ее радость быстро улетучилась. — Как многие другие женщины в то время, мы наслаждались тем, что мог предложить нам большой мир, но мы мало о нем знали. Мы совершенствовались в каллиграфии и устраивали вечеринки, смеялись и пели. Мы не подозревали, что с севера к нам подкрадываются маньчжуры.

— Но папа и дедушка знали об их приближении, — перебила я.

Бабушка сложила руки на груди.

— Посмотри на своего отца. Что ты сейчас о нем думаешь?

Я задумалась. Мне пришлось признать, что отец не был верен ни императору династии Мин, ни своему собственному единственному ребенку. Мне до сих пор было больно оттого, что он не испытывает глубокой привязанности к чему бы то ни было, но обида не мешала мне наблюдать за ним. Вовсе нет. В этом было что-то странное, но в глубине души я хотела его видеть, хотя это было все равно что бередить незажившую рану. Я повернулась, чтобы взглянуть на него.

За несколько лет я многому научилась и теперь могла видеть не только то, что происходит в Ханчжоу. Как и полагается на Новый год, папа отправился в деревню, чтобы осмотреть свои владения. Когда-то я читала сцену «Быстрые плуги» в «Пионовой беседке» и видела, как ее представляют на сцене в нашем саду. Происходящее напоминало мне о ней. В каждой деревне крестьяне, рыбаки и работники шелкопрядилен приносили отцу блюда, приготовленные лучшими поварами. Акробаты делали сальто. Музыканты играли. Большеногие крестьянские девушки пели и танцевали. Отец похвалил своих рабочих и велел им собрать в будущем году обильный урожай, поймать много рыбы и напрясть больше шелка.

Я была разочарована в отце, но все-таки надеялась обнаружить, что ошибалась и он был добродетельным человеком. В конце концов, я многие годы слушала, как он говорит о наших землях и крестьянах. Но я видела, что они были ужасно бедны. Мужчины были худыми и изможденными от тяжелой работы, а женщины выглядели истощенными, потому что всю жизнь таскали воду, рожали детей, ткали шелк, шили одежду и обувь, готовили еду. Дети для своего возраста казались низкорослыми. Они донашивали одежду своих старших братьев и сестер. Многие из них тяжело работали: мальчики трудились на поле, а девочки голыми пальчиками разворачивали коконы шелкопряда в кипящей воде. Цель их жизни состояла в том, чтобы обеспечивать благополучие моего отца и тех, кто жил в усадьбе семьи Чэнь.

Отец остановился в доме старосты деревни Гудан. Фамилия этого человека была Цянь, как и у всех жителей деревни. Его жена была не похожа на других женщин. У нее были перебинтованы ноги, и она вела себя гак, словно родилась в благородной семье. В ее словах была видна утонченность, и она не пресмыкалась перед моим отцом. На руках она держала младенца.

Отец подергал ребенка за волосики и сказал:

— Какой хорошенький младенец!

Госпожа Цянь отошла от него подальше.

— Малышка И всего лишь девочка. Еще одна бесполезная ветвь в нашей семье, — буркнул ее муж.

— У вас четыре дочери, — сочувственно протянул мой отец, — а теперь еще и пятая родилась. Удача от вас отвернулась!

Мне было противно, что он так прямо говорит об этом, но чем это было хуже того, что выпало на мою долю? Отец разговаривал со мной с улыбкой на лице, но он тоже считал, что я бесполезная ветвь на семейном дереве.

Мне было очень горько. Я взглянула на бабушку.

— Нет, — сказала я, — не думаю, что его интересует что-либо, кроме его владений.

Она грустно кивнула:

— Твой дедушка был таким же.

Бабушка навещала меня уже несколько лет, но я избегала задавать ей некоторые вопросы. Частично это объяснялось тем, что я боялась ее непредсказуемых перепадов настроения. Кроме того, мне не хотелось выглядеть непочтительной. И я боялась услышать ее ответы. Но я слишком долго была слепа. Я сделала глубокий вдох и засыпала ее градом вопросов, хотя мне было страшно, что я не смогу выдержать правды.

— Почему ты ни разу не привела сюда дедушку, чтобы он повидался со мной? Неужели потому, что я девочка? — спросила я, вспомнив о том, что, когда я была ребенком, он совсем мной не интересовался.

— Он находится в одном из кругов ада, — как обычно, резко ответила она.

Я решила, что ее слова продиктованы обидой, которую она затаила во время замужества.

— А мои дяди? Почему они не приходят?

— Они умерли вдали от дома, — сказала она. В этот раз в ее голосе не было резкости, только горе. — Некому убрать на их могилах. Они странствуют по земле в облике голодных духов.

Я поежилась.

— Голодные духи — ужасные, отвратительные существа! — воскликнула я. — Неужели среди наших родственников есть такие?

— Наконец-то ты решилась задать мне этот вопрос!

Ее нетерпение было таким сильным, что я отпрянула назад. Интересно, на земле она бы вела себя так же, обращалась со мной, как с никому не нужной девчонкой? Или же она угощала бы меня кунжутом и дарила маленькие драгоценности из своего приданого?

— Пион, — продолжила она, — я люблю тебя. Надеюсь, ты это знаешь. Я слушала тебя, когда ты жила на земле. Я старалась тебе помочь. Но все эти семь лет я задавала себе вопрос: кто ты? Всего лишь мечтавшая о любви девушка? Или в тебе есть нечто большее?

Я закусила губу и отвернулась. Хорошо, что я держалась от нее на почтительном расстоянии. Возможно, мама и бабушка тепло относились друг к другу, но она, очевидно, тоже считала, что я всего лишь бесполезная ветвь на семейном дереве.

— Я рада, что ты находишься здесь, на Наблюдательной террасе, — продолжила она. — Я много лет приходила сюда, чтобы заглянуть за балюстраду и увидеть моих сыновей. Мне приятно, что эти семь лет ты была рядом. Они блуждают там, — она взмахнула длинными рукавами, указывая на землю под нами, — в облике голодных духов. Прошло двадцать семь лет, а я так и не нашла их.

— Что с ними случилось?

— Они погибли во время Переворота.

— Папа рассказывал мне.

— Он не рассказал тебе правду. — Бабушка сощурила глаза и скрестила на груди руки, скрытые широкими рукавами. Я ждала. Она сказала:

— Тебе эта история не понравится.

Я ничего не ответила. Мы долго молчали.

— В тот день, когда мы с тобой впервые встретились, начала она, — ты сказала, что я совсем не похожа на изображение на портрете. Видишь ли, я была совсем не такой, какой меня описывали. Я не была добра к наложницам моего мужа. Я их ненавидела. И я не кончала жизнь самоубийством.

Она искоса взглянула на меня, но мое лицо оставалось спокойным и невозмутимым.

— Видишь ли, Пион, закат династии Мин был прекрасен и ужасен одновременно. Общество разваливалось, чиновники брали взятки, все думали только о деньгах, и никто не обращал внимания на женщин, а потому мы с твоей матерью могли путешествовать и делать то, что нам было угодно. Я рассказывала тебе, что мы встречались с другими женами и матерями: с женщинами, управлявшими владениями и мастерскими своих семей, учительницами, составительницами книг и даже некоторыми куртизанками. Мир рушился, но благодаря этому мы познакомились и привязались друг к другу. Мы забыли о вышивке и домашних делах. Наши души наполнились прекрасными словами и образами. Мы делились своими печалями и горестями, поражениями и победами с женщинами, живущими вдали от нас или даже в прошлом. Чтение и сочинительство помогло нам создать собственный мир. Он отличался от того, о котором мечтали наши отцы, мужья и сыновья. Другие мужчины — как твой отец и дедушка — были рады таким переменам.

И потому, когда мой муж получил назначение в Янчжоу, я поехала вместе с ним. Мы жили в чудесном доме, не таком большом, как тот, что в Ханчжоу, но он был просторным, и в нем было множество двориков. Твоя мать часто навещала нас. Ах, как интересно мы проводили время!

Однажды твои родители приехали к нам в гости. Они прибыли в двадцатый день четвертого месяца. Прошло четыре дня. Все это время мы пировали, пили, смеялись. Никто из нас, даже твой отец или дедушка, не задумался о том, что происходит в мире. Затем, в двадцать пятый день, войска маньчжуров вошли в город. За пять дней они убили восемьсот тысяч человек.

Когда бабушка рассказывала историю, мне казалось, будто все это происходило со мной. Я слышала лязг мечей и копий, звон столкнувшихся щитов и шлемов, топот лошадей, бегущих по крытым булыжником улицам, вопли испуганных горожан, тщетно ищущих спасения. Я почувствовала дым — то горели подожженные дома и другие здания. Кроме того, я уловила запах крови.

— Началась паника, — вспоминала бабушка. — Люди карабкались на крыши, но черепица ломалась, и они погибали, падая вниз. Некоторые прятались в колодцах и тонули. Другие сдавались, но все было напрасно, потому что мужчинам отрубали головы, а женщин насиловали до смерти. Твой дедушка был чиновником. Ему следовало попытаться помочь людям. Вместо этого он приказал слугам отдать нам свою грубую одежду. Мы переоделись, а затем наши сыновья, твои родители, дедушка и я решили спрятаться в небольшом амбаре. Мой муж велел женщинам зашить в одежду серебро и драгоценные камни, а мужчины засовывали золото в кушаки, туфли и пояса. В первую ночь мы прятались в темноте. Мы слышали, как маньчжуры убивают людей. Ужаснее всего были крики тех, кому не посчастливилось умереть быстрой смертью: они мучились много часов, пока не истекали кровью.

На вторую ночь, после того как маньчжуры убили на главном дворе наших слуг, мой муж напомнил мне и наложницам, что мы должны защитить свое целомудрие ценой собственной жизни и что все женщины должны быть готовы принести себя в жертву за своих мужей и сыновей. Наложницы еще беспокоились о своих платьях, пудре, драгоценностях и украшениях, но мы с твоей матерью не нуждались в подобных увещеваниях. Мы помнили о долге и были готовы сделать все, что от нас потребуется.

Бабушка рассказала, что маньчжурские солдаты окружили дом. Понимая, что рано или поздно они проникнут в здание, дедушка приказал своим домашним выбираться на крышу. Этот шаг привел к гибели многих семей. Но все повиновались. Они провели ночь под проливным дождем. Когда начался рассвет, солдаты увидели, что мои родственники сгрудились на крыше. Они отказались спуститься вниз, и тогда солдаты подожгли дом. Тогда семья быстро вернулась на землю.

— Они могли бы убить нас, — продолжила бабушка, — как только наши ноги коснулись земли. Но они этого не сделали. За это мы должны благодарить наложниц. Их волосы растрепались. Они не привыкли носить грубую одежду и потому расстегнули ее. Как и все мы, они промокли насквозь, и ткань одежды набухла и распахнулась, обнажив их груди. Это, а также слезы, показавшиеся на ресницах их прекрасных глаз, сделало их такими обворожительными, что солдаты решили оставить нас в живых. Мужчин отвели в соседний двор. Солдаты обвязали нас за шеи веревкой, словно связку рыбы, и повели нас на улицу. На земле лежало множество убитых младенцев. Наши «золотые лилии», которые мы с твоей матерью старались закалять, скользили по крови и разрубленным кишкам людей, задавленных лошадьми. Мы шли рядом с каналом, по которому плыли трупы, миновали горы награбленного шелка и парчи. Мы добрались до другой усадьбы, вошли в нее и увидели около сотни обнаженных женщин. Они были голыми и покрытыми грязью. Они плакали. Мы видели, как мужчины выхватывали из этой дрожащей массы женщин, и то, что они с ними делали, — на открытом воздухе, на глазах у всех, позабыв обо всех правилах приличия.

Я была в ужасе. Мне было страшно и стыдно представить, что мою мать, бабушку и наложниц заставили раздеться, и дождь бил их по обнаженным телам. Мысленно я следовала за матерью, пробиравшейся в середину толпы. Все это время она была привязана за шею к свекрови и наложницам. Я понимала, что женщины, оказавшиеся в этом месте, больше не жили в мире людей. Под их ногами были грязь и испражнения, и моя мать измазала ими лица и тела женщин нашей семьи. Они весь день оставались рядом, стараясь держаться в центре, потому что тех женщин, что стояли с краю, солдаты выхватывали из рядов, насиловали и убивали.

— Солдаты были пьяны. Они никак не унимались, — рассказывала бабушка. — Я бы убила себя, если бы могла, ведь меня учили ценить свое целомудрие превыше всего на свете. В других концах города женщины вешались или сами перерезали себе горло. Другие запирались в своих комнатах и поджигали их. Так заживо сгорали целые семьи: младенцы, девочки, матери, бабушки. Позже их назвали мученицами. Некоторые семьи оспаривали право других людей прославлять самоубийство той или иной женщины, потому что они знали, что маньчжуры будут воздавать им почести. Нас учат, что только смерть помогает нам сохранить добродетель и честь, но твоя мать думала по-другому. Она не хотела умирать, и благодаря ей никого из нас не изнасиловали. Она заставила нас пробираться через ряды других обнаженных женщин, пока мы не добрались до края толпы, а затем убедила нас бежать, проникнув в заднюю часть усадьбы. Нам это удалось, и мы оказались на улице. Город был освещен факелами, и мы перебегали от одного темного угла к другому, словно стайка крыс. Мы останавливались на пустынных улицах, чтобы раздеть мертвецов и натянуть на себя их одежду. Несколько раз мы падали на землю, хватали выпущенные внутренности мертвецов и покрывали ими наши тела, чтобы притвориться убитыми. Твоя мать настояла на том, чтобы мы вернулись и отыскали твоего отца и дедушку. «Это наш долг», — все время повторяла она, хотя даже моя решимость поколебалась, а наложницы все время плакали и стонали.

Бабушка опять замолчала. Я была благодарна ей за это. У меня кружилась голова, потому что я видела, чувствовала и слышала все то, что происходило тогда. Я с трудом сдерживала слезы, когда думала о своей маме. Она так много страдала и была такой отважной, но никогда не рассказывала мне об этом.

— Утром четвертого дня, — продолжила бабушка, — мы вернулись в нашу усадьбу. Нам повезло, мы сумели найти дорогу к Наблюдательной беседке девушек. Твоя мать была уверена, что никто туда не придет. Из этой беседки девушки и женщины могли наблюдать за тем, что происходит внизу, оставаясь невидимыми для окружающих. Твоя мать зажала мне рот, чтобы заглушить крики, когда мы увидели, как моего шестого и седьмого сына изрубили на куски саблями. Их тела выбросили на улицу — как и многих других покойников, — где их топтали лошади, пока от них ничего не осталось. Только бесформенные куски плоти и раздробленные кости. Ужас сжег мои глаза.

Так мои дяди стали голодными духами. Их нельзя было похоронить, как полагается, потому что от них ничего не осталось. Три части их душ продолжали бродить по земле. Они не могли закончить свои странствия, не могли найти покоя. По щекам бабушки текли слезы, и я тоже заплакала. Внизу, на земле, в Ханчжоу началась ужасная буря.

— Твоя мать не могла сидеть и ждать, — продолжала бабушка. — Ей нужно было что-то делать. Во всяком случае, я так думаю. «Оставайтесь здесь, — сказала она. — Я пойду за помощью». И прежде чем мы успели остановить ее — ведь мы были парализованы от страха и от горя, — она вскочила на ноги и выбралась из Наблюдательной беседки девушек.

Меня затошнило от страха.

— Через час к нам пришли твой отец и дедушка, — сказала она. — Их избили, и было видно, что им очень страшно. Наложницы бросились к ногам твоего дедушки. Они рыдали и катались по земле. Кричали, пытаясь привлечь к себе внимание. Я никогда не любила своего мужа. Наш брак устроили родители. Он выполнял свой долг, а я свой. Он занимался делами и не мешал мне развлекаться. Но в эту минуту я не чувствовала к нему ничего, кроме презрения, потому что видела, что в глубине души, даже в этих ужасных обстоятельствах, он наслаждался тем, что прекрасные девушки целуют его туфли и ползают у его ног, словно скользкие змеи.

— А что делал папа?

— Он не сказал ни слова, но на его лице было выражение, которого не должна видеть ни одна мать: ему было стыдно за то, что бросил свою жену, но он страстно желал жить.

«Быстрее! — скомандовал он. — Поднимайтесь! Нужно торопиться!» И мы сделали так, как он сказал, потому что мы женщины и должны были повиноваться мужчинам.

— А где же была мама? Что с ней случилось?

Но бабушка вновь переживала то, что произошло с ней. Она продолжила рассказывать, и я жадно слушала, надеясь услышать, что стало с мамой, но бабушка молчала о ней. Я могла следить за событиями, только заглядывая ей в глаза.

— Мы осторожно спустились вниз. Твоя мать добилась того, что твоего отца и дедушку освободили, но это не значит, что нам не грозила опасность. Мы шли по тропинке, рядом с которой валялись отрубленные головы, до задней части усадьбы, где держали в загонах наших верблюдов и лошадей, и спрятались под ними. Вонь, кровь, смерть. Мы не рискнули выйти на улицу и продолжали ждать. Через несколько часов мы услышали чьи-то шаги. Наложницы страшно испугались. Они опять проскользнули под брюхи животных. Остальные спрятались в стогу сена.

Бабушка возвысила голос. Ее переполняла горечь воспоминаний.

— Твой дедушка сказал: «Я знаю, что больше всего ты боишься за меня и за старшего сына. Я хочу вкушать пищу еще несколько лет. Ты поступишь правильно, избрав смерть, чтобы защитить свое целомудрие и спасти мужа и сына».

Бабушка прочистила горло и сплюнула.

— «Хочу вкушать пищу еще несколько лет!» Вааа! Я знаю, в чем состоит мой долг, и сделала бы все, что полагается, но мне было противно, что меня понуждает этот себялюбивый человек. Он спрятался в стогу сена. Твой отец лег рядом с ним. Долг жены и матери велел мне прикрыть их своим телом. Сверху я набросила на себя солому. Пришли солдаты. Они не были глупы. Они убивали уже четыре дня. Они стали тыкать в стог пиками. Они кололи, кололи меня, пока я не умерла. Но я спасла моего мужа и сына и сохранила целомудрие. А еще узнала о том, что моя жизнь ничего не стоит.

Бабушка развязала пояс платья и впервые закатала передо мной длинные широкие рукава. На них были страшные шрамы.

— Затем я полетела по небу, — вспоминала она, и на се лице показалась слабая улыбка. — Солдатам стало скучно, и они ушли. Твой дедушка и отец оставались в стогу сена целый день и ночь, и мое холодное тело служило им защитой, а наложницы спрятались в углу и часами смотрели на окровавленный стог сена. Было очень тихо. Так закончился урок, который преподали нам маньчжуры. Твой отец и дедушка вылезли из стога. Наложницы омыли и переодели мое тело. Муж и сын пропели все необходимые ритуалы, чтобы я стала предком, а потом отвезли тело в Ханчжоу, чтобы похоронить его гам. Мне воздавали почести, как мученице. — Бабушка фыркнула. — Твой дедушка был счастлив, что маньчжурам пришла в голову такая мысль. — Затем она с довольным видом оглядела Наблюдательную террасу. — Здесь мне намного лучше, чем дома.

— Но они стали наживаться на твоей жертве! — возмущенно воскликнула я. — Они позволили маньчжурам канонизировать тебя, чтобы им не пришлось рассказывать правду!

Бабушка посмотрела на меня так, словно я чего-то не понимаю. Я и правда не понимала.

— Они все сделали правильно, — признала она. — Действия твоего дедушки принесли большую пользу всей семье, потому что женщины никому не нужны. А ты никак не хочешь смириться с этим.

Отец опять разочаровал меня. Он никогда не рассказывал мне о Перевороте ничего, похожего на правду. Даже перед моей смертью, когда он приходил, чтобы попросить меня добиться прощения младших братьев, он не упомянул о том, что мать спасла ему жизнь. Он не просил у нее прощения и не чувствовал к ней благодарности.

— Но не думай, что меня это радует, — добавила она. — Моя добродетель, вызвавшая восхищение императора, принесла моим потомкам много благ. Наша семья стала намного богаче, твой отец занимает высокий пост, но они отчаянно нуждаются кое в чем, а я не собираюсь выполнять это желание.

— Ты говоришь о сыновьях? — спросила я, рассердившись на бабушку. Неужели она в самом деле отказывала нашей семье в этом сокровище?

— Я не считаю это местью или карой, — заявила она. — Просто по-настоящему ценными и благородными людьми в нашей семье были женщины. Слишком долго на дочерей не обращали внимания. Я надеялась, что ты сможешь это переменить.

Я пришла в ужас. Как бабушка может быть такой жестокой и мстительной? Из-за нее в нашей семье не рождаются мальчики! Я забыла о приличиях и резко спросила:

— А дедушка? Почему он не присылает в нашу семью мальчиков?

— Я же тебе говорила. Он находится в одном из кругов ада. Но даже если бы он был рядом со мной, он бы не мог ничего поделать. Дела внутренних покоев решают женщины. Другие прародительницы нашей семьи, даже моя свекровь, согласны с этим решением, потому что даже здесь мне воздают почести за мою жертву.

Ее взгляд стал ясным и спокойным. Но я чувствовала себя разбитой. Меня раздирали противоречивые чувства. Все это просто не укладывалось у меня в голове. Мои дяди превратились в голодных духов и скитались по земле, дедушку мучили в зловещем аду, а бабушка настолько ненавидела нашу семью, что не давала нам сыновей. Но главное, я не могла перестать думать о матери.

— Но ты же видела маму после того, как умерла, — нерешительно сказала я. — Когда твоя душа бродила по земле…

— Последний раз я видела ее в ту ужасную ночь, когда она ушла. Потом я увидела ее через пять недель после моей смерти, когда оказалась здесь, на Наблюдательной террасе. К тому времени вся семья вернулась в усадьбу семьи Чэнь. Она изменилась. Она стала той женщиной, которую ты знаешь как свою мать. Приверженкой старых обычаев. Ей было так страшно, что она боялась выходить на улицу. Ее больше не интересовали мир слов и книги. Она потеряла способность чувствовать и выражать свою любовь. Твоя мать никогда не говорила о Перевороте, и я не могла мысленно путешествовать вместе с ней в то время.

Я задумалась о том, зачем бабушка пришла сюда сегодня. Я вспомнила о безвременной смерти моих дядей, и слезы побежали по моим щекам. Бабушка взяла меня за руку. В ее глазах светилась доброта.

— Пион, моя милая девочка, если ты задашь мне вопрос, я помогу тебе найти ответ.

— Кто я?

— Думаю, ты знаешь.

Мои дяди не нашли успокоения, потому что их не похоронили, как полагается; я не могла сдвинуться с Наблюдательной террасы, потому что на моей дощечке не была поставлена точка. Нам трем было отказано в похоронных ритуалах. Мы не можем попасть даже в ад. Слова вылетели из моего рта, и пелена тут же спала с моих глаз:

— Я — голодный дух.

Красный паланкин


Мне некуда было идти. Я была одинока.

У меня ничего не осталось. Я не могла вышивать. Долгие годы я была лишена кисти, бумаги и туши и потому ничего не писала. Я была голодна, но мне нечего было есть. Мне больше не хотелось проводить долгие скучные часы, глядя через балюстраду на землю. Мне было больно смотреть на маму, потому что я знала, как сильно она страдает; мне было больно видеть отца, потому что теперь я знала, что он никогда не любил меня так сильно, как мне казалось. А когда я думала о Жэне, мое сердце сжималось от боли. Я была одинока. Такого не должно случаться ни с одним человеком или с призраком. Никто меня не любил, и я ни к кому не была привязана. Неделями я плакала, вздыхала, кричала и стонала. В этом году в моем родном городе выдался особенно суровый сезон дождей.

Но постепенно я оправлялась от горя, хотя это происходило очень медленно. Я клала руки на балюстраду, склонялась через край и смотрела на землю. Я закрывала глаза, чтобы не видеть родительский дом, и вместо этого наблюдала за работой крестьян на высадках тутовника, принадлежащих моему отцу. Я видела, как девушки прядут шелковую нить. Мне было интересно подсматривать за жизнью семьи старосты деревни Гудан. Мне нравилась госпожа Цянь. Она была образованной и утонченной. В прошлом ее бы вряд ли выдали за крестьянина, но после Переворота она могла счесть везением, что у нее вообще был муж и дом. Пять дочерей приносили ей одно разочарование. Она даже не могла учить их читать, потому что в будущем им все равно придется тяжело трудиться на шелкопрядильнях. У нее было мало времени для себя, но иногда поздно ночью она зажигала свечу и читала «Книгу песен». От ее прошлой жизни осталась только эта книга. Ее переполняли желания, но у нее не было надежды их исполнить.

Впрочем, если говорить честно, она и ее семья всего лишь помогали мне забыться. Я смотрела на них, пока не потеряла терпение. Затем я сдалась своим желаниям и позволила себе перевести взгляд на дом Жэня. Я дразнила себя, глядя то на один, то на другой образ, ласкающий взор, — сливовое дерево, которое не желало цвести, пионы с поникнувшими от страсти головками, лунный свет, сверкающий на поверхности пруда, окруженного лилиями. Наконец я увидела Жэня. Ему исполнилось двадцать пять лет, но он до сих пор не женился.

Однажды утром, когда я, как обычно, совершала свой «обход», я вдруг увидела, как мать Жэня подходит к воротам. Она оглянулась по сторонам, чтобы убедиться в том, что рядом никого нет, а затем засунула что-то в проем над дверью. Проделав это, она опять стала озираться. Уверенная в том, что ее никто не видит, она сложила руки вместе и три раза поклонилась четырем частям света. Закончив ритуал, она направилась через дворы во внутренние покои. Она сгорбилась и время от времени настороженно посматривала то вправо, то влево. Очевидно, она сделала нечто такое, что должно было остаться в тайне, но ее жалкие человеческие уловки не могли ничего от меня скрыть.

Я находилась очень далеко, но все прекрасно видела. Я сощурилась, чтобы мое зрение стало острым, как вышивальная иголка. С огромного расстояния я впилась взглядом в то место над дверью и обнаружила там ветку папоротника. От удивления я вздрогнула и отпрянула назад. Все знают, что папоротники используют для того, чтобы ослепить духов. Я прижала пальцы к глазам, ожидая почувствовать острую боль. Но этого не случилось. Я вообще ничего не почувствовала. Собравшись с духом, я опять посмотрела на папоротник. Но и в этот раз ничего страшного не произошло. Хрупкая ветка зелени не могла причинить мне никакого вреда.

Теперь пришла моя очередь подозрительно оглядываться по сторонам. Госпожа У пыталась защитить свой дом от призрака или призраков, но я не видела, чтобы кто-нибудь, кроме меня, подсматривал за тем, что происходит в доме. Неужели она знала о моем присутствии? Может, она пыталась защитить от меня своего сына? Но я бы никогда не причинила ему вреда! Если бы я даже была способна на такое, зачем мне это? Я же любила его! Нет, очевидно, она хотела избавиться от меня, потому что боялась, что я увижу то, что, по ее мнению, мне видеть не следовало. Много недель я была подавлена и не имела никакой цели, но теперь сгорала от любопытства.

Весь день я наблюдала за тем, что происходит в доме семьи У. Туда приходили и уходили люди. Во дворе поставили столы и стулья. На ветки деревьев повесили красные фонарики. Слуги резали на кухне имбирь и чеснок, лущили горох, потрошили уток и цыплят, разделывали свинину. Появились гости — молодые мужчины. Они до поздней ночи играли с Жэнем в карты, пили вино, шутили о его любовных победах. Даже находясь так далеко от них, я краснела от смущения. И от желания.

На следующее утро входные ворота украсили свитками с рифмованными двустишиями на красной и золотой бумаге. Видимо, в доме готовились к какому-то торжеству. Я долго не обращала внимания на собственную внешность, но в тот день причесала волосы и заколола их шпильками, разгладила юбку и тунику, пощипала щеки, чтобы они разрумянились, как будто я сама собиралась принять участие в празднике.

Я уселась, чтобы наблюдать за событиями, которые разворачивались внизу, как вдруг кто-то коснулся моей руки. Это была бабушка.

— Посмотри вниз! — воскликнула я. — Сколько радости и веселья!

— Поэтому я и пришла. — Она взглянула на дом Жэня и нахмурилась. Помолчав немного, она попросила: — Расскажи мне, что ты видела.

Я описала ей праздничные украшения, вечеринку, затянувшуюся до поздней ночи, приготовления к пиру Все это время я улыбалась, словно готовилась стать гостем, а не зрителем.

— Я счастлива. Понимаешь ли ты это, бабушка? Когда мой поэт радуется, я чувствую себя такой…

— Ах, Пион! — Она покачала головой, и украшения на ее головном уборе тихонько зазвенели, словно подражая щебету птиц. Он взяла меня за подбородок и заставила меня отвернуться от мира живых и посмотреть ей в глаза. — Ты слишком молода. Твое сердце не выдержит такого разочарования.

Я попыталась увернуться. Мне было неприятно, что она хочет омрачить мое веселье, но ее пальцы были на удивление сильными.

— Не смотри туда, дитя мое, — предостерегла меня бабушка.

Услышав предупреждение, я отшатнулась от нее. Мой взгляд упал на дом семьи У как раз в тот момент, когда перед входными воротами остановился паланкин из красного шелка. Его несли четверо мужчин. Слуга открыл дверь паланкина. Из темноты кабинки показалась превосходно забинтованная ножка в красной туфельке. А затем оттуда медленно вышла девушка. Она с головы до ног была одета в свадебный красный наряд. Ее голова клонилась от тяжести убора, украшенного жемчужинами, сердоликом, яшмой и другими драгоценными камнями. Лицо скрывала вуаль. Слуга держал в руках зеркало, отбрасывая лучи света на девушку, чтобы отвратить любые враждебные силы, если они следовали за ней.

Я отчаянно пыталась найти объяснение происходящему. Мне не хотелось верить своим глазам и словам бабушки. Она, очевидно, уже все поняла.

— Наверное, сегодня женится брат Жэня? — предположила я.

— Он уже женат, — мягко ответила бабушка. — Его жена прислала тебе издание «Пионовой беседки», которое тебе так понравилось.

— Значит, он привел в дом наложницу…

— Он больше не живет в этом доме. Вместе со своей семьей он переселился в провинцию Шаньси, где он занял пост государственного судьи. А здесь живет только госпожа У и ее младший сын. Посмотри, кто-то засунул папоротник над дверью…

— Это сделала госпожа У.

— Она надеется защитить того, кого очень сильно любит.

Я дрожала всем телом, не желая верить в то, что говорила мне бабушка.

— Она хочет оградить от тебя своего сына и его невесту, — объяснила она.

Слезы хлынули у меня из глаз, покатились по щекам и упали через край балюстрады. Внизу, на северном берегу Западного озера, пополз туман. Он частично скрыл от меня свадебное торжество. Я вытерла глаза и попыталась взять себя в руки. Солнечный свет прорвался сквозь туман, и я ясно увидела паланкин и девушку, которая заняла мое место. Она перешагнула через порог. Моя свекровь провела ее через первый и второй двор. Оттуда они последовали в комнату новобрачных. Вскоре невеста останется в одиночестве, чтобы ее мысли успокоились. Затем, чтобы подготовить ее к тому, что ждет ее дальше, госпожа У сделает то, что делает большинство свекровей: она даст девушке сокровенную книгу с рассказами о том, что требуется от новобрачной во время близости с совершенно незнакомым ей мужчиной. Но все это должно было происходить со мной!

Скажу честно. Я была готова убить эту девушку. Мне хотелось сдернуть вуаль, чтобы увидеть, кто посмел занять мое место. Пусть она посмотрит в лицо призрака!

А затем я выцарапаю ей глаза! Я вспомнила историю, которую рассказывала мне моя мать. Однажды один мужчина привел в дом наложницу. Она смеялась над первой женой, издевалась над ее поблекнувшей с годами внешностью. Тогда жена превратилась в тигра и сожрала сердце и внутренности наложницы, оставив на виду голову и конечности, чтобы их нашел муж. Именно это я и хотела сделать, если бы могла покинуть Наблюдательную террасу.

— Когда мы попадаем сюда, то узнаем, что многое из того, во что мы верили на земле, — неправда, — заключила бабушка, но я ничего не слышала. Я словно оцепенела от увиденного. Этого не могло быть, но это было так.

— Пион! — резко воскликнула бабушка. — Я могу тебе помочь!

— Никто мне не поможет. Я лишилась надежды, — сквозь слезы проговорила я.

Бабушка рассмеялась. Эти звуки были так чужды печальным обстоятельствам, в которых я оказалась, что они словно пронзили меня. Я повернулась к ней. Морщинки на ее лице буквально танцевали от озорной радости. Я никогда не видела ее такой, но у меня было разбито сердце, и вид пожилой женщины, торжествующей в то время, как я предаюсь отчаянию, меня даже не ранил.

— Послушай меня, — продолжила она, очевидно, не замечая моих мучений, — ты знаешь, что я не верю в любовь.

— Я не хочу тебя слушать. Как ты можешь быть такой жестокой! — посетовала я.

— Я не предлагаю тебе смириться. Наоборот, я признаю, что, возможно, ошибалась. Ты любишь этого человека. Теперь я это понимаю. Видимо, и он до сих пор любит тебя, иначе его мать вряд ли старалась бы защитить от тебя эту девушку. — Бабушка перегнулась через балюстраду и с заговорщицким видом улыбнулась. — Видишь?

Я проследила за ее взглядом и увидела госпожу У. Она дарила своей будущей снохе ручное зеркальце — традиционный подарок невесте, призванный защитить ее от злых духов.

— Сегодня, когда я увидела, что происходит, — откровенно призналась бабушка, — я приняла решение. Ты должна вернуться на место, которое по праву принадлежит тебе.

— Вряд ли это возможно, — ответила я, и в это время мой разум затуманился мыслями о том, как бы я отомстила этой девушке в красном наряде, запертой в комнате в ожидании того, когда ее поведут навстречу мужу…

— Думай, дитя мое, думай. Ты же стала голодным духом. Теперь ты знаешь, кто ты, и потому можешь лететь туда, куда тебе захочется.

— Но я застряла…

— Ты не можешь идти вперед или назад, но это не значит, что ты не можешь спуститься вниз. Ты могла сделать это и раньше, но я упросила судей не позволять тебе этого. Мне стыдно, но я думала только о себе и хотела, чтобы ты оставалась рядом со мной. — Она гордо вскинула голову. — Мужчины обожают волокиту, и здесь творится то же самое, что и в мире живых. Я дала им взятку, поделившись жертвенными дарами, присланными на Новый год.

— Я когда-нибудь увижу их? Смогу ли я упросить их рассмотреть мое дело?

— Только после того, как на твоей поминальной дощечке поставят точку. До тех пор, — она указала рукой на землю, — тебе придется оставаться там.

Она снова была права. Я стала голодным духом, а значит, все последние семь лет должна была скитаться по земле.

Я разрывалась между желанием причинить боль девушке и мыслью о том, что все это время мне следовало бродить внизу, и потому не сразу поняла, что сказала бабушка. Я отвела взгляд от девушки в красном и воззрилась на нее.

— Ты имеешь в виду, я могу добиться того, чтобы на моей поминальной дощечке поставили точку?

Бабушка наклонилась ко мне и взяла меня за руку.

— Ты должна надеяться на это, потому что тогда ты вернешься на это место и станешь предком. Но это от тебя не зависит. Ты научишься куче хитростей, чтобы заставлять живых людей делать то, что тебе угодно, но в том, что касается твоей дощечки, ты бессильна. Помнишь истории о привидениях, которые рассказывали тебе в детстве? Люди превращаются в призраков по разным причинам, но если бы эти существа, чьи дощечки остались без точки, не умели заставить людей слушаться их, то историй о привидениях было бы меньше, согласна?

Я кивнула, внимательно слушая. Сначала я остановлю свадьбу, думала я, потом заставлю Жэня вспомнить обо мне, и он отправится в дом моего отца, чтобы поставить точку на дощечке. Затем у нас будет свадьба призраков, а затем… я покачала головой. Мои мысли путались, потому что меня обуревали растерянность и жажда мести. В голове у меня помутилось. Бабушка была права, я слышала много историй о привидениях, но счастливый конец наступал только в том случае, если этих существ ранили, увечили и убивали.

— Разве это не опасно? — спросила я. — Мама часто говорила мне, что разрежет духов ножницами, если они придут ко мне, и что если я надену амулет, входя в сад, то со мной ничего не случится. Да, а как же папоротник и зеркала?

Бабушка опять расхохоталась. Ее смех поразил меня не меньше, чем когда я услышала его в первый раз.

— Папоротник не может защитить живых людей от подобных тебе существ. Что касается зеркал… — Она пренебрежительно фыркнула. — Если ты подойдешь к ним очень близко, то почувствуешь боль, но это не смертельно. — Она встала и поцеловала меня. — Не возвращайся, пока не закончишь свои дела на земле. Поняла?

Я кивнула.

— Помни об уроках, которые ты выучила при жизни. — Бабушка медленно поплыла прочь. — Не забывай о здравом смысле и будь настороже. Я буду отсюда наблюдать за тобой и защищать, как смогу.

Сказав это, она удалилась.

Я посмотрела вниз на усадьбу семьи У. Госпожа У направлялась в свою комнату. Я была уверена, что она возьмет там сокровенную книгу, чтобы передать ее своей будущей снохе.

Я в последний раз оглядела террасу, а затем поднялась вверх, перелетела через балюстраду и камнем понеслась вниз, к главному двору усадьбы семьи У.

Я сразу же направилась в комнату Жэня и увидела, что он стоит у окна, глядя на то, как ветер раскачивает стебли бамбука. Я была уверена, что он повернется ко мне, но этого не произошло. Я облетела его и встала перед зарослями бамбука. На высоких скулах Жэня играл солнечный свет. Черные волосы скрывали край воротника. Он опирался руками о подоконник. У него были длинные тонкие пальцы, созданные для того, чтобы держать ими кисть. Его глаза — черные и прозрачные, словно воды нашего Западного озера, — с непроницаемым выражением глядели из окна. Я стояла прямо перед ним, но он меня не видел. И даже не чувствовал.

Заиграла музыка. Значит, вскоре Жэнь увидит свою невесту. Я должна испробовать другой способ, чтобы остановить происходящее. Я быстро направилась в комнату невесты. Девушка сидела на свадебном стуле, а на ее коленях лежало зеркало. Даже находясь в одиночестве, она не подняла вуаль. Эта девушка была очень послушна. Она повиновалась своему долгу. Она была сильной. Мне сложно это объяснить, но я чувствовала, что, несмотря на совершенное спокойствие, она боролась со мной, как будто чувствовала, что я приду сюда.

Я поспешила в спальню госпожи У. Она стояла на коленях перед алтарем. Потом женщина зажгла благовония, беззвучно молясь про себя, а затем приникла лбом к полу. Ее действия не испугали меня и не заставили покинуть комнату. Напротив, впервые за долгие годы я чувствовала решимость и странное спокойствие. Госпожа У поднялась с колен, прошла к комоду и открыла ящик. Внутри лежали две книги, завернутые в шелк. С права лежала ее сокровенная книга о браке, а слева первый том «Пионовой беседки». Она опустила руки и прикоснулась к сокровенной книге.

«Нет!» — закричала я. Если я не могу остановить свадьбу, то пусть хотя бы первая брачная ночь, которую Жэнь проведет со своей женой, будет отвратительна.

Госпожа У отдернула руки, словно книга обожгла ее. Затем вновь нерешительно потянулась за ней. «Нет, нет, нет», — шептала я.

Все это произошло так быстро — ведь я оказалась здесь в то время, когда до начала свадьбы остается всего несколько минут, — что я действовала, не думая о последствиях. «Возьми другую! — отчаянно взмолилась я. — Возьми! Возьми!»

Госпожа У отошла от открытого ящика и оглядела комнату.

Возьми! Возьми!

Она ничего не увидела и только поправила заколку в волосах, а затем совершенно невозмутимо взяла мою книгу, словно приходила именно за ней, и понесла ее по коридорам в комнату невесты.

— Доченька, — обратилась она к сидящей девушке, — эта книга очень помогла мне в мою первую брачную ночь. Уверена, тебе она тоже поможет.

— Спасибо вам, мама, — ответила невеста.

Когда я услышала ее голос, по моему телу пробежал озноб, но я постаралась забыть об этом ощущении, потому что верила, что обрела силу и вскоре смогу отомстить.

Госпожа У вышла из комнаты. Девушка смотрела на обложку книги, на которой я нарисовала мою любимую сцену из «Пионовой беседки». Она называлась «Прерванный сон». В ней Ду Линян встречает своего ученого, и они становятся любовниками. Такие сцены часто украшали женские сокровенные книги, и потому девушка не была ни обеспокоена, ни удивлена тем, что она увидела.

Теперь, когда она держала в руках «Пионовую беседку», я поняла, что поступила опрометчиво, заставив госпожу У взять ее. Я не хотела, чтобы эта девушка прочитана мои мысли, но затем у меня в голове стал вырисовываться план. Может, слова, написанные в этой книге, испугают невесту и она откажется от брака? Я начала шептать, как делала это, находясь рядом с госпожой У.

«Открой ее, и ты увидишь, кто находится рядом с тобой. Открой ее и убегай прочь. Открой и скажи, что никогда не сможешь сделать то, что требуется от жены».

Но она не открывала книгу. Я возвысила голос и повторила свой приказ. Но она сидела спокойно, словно ваза на тумбочке. Она не собиралась открывать свадебную сокровенную книгу, и я здесь была ни при чем. Даже если забыть о моих недобрых помыслах, как, интересно, она собиралась выполнять супружеский долг, если отказывалась читать указания, которые должны были ей помочь в брачную ночь?

Я взгромоздилась на стул, стоявший на противоположной стороне комнаты. Она не двигалась, не плакала и не молилась. Она не откинула вуаль, чтобы осмотреть комнату. Она сидела совершенно спокойно, и я видела, что она следует традициям, как и полагается хорошо воспитанным девушкам из богатых семей. Ее туника была сшита из ярко-красного шелка, а вышивка на ней была такой искусной, что я сразу поняла, что невеста не сделала на ней ни одного стежка.

Открой книгу, — попыталась я еще раз. — Открой ее и убегай.

Ничего не произошло. Я встала, прошла через комнату и встала перед ней на колени. Наши лица разделяли всего несколько дюймов и плотная красная вуаль.

— Если ты останешься, то никогда не будешь счастлива.

По ее телу пробежала легкая дрожь.

— Иди же, — прошептала я.

Она сделала глубокий вдох, затем медленно выдохнула, но не двинулась с места. Я опять села на стул. С этой девушкой я была бессильна, так же как и с Жэнем.

Я слышала, как за дверью гремит музыка. Кто-то вошел в комнату. Девушка сняла книгу с колен, положила ее на стол и вышла, чтобы встретиться со своим будущим мужем.

Я много раз пыталась вмешаться в ход свадебной церемонии и последовавшего за ней пира. Но у меня ничего не вышло. Я верила, что нам с Жэнем суждено быть вместе. Как судьба может так жестоко ошибаться?

После пира Жэня и его жену отвели в комнату новобрачных. Зажженные красные свечи (не менее метра в длину) отбрасывали на стены золотые отблески. Считалось благоприятным знаком, если они будут гореть всю ночь. Воск медленно стекал вниз, словно слезы невесты, проводящей с мужем первую ночь. Если одна из свечей тухла — даже если это происходило по неосторожности, — это являлось предзнаменованием преждевременной смерти одного или обоих супругов. Музыка играла очень громко, гости кричали хриплыми голосами. Звон тарелок пугал меня. Бой барабанов вселял в меня страх. На свадьбах и похоронах музыканты играют как можно громче, чтобы спугнуть злых духов, но я не была злым духом. Я была несчастной, обездоленной девушкой. Я оставалась рядом с Жэнем, пока не стали запускать петарды. Затем со всех сторон посыпались горящие искры. Я не могла вынести этого и потому отпрянула от Жэня и взлетела вверх.

С безопасного расстояния я наблюдала за тем, как мой поэт вздымает руки, чтобы снять головной убор и вуаль невесты, и вынимает шпильки, на которых они держались.

Тан Цзе!

От этого мне было больно вдвойне. Я рассвирепела. Много лет назад, в первый день представления оперы, она сказала, что попросит отца навести справки о Жэне. И вот она получила то, что хотела. Ах, как она будет страдать! Я буду преследовать ее. Ее будни наполнятся несчастьями. В прошлом мне часто приходилось испытывать боль и неприкаянность, но когда я смотрела на Цзе, обнажившую свою прекрасную белую грудь, меня обуяло свирепое и разрушительное отчаяние. Почему мать Жэня выбрала Тан Цзе? Я не знала, что толкнуло ее на это, но из всех женщин Ханчжоу, из всех женщин Китая, из всех женщин мира она выбрала на роль невесты своего сына ту, видеть которую мне больнее всего. Может, поэтому Цзе была такой спокойной, когда ждала в комнате невесты? Может, зная о том, что я приду туда, она разложила вокруг себя сильные средства защиты? «Книга о дочерней почтительности» называла ревность самым страшным чувством, присущим предкам, и сейчас оно захватило меня с головой.

Жэнь стал развязывать узел на талии Цзе. Шелковая юбка скользила сквозь пальцы, которыми я так восхищалась. Когда мы были наедине в саду, я мечтала о том, чтобы он коснулся меня. Это было так мучительно, что я стала рвать на себе волосы и раздирать одежду. Я плакала от ужаса при мысли о том, что навсегда лишилась этого наслаждения, и от стыда — ведь мне придется смотреть на то, что случится дальше. Но туман не показался на озере, и на землю не пролился дождь. Музыкантам в саду не пришлось прикрывать свои инструменты и бежать в укрытие. Гости не перестали шутить и смеяться. Мои слезы падали на тунику. Больше им было некуда падать.

Еще совсем недавно я мечтала о тишине, чтобы я остаться рядом с Жэнем. Но когда все звуки смолкли, мне стало еще хуже, потому что тишина подчеркивала и обостряла то, что происходило в комнате новобрачных.

Если бы я была на месте Цзе, я бы расстегнула застежки на тунике Жэня. Я бы отвела руками ткань на его груди. Я бы прижалась губами к его гладкой коже. Но Цзе ничего этого не сделала. Она стояла неподвижно, как тогда, когда ей следовало читать сокровенную книгу. Я заглянула в ее глаза и не увидела никаких чувств. И вдруг я все поняла — недаром я жила в загробном мире. Она всегда хотела выйти замуж за Жэня, но никогда не любила его. Она думала, что умнее и красивее меня, а значит, заслуживает большего. Она победила: ей было шестнадцать лет, она была жива, она забрала то, что по праву принадлежало мне. Наконец, она получила Жэня, но не знала, что с ним делать. Более того, вряд ли она по-прежнему желала его.

Я заставила себя смотреть на то, как они легли в постель. Жэнь взял ее руку и просунул под одеяло, чтобы она могла коснуться его, но Цзе ее отдернула. Он попытался поцеловать ее, но она резко отвернулась, и его губы коснулись подбородка. Он перекатился и лег на нее. Цзе была слишком испугана или невежественна, чтобы получить удовольствие самой или подарить его мужу. Наверное, это могло бы родить во мне еще более сильное желание ранить ее, но в мое сердце проникло другое чувство. Мне было жаль Жэня. Он не заслужил такого отношения.

Когда пришло облегчение, черты Жэня исказились. Он приподнялся на локтях, чтобы взглянуть на Цзе, но ее лицо было пустым и бледным, словно кубики тофу. Не сказав ни слова, он слез с нее. Она легла на бок, повернувшись к нему спиной, и на его лице появилось такое же выражение, как тогда, когда я разглядывала его перед началом свадебной церемонии, в то время как он смотрел из окна на заросли бамбука. Поразительно, что я не разгадала его сразу, ведь именно таким было мое лицо долгие годы! Он, как и я, чувствовал одиночество и отчуждение от семьи и самой жизни.

Я опять обратила взор на Цзе. Я ненавидела ее, как и раньше. Но что, если я смогу сделать ее своей куклой, чтобы иметь возможность коснуться Жэня и сделать его счастливым? Я стала призраком, а значит, я сумею превратить Цзе в идеальную жену и вселиться в нее. Если я хорошенько постараюсь, он почувствует меня в ее теле, узнает мои ласки и поймет, что я по-прежнему люблю его.

Цзе крепко зажмурила глаза. Я видела, что она хочет уснуть, надеясь, что благодаря этому сможет избежать… чего? Встречи с мужем, телесного удовольствия, свекрови, обязанностей жены, меня? Если она в самом деле боялась меня, то заснуть было ужасной ошибкой. Да, я не могла воздействовать на нее в мире людей — возможно, она надела амулет, получила благословение, о котором я не знала, или же присущие ей себялюбие и упрямство были свидетельством сильной натуры, скрывавшей свои чувства, мягкость и ранимость, — но в мире снов она будет беззащитна передо мной.

Как только Цзе заснула, ее душа покинула тело и отправилась в путь. Я следовала за ней на безопасном расстоянии, пытаясь разгадать ее намерения. Не буду лгать: я все еще мечтала о мести и представляла, как нападу на нее во сне, когда она была очень уязвима. Может, я стану духом цирюльника? Все живые люди боятся, что к ним придут эти демоны: они появляются ночью и сбривают волосы на голове человека, когда он совершенно беззащитен. На этих местах волосы никогда не отрастают. Проплешины сияют на солнце, напоминая о прикосновении смерти. Мы также боимся забрести во сне в далекие страны, потому что знаем: чем дальше от дома, тем легче потерять дорогу и заблудиться. Мне ничего не стоило испугать Цзе в лесу. Я могла сделать так, что она никогда не выберется из промозглой темноты.

Но я удержалась от этого. Вместо этого я старалась не попадаться ей на глаза, пряталась за колонной в храме, скрывалась в глубине пруда, когда она смотрела на него, таилась в темноте ее новой спальни, которую она спокойно рассматривала, ошибочно полагая, что во сне ей никто не помешает. Она выглянула из окна и увидела соловья на ветке камфорного дерева и цветущие лотосы. Цзе взяла зеркальце, подаренное ей свекровью, и улыбнулась своему отражению. Во сне она была намного красивее, чем при свете дня. Она села на краю кровати, повернувшись спиной к спящему мужу. Даже во сне ей не хотелось посмотреть или коснуться его. И тут я поняла, что она разглядывает. Она не отводила взгляда от лежащей на столе «Пионовой беседки».

Я поборола желание выйти из темноты, зная, что проявленное благоразумие сослужит мне в дальнейшем хорошую службу. Я напряженно думала. Что мне сделать, чтобы привлечь ее внимание, но не слишком напугать? Мне удалось придумать легкий и невинный способ. Неподвижно стоя там, где я пряталась, я тихонько вздохнула, послав воздух в направлении Цзе. Мое дыхание было нежным и легким, но оно пролетело через комнату и коснулось ее щеки. Она коснулась пальцами своей щеки, где мое дыхание поцеловало ее кожу. Я улыбнулась в темноте. Мне удалось привлечь ее внимание, но, сделав это, я поняла, что продолжать следует с большой осторожностью.

— Отправляйся домой. Просыпайся. Возьми книгу. Ты знаешь, какую страницу ты должна прочитать, — четко произнесла я. Не было слышно ни звука, только мое дыхание опять поплыло через комнату к Цзе. Когда мои слова окружили ее, она вздрогнула всем телом.

Тем временем в мире людей Цзе стала метаться на кровати, а затем резко села. Ее лицо увлажнилось от пота, а обнаженное тело непроизвольно дрожало. Кажется, она не понимала, где находится, и ее глаза шарили в темноте, пока она не увидела мужа. Мне показалось, что она отпрянула от удивления и смятения. Секунду она сидела совершенно тихо, возможно, боясь того, что он проснется. Затем она как можно тише и медленнее выскользнула из кровати. Ее перебинтованные ноги не позволяли ей держаться прямо, и бледное тело в красных свадебных туфельках дрожало от усилий. Она подошла к свадебным одеждам, лежащим кучей на полу, подняла тунику, надела ее, а затем обхватила себя руками, словно для того, чтобы скрыть наготу.

Покачиваясь, она подошла к столу, села и придвинула к себе свадебные свечи. Цзе смотрела на обложку «Пионовой беседки» и, возможно, думала о своем прерванном сне. Затем она открыла книгу и пролистала страницы. Найдя подсказанную мной страницу, она увлажнила бумагу своими нежными пальцами, еще раз взглянула на Жэня, а затем беззвучно прошептала написанные мной слова:

«Любовь Линян и ученого божественна, а не телесна. Но это не мешает им — да так и не должно быть — испытать плотские удовольствия. Линян знает, как благородная госпожа должна вести себя в спальне, она умеет рождать желание, угождать, дарить возлюбленному наслаждение и утолять его желания. Все это вполне подобает уважаемой женщине».

Я была незамужней девушкой и мне сложно сказать, откуда я все это узнала, но это были мои слова и мысли, и теперь я верила в них еще сильнее, чем раньше.

Цзе вздрогнула, закрыла книгу и задула свечу. Она закрыла лицо руками и заплакала. Бедная девочка. Она была испугана. Ей не хватало ума и знаний, чтобы понять, как доставить удовольствие себе и своему мужу. Пройдет время — а у меня не было ничего, кроме времени, — и я буду с ней еще смелее, чем сегодня.

Дождь и облака


«Книга ритуалов» учит нас, что предназначение брака состоит в рождении сына, который будет кормить родителей и заботиться о них, когда они уйдут в загробный мир. Никто, кроме него, не сможет выполнить эту обязанность. Брак также нужен для того, чтобы соединить две семьи и увеличить их благосостояние благодаря обмену выкупом за невесту и приданым. Он также помогает установить взаимовыгодные связи. Но в «Пионовой беседке» говорится совсем о другом: о тяге к человеку другого пола и физической страсти. Линян была застенчивой девушкой, но благодаря любви она расцветает, а став призраком, становится откровенной и чувственной. Она умерла девственницей и унесла с собой в могилу неутоленное желание. Когда я заболела от любви, доктор Чжао сказал, что дождь и облака излечат меня. Он был прав. Брачная ночь вернула бы мне здоровье, если бы я дожила до свадьбы. А теперь мои желания, которые я долго скрывала и подавляла, когда находилась на Наблюдательной террасе, стали такими же жадными и алчными, как мой желудок. Я не была страшным, злобным или хищным существом; просто я нуждалась в сочувствии, защите и прикосновениях моего мужа. Я желала Жэня так же сильно, как в ту ночь, когда мы впервые встретились. Моя страсть была могущественной, как Луна; она пробивалась через облака и водные толщи, заливая ясным светом мужчину, который должен был стать моим мужем. Нет, конечно, у меня не было такой силы, как у Луны. Я не могла напрямую обратиться к Жэню, и потому мне пришлось использовать Цзе. Сначала она сопротивлялась, но как живая девушка может противостоять существу из загробного мира?

Призраки, как и женщины, принадлежат стихии инь — холодной, темной, земной, женственной. Я сильно облегчила себе жизнь, месяцами оставаясь в спальне Жэня. Теперь мне не нужно было беспокоиться, что внезапно начнется рассвет, или раздумывать о том, как преодолеть острый угол. Я просыпалась к жизни ночью. Днем я располагалась на балках дома или, свернувшись калачиком, лежала в углу. На закате я начинала вести себя свободнее: словно наложница, я раскидывалась на кровати моего мужа, ожидая, когда он и его вторая жена придут ко мне.

Я отказывалась покидать комнату и благодаря этому проводила с Цзе меньше времени. Ее приданое повысило достаток семьи У (поэтому овдовевшая мать Жэня и согласилась на брак), но это вряд ли помогало им смириться со сварливым характером Цзе. Как я подозревала еще несколько лет назад, она выросла злобной и мелочной. Днем я часто слышала, как она жалуется на то или это, сидя во дворе. «Чай совсем безвкусный! — бранила она служанку. — Ты взяла чай из дома? Больше никогда не делай этого. Отец прислал мне самый дорогой чай, чтобы я пила его. Нет, я не разрешаю тебе заваривать его для моей свекрови. Подожди! Я тебя еще не отпускала. Чай должен быть горячим. И не заставляй меня повторять это еще раз!»

После обеда она и госпожа У возвращались в женские покои. Там им следовало читать, рисовать и вместе писать стихи. Цзе никогда этого не делала; она также не любила играть на цитре, хотя ее считали искусной исполнительницей. Она была слишком нетерпеливой, чтобы вышивать, и она не раз швыряла свою работу об стенку. Госпожа У пыталась увещевать ее, но это только озлобляло ее сноху.

— Вы мне не указ! — как-то закричала Цзе на свою свекровь. — Вы не можете приказывать мне, что делать. Мой отец — императорский церемониймейстер!

В обычных обстоятельствах Жэнь был вправе отослать Цзе в родительский дом, продать ее другой семье или даже избить до смерти за непочтительность по отношению к его матери, но Цзе говорила правду. Ее отец был важным чиновником, и он дал за ней богатое приданое. Госпожа У не стала бранить Цзе или жаловаться сыну на поведение его жены. В женских покоях редко царила тишина, но если такое случалось, воздух казался тяжелым от горечи и упреков.

Я слышала, как Цзе разговаривает в библиотеке Жэня таким громким и визгливым голосом, что ее можно было слышать даже в спальне. «Я целый день ждала тебя, — пилила она мужа. — Что ты здесь делаешь? Почему ты вечно сидишь один? На что мне твои слова и стишки? Мне нужны деньги! Сегодня торговец принесет образцы шелка из Сучжоу. Я не прошу себе новых платьев, но ты же видишь, что занавески в главном зале никуда не годятся! Если бы ты больше работал, нам бы не пришлось рассчитывать только на мое приданое».

Когда слуги накрывали стол к обеду, она продолжала придираться: «Я не ем рыбу из Западного озера. Она слишком мелкая. Есть здешнюю рыбу — все равно что жевать землю». Она стала тыкать палочками в жареного гуся с лимонами, но не обратила внимания на цыпленка, сваренного в двойном бульоне с семенами лотоса. Жэнь ел семена, потому что они, как известно, имеют свойство разжигать страсть, и положил их в тарелку Цзе, но она словно не заметила их. Только я знала о том, что она втайне жгла листья лотоса и ела пепел, чтобы не забеременеть. Одно и то же растение, а действует по- разному. Я была рада, что Цзе не хочет рожать. Если бы у нее был сын, ее положение в семье укрепилось.

Каждый брак рождает шесть чувств: любовь, привязанность, ненависть, горечь, разочарование и ревность. Но где же та любовь и привязанность, которые должна испытывать Цзе? Ее слова и действия оскорбляли свекровь и мужа, но Цзе было все равно. Они не смели возражать ей, потому что дочерям важных людей позволено издеваться над мужьями и унижать их семьи. Но разве такое назовешь браком?

Приехали погостить родители Цзе. Она кинулась им в ноги и стала умолять забрать ее домой.

— Это была ошибка! — кричала она. — Я живу с низкими людьми. Их дом слишком беден для меня! Я была фениксом. Так почему же ты выдал меня замуж за ворону?

Так вот кем она считала моего поэта? Значит, из-за этого она вечно придиралась к нему?

— Ты отвергла все предложения, — холодно ответил чиновник. — Я давно вел переговоры с сыном судьи в Сучжоу. У них прекрасный дом и сад, но ты не желала даже слышать об этом. Долг отца состоит в том, чтобы найти дочери хорошего мужа, но ты сама решила, за кого хочешь выйти замуж, когда тебе было девять лет. Какая девушка решится выбрать себе мужа, заглядывая сквозь щелку в ширме? Но ты хотела — более того, требовала обычного мужчину, живущего в обычном доме. Почему? Понятия не имею. Но я исполнил твое желание.

— Но ты же мой отец! Я не люблю Жэня. Выкупи меня обратно. Устрой другую свадьбу.

Чиновник Тан был непоколебим.

— Ты всегда была тщеславной, избалованной и упрямой. Во всем виновата твоя мать.

(По-моему, это было несправедливо. Мать может избаловать девочку, если она слишком к ней привязана, но только у отца есть власть и возможность покупать ей то, что она захочет.)

— Ты всегда, с самого рождения была болезненным наростом на древе нашей семьи, — продолжил он и оттолкнул ее носком туфли. — День, когда ты вышла замуж, был счастливейшим для меня и твоей матери.

Госпожа Тан не стала возражать или вступаться за дочь.

— Встань! Хватить глупить! — с отвращением сказала она. — Ты хотела выйти замуж и вышла. Ты сама выбрала свою судьбу. Ты должна вести себя так, как подобает жене. Помни — от тебя ждут послушания. Ян на вершине, инь внизу.

Цзе поняла, что ее мольбы и слезы никого не трогают, и пришла в ярость. Ее лицо покраснело, и из ее рта полетели ужасные слова. Она, словно первый сын, была уверена в том, что ее положение дает ей право требовать. Но чиновник Тан даже не шелохнулся.

— Ты не заставишь меня потерять лицо. Мы сделали все, что от нас зависит, и вырастили тебя для семьи твоего мужа. Теперь ты стала ее частью.

Чиновник и его жена стали поучать свою дочь, а затем преподнесли госпоже У подарки, словно в награду за то, что ей приходится терпеть выходки их неуправляемой дочери. Наконец они уехали. Но Цзе не успокоилась. Более того, ее настроение только ухудшилось. Днем, когда она с нескрываемым презрением кричала на людей, живущих в усадьбе, я не вмешивалась. Но ночи принадлежали мне.

Сначала я не знала, как нужно действовать, и Цзе часто удавалось мне противостоять. Но я была намного сильнее ее, и Цзе ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Совсем другое дело — научиться доставлять удовольствие Жэню. Я пробовала снова и снова, делая ошибки и добиваясь успеха. Я начала прислушиваться к его намекам и повиноваться вздохам, внутреннему трепету и едва заметным движениям тела, помогавшим мне найти чувствительное место. Я водила пальцами Цзе по его мускулам. Я заставляла ее ласкать грудью его кожу, губы, язык. Ей приходилось повиноваться моим приказам и касаться влажным ртом его сосков, живота и паха, возбуждая его. Наконец, я поняла, что имел в виду Тан Сяньцзу, когда говорил об умении Линян «играть на флейте». Сильнее всего Жэнь желал темную, влажную часть тела Цзе, и я позаботилась о том, чтобы она была открыта и доступна для него в любой момент, когда ему это будет угодно.

Все это время я нашептывала ему на ухо мысли о браке, которые почерпнула в «Пионовой беседке», рассказывала ему о том, что жена должна быть «послушной, услужливой и податливой». Когда я слушала в детстве бесконечные поучения и наставления своих матерей и тетей, я никогда не думала, что стану такой же, как они. Я хотела избавиться от прошлого, забыть об этих уроках, о неумолимых традициях и обычаях. Я хотела принять современный образ жизни, но как все девушки, которые стали невидимы, оказавшись в доме своих мужей, я подражала своим родственницам, полагаясь на все то, что отвергала раньше. Если бы я была жива, то наверняка, в конце концов, стала бы носить замки в карманах и наставлять моих дочерей в исполнении Трех Обязательств и Четырех Добродетелей. Я бы превратилась в свою мать. Это ее голос слышался из моих уст и проникал в уши Цзе.

— Не стоит все время следить за мужем, — поучала я. — Ни одному мужчине это не понравится. Не ешь слишком много. Мужчины не любят прожорливых женщин. С уважением относись к заработанным им деньгам. Быть щедрым не означает делать пустые траты. Только наложницы смотрят на мужчину как на станок для изготовления денег.

Цзе постепенно стала прислушиваться к моим урокам, я же переросла девическую мечтательность, которая привела к тому, что я заболела от любви. Я поверила, что настоящая любовь — это плотская любовь. Я получала удовольствие, видя, как мой муж терзается от вожделения. Я часами придумывала способы продлить его агонию. Я свободно использовала тело Цзе, не испытывая ни сожалений, ни раскаяния, ни угрызений совести. Я заставляла ее делать то, что должна делать жена, смеясь и улыбаясь, смотрела на то, как мой муж находил утешение в ее объятиях, прикосновении губ и сокровенной расщелине. Я любила его безраздельно. Теперь я знала, что величайшее желание моего мужа состояло в том, чтобы держать в руках перебинтованные ступни Цзе, облаченные в красные вышитые туфли, и наслаждаться их хрупкостью, ароматом и болью, которую она испытала, чтобы доставить ему это удовольствие. Когда я увидела, что Жэнь хочет сделать с ними что-то еще, я запретила Цзе отдергивать ноги. Проникнув в нее, я испытала плотскую любовь.

Меня не беспокоило, что она ничего не чувствует. Не волновало меня и то, что я не могу прочитать ее мысли. Даже когда она была уставшей, испуганной, смущенной, я толкала ее вперед и использовала ее. Ее плоть была создана для того, чтобы Жэнь мог пробовать, ласкать, дразнить, щипать, прижиматься и проникать в нее. Но вскоре я заметила, что ее безразличие и отстраненность беспокоили моего мужа. Каждый раз, когда он спрашивал Цзе, что доставит ей удовольствие, она закрывала глаза и отворачивалась от него. Несмотря на все мои усилия, в постели она была от него дальше, чем во время первой брачной ночи.

Жэнь все чаще оставался в библиотеке и читал допоздна, пока Цзе не уснет. Когда он приходил в комнату и залезал в постель, он никогда не обнимал ее, чтобы ощущать во время сна ее тепло и находить утешение, прижимаясь к ней. Он лежал на своей стороне постели, она на своей. Сначала я была очень этому рада, потому что благодаря этому могла окутывать его своим бесплотным телом, словно саваном. Так я лежала всю ночь, повторяя его движения, наслаждаясь тем, как тепло его тела согревает мой холод. Но когда он потребовал плотно закрыть окна и принести одеяла, я опять вернулась на балку, висевшую над кроватью.

Он стал посещать чайные домики на берегах Западного озера. Я следовала за ним и оставалась рядом, пока он играл в азартные игры, пил вино, и, наконец, когда он стал предаваться развлечениям с женщинами, чья профессия состояла в том, чтобы приносить мужчинам радость и удовольствие. Я зачарованно наблюдала за ними. Мне удалось многому научиться. Мне было ясно, что и в этом Цзе не желала заботиться о другом человеке. Она думала только о себе. Почему она не делала того, что должна делать каждая жена и женщина? Разве она ничего не испытывала? Разве ее тело было бесчувственным? А если забыть об удовольствии Жэня, то неужели она не понимала, что он мог влюбиться в одну из этих женщин и сделать ее своей наложницей?

Ночью, после того как они с мужем заставляли дождь пролиться из облаков, я вместе с Цзе путешествовала в ее снах. Она больше не навещала живописные места, как в первую брачную ночь. Чаще всего она видела ночь, туман и тени. Она пряталась от лунного света, не зажигала свечи или фонари. Меня это устраивало. Я пряталась за деревьями и колоннами или в темноте пещер и углов. Я следовала за ней по пятам, запугивая и поучая ее. На следующую ночь она осталась лежать в постели. Она была бледной, ее тело дрожало. Когда муж пришел к ней, она сделала все, что я ей говорила, но выражение ее лица по-прежнему не радовало его.

Наконец, когда однажды ночью она вошла в приснившийся ей сад, я сделала шаг из тени и встретилась с ней лицом к лицу. Конечно, она закричала и кинулась прочь, но куда ей было бежать? Даже во сне она чувствовала усталость. Я же никогда не уставала. Такого просто не могло быть.

Она упала на колени и стала тереть голову, надеясь, что возникнут искры и свет напугает меня. Но это был сон, и я совершенно не боялась того, что она делала.

— Оставь меня в покое! — кричала Цзе. Она изо всех сил кусала третий палец, надеясь, что из него пойдет кровь. — Уходи! — Она наставила на меня палец, словно обвиняя меня. Она знала, что призраки боятся свежей и запекшейся крови. Но это был сон, и ее зубы были слишком слабы, чтобы прокусить кожу. Заклинания были бессильны в мире снов, хотя на земле они могли бы причинить мне немалый вред.

— Прости, — дружелюбно сказала я, — но я всегда буду следовать за тобой.

Она закрыла рот руками, чтобы сдержать крики ужаса. Нет, ужас — неподходящее слово. Казалось, ей пришлось нос к носу столкнуться со всеми страхами, которым она боялась взглянуть в глаза.

Я была призраком и знала, что происходит с ней на земле. Она металась в кровати и стонала.

Во сне я отошла на несколько шагов назад.

— Я не причиню тебя зла, — успокоила я Цзе. Я протянула руку и послала в ее сторону вихрь лепестков. Я улыбнулась, и вокруг нас стали распускаться цветы. Я плавно полетела к ней, отсылая прочь тени и темноту. Наконец, мы, две красивые девушки, оказались в саду в погожий весенний день.

Цзе, лежащая в кровати, стала дышать ровнее. На ее лице появилось умиротворение. Здесь, во сне, ее волосы блестели на солнце, а губы обещали блаженство. Руки были тонкими и белыми, а «золотые лилии» крошечными. Даже мне они казались соблазнительными. Я не могла понять, почему на земле она скрывала свою истинную сущность.

Я опустилась рядом с ней.

— Люди говорят, что ты думаешь только о себе, — сказала я. Она закрыла глаза, словно для того, чтобы не слышать правду, а на ее лице опять появилась гримаса. Но я хочу, чтобы ты думала о себе. Я хочу, чтобы ты думала о себе здесь, — я протянула указательный палец к вместилищу разума в ее груди. Я почувствовала, что она словно открывается мне навстречу. Я отвела палец и вспомнила о женщинах из увеселительных заведений. Это придало мне смелости, и я обеими руками коснулась ее сосков, спрятанных под одеждой. Я почувствовала, как они напряглись под кончиками моих пальцев. Цзе перевернулась в постели. Я подумала о том, какое наслаждение испытала, когда Жэнь ласкал меня цветком пиона. Это был сон, и Цзе не могла убежать от меня, и тогда я провела пальцем вниз, вниз, вниз, туда, где, как я знала, находился источник наслаждения. Я почувствовала тепло, рождавшееся под одеждой из шелка. Цзе вздрогнула и вздохнула. В постели она тоже дрожала.

— Думай о себе, когда занимаешься этим, — прошептала я ей на ухо. Потом я вспомнила, что говорила об облаках и дожде моя мать, и добавила: — Женщины тоже должны получать удовольствие.

Перед пробуждением я заставила ее дать мне обещание.

— Не упоминай о нашем разговоре и о том, что ты меня видела. — Она должна была молчать, чтобы наша связь не прекратилась. — Никто, и в особенности твой муж, не захочет слушать о твоих снах. Жэнь подумает, что ты глупа и суеверна, если ты будешь болтать всякую ерунду о его первой жене.

— Но он мой муж! Я не могу ничего от него скрывать!

— У всех женщин есть секреты от мужей, — сказала я. — И наоборот.

Правда ли это? К счастью, Цзе была так же неопытна, как и я, и потому она не стала спорить. Тем не менее она все еще колебалась.

— Мой муж хочет иметь современную жену, — вставила она. — Ему нужен друг.

Эти слова напомнили мне о том, что когда-то говорил мне Жэнь. Они заставили меня затрепетать от темной нечеловеческой ярости. На минуту я стала страшной — уродливой, мерзкой, вселяющей отвращение. После этого Цзе не осмеливалась возражать мне. Я посещала ее каждую ночь, и больше она не оказывала сопротивления.

Так Тан Цзе стала второй женой моего мужа. Я каждую ночь ждала, лежа на балке, когда она придет в спальню. Каждую ночь я соскальзывала со своего насеста на супружескую постель, заставляя ее двигать бедрами, выгибать спину, помогая ей открываться навстречу своему мужу. Я наслаждалась каждым стоном, который срывался с ее уст. Мне нравилось мучить ее не меньше, чем его. Если она сопротивлялась, я протягивала руку и касалась того или иного места на ее обнаженном теле, чтобы в нее проникло нестерпимое тепло, и наконец она сдавалась на волю чувств, ее прическа распускалась, гребешки и заколки рассыпались по кровати, она таяла от наслаждения, и проливался дождь.

Внезапная страсть Цзе заставила ее мужа позабыть об увеселительных заведениях. Он полюбил свою земную жену. На каждую ласку, которую она ему дарила, — а их было немало, потому что я все время придумывала новые разнообразные способы доставить ему удовольствие, — Жэнь отвечал с присущим ему мастерством. На теле Цзе было множество чувствительных местечек, жаждущих прикосновения, и он нашел их все. Она не сопротивлялась, потому что я не позволяла ей этого. Теперь, когда она выходила из комнаты, я никогда не слышала ее жалоб, придирок и злых слов, которые раньше разносились по всей усадьбе. Она приносила Жэню чай в библиотеку. Его интересы стали ее интересами. Она стала относиться к слугам с добротой и справедливостью.

Жэнь был очень счастлив. Он приносил ей маленькие подарки. Просил слуг готовить особые блюда, чтобы искусить Цзе и придать ей сил. После дождя и облаков он оставался лежать на ней, глядя на прекрасное мечтательное выражение на ее лице. Слова восхищения водопадом сбегали с ее уст, и она купалась в его любви. Он любил ее гак, как любил бы меня, если бы мои надежды сбылись. Он так сильно ее любил, что позабыл обо мне. Но в глубине души она оставалась верна себе, потому что, несмотря на то что я щедро дарила ей каждую судорогу наслаждения, пробегавшую по ее телу, каждый вздох, вырывавшийся из ее влажного открытого рта, каждое удовольствие, — в конце концов, я была первой женой, — оставалась одна вещь, к которой я не могла принудить ее. Она отказывалась смотреть ему в глаза.

Но я была непоколебима в своем решении превратить ее в идеальную жену. Жэнь хотел, чтобы жена стала ему другом, и потому я заставила Цзе погрузиться в книги. Она читала толстые тома со стихами и рассказами об исторических событиях. Она полюбила чтение и научилась разбираться в литературе, и даже стала хранить книги на своем туалетном столике, вместе с зеркалом, румянами и драгоценностями.

— Твоя любовь к знаниям так же сильна, как желание быть красивой, — как-то заметил Жэнь.

Его слова придали мне решимости. Мне удалось заинтересовать Цзе «Пионовой беседкой». Она много раз перечитывала принадлежавшее мне издание этой оперы. Вскоре она перестала выпускать его из рук. Она могла наизусть рассказать большие куски из моих комментариев.

— Ты не пропустила ни одного слова, — восхищенно замечал Жэнь, и я была счастлива.

Наконец, Цзе сама начала записывать свои мысли об опере на маленьких клочках бумаги. Но ее ли это были мысли или я внушила их ей? И так, и так. Я помнила, что произошло, когда Жэнь рассказал моему отцу о своих снах, в которых мы вместе писали стихи, и не забыла напомнить Цзе, что она не должна рассказывать кому- либо о своих записях или обо мне. В этом отношении она была послушной второй женой, уступавшей желаниям первой.

Тем не менее, несмотря на то что все шло хорошо, у меня была веская причина для беспокойства. Я была голодным духом и стремительно уменьшалась в размерах.

Праздник Голодных Духов


В жизни многие вещи происходят по расписанию, нравится нам это или нет. У женщин начинаются месячные кровотечения. Луна прибывает и убывает. Приходит Новый год, затем праздник Весны, день Двойной Семерки, праздник Голодных Духов и, наконец, праздник Середины Осени. Мы не имеем власти над ходом времени, но он заставляет нас двигаться вперед. Перед Новым годом люди убирают дома, готовят особые блюда, приносят жертвы — не только потому, что так велит долг и обычай, но и потому, что смена сезона и предчувствие весны подгоняют, соблазняют и принуждают их к этому. То же происходит и с призраками. Мы можем свободно бродить по земле, но мы также слышим зов управляющих нами традиций, инстинкта и желания жить. Мне хотелось быть рядом с Жэнем каждую секунду, но в седьмом месяце мой голод стал таким же сильным и неуправляемым, как спазм, как полная Луна перед осенним равноденствием, как фейерверки, отсылающие бога Кухни в небо, чтобы он рассказал там о поступках членов семьи. Даже когда я лежала на балке или в кровати моей подруги, я чувствовала, как некая сила манит, увлекает, тянет меня наружу.

Голод стал нестерпимым, и я покинула безопасность спальных покоев. Мне была нужна прямая линия, и я нашла ее, пролетев через дворы прямо в ворота усадьбы семьи У и оказавшись за спиной у двух слуг, которые держали в руках бумагу и горшки. Как только я вылетела из ворот, я услышала, как они закрылись за моей спиной, и с ужасом увидела, что слуги наклеивают на двери защитные талисманы и закрывают их, чтобы защитить тех, кто находится внутри, от таких, как я. Это произошло в пятнадцатый день месяца, когда наступает праздник Голодных Духов. Я была такой же жертвой собственных желаний, как вторая жена моего мужа; никто не мог остановить меня, потому что я была неуправляема.

Я стала колотить по воротам:

— Впустите меня!

И я услышала рядом с собой крики и вопли, повторявшие мои слова: «Впустите меня! Впустите меня! Впустите меня!»

Я резко повернулась и увидела духов. Их одежда была разорвана в клочья, лица были изможденными, серыми, морщинистыми, плечи сгорбились от одиночества, тяжелых утрат и сожалений. У некоторых не было руки или ноги. От них воняло страхом, ужасом и жаждой мести. Из утопленников текла прогорклая вода. Они пахли дохлой рыбой. А дети! Там было множество детей. В основном это были девочки: их оставляли без присмотра, продавали, били… Их семьи совершенно позабыли о них. Они быстро, словно стая крысят, перебегали с места на место, а в их глазах застыла неизбывная печаль. Все эти существа были похожи друг на друга: их обуревали голод и гнев. Некоторые озлобились, потому что были голодны и бездомны; другие были голодны и бездомны из-за своей злобы. Я пришла в ужас, повернулась к воротам и стала бить в них со всей силой, на какую была способна.

— Пустите меня! — опять закричала я.

Но мои кулаки были слишком слабы. Я не могла ничего поделать с талисманами и двустишиями, при помощи которых слуги запечатали двери от меня и таких, как я. Таких, как я. Я прижалась лбом к воротам, закрыла глаза и постаралась смириться с этой мыслью. Я была такой же, как эти отвратительные духи, и меня полностью поглотил сильнейший мучительный голод.

Я сделала глубокий вдох, отлетела от стены и заставила себя повернуться. Духи потеряли ко мне интерес и занялись своим делом: они набивали рты дарами семьи У. Я старалась пробиться через их корчащиеся тела, но они легко оттерли меня в сторону.

Я пошла по дороге, останавливаясь у каждого дома, где стоял алтарный столик, но приходила слишком поздно, и другие свирепые духи не давали мне отведать жертвенных даров. Казалось, мое тело превратилось в разинутый рот и пустой желудок.

Богов и предков почитают, как сильных мира сего. Люди прислуживают им, потому что они защищают их и исполняют желания. Та часть их души, которая живет па небе, способствует росту, произведению потомства и самой жизни. Для них заботливо готовят жертвенные дары, их подают на красивых тарелках вместе с сервировкой и столовыми приборами. А духов презирают. Мы словно изгои, хуже, чем попрошайки или прокаженные. Люди думают, что мы не приносим ничего, кроме невзгод, горя и неудач. Нас обвиняют в том, что мы подстраиваем несчастные случаи, лишаем людей потомства, удачи в игре, обрекаем их на болезни, невыгодные сделки, неурожай и, конечно, на смерть. Поэтому не стоит удивляться, что жертвенные дары, которые готовят во время праздника Голодных Духов такие невкусные и даже тошнотворные. Вместо подносов со спелыми персиками, приготовленного на пару ароматного риса, цыплят, целиком запеченных в соевом соусе, мы получаем рисовую крупу, овощи, которые следовало бы скормить свиньям, и куски гнилого мяса с кусками шерсти. Нам не дают тарелок и палочек. Нам приходится зарываться в еду лицом, словно собакам, разрывать ее зубами и утаскивать в свои темные норы.

Люди не понимают, что многие из нас родились в богатых домах и что мы так же тоскуем по своей семье и беспокоимся о своих родственниках, как почитаемые ими предки. Мы стали призраками и, конечно, не можем изменить свою природу, но это не значит, что мы намеренно пытаемся причинить кому-нибудь вред. Мы опасны, как опасна горячая печь. Ведь до сих пор моя печальная участь не вынудила меня причинить кому- либо боль, увечье или проявить жестокость, не правда ли? Но когда я летела по берегам озера, я сражалась с теми, кто был слабее меня, вырывала у них из рук кожуру заплесневевшего апельсина или кусок кости, из которой еще не высосали мозг. Я шла, плыла, ползла, тащилась от дома к дому, съедая все, что можно, с хлюпаньем поглощала объедки на столах, уже опустошенных такими, как я, пока не добралась до стен усадьбы семьи Чэнь. Я сама не знала, что обошла все озеро. Вот каким сильным и неутолимым был мой голод.

Я никогда не бывала по эту сторону ворот моего родительского дома во время праздника Голодных Духов, по сейчас вспомнила, как слуги работали, не покладая рук, и переговаривались о том, как много провизии они укладывали, привязывали и прикрепляли к алтарю, установленному за воротами. Цыплята и утки — живые и выпотрошенные, рыба, рисовые пирожные, целые спелые ананасы, дыни и бананы. Когда праздник заканчивался и призраки съедали часть еды, попрошайки и нищие приходили разделить между собой остатки, и семья Чэнь устраивала для них пир.

Духи жестоко сражались за пищу, как и у каждого дома, но эта был мой родной дом. Угощение принадлежало мне. Я гордо прошла вперед, растолкав толпу. Призрак в ветхом халате мандарина с вышитой на груди эмблемой, указывавшей на то, что он был ученым пятого ранга, пытался оттереть меня локтем, но я была невысокого роста и проскользнула под его рукой.

— Это принадлежит нам! — прогремел он. — У тебя нет права здесь находиться! Уходи!

Я схватилась за стол, как будто для бесплотного духа в этом был какой-нибудь толк, и вежливо, из уважения к его званию, ответила:

— Это дом моей семьи.

— Твой статус при жизни никого не волнует, — прорычал призрак, стоявший справа от меня.

— Если бы ты хоть что-нибудь значила при жизни, тебя бы похоронили, как полагается. Еще одна бесполезная ветвь, — фыркнула женщина. Ее плоть сгнила, и сквозь кожу были видны кости черепа.

Мужчина в халате мандарина приблизил к моему лицу открытый рот, и я почувствовала его зловонное дыхание.

— Твоя семья позабыла о тебе так же, как они забыли о нас. Мы много лет приходим сюда, и посмотри, что они нам дают! Почти ничего! Твой новый брат, кажется, не понимает, что совершает большую ошибку. Тьфу!

— Он обдал меня своим мерзким дыханием, и я почувствовала запах гнилой пищи, лежащей в его желудке. — Твой отец уехал в столицу, а этот Бао явно думает, что наш праздник не имеет значения. Он забрал все жертвенные дары в свою комнату, чтобы съесть их вместе с наложницами.

Сказав это, призрак в костюме мандарина схватил меня за шиворот и отшвырнул в сторону. Я ударилась о стену стоящего напротив дома и упала на землю. Остальные стали глодать и разрывать зубами дичь, лежащую на жертвенном столике. Я осторожно обогнула их и постучалась в ворота нашего дома. Но тщетно. Когда я была жива, мне больше всего хотелось покинуть дом и отправиться на прогулку. Теперь я мечтала о том, чтобы попасть обратно.

Я так долго не вспоминала о своей родной семье. Наверное, Лотос и Ракита уже живут в собственных домах. Но мои тети и наложницы по-прежнему жили в доме семьи Чэнь. Моя маленькая сестра Орхидея готовится к своей помолвке. Я думала о сотнях пальцев, которые жили за воротами, — о нянях, служанках, поварах, но больше всего о своей матери. Наверняка есть какой-нибудь способ увидеться с ней.

Я обошла вокруг усадьбы, делая большие повороты, чтобы избежать острых углов. Но тщетно. У дома семьи Чэнь были всего одни ворота, и они были защищены от голодных духов. Думала ли обо мне мама, сидя в зале Цветущего Лотоса? Я посмотрела на небо, надеясь увидеть Наблюдательную террасу. Смотрит ли на меня бабушка? Может, она качает головой, посмеиваясь над моей глупостью?

Призраки, как и живые люди, не любят слушать правду. Мы поддаемся самообману, чтобы не потерять лицо, стараемся верить в хорошее и продолжаем идти вперед, попав даже в безвыходное положение. Мне не хотелось признавать, что голод настолько измучил меня, что я не стану противиться искушению упасть лицом в миску с гнилыми фруктами, если это поможет мне утолить мучительную пустоту Я вздохнула. Я все еще была голодна. В этот день мне следовало съесть столько, чтобы прожить еще один год.

Когда я стояла на Наблюдательной террасе, я иногда наблюдала за жизнью семьи Цянь в деревне Гудан, куда мой отец приезжал на Новый год вскоре после моей смерти. Я направилась туда, сражаясь с нападавшими па меня голодными духами, огибая углы, теряясь на извилистых дорожках между рисовыми полями, которые специально устраивали крестьяне.

Наступила ночь — время, когда должно было появиться еще больше существ, желающих набить свой желудок, но в деревне я встретила всего несколько голодных духов. Здесь люди погибали во время землетрясений, наводнений, голода или от различных болезней. Они умирали в своих домах или рядом с ними, и потому их тела не были потеряны. Случаи, когда тело полностью уничтожалось, происходили редко — разве что при пожаре сгорит целая семья или мост обвалится во время наводнения, когда крестьянин со своей свиньей идет по нему на рынок. Поэтому большая часть деревенских мертвецов обычно похоронена, как полагается, и все три части их души находят упокоение в разных местах, как это и должно быть.

Тем не менее я встретила трех потревоженных духов. Среди них была женщина, которую похоронили в неправильном месте, и ее тело пронзили корни дерева, из-за чего она испытывала сильную боль, мужчина, чей гроб сдвинулся с места во время наводнения, и молодая девушка. Ее тело перевернулось, когда гроб поставили на землю, голова сдвинулась, и потому остальные части ее души не могли обрести новое воплощение. Они были взволнованы и опечалены. Они пытались найти помощь, но это приносило их семьям несчастья. Никому не нравится слушать невыразимо грустные стоны призрака, когда он ложится спать, кормит ребенка или занимается с супругом дождем и облаками. Но все же, если не считать этих встреч, мое путешествие было спокойным. Я летела в одиночестве.

Я долетела до дома семьи Цянь. Они были небогаты, но у них были добрые сердца. Жертвенных даров было немного, но они были куда вкуснее, чем все, что я ела сегодня. Насытившись, я приблизилась к их дому. Мне хотелось отдохнуть, прежде чем опять направиться в город. Приятное чувство насыщения переполняло меня, и я намеревалась провести немного времени с людьми, которые были близко связаны с моей родной семьей.

На время праздника Голодных Духов они закрыли окна деревянными экранами, а двери заперли изнутри. Я почувствовала запах риса. Из-за двери пробивался луч света, отбрасываемого фонарем. Я услышала, как люди тихо переговариваются. Я вслушивалась изо всех сил и вскоре уловила голос госпожи Цянь: «Перестав собирать крылья зимородка на берегах изумрудной реки, я остаюсь в моем скромном и бедном жилище, читая стихи». Я хорошо помнила эти строки, и они заставили меня затосковать по дому. Но что мне было делать? Я была одна, я лишилась семьи и подруг, утратила дар слова и искусства. Я закрыла лицо руками и зарыдала и тут же услышала скрип стульев и вскрики ужаса. Эти люди накормили меня, а я напугала их криками из потустороннего мира!

Когда праздник закончился, я вернулась в спальню Жэня и Цзе. Я была полна сил и энергии, и у меня неожиданно появилась новая цель. Я впервые насытилась с тех пор, что предшествовали моей смерти, и у меня появился новый голод — тот самый, который я когда- то пестовала для работы над «Пионовой беседкой». Может, я смогу добавить кое-что к тому, что писала на полях книги, и превращу мои заметки в автопортрет, чтобы Жэнь увидел в нем символ всего того, что находится внутри меня? Разве не портрет Линян и мои сочинения соединили наши души?

Я стала такой же эгоистичной, как вторая жена. Когда я стала рассказывала Цзе о «Пионовой беседке», мне удалось затронуть ее мысли, и она стала писать на клочках бумаги и прятать их в нашей спальне. Теперь мне потребуется от нее кое-что еще.

Я заставляла Цзе оставаться днем в спальне, предпочитая, чтобы она была рядом со мной, а не делила трапезу со своим мужем и свекровью в столовой. Свет раздражал меня, а потому я просила ее закрывать двери и задергивать занавески на окнах. Летом в комнате было прохладно, и мне это нравилось. Осенью приносили одеяла. Зимой Цзе надевала теплые жакеты, подбитые мехом. Наступил Новый год, затем пришла весна. В четвертом месяце цветы раскрылись навстречу солнцу, но мы вместе сидели в темной комнате, где не становилось теплее даже днем.

Я велела Цзе перечитать то, что написала в первом томе. Затем я отослала ее в библиотеку Жэня, чтобы она нашла те три отрывка, которые мне не удалось обнаружить при жизни. Я подсказала ей взять в руки кисть и записать ответы и свои комментарии к ним на страницах рядом с моими собственными заметками. Если я могла заставить Цзе «играть на флейте» для моего мужа, что мне стоило уговорить ее взять кисть и писать? Ни капли усилий. Очень просто.

Но я не была удовлетворена. Я отчаянно нуждалась во втором томе, который начинается с описания призрачной, но вечной любви Мэнмэя и Линян. Он ставит точку на ее поминальной дощечке, извлекает тело из могилы и пробуждает ее к жизни. Что, если я прикажу Цзе записать свои мысли и дать прочитать их Жэню? Неужели он не почувствует желания последовать примеру Мэнмэя?

Ночью мы встретились с Цзе у ее любимого пруда, и я сказала ей: «Тебе нужен второй том. Ты должна найти его». Я неделями, словно попугай, повторяла ей это. Но Цзе была замужней женщиной. Она не могла покидать дом, чтобы найти эту книгу, так же как и я, если бы была жива. Ей приходилось полагаться на свои уловки, обаяние и любовь мужа. Я помогала ей, но она и сама многое умела. Она могла быть упрямой, надоедливой и избалованной. Наш муж реагировал превосходно.

«Я мечтаю прочитать второй том „Пионовой беседки“, — говорила она, наливая ему чашку чая. Я видела представление давным-давно, и теперь мне бы так хотелось прочитать это произведение великого автора н обсудить его с тобой». Жэнь пил горячий чай, а она заглядывала ему в глаза, гладила пальцами рукав и добавляла: «Иногда я не понимаю метафор и аллюзий, которые использовал писатель. Но ты же сам прекрасный поэт! Может, ты мне объяснишь?»

Ночью, когда Жэнь лежал между нами под грудой теплых одеял, она шептала ему на ухо: «Я каждый день думаю о твоей первой жене. Вторая часть оперы пропала, и это постоянно напоминает мне о том, что Тун умерла. Уверена, ты тоже по ней скучаешь. Если бы только мы могли вернуть ее…» Затем язычок высовывался из ее рта, и она начинала ласкать мочку его уха, приглашая мужа заняться чем-то еще.

Я осмелела. Летом я часто усаживалась на спину Цзе, и она носила меня по комнатам. Благодаря этому мне не нужно было беспокоиться об углах. Я была всего лишь дуновением ветерка, сопровождавшим появление второй жены. Когда мы прибывали к обеду в столовую, госпожа У откладывала свой веер и приказывала слугам закрыть дверь, потому что по комнате внезапно пробегал сквозняк, и часто, даже в самые жаркие месяцы, она просила разжечь огонь в жаровне.

— Кажется, твои губы опять стали тоньше, — как-то вечером сказала Цзе свекровь.

Свекрови часто жалуются на это. Все знают, что тонкие губы являются признаком худобы, а худоба означает пустое лоно. Другими словами, она спрашивала. «Где мой внук?» Это был обычный старомодный вопрос.

Жэнь взял Цзе под столом за руку. На его лице показалось озабоченное выражение.

— И руки у тебя холодные. Но ведь на дворе лето! Пойдем завтра на прогулку? Посидим у пруда, посмотрим на цветы и бабочек, и солнце тебя согреет.

— Не судьба мне сейчас любоваться цветами, — пробормотала Цзе. — Бабочки кажутся мне душами мертвецов. А когда я смотрю на воду, я думаю об утопленниках.

— Думаю, — язвительно заметила моя свекровь, — солнце ей не поможет. Куда бы они ни пришла, она приносит с собой холод. Что, если и солнце от нее убежит?

В глазах Цзе показались слезы.

— Я лучше пойду в свою комнату, почитаю немного.

Госпожа У плотно обмотала вокруг себя шаль.

— Да, наверное, так будет лучше. Я пришлю завтра доктора, чтобы он определил, что у тебя за болезнь.

Цзе непроизвольно сжала ноги.

— Это ни к чему..

— Как ты родишь сына, если…

Сына? Цзе была нужна мне для другого! Не то чтобы она была не способна родить наследника. Она мне помогает. Ребенок нам ни к чему.

Но доктор Чжао, который пришел навестить нас, беспокоился совсем о другом. Я не видела его с тех пор, как умерла. Не могу сказать, что была рада вновь встретиться с ним.

Он, как обычно, пощупал пульс, посмотрел на язык, Цзе, затем вышел с Жэнем из комнаты и объявил:

— Я видел такое много раз. Ваша жена перестала есть. Она часами размышляет в темноте. Господин У, все это наводит меня на единственное заключение: ваша жена больна любовным томлением.

— Что же мне делать? — встревоженно спросил Жэнь.

Они сели на скамейку в саду.

— Обычно ночь, проведенная наедине, легко излечивает эту болезнь, — сказал доктор. — Наверное, она отказывается заниматься дождем и облаками? Поэтому она до сих пор не понесла? Ведь вы женаты уже больше года.

Я пришла в ярость оттого, что доктор смеет предполагать такое. Мне хотелось превратиться в одного из могущественных мстительных призраков, чтобы заставить его заплатить за свои обвинения.

— В этом отношении мне не приходится мечтать о лучшей жене, — ответил Жэнь.

— Дарите ли вы ей, — тут доктор замялся, прежде чем продолжить, — свою жизненную жидкость? Женщина должна поглощать ее, чтобы быть здоровой. Вы не можете тратить ее только на ароматную нежность перебинтованных ножек.

После долгих подбадриваний Жэнь рассказал доктору о том, что каждый день и ночь происходит в спальных покоях. Выслушав его, доктор не мог обвинить ни одну из сторон в недостатке желания, знаний, прилежности или в том, что они лишены необходимых жизненных соков.

— Наверное, любовное томление вашей жены происходит по другой причине. Есть ли у нее какие-нибудь неутоленные желания? — спросил доктор.

На следующий день Жэнь уехал в город. Я не последовала за ним, потому что меня больше занимала Цзе. Госпожа У, выслушав наставления доктора, вошла в спальню, открыла двери и подняла тяжелые занавески, скрывавшие окна. В комнате стало жарко и влажно, как обычно в Ханчжоу в летние месяцы. Это было ужасно, но мы, как покорные снохи, старались приспособиться к этому и повиноваться, забыв о собственных чувствах и удобстве. Я оставалась рядом с Цзе, стараясь утешить ее во время непрошенного вторжения. Я была рада, когда она надела на свой жакет еще один. Свекрови приказывают нам, что делать, и мы делаем вид, что повинуемся, но они не могут следить за нами каждую минуту.

Через три дня Жэнь вернулся.

— Я был во всех деревнях между реками Тяо и Чжа, — рассказал он. — В Шаосин моя настойчивость наконец была вознаграждена. Мне жаль, что этого не случилось раньше, — и он вытащил из-за спины издание «Пионовой беседки». В нем была и первая, и вторая часть, — Это лучший подарок, который я могу для тебя сделать. — Он замолчал, и я поняла, что он думает обо мне. — Я дарю тебе все произведение целиком.

Мы с Цзе упали в его объятия, вне себя от счастья. Слова, произнесенные Жэнем, убедили меня в том, что я по-прежнему жива в его сердце.

— Я не хочу, чтобы ты болела любовным томлением, — сказал он. — Теперь ты выздоровеешь.

Да, да, да, подумала я. Я выздоровею. Спасибо тебе, любимый, спасибо!

— Да, да! — эхом произнесла Цзе и вздохнула.

Это нужно было отпраздновать.

— Давай устроим пир! — предложила она.

Было утро, но слуги принесли бутылку вина и стаканчики из нефрита. Моя подруга была непривычна к вину, а я никогда не пробовала его раньше. Но мы были счастливы! Она выпила вино быстрее, чем Жэнь поднял стакан. Каждый раз, когда она ставила его на стол, я касалась края, и она вновь наполняла его. На улице было светло, в окна проникала жара, но супруги чувствовали свет и тепло другого рода. Стакан, еще один, и еще. Цзе выпила девять. Ее щеки порозовели от вина. Жэнь вел себя сдержаннее, но он порадовал свою жену, и мы отплатили ему двойной благодарностью.

Они оба уснули днем. На следующий день Жэнь проснулся, как обычно, и отправился в библиотеку, чтобы писать стихи. Я позволила своей подруге, непривычной к вину, поспать подольше, потому что мне было нужно, чтобы она была отдохнувшей и готовой к работе.

Сердечные мечты


Когда солнце коснулось крючков занавесок в спальне, я разбудила Цзе. Я велела ей собрать все кусочки бумаги, на которых она писала в последние месяцы, и отослала ее в библиотеку Жэня. Опустив голову, она показала ему свои записи.

— Можно я перепишу комментарии сестры Тун и свои заметки в новый том «Пионовой беседки»? — спросила она.

— Разрешаю, — ответил он, даже не подняв глаз от своих бумаг.

Я была рада, что брак не сделал его нетерпимым, и моя любовь к нему стала сильнее.

Но я должна объяснить: это я захотела, чтобы Цзе переписала мои мысли в новую книгу и дополнила их своими заметками. Я решила, что она продолжит мою работу, незавершенную из-за того, что мама сожгла второй том. Будет лучше, если все записи будут находиться в одной книге. Цзе потребовалось две недели, чтобы аккуратно переписать мои комментарии в первую половину новой книги. Еще две недели ушло на то, чтобы перечитать исписанные ею клочки бумаги и перенести записи на чистые страницы второй половины. Затем мы стали добавлять новые замечания в первую и вторую часть.

Дао учит, что нам следует записывать то, что мы узнаем на своем опыте и что мы не должны бояться соприкоснуться с настоящими явлениями, людьми и событиями. Недостаточно только думать о них. Я была согласна с тем, что Е Шаоюнь написал во введении к посмертному собранию сочинений своей дочери: «Я верю, что божественный дух написанного слова не умирает, и благодаря этому жизнь торжествует над смертью». Я заставляла Цзе писать, и ее заметки о строении и сюжете оперы были более пространными, чем те, которые делала я, когда умирала от любви, лежа в своей постели. Я надеялась, что Жэнь прочитает записи Цзе, услышит меня и поймет, что я по-прежнему нахожусь рядом с ним.

Прошло три месяца. Солнце чаще скрывалось за облаками и раньше садилось за горизонт. Окна были закрыты и занавешены. Двери защищали нас от постоянного холода, а в жаровнях горел огонь. Эта перемена погоды была благоприятна для меня. Я стала быстрее думать. Я работала неделями напролет, редко позволяя Цзе выходить из комнаты. Но однажды вечером я подслушала, что говорил ей перед сном наш общий муж. Он сидел на краю кровати, обнимая ее за плечи. По сравнению с ним она казалась маленькой и хрупкой.

— Ты такая бледная, — заметил он. — Я вижу, ты похудела.

— Твоя мать жалуется на меня, — сухо произнесла она.

— Забудь о свекрови. Слушай своего мужа. — Он коснулся кругов под ее глазами, похожих на темные луны. — Этого не было, когда мы поженились. Мне больно видеть это сейчас. Разве ты не счастлива со мной? Может, ты хочешь навестить родителей?

Я подсказала Цзе подходящий ответ.

— Девушка — всего лишь гость в доме родителей, — едва слышно процитировала она известное изречение. — Мое место здесь.

— Может, ты хочешь отправиться на прогулку? — спросил он.

— Мне хорошо здесь, с тобой. — Она вздохнула. — Завтра я буду прихорашиваться усерднее. Я буду стараться, чтобы ты был доволен…

— При чем здесь я! — перебил ее Жэнь. Услышав резкий ответ, Цзе задрожала, и он добавил более мягким тоном: — Я хочу, чтобы ты была счастлива, но за завтраком ты молчишь и ничего не ешь. Теперь я редко вижу тебя днем. Раньше ты приносила мне чай. Помнишь? Мы часто беседовали в библиотеке.

— Завтра я принесу тебе чай, — пообещала она.

Жэнь покачал головой.

— Дело не в том, что я нуждаюсь в твоих услугах. Ты моя жена, и я беспокоюсь о тебе. Слуги накрывают на стол, но ты ничего не ешь. Боюсь, нам опять придется пригласить доктора.

Это меня беспокоило. Я спрыгнула с балки, села за спиной Цзе и дотронулась пальцем до ее затылка. Теперь мы были так близки и взаимосвязаны, что она никогда не возражала в ответ на мои указания. Цзе повернула голову и закрыла ему рот поцелуем. Я не хотела, чтобы он переживал, и мне было неприятно слушать о его тревоге.

Раньше этот способ действовал безотказно, но сегодня вечером Цзе не сумела заставить его замолчать. Жэнь отпрянул назад и сказал:

— Я говорю серьезно. Я думал, что, получив в подарок и здание оперы, ты выздоровеешь, но, кажется, положение только ухудшилось. Поверь, я не хотел этого. Видимо, он опять вспомнил обо мне. — Завтра я поеду за доктором. Будь готова принять его.

Когда они легли в постель, Жэнь обвил Цзе руками, прижался грудью к ее спине и крепко обнял, словно желая защитить.

— С завтрашнего дня все изменится, прошептал он, — я буду читать тебе вслух при свете лампы. Я велю слугам приносить сюда еду, и мы будем обедать вдвоем. Я люблю тебя, Цзе. Ты обязательно выздоровеешь.

Мужчины так уверены в себе, в них столько силы и убежденности. Они верят — истово верят, — что могут изменить жизнь, всего лишь сказав несколько слов, и довольно часто им это удается. Я любила Жэня за это, и мне нравилось видеть, какую власть он имеет над своей второй женой. Я видела, как тепло его тела согревает ее, и подумала о ласках Мэнмэя, благодаря которым он вдохнул жизнь в холодное призрачное тело Линян. Дыхание Жэня стало медленным и глубоким, и Цзе тоже успокоилась.

Я едва дождалась, пока он уснет. Сразу после этого я вытащила Цзе из супружеской постели, заставила ее зажечь свечу, смешать тушь и открыть книгу. Я была взволнована и полна вдохновения. Мое сочинение позволит мне вернуться к Жэню и к нашей совместной жизни.

Я не стала слишком долго мучить Цзе… Она написала совсем немного:

«Больше всего в опере удивляет не Линян, а ученый. В мире есть много одурманенных любовью женщин, подобных Линян, которые мечтают о любви и умирают, но не возрождаются к жизни. А все потому, что у них нет такого возлюбленного, как Мэнмэй. Ведь он нашел портрет Линян, призывал ее к себе, восхищался ей; он возлег на брачное ложе с призраком и верил, что она предстает перед ним в плоти и крови; он сговорился с Ши Сяньгу, чтобы открыть гроб, и бесстрашно унес тело; он отправился в далекое путешествие, пал на колени перед своим тестем и принял от него много мук. Сон казался ему явью, и потому он не побоялся вскрыть могилу. Он не стыдился, открыто оплакивая Линян. Он никогда ни о чем не сожалел».

Я улыбалась, довольная этим добавлением. Затем я позволила Цзе вернуться в удобную постель и теплые объятия мужа, а сама поползла вверх по стене и уселась на балку. Я должна была позаботиться о том, чтобы Жэнь был доволен своей женой. В противном случае она не сможет записывать мои мысли. А если она не поможет мне в этом, Жэнь никогда меня не услышит. Всю ночь я наблюдала за тем, как они спят, и в это время вспоминала о том, что мама и тети говорили об искусстве быть женой. «Каждое утро вставай на полчаса раньше твоего мужа», — часто поучала мама. Поэтому на следующее утро я подняла Цзе еще до того, как проснулся Жэнь.

«Если ты поспишь на полчаса меньше, это не повредит твоему здоровью или красоте, — прошептала я на ухо Цзе, когда она села за туалетный столик. — Думаешь, твоему мужу нравится видеть, как ты сопишь во сне? Нет. У тебя есть пятнадцать минут, чтобы умыть лицо, расчесать волосы и одеться». Я припомнила утонченные хитрости женских покоев и помогла ей смешать пудру, нанести румяна, причесать волосы и украсить их заколками из перьев. Я настояла на том, чтобы она надела розовое платье. «Еще пятнадцать минут уйдет на то, чтобы приготовить одежду твоего мужа. Положи ее рядом с подушкой. Когда он проснется, у тебя наготове должны быть свежая вода, полотенце и гребень».

Когда Жэнь вышел из комнаты, я напомнила Цзе: «Всегда стремись к тому, чтобы улучшить свой вкус и манеру одеваться. Никто из домашних не должен знать о твоей несговорчивости, упрямстве и ревности. Все это твой муж может увидеть и на улице. Вместо этого продолжай учиться. Чтение поможет тебе искусно вести беседу, искусство чайной церемонии согреет твоего возлюбленного, игра на музыкальных инструментах и составление букетов обострят твои чувства и в то же время сделают его жизнь интереснее». Затем я вспомнила тот день, когда помогала матери бинтовать ноги Орхидеи. «Твой муж — Небо. Ты должна повиноваться ему».

Сегодня, впервые за долгое время, я вывела ее за дверь спальни и повела в кухню. Конечно, Цзе никогда не бывала здесь раньше. Когда она сощурила глаза, неодобрительно глядя на слугу, я дернула ее за ресницы, чтобы ее взгляд оставался открытым и беззаботным. Возможно, она была избалованной девушкой и рассеянной женой, но наверняка мать ее хоть чему-то научила. Я не выпускала Цзе с кухни, пока она не вспомнила самый простой рецепт. Слуги с беспокойством смотрели на то, как Цзе грела в горшке воду, засыпала туда горсть риса и помешивала его, пока не сварила нежную рисовую кашу. Она рылась в корзинах и шкафах и нашла там свежую зелень и сырой арахис. Цзе нарезала их и засыпала в ступку. Затем она положила рисовую кашу на блюдо, поставила его вместе с другими закусками, мисками и суповыми ложками на поднос и понесла в зал, где семья собиралась к завтраку. Госпожа У и ее сын безмолвно наблюдали за тем, как Цзе, наклонив голову, накрыла на стол. Ее милое личико порозовело от жара печи, словно на нем отражался яркий цвет ее туники. После обеда Цзе последовала за свекровью в женские покои, где они уселись рядом и стали вышивать и беседовать. Я следила за тем, чтобы из уст ни одной из них не вырвались язвительные слова. В конце концов, Жэнь передумал звать доктора.

Я позаботилась о том, чтобы Цзе делала все, чтобы умиротворить своего мужа и заслужить уважение свекрови. Занимаясь стряпней, она искусно выбирала специи, и еда была ароматной. На обед она подала рыбу из Западного озера. Цзе внимательно наблюдала за родственниками, чтобы увериться в том, что они наслаждаются ее вкусом. Она подливала чай в опустевшие чашки мужа или свекрови. Когда она выполнила все свои обязанности, я позвала ее в спальню и мы продолжили работать.

К этому времени я многое узнала о супружеской жизни и плотской любви. Она не была такой низменной, какой представала в шутках Ши Сяньгу или в непристойных намеках Благоуханной Весны из «Пионовой беседки». Теперь я понимала, что любовь означает духовную связь, которая начинается с прикосновения. Я продиктовала Цзе:

«Линян говорит: „Призраки беззаботно предаются страсти, но люди должны помнить о правилах приличия“. Линян нельзя считать опороченной из-за того, что во сне она занималась с Мэнмэем дождем и облаками. Во сне она не могла забеременеть, так же как превратившись в призрака. Облака и дождь во сне не имеют последствий, не требуют ответственности, и потому их нечего стыдиться. Всем девушкам снятся такие сны. Это не значит, что они испорченные. Вовсе нет. Девушка, мечтающая об облаках и дожде, готовит себя к исполнению цин. Линян говорит: „Помолвка приводит к рождению жены, а преступная страсть — удел наложницы. То, что некоторые считают непристойным, в браке становится прекрасным“».

Но цин не ограничивается супружеской любовью. Нельзя забывать о материнской любви. Мне по-прежнему не хватало моей матери, и я тосковала по ней. Наверняка она тоже думает обо мне, находясь на противоположной стороне озера. Разве это не проявление цин? Я велела Цзе перечитать сцену «Мать и дочь вновь обретают друг друга», когда Линян, уже вернувшаяся к жизни, случайно встречает мать в гостинице в Ханчжоу. Несколько лет назад мне казалось, что эта сцена всего лишь передышка между битвами и политическими интригами, которыми была насыщена последняя треть оперы. Когда я читала ее сейчас, то словно окуналась в мир цин — женственный, поэтичный, чувственный.

Госпожа Ду и Благоуханная Весна приходят в ужас, когда Линян выступает из тени. Они уверены, что видят привидение. Линян всхлипывает, а обе женщины в страхе и отвращении отступают назад. В комнату входит Ши Сяньгу. Она несет лампу. Быстро окинув взглядом эту сцену, она берет госпожу Ду за руку. «Пусть свет лампы и луна осветят лицо вашей дочери». Преодолев темноту непонимания, госпожа Ду видит, что девушка, стоящая перед ней, — это ее дочь, а не призрак. Она вспоминает, как горевала, когда Линян умерла; теперь ей нужно преодолеть страх перед существом из другого мира. Такова сила материнской любви. И она может быть еще сильнее.

Я водила рукой Цзе, когда она писала: «Поверив в то, что стоящее перед ней существо — ее дочь, госпожа Ду не только признает то, что Линян — человек, но также возвращает ее на законное место в мире людей». Для меня это чистейшее определение материнской любви. Несмотря на боль, страдание, разногласия между поколениями, мать принимает свое дитя, признает ее своей дочерью, будущей женой, матерью, бабушкой, тетей и подругой.

Мы с Цзе все писали и писали. Весной, после шести месяцев наваждения, я вдруг почувствовала, что иссякла. Я думала, что написала о любви все, что знаю. Я посмотрела на свою подругу. Ее глаза опухли от усталости. Со лба свисали грязные волосы. Она побледнела от тяжелой работы, бессонных ночей и стремления угодить мужу и свекрови. Я должна признать, что она очень помогла мне. Я нежно дунула на нее. Она вздрогнула и машинально подняла кисть.

На двух пустых страницах в начале книги я помогла Цзе написать сочинение о том, как был создан этот комментарий. Я опустила все то, что в мире живых могло показаться пугающим, странным или невероятным.

«Когда-то на свете жила меланхоличная девушка, которая очень любила оперу „Пионовая беседка“. Чэнь Тун была обручена с поэтом У Жэнем и по ночам она записывала на полях книги свои мысли о любви. После ее смерти У Жэнь женился на другой девушке. Вторая жена нашла издание оперы с утонченными замечаниями своей предшественницы. Ей захотелось закончить то, что начала первая жена, но у нее не было второй части оперы. Когда ее муж принес домой издание с полным текстом оперы, она была так счастлива, что напилась пьяной.

После этого каждый раз, когда У Жэнь и Тан Цзе проводили время, любуясь цветами, он дразнил ее, вспоминая, как она захмелела, уснула и проспала весь день и ночь, пока не пришло утро. Тан Цзе была прилежной. Она много думала. Она закончила комментарий и решила предложить его тем, кто восхищается идеалами цин».

Это было простое объяснение, безыскусное и довольно правдивое. Теперь мне было нужно, чтобы Жэнь прочитал его.

Я так привыкла к тому, что Цзе повинуется мне, что не встревожилась, когда она отыскала сохранившийся первый том с моими записями. Жэнь в это время уехал из дома, чтобы встретиться с друзьями в чайном домике на берегу озера. Я не забеспокоилась, когда она вынесла его в сад. Я полагала, что она собирается перечитать мои слова и поразмыслить над тем, что я рассказала ей о любви. Я не забеспокоилась даже тогда, когда она прошла по построенному над водой зигзагообразному мостику. Он вел к летней беседке в середине пруда усадьбы семьи У. Конечно, мне бы никогда не удалось преодолеть острые углы этого мостика. Но я ничего не заподозрила. Я села на подставку для цветов у берега, под сливовым деревом, на котором не было ни листьев, ни цветов, ни фруктов, и приготовилась насладиться изяществом этой сцены. Наступил пятый месяц одиннадцатого года правления императора Канси. Я подумала о том, какой безмятежностью веет от этой красивой молодой женщины, пусть и с тонкими губами, которая наслаждается видом цветущего лотоса на гладкой поверхности пруда в конце весны.

Но когда она достала из рукава свечу и зажгла ее, несмотря на то что на улице было светло, я вскочила на ноги. Я стала беспокойно расхаживать взад и вперед, рассекая воздух. Я с ужасом наблюдала за тем, как она вырывает из первого тома страницу и подносит ее к огню. Цзе улыбалась, глядя на то, как сворачивается почерневшая бумага. Когда пламя подобралось к пальцам, она бросила оставшийся крохотный клочок бумаги через перила. Он полетел вниз и сгорел еще до того, как коснулся поверхности воды.

Она вырвала из книги еще три страницы, сожгла их и выбросила пепел из беседки. Я пыталась подбежать к мостику, но мои «золотые лилии» меня не слушались. Я упала, поцарапав руки и подбородок, затем вскарабкалась на ноги и поспешила вперед. Ступив на мостик, я прошла до первого поворота и остановилась. Я не могла обогнуть угол. Зигзагообразные мостики создавались как раз для того, чтобы остановить подобных мне духов.

— Прекрати! — закричала я. В это мгновение весь мир вздрогнул. Карп перестал плавать в пруду, птицы замолчали, цветы уронили лепестки. Но Цзе не остановилась. Она даже не взглянула на меня. Она методично вырвала еще несколько страниц и сожгла их.

Я бегала, спотыкалась, вновь поднималась на ноги и подбиралась к берегу. Я кричала, жестикулировала, глядя на зигзагообразный мостик и беседку, вздымала ветер в надежде погасить свечу. Но Цзе была очень хитрой. Она сняла свечу с края беседки и встала на колени на полу, чтобы укрыться от порывов ветра, которые я посылала в ее сторону. Когда она сделала это, ей в голову пришла новая, еще более жестокая идея. Она вырвала все страницы из книги, скомкала их и сложила в кучу.

Затем Цзе наклонила свечу и, замерев на секунду в нерешительности, позволила воску стечь на смятые страницы. Она оглянулась по сторонам, внимательно осмотрела берег и соседние здания, чтобы увериться в том, что ее никто не видит, и поднесла пламя к бумаге.

Мы так часто слышим о той или иной «Рукописи, спасенной от сожжения». Но это не был несчастный случай или мимолетное сомнение в ценности написанного. Эта женщина, которую я привыкла считать своей подругой, намеренно вредила мне. Я стонала от муки, будто сама сгорала в огне, но ей было все равно. Я кружилась и ломана руки, и весенние листья падали на нас, словно снег. Но я была бессильна. Растревоженный воздух раздувал огонь. Если бы я находилась в беседке, я бы проглотила дым и впитала написанные мной слова. Но меня там не было. Я стояла на коленях на берегу и рыдала, думая о том, что строки, написанные моей рукой и орошенные моими слезами, превратились в пепел, дым, пустоту.

Цзе подождала в беседке, пока остынет пепел, смела его в пруд и перешла через мост. В ее сердце не было ни сожалений, ни тревоги. Но она шла так быстро, что я встревожилась. Я последовала за ней в спальню. Она открыла издание «Пионовой беседки», куда переписала мои заметки и добавила свои собственные. Она перелистывала страницы, и я тряслась от страха. Неужели она его тоже сожжет? Она перелистала книгу к началу, где законченный комментарий предваряло объяснение того, кто был истинным автором заметок, и вырвала эти страницы. Ее движения были быстрыми, резкими, жестокими, как удар ножа. Она поступила хуже, чем моя мать, когда сожгла книги. Вскоре от меня на земле не останется ничего, кроме поминальной дощечки без точки, позабытой в кладовой. Жэнь никогда не услышит меня, и вскоре все обо мне позабудут.

Затем Цзе взяла две вырванные страницы и спрятала их в другой книге.

«Отсюда они никуда не денутся», — сказала она себе.

Итак, я была спасена. Да, именно так. Спасена.

Но мне было больно. Моей душе была нанесена рана. Из-за коварного поступка Цзе я совершенно лишилась сил. Я выползла из комнаты. Я переставляла руки, чтобы пройти по коридору с закрытыми ставнями. Почувствовав, что не могу двигаться дальше, я соскользнула с половицы, уменьшилась в размерах и спряталась в подвале.

Я вылетела оттуда только два месяца спустя, чтобы подкрепиться на празднике Голодных Духов. В этот раз я не бродила по городу, не навещала родительский дом, не направилась в деревню, чтобы осмотреть владения моего отца и попробовать угощение семьи Цянь. Мне хватило сил только на то, чтобы выйти из своего укрытия, подползти к пруду и съесть хлебные крошки, которые садовник приготовил для карпа. Затем я улетела от берега и опять скрылась в промозглой темноте.

Как могло так случиться, что я, рожденная в богатой семье, образованная, красивая и умная девушка, испытала столько несчастий? Может, я расплачивалась за недобрые поступки, совершенные в прошлой жизни? Или боги и богини забавлялись, наблюдая за мной? А может, страдание — удел каждой женщины? В последовавшие месяцы я так и не нашла ответа, но я набралась сил, ко мне вернулась решимость, и я вспомнила о том, что мое главное желание, так же как желание всех женщин и девушек, заключалось в том, чтобы меня услышали.

Примерная жена


Прошло еще пять месяцев. Как-то я услышала, что по коридору надо мной то и дело пробегают люди — они спешили встретить гостей, выкрикивали вежливые приветствия, носили подносы и тарелки с ароматными блюдами. Видимо, в доме готовились к встрече Нового года. Лязг тарелок и грохот петард заставили меня выйти на свет. Мои глаза болели от ярких солнечных лучей, а конечности затекли оттого, что я много месяцев лежала, свернувшись калачиком. Одежда… она была столь жалкой, что о ней не стоит даже упоминать.

На праздники из провинции Шаньси приехали погостить брат Жэня и его жена. Невестка Жэня много лет назад прислала мне издание «Пионовой беседки». Но я умерла, не успев познакомиться с ней. Так вот она какая — маленькая и грациозная. Ее дочь Шэнь — ей было всего шестнадцать, но она уже была замужем за землевладельцем в Ханчжоу, — также приехала погостить. Их одежда была искусно вышита и украшена изображениями из древней истории, что подчеркивало чувствительность и оригинальный вкус матери и дочери. В их нежных голосах слышались утонченность, образованность и любовь к поэзии. Они сели рядом с госпожой У и стали обсуждать прогулки, которые совершат во время праздника. Они собирались посетить монастыри на холмах, пройтись по бамбуковому лесу, съездить в Лунцзин, чтобы полюбоваться на то, как собирают и обрабатывают чайные листья. Эти разговоры заставили меня затосковать о том, чего я всегда была лишена.

В комнату вошла Цзе. За те семь месяцев, которые я провела под полом коридора, я редко слышала ее голос. Я ожидала, что увижу тонкие поджатые губы и полные презрения глаза. Я хотела, чтобы она была такой, и она действительно выглядела именно так, но когда она открыла рот, оттуда полетели вежливые слова.

— Шэнь, — обратилась Цзе к племяннице Жэня, — наверняка твой муж гордится тем, как ты его развлекаешь. Хорошо, когда жена выказывает хороший вкус и манеры. Уверена, ты чудесная хозяйка, и ученые люди наслаждаются, находясь в твоем доме.

— Поэты часто приходят в наш дом, — подтвердила Шэнь. — Я была бы очень рада, если бы вы и дядя также посетили нас.

— Когда я была ребенком, мама часто брала меня на прогулки, — ответила Цзе. — Но сейчас я предпочитаю оставаться дома и готовить угощения для моего мужа и свекрови.

— Согласна, тетушка Цзе, но…

— Жене следует блюсти осторожность, — продолжала Цзе. — Разве я решилась бы пройти по озеру после первых морозов? На свете есть немало злых языков. Я боюсь уронить свое достоинство или навлечь позор на моего мужа. Единственное безопасное место — это внутренние покои.

— Моего мужа навещают важные люди, — спокойно ответила юная Шэнь, словно не услышав то, что сказала Цзе. — Было бы прекрасно, если бы дядя Жэнь тоже познакомился с ними.

— Я ничего не имею против прогулок, — встряла госпожа У, — если новые знакомства окажутся полезными для моего сына.

Даже после трех лет совместного проживания она не решалась открыто противоречить своей снохе, но ее жесты и взгляды ясно показывали, что она ни в коем спучае не была «такой же», как та.

Цзе вздохнула.

— Если мама не возражает, мы приедем. Я сделаю все, чтобы мой муж и свекровь были счастливы.

Вааа! Что это такое? Я пряталась все это время, но, возможно, Цзе прислушалась к моим поучениям?

Гости приехали на неделю, и каждое утро четыре женщины собирались в женских покоях. Госпожа У, по просьбе своей снохи и внучки, пригласила в гости других родственников и друзей. Ли Шу, двоюродная сестра Жэня, прибыла вместе с Линь Инин, чья семья была связана с семьей У в течение нескольких поколений. Они обе писали стихи и рассказы; Линь Инин была членом знаменитого поэтического общества Бананового Сада, который был основан писательницей Гу Жоупу. Члены общества не считали, что кисть должна соперничать с вышивальной иглой. У них было свое понимание смысла Четырех Добродетелей. Они верили, что лучшим способом выразить свои мысли для женщин является сочинительство, и потому во время их визита зажигались благовония, открывались окна и кисти проворно скользили по бумаге. Цзе играла на цитре, чтобы развлечь гостей. Жэнь и его брат совершали ритуалы, призванные ублаготворить, накормить и обогреть предков У. Жэнь был очень нежен с женой на глазах у всех. Обо мне никто даже не вспоминал. Мне оставалось только смириться, глядя на них.

Но в тот день меня посетила удача. Впрочем, возможно, то было не удача, а судьба. Шэнь подняла том с «Пионовой беседкой» и стала читать мои слова — те самые, которые Цзе переписала на страницы нового издания. Шэнь с открытым сердцем поглощала эти чувства. Семь наследственных эмоций не могли не затронуть ее. Они отражали ее собственную жизнь и заставляли вспомнить о пережитых мгновениях любви и томления. Она вообразила, что состарилась, столкнувшись с потерями, болью и сожалением.

— Тетушка Цзе, можно мне это взять? — Шэнь просила ее так нежно, что вторая жена моего мужа не могла отказать ей.

Так «Пионовая беседка» покинула особняк семьи У и оказалась в другой части Ханчжоу. Я не последовала за Шэнь, потому что верила, что в ее руках моя работа будет находиться в большей сохранности, чем в руках Цзе.

Шэнь и ее муж пригласили Жэня, Цзе, Ли Шу и Линь Инин навестить их. Когда за ними прибыли паланкины, я вскарабкалась на плечи идущей по усадьбе Цзе. Она подошла к паланкину, уселась внутрь, а я заползла на крышу. Мы спустились с горы Ушань, затем проследовали мимо храма и обогнули озеро, направляясь к дому Шэнь. Это не было похоже на бесцельное блуждание мертвой девушки по пути в загробный мир или отчаянные поиски пиши и объедков во время праздника Голодных Духов. Наконец-то мне довелось испытать то, что обещал мне Жэнь, если мы поженимся. Я отправилась на прогулку.

Мы прибыли в дом Шэнь. Впервые я перешла через порог дома, который не принадлежал ни моему отцу, ни мужу. Шэнь встретила нас в беседке, увитой лозами глицинии. Она сказала, что дереву больше двухсот лет. Большие соцветия фиолетовых цветков свешивались вниз, наполняя воздух свежим ароматом. Шэнь, как и обещала, также пригласила известных литераторов. Ее учитель с длинной бородой, свидетельствующей о его мудрости и преклонном возрасте, был усажен на почетное место.

Поэт Хун Шэн и его беременная жена принесли с собой в подарок вино и орехи. Несколько замужних женщин, среди которых были и поэтессы, поздравили Ли Шу с изданием ее новой пьесы. Я была особенно рада появлению Сюй Ицзюня, посвятившего Сяоцин сочинение «Отражение в весенних водах». Он был известен тем, что горячо поддерживал публикацию работ женщин. Его пригласили, чтобы он принял участие в обсуждении буддийских сутр. Моя свекровь была права: Жэнь познакомится со многими интересными людьми. Они с Цзе сидели рядом. Красивая молодая пара.

В «Книге ритуалов» говорится, что мужчины и женщины не должны пользоваться одними и теми же крючками для одежды, полотенцами или расческами, а тем более сидеть рядом. Но здесь незнакомые мужчины и женщины находились в одной комнате, не обращая внимания на старомодные правила. По чашкам разлили чай. Гости передавали друг другу сладости. Я сидела на балюстраде, опьянев от сочного запаха глицинии и поэтических строк, которые летали по беседке, словно птицы, парящие в небе. Но когда учитель Шэн откашлялся, готовясь заговорить, все замолчали.

— Мы можем читать и сочинять стихи все утро, — произнес он, — но мне любопытно больше узнать о том произведении, что Шэнь читала нам последние несколько недель. — Несколько гостей закивали в знак согласия. — Расскажите нам, — обратился к Жэню учитель, о вашем комментарии к «Пионовой беседке».

Я удивленно соскользнула с моего места на балюстраде. По беседке пробежал порыв холодного ветра, и женщины плотнее закутались в шелковые одежды, а мужчины поежились. Мне было сложно управлять тем, какое действие я произвожу на живой мир, и я старалась стоять неподвижно. Когда ветер стих, Шэнь с улыбкой посмотрела на Жэня и спросила:

— Что навело тебя на мысль написать этот комментарий?

— Скромность велит мне умолчать о том, как глубоки мои чувства, связанные с этой оперой, — ответил Жэнь, — но я ничего о ней не писал.

— Вы слишком скромны, — сказал учитель. — Мы знаем, что вы стали известным критиком. Вы много писали о театре…

Но никогда — о «Пионовой беседке», — закончил Жэнь.

Как же так? — удивился учитель. — Моя ученица вернулась из вашего дома с копией «Пионовой беседки». Кто, кроме вас, мог записать на полях свои мысли?

— Я ничего не писал, — настаивал Жэнь. Он вопросительно посмотрел на жену, но она молчала.

— Прочитав книгу, Шэнь передала ее мне, — тихо заметила жена Хун Шэня. — Не думаю, что мужчина способен на такие чувства. Эти слова были написаны женщиной. Наверное, она была молода, как я, — добавила она, зардевшись.

Услышав эти слова, учитель замахал руками, словно почувствовав неприятный запах.

— То, что я прочитал, не могло быть написано девушкой или женщиной, — заявил он. — Шэнь позволила мне показать комментарий другим людям в Ханчжоу. Мужчины и женщины, — он обвел рукой тех, кто сидел в беседке, — были тронуты вашими словами. Мы спрашивали себя: кого посетили такие чудесные мысли о нежности, преданности и любви? Шэнь пригласила вас сюда, чтобы вы ответили нам на этот вопрос.

Жэнь дотронулся до руки Цзе.

— Это же твоя копия «Пионовой беседки»? Ведь это над ней ты работала так долго? Та самая книга, в которой сначала писала…

Цзе смотрела прямо перед собой, словно он говорил с кем-то другим.

— Кому принадлежат эти прекрасные слова? — спросил Хун Шэн.

Неужели он тоже прочитал мой комментарий? Я с усилием подавила желание закричать от радости. Племянница Жэня совершила нечто поразительное. Она забрала книгу домой и рассказала о моих мыслях не только своему учителю, но и самым известным писателям страны.

Тем временем Цзе надела маску сильнейшего замешательства, словно она совершенно забыла, кто писал на полях книги.

— Это сделал ваш муж? — подсказал учитель.

— Мой муж? — Цзе наклонила голову, как подобает скромной жене. — Мой муж? — умильно повторила она. Затем, после длинной паузы, она сказала: — Да, это он.

Вааа! Неужели эта женщина никогда не прекратит мучить меня? Когда-то она была такой понятливой и послушной, но она слишком хорошо выучила мои уроки. Теперь она стала чересчур примерной женой.

— Но, Цзе, я ничего не писал об опере, — горячо возразил Жэнь. Он оглядел остальных и добавил: — Я знаю о комментарии, но я не писал его. Пожалуйста, — обратился он к Шэнь, — можно мне посмотреть?

Шэнь кивнула служанке, чтобы она принесла книгу. Все ждали, чувствуя себя неловко из-за того, что стали свидетелями размолвки между супругами. А я? Я изо всех сил старалась стоять неподвижно на своих «золотых лилиях», но едва удерживала равновесие. Во мне бушевали эмоции: страх, изумление, любопытство, недоверие и надежда.

Служанка вернулась с книгой и передала ее Жэню. Гости наблюдали за тем, как он переворачивает страницы. Когда он читал мои строки, я хотела подбежать к нему, встать на колени и заглянуть ему в глаза. Слышишь ли ты меня? Но я старалась сохранять спокойствие. Если бы я вмешалась — намеренно или нечаянно, — это бы все испортило. Он листал страницы, останавливаясь время от времени, а затем поднял глаза вверх. На его лице было написано странное сочетание тоски и растерянности.

— Я не писал этого. Этот комментарий был начат женщиной, которая должна была стать моей женой. — Он повернулся к своим родственницам Линь Инин и Ли Шy. — Вы помните, что я должен был жениться на Чэнь Тун. Она начала это сочинение. Моя жена продолжила его и записала свои комментарии во второй половине. Уверен, мои родственники подтвердят, что я говорю правду.

Если это так, — заметил учитель, прежде чем женщины успели ответить, — то почему манера Цзе излагать свои мысли так похожа на стиль Чэнь Тун, что мы не в состоянии отличить их друг от друга?

— Возможно, только муж, человек, который хорошо знает обеих женщин, слышит два голоса…

— Любовь становится сильнее, когда возлюбленные находятся наедине, — согласился Хун Шэн. — Когда Луна светит над Западным озером, вы не увидите мужа, сидящего в комнате в одиночестве. Когда нефритовая заколка падает на подушку, вы не увидите жену в одиночестве. Но, пожалуйста, объясните нам, откуда незамужняя девушка так много знает о любви? И как вы можете распознать ее голос, ведь вы так и не поженились?

— Думаю, господин У говорит правду, — застенчивым голосом перебила его одна из женщин, спасая Жэня от необходимости отвечать на неудобные вопросы. — По-моему, слова Чэнь Тун очень романтичны. Вторая жена также сделала немало, добавив свои мысли о цин.

Другие женщины закивали в знак согласия. Цзе словно ничего не слышала.

— Мне было бы интересно прочитать их мысли, даже если бы я не знала оперы, — заявила Шэнь.

Да! Именно это мне хотелось услышать.

Сюй Ицзюнь пренебрежительно фыркнул:

— Какая женщина захочет, чтобы ее имя трепали за пределами спальных покоев? Женщинам не следует давать людям повод говорить, что они унизились до поисков славы.

И это говорит мужчина, который выступал за образование женщин, выказал такое сочувствие к печальной судьбе Сяопин и получил известность благодаря тому, что он поддерживал издание написанных женщинами книг?

— Женщины, а тем более две замужние дамы, не хотят, чтобы их сокровенные мысли выставлялись на всеобщее обозрение, — добавил один из мужчин, поддерживая неожиданное утверждение Сюй Ицзюня. — Для этого у них есть внутренние покои. Вольные порядки, прогулки, мужчины, поощрявшие женщин писать и рисовать на продажу, — все это привело к Перевороту. Мы должны радоваться, что сейчас многие женщины возвращаются к старым традициям.

Меня замутило от этих слов. Что случилось с людьми, хранившими верность династии Мин? И почему писательницы Ли Шу и Линь Инин не возражают ему?

— Женщины должны учиться грамоте, — сказал учитель, и на минуту мне стало легче. — Они должны знать о высочайших законах, чтобы учить им своих сыновей. Но, к сожалению, не всегда это происходит именно так. — Он сокрушенно покачал головой. — Мы позволили женщинам читать. И что из этого вышло? Разве они воспаряют к благородным мыслям? Нет. Они читают пьесы, оперы, романы, стихи. Они читают для развлечения, и это только ослабляет их способность к размышлениям.

Жестокость этих слов заставила меня оцепенеть. Неужели всего за девять лет после моей смерти все так изменилось? Отец не позволял мне покидать усадьбу, а маме не нравилось, что я читаю «Пионовую беседку», но сам образ мыслей этих людей казался мне чуждым.

Значит, загадка разгадана, — заключил учитель Шэнь. — У Жэню удалось создать поистине уникальный труд. Он открыл нам окно, чтобы мы полюбовались значением и причинами любви. Он великий художник.

— Такой чувствительный, — сказал один из мужчин.

— Слишком чувствительный, — с заметной долей горечи добавила Линь Инин.

Все это время Цзе молчала. Она вела себя очень вежливо и казалась такой искренней. Ее глаза были опущены, а руки спрятаны в рукава. Никто не мог обвинить ее в том, что она не является примерной женой.

Сюй Ицзюнь забрал комментарий с собой и опубликовал его, написав предисловие, в котором рассказал о Жэне и восхитился его мыслями о любви, браке и меланхолии. Он рассказывал о комментарии, путешествуя по стране. Он говорил, что автор этой великолепной работы — У Жэнь. Так мои слова, мысли и эмоции стали известны ученым и литераторам не только в Ханчжоу, но и во всем Китае.

Жэнь отказывался принимать похвалы.

— Я тут ни при чем, — говорил он. Я всем обязан мой жене и девушке, которая должна была ею стать.

На это ему всегда отвечали: «Вы слишком скромны, господин У».

Несмотря на его заверения, а может, благодаря им, наша с Цзе работа помогла ему заслужить солидную репутацию. Издатели разыскивали его, чтобы опубликовать его стихи. Литераторы приглашали его на собрания. Он прославился и часто путешествовал по нескольку недель. Он заработал много денег, что очень радовало его жену и мать. Наконец, Жэнь начал принимать похвалы. Когда люди говорили: «Ни одна женщина не способна написать нечто столь же содержательное», он наклонял голову и не возражал им. Никто из тех женщин, бывших в тот день в доме Шэнь, не выступил в мою защиту. Времена изменились, и люди боялись упоминать о достижениях женщин и восхищаться ими.

Я должна была гордиться и радоваться успеху своих сочинений. Если бы я была жива, я бы поступила так же, как Цзе, потому что долг каждой женщины состоит в том, чтобы прославлять мужа. Но я покинула земную юдоль, и меня переполняли гнев, разочарование и обида на женщину, которая отказалась от своего голоса. Несмотря на все мои усилия, Жэнь так меня и не услышал. Я была разбита.

Суп, излечивающий от ревности


Вернувшись из дома Шэнь, Цзе слегла в постель. Она запрещала зажигать лампы, молчала и отворачивалась от еды, которую ей приносили, прекратила наряжаться и закалывать волосы. Она обидела меня, и я перестала помогать ей. Цзе не встала даже тогда, когда Жэнь наконец вернулся из путешествия. Они занимались облаками и дождем, но все происходило так, как в первые дни после свадьбы, настолько она была безразлична. Жэнь пытался выманить Цзе из комнаты обещаниями приятных прогулок в саду или дружеских пирушек. Она не соглашалась и только обвивала себя руками, отрицательно мотала головой, а затем спрашивала:

— Ты что думаешь, я твоя наложница?

Жэнь смотрел на сидящую в постели Цзе. Ее лицо было покрыто пятнами, кожа пожелтела, худые локти торчали, а тело так исхудало, что на шее проступали косточки.

— Ты моя жена, — ответил он. — И я люблю тебя.

Она заплакала, а Жэнь послал за доктором Чжао. Тот объявил:

— Ваша жена опять заболела любовным томлением.

Но этого не могло быть. Цзе перестала есть, но она не была незамужней девушкой. Она не была девственницей. Ей было девятнадцать лет, и она была замужем.

— Я не больна томлением! Какая еще любовь! — крикнула с кровати Цзе.

Мужчины переглянулись, а затем посмотрели на лежащую в постели женщину.

— Держись от меня подальше, муженек. Я превратилась в демона, в вампира, в злобную искусительницу. Если ты будешь со мной спать, я проткну твои ноги шилом и выпью кровь из костей, чтобы наполнить пустой желудок.

Так она пыталась избавиться от необходимости заниматься дождем и облаками, но у меня не было желания вмешиваться.

Возможно, ваша жена чего-то боится, — заключил доктор Чжао. — У вас есть жалобы на ее поведение?

— Будь осторожен, — предупредила мужа Цзе, — в следующий раз, когда ты заснешь, я задушу тебя куском шелка.

Доктор Чжао не обратил на ее вспышку гнева никакого внимания.

Может, госпожа У слишком к ней придирается? Даже невинное замечание свекрови может лишить молодую жену покоя и уверенности в себе.

Жэнь уверил доктора, что такого не могло быть, и тогда тот предписал Цзе есть свиные ножки, чтобы восстановить энергию ци.

Но она не собиралась есть такую низменную пищу.

Затем доктор приказал повару сварить суп из свиной печени. Он должен был вылечить печень Цзе. Он перепробовал все свиные органы, чтобы укрепить здоровье своей пациентки, но ничего не помогло.

— Вы должны были жениться на другой женщине, — однажды сказал доктор. — Возможно, она вернулась, чтобы занять подобающее ей место…

Жэнь отбросил эту идею:

— Я не верю в призраков.

Доктор недовольно поджал губы и подошел к Цзе, чтобы измерить ее пульс. Он стал расспрашивать ее о снах, и она ответила, что ей постоянно снятся демоны и их ужасные злодеяния.

— Я вижу худую женщину, — вспоминала Цзе. — Ее тоска захватила меня. Она садится мне на шею и душит.

— Мой диагноз был неточен, — признался Жэню доктор Чжао. — Ваша жена больна не тем томлением, о котором я думал вначале. Перед нами тяжелый случай наиболее распространенной женской болезни. В ней слишком много уксуса.

На нашем диалекте слово «уксус» звучит так же, как «ревность».

— Но у нее нет оснований для ревности, — возразил Жэнь.

Услышав это, Цзе наставила на него исхудавший палец и сказала:

— Ты меня не любишь!

— А как же ваша первая жена? — вновь спросил доктор Чжао.

— Цзе — моя первая жена.

Это слова уязвили меня. Неужели Жэнь совершенно позабыл обо мне?

— Вы, наверное, не помните, что это я лечил Чэнь Тун, — сказал доктор. — По традиции она считается вашей первой женой. Ведь ваши Восемь Знаков сравнили? Вы посылали свадебные подарки в дом ее родителей?

— Ваш образ мыслей очень старомоден, — неодобрительно заметил Жэнь. — Мою жену заразили не призраки. Призраками пугают детей, чтобы они слушались родителей. Молодые мужчины используют этот предлог, чтобы объяснить свое недостойное обращение с низкими женщинами, а молодые девушки обвиняют призраков в том, что они насылают на них несбыточные мечты.

Как он мог сказать такое? Неужели он забыл, как мы беседовали о «Пионовой беседке»? Разве Линян не была призраком? Как он услышит меня, если отказывается верить в духов? Его слова были такими злыми и жестокими, что я решила, что он говорит так только для того, чтобы утешить свою вторую жену.

— Многие жены начинают голодать из ревности или недобрых чувств, — предположил доктор, решив подойти к делу с другой стороны. — Так они пытаются поведать о своем гневе другим людям, чтобы они страдали от чувства вины и раскаяния.

Доктор написал рецепт супа, излечивающего от ревности. Его нужно было варить на бульоне из иволги. В одной из пьес о Сяоцин этим средством лечили ревнивую жену. Жене и впрямь стало легче, но она стала рябая.

— Ты что, хочешь убить меня? — Цзе оттолкнула тарелку с супом. — Что будет с моей кожей?

Доктор положил руку на плечо Жэня и громко, чтобы Цзе тоже его слышала, сказал:

— Помните, что ревность является одной из семи причин расторжения брака[23].

Если бы я могла предвидеть, что случится дальше, я бы что-нибудь предприняла. Впрочем, если бы у меня был такой дар, сейчас я, возможно, была бы жива. Поэтому я оставалась на балке, в то время как доктор пытался прогнать из желудка Цзе лишний огонь, используя для этого менее устрашающее средство. Он решил очистить ее кишечник при помощи отвара из дикого сельдерея. Слуги замучились выносить ночные горшки, но лекарство не вылечило Цзе.

Затем пришел предсказатель. Он стал размахивать над кроватью Цзе мечом, влажным от крови, и я старалась держаться от него подальше, а когда он стал выкрикивать заклинания, закрыла уши. Но Цзе не преследовали злые духи, и потому его действия не принесли никакого результата.

Через шесть недель Цзе стало хуже. Утром, сразу после пробуждения, ее рвало. Если в течение дня она резко двигала головой, ее тошнило. Свекровь пришла к ней, чтобы накормить бульоном, но Цзе отвернулась, и ее вырвало.

Госпожа У послала за доктором и предсказателем.

Они пришли вместе.

— Все члены нашей семьи очень беспокоятся за мою сноху, — загадочно сказала она. — Но, возможно, происходящее имеет естественную причину. Наверное, вам стоит еще раз осмотреть ее? Надеюсь, в этот раз вы примете во внимание, что она — жена, а мой сын — ее муж.

Доктор заставил Цзе показать ему язык. Он заглянул в ее глаза. Еще раз пощупал пульс на ее запястье. Предсказатель переставил поникшую орхидею на другой стол. Он составил гороскоп для Цзе и Жэня, потом написал на листке бумаги вопрос, сжег его в курильнице, чтобы слова попали прямо на Небо, и посмотрел на пепел, чтобы узнать ответ. Затем ученые мужи сдвинули головы, чтобы посоветоваться и определить диагноз.

Госпожа У очень мудра, — наконец объявил доктор Чжао. — Женщины всегда первыми распознают симптомы. У вашей снохи самый приятный род заболевания любовным томлением: она беременна.

Они столько недель ставили то один диагноз, то другой, так что я и в этот раз им не поверила, но мне стало любопытно. А вдруг это правда? Несмотря на то что в комнате были люди, я упала на кровать Цзе, уселась на нее и уставилась на живот. Там я увидела легкое биение жизни — душу, которая ждала возрождения. Я могла бы заметить это раньше, но я была молода и плохо разбиралась в подобных вещах. Это был мальчик.

— Это не мой ребенок! — завопила Цзе. — Вытащите его из меня!

Доктор Чжао и предсказатель добродушно рассмеялись.

Мы часто слышим подобное от молодых жен, — заметил доктор Чжао. — Госпожа У, пожалуйста, покажите ей сокровенные женские книги еще раз и объясните, что случилось. Госпожа Цзе, вы должны отдыхать, воздерживаться от сплетен и есть только подходящую еду. Вам не стоит есть водяные орехи, мясо мускусного оленя, ягненка и кролика.

— Привязывайте к талии цветок лилии, — добавил предсказатель. — Благодаря этому роды пройдут безболезненно, и у вас родится здоровый сынишка.

Жэнь, его мать и слуги радостно обсуждали новость.

— Сын — лучше всего, — сказал Жэнь, — но я буду рад и дочери. Да, таким он был человеком, и потому я до сих пор любила его.

Но Цзе вовсе не была рада появлению ребенка, и ее состояние не улучшилось. В наших краях не водится мускусных оленей, а что касается кроликов и ягнят, то повар вообще перестал их готовить. Но ночью Цзе приходила на кухню, чтобы погрызть водяные орехи. Она отвязывала цветок, висевший у нее на талии, и бросала его на землю. Она отказывалась кормить ребенка, который рос внутри ее тела. Она часто сидела допоздна и писала на клочках бумаги, что этот ребенок не принадлежит ей. Каждый раз, когда она видела мужа, она стонала: «Ты меня не любишь». А если она не плакала, никого не обвиняла и не отказывалась от еды, ее тошнило. Вскоре мы увидели в горшках, которые слуги выносили из комнаты, розовые куски желудочной ткани. Все понимали, что положение очень серьезное. Всех печалит смерть близких, но если умирает беременная женщина или роженица, ее ожидает ужасная судьба — изгнание к Кровавому озеру.

Наступил праздник Середины Осени. Когда он закончился, Цзе перестала пить даже воду. В комнате по- прежнему висели зеркала и решето. К счастью, они не были направлены туда, где я занимала свой пост.

— С ней все в порядке, — заявил чиновник Тан, когда приехал в гости. — Она не хочет, чтобы ребенок находился в ее лоне, потому что у нее пусто в сердце.

— Но она ваша дочь, — напомнил ему Жэнь, — и моя жена.

Чиновника это не убедило. Напоследок он дал ему совет:

— Когда она родит, держите ребенка подальше от Цзе. Так он будет в безопасности. Она не любит, чтобы люди любовались кем-то, кроме нее.

Цзе не находила себе места. Ее пугало то, что ей предстояло, и она дрожала, плакала и прятала глаза. Ночи не приносили ей отдохновения. Она металась из стороны в сторону, кричала и просыпалась, заливаясь потом. Предсказатель сделал особый алтарь из персикового дерева и поставил на него благовония и свечи. Затем он написал заклинание, сжег бумагу и смешал пепел с родниковой водой. Взяв в правую руку меч, а в левую — раствор с пеплом, он стал молиться: «Пусть это место очистится от всех обитающих здесь злых духов». Затем погрузил в чашку ветку ивы и побрызгал водой во все четыре стороны света. Чтобы придать силу своим заклинаниям, он набрал в рот воды и выплюнул ее на стену рядом с кроватью Цзе. «Пусть разум этой женщины очистится от злых духов».

Но кошмары ей сниться не перестали, и положение только ухудшилось. Я прекрасно умела действовать во сне и хотела ей помочь, но, путешествуя вместе с Цзе, я не видела ничего необычного или пугающего. Никто за ней не гнался и не наносил вреда, и это сильно удивило меня.

Выпал первый снег, и в доме опять появился доктор.

— Ваша жена носит дурного ребенка, — сказал он Жэню. — Он запутался в кишках вашей жены и не выйдет из ее живота. Если вы позволите, я помогу ей избавиться от него при помощи иглоукалывания.

Казалось, это было логичным объяснением и здравым решением, но я видела этого малыша. Он не был злым духом; он просто хотел жить.

— Что, если это сын? — спросил Жэнь.

Доктор замялся. Когда он увидел записки Цзе, разбросанные по всей комнате, он грустно сказал:

— Я постоянно сталкиваюсь с такими случаями и не руаю, что делать. Образование приносит женщинам только вред. Слишком часто я вижу, что здоровье и счастье молодых женщин улетучиваются, потому что они отказываются оставить кисть и тушь. Боюсь, — произнес он, положив на плечо Жэня руку, словно желая его утешить, — что, посмотрев в прошлое, мы будем винить в смерти вашей жены любовное томление, вызванное ее страстью к сочинительству.

Я в очередной раз подумала, что доктор Чжао ничего не знает о любви и женщинах.

В самый мрачный момент, когда все обитатели дома семьи У замерли в ожидании смерти, приехал мой усыновленный брат. Его появление поразило всех нас, поскольку мы все переживали за Цзе, которая таяла у нас на глазах, а он был чрезмерно упитан. Пухлыми пальцами он сжимал стихи, написанные мной незадолго до смерти. Я спрятала их в библиотеке моего отца в книге о строительстве дамбы. Как же он их обнаружил? У Бао были такие нежные белые руки. Он никак не мог быть одним из тех, кто занимается сооружением или созданием проекта дамбы. У него были маленькие, слишком узкие и близко посаженные глазки, и я не верила, что он способен интересоваться интеллектуальными развлечениями, а тем более получать от них удовольствие. Видимо, что-то другое заставило его открыть этот том.

Он потребовал плату за мои безыскусные стихотворения, и я видела, что он пришел не для того, чтобы сделать подарок своему зятю. Значит, подумала я, дела в усадьбе семьи Чэнь совсем плохи. Что ж, этого следовало ожидать. Не могли же они словно не обратить внимания на мою смерть и не ждать никаких последствий. Наверное, Бао распродавал книги из библиотеки отца и случайно нашел стихи. Но где же отец? Он бы предпочел продать своих наложниц, но не библиотеку. Может, он заболел? Умер? Но я бы наверняка услышала об этом. Может, мне стоит поспешить в отчий дом?

Но теперь другой дом стал мне родным. Жэнь — мой муж, а Цзе — его вторая жена. Она была сейчас рядом со мной. Да, иногда я сердилась на нее и даже ненавидела. Но я буду рядом с ней, когда она умрет. Я встречу ее в загробном мире и поблагодарю за то, что она стала мне подругой.

Жэнь заплатил Бао. Но Цзе лежала при смерти, и потому он даже не взглянул на стихи. Он взял в библиотеке книгу, засунул туда листы, поставил том на полку и вернулся в спальню.

Нам оставалось только ждать. Госпожа У принесла сыну чай и закуски, но он к ним едва прикоснулся. Чиновник Тан и его жена опять приехали навестить дочь. Они забыли о своей суровости, когда поняли, что их дочь умирает.

— Скажи нам, что случилось? — молила дочь госпожа Тан.

Когда Цзе услышала голос матери, она обмякла и ее щеки порозовели.

Госпожа Тан с надеждой сказала:

— Мы можем забрать тебя отсюда. Поедем домой. Там ты будешь спать в своей кровати. Дома тебе будет лучше.

Услышав это, Цзе помрачнела. Она поджала губы и посмотрела в сторону. Когда госпожа Тан увидела это, по ее лицу побежали слезы.

Чиновник разглядывал свою непокорную дочь.

— Ты всегда была упрямой, — проговорил он. — Я часто вспоминаю тот вечер, когда мы смотрели представление «Пионовой беседки». Тогда твои чувства превратились в камень. С тех пор ты перестала слушать мои предупреждения и советы. Теперь ты поплатилась за это. Мы будем помнить о тебе и приносить жертвенные дары.

Госпожа У проводила семью Тан к паланкинам, и несчастная девушка застонала, высказывая жалобы, которыми она не хотела пугать родителей: «Я чувствую, как у меня немеет тело. Руки и ноги больше не двигаются. Глаза пересохли, у меня больше нет слез. Моя душа замерзла от холода».

Каждые несколько минут она открывала глаза, смотрела на потолок, вздрагивала и опять закрывала их. Все это время Жэнь держал ее за руку и нежно говорил с ней.

Ночью, когда стало совсем темно и я могла не страшиться того, что увижу свое отражение в зеркале, я спустилась вниз. Я отдернула занавески, чтобы лунный свет осветил спальню. Жэнь спал, сидя на стуле. Я притронулась к его волосам, и он вздрогнул. Я села рядом с Цзе и почувствовала, как холод пронзает ее кости. Все обитатели усадьбы блуждали в своих снах, а я оставалась с ней, чтобы защитить и успокоить ее. Я положила руку на ее сердце. Я слышала, как оно медленно и неровно бьется; затем его биение участилось и опять замедлилось. Когда темнота сменилась розовым светом, кости Тан Цзе хрустнули, ее душа отделилась от тела и взлетела в небо.

Кровавое озеро


Душа Цзе разделилась на три части. Одна часть начала путешествие по загробному миру, вторая ждала, когда тело похоронят, чтобы попасть в гроб, а третья блуждала по земле, пока ее не поместят в поминальную дощечку. Доктор разрезал живот, вынул оттуда ребенка и унес его прочь, чтобы он не отправился к Кровавому озеру и мог возродиться еще раз. Затем истощенное тело Цзе омыли и переодели. Жэнь все время оставался рядом с ней, не сводя глаз с ее бледного лица и все еще алых губ. Казалось, он ждет, когда она проснется. Я ждала, когда появится та часть ее души, которая будет бродить по земле. Я была уверена, что она будет рада видеть знакомое лицо. Как же я ошибалась! Как только она меня увидела, она тут же ощерилась, показав зубы.

— Ты! Я знала, что увижу тебя!

— Все будет хорошо. Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Помочь? Ты убила меня!

— Ты ошибаешься, — успокаивающе сказала я. Я тоже растерялась после того, как умерла. Ей повезло, что я нахожусь здесь. Я помогу ей разобраться, что к чему.

— Еще до свадьбы я почувствовала, что ты хочешь навредить мне, — сказала она с той же яростью. — Ты была здесь в день нашей свадьбы, правда? — Я кивнула, а она продолжила: — Мне следовало окропить твой надгробный камень кровью черной собаки.

Это худшее, что можно сделать с умершим, так как эту кровь считают такой же гнусной, как кровь месячных выделений. Если бы она это сделала, мне бы пришлось убить свою семью. Ее злоба поразила меня.

— Ты преследовала меня с самого начала, — продолжила она. — Я слышала, как ты подвывала ветру в бурные ночи.

— Мне казалось, я сделала тебя счастливой…

— Нет! Ты заставила меня читать оперу. А затем писать о ней. Мне пришлось следовать за тобой, и наконец я стала сама на себя непохожа! Ты погубила себя тем, что читала эту оперу, и заставила меня умереть так же, как и ты, — подражая Линян.

— Просто я хотела, чтобы Жэнь любил тебя сильнее.

Разве я не добилась этого?

Это ее успокоило. Затем она посмотрела на свои ногти. Они уже стали черными. Понимание того, в каком тяжелом положении она оказалась, сокрушило ее гнев.

— Я пыталась защититься, но разве я могла противостоять тебе? — жалобно спросила она.

Так много раз я твердила себе это: младшая жена моего мужа никогда не сможет противостоять мне.

— Я думала, он полюбит меня, когда прочитает комментарий и поверит, что все это написала я, продолжила Цзе. В ее голосе опять послышался укор. Я не хотела, чтобы он читал о том, как ты умирала от любви. Я не хотела, чтобы он думал, что я решила продолжить работу в знак уважения к его первой жене, ведь это я его первая жена. Разве ты не слышала, что сказал мой муж? Вы так и не поженились. Ему нет до тебя дела.

Она оставалась безжалостной даже после смерти.

— Наш брак совершился на небесах, — ответила я. Я все еще верила, что это так. — Но тебя он тоже любил.

— Твой ум погубил тебя. Из-за тебя мне все время было холодно. Ты заставляла меня сидеть в темноте, следовала по пятам в моих снах. Ты виновата в том, что я перестала есть и спать…

Она процитировала строку из «Пионовой беседки», но это не утешило меня. Я чувствовала себя виноватой.

— Я могла спастись от тебя в беседке на пруду, — продолжила Цзе.

— Зигзагообразный мостик!

— Да! — Она опять сморщила губы, обнажив мертвенно-белые зубы. — Я сожгла твой том «Пионовой беседки», чтобы ты ушла из моей жизни. Мне казалось, мой план удался, но ты оставалась рядом со мной.

— Я не могла покинуть тебя, даже после того, что ты сделала потом. Ты заставила людей поверить, что это Жэнь написал комментарий…

— Разве это не лучший способ доказать ему свою преданность? Разве это не лучший способ уверить всех, что я была идеальной женой?

Конечно, она была права.

— Но как же я? — спросила я. — Ты хотела, чтобы я исчезла. Разве можно поступать так с первой женой?

Цзе рассмеялась над наивностью моего вопроса.

— Мужчины процветают благодаря чистой стихии ян, а призраки вроде тебя воплощают собой смертельные и болезнетворные силы инь. Я хотела побороть тебя, но твое постоянное присутствие погубило меня. Убирайся. Мне не нужна твоя дружба. Мы не подруги. И не жены одного мужа. Обо мне будут помнить, а о тебе позабудут. Я об этом позабочусь…

— Поэтому ты спрятала листки, в которых говорится о том, кто является истинным автором…

— Все, что ты заставляла меня писать, — это ложь.

— Но я доверилась тебе. Я делала это и ради тебя!

— Я работала над комментарием не для того, чтобы продолжить твой труд. Мое сердце оставалось холодным. Ты сделала так, что твое наваждение стало моим наваждением. Ты превратилась в призрака и никому не смогла бы рассказать о том, что сделала, и потому я вырвала эти страницы из книги. Жэнь никогда не найдет их.

Я еще раз попыталась раскрыть ей глаза.

— Я хотела, чтобы ты была счастлива.

— И потому ты вселилась в мое тело?

— Я так радовалась, когда ты забеременела…

— Это не мой ребенок!

— Ну разумеется, твой.

— Нет! Ты каждую ночь против моей воли приводила ко мне Жэня. Ты заставляла меня делать такие вещи… — Она задрожала от гнева и отвращения. — А затем ты вложила в меня ребенка.

— Ты ошибаешься. Я тут ни при чем. Я только присматривала за тем, чтобы с ним все было в порядке.

— Ха! Ты убила меня и младенца!

— Я не делала этого.

Но к чему отвергать ее обвинения, ведь многие были истинны? Я не давала ей спать ночами — сначала заставляла ее ублажать мужа, а потом писать. Я остужала воздух в комнате, запирала ее в темноте, чтобы защитить мои чувствительные глаза, и посылала холодные порывы ветра, куда бы она ни направлялась. Когда я заставляла ее работать над комментарием, я не давала ей есть вместе со свекровью и мужем. Затем, вернувшись в комнату после того, как она сожгла первый том с моим комментарием и приписала его авторство Жэню, я перестала настаивать на том, чтобы она ела, потому что была опечалена тем, что случилось. Я понимала это, хотя убеждала себя в том, что ничего не вижу и не делаю ничего плохого. Это была правда, и мне стало тошно от этого. Что я наделала?

Цзе сморщила губы, вновь обнажив свою мерзкую сущность. Я отвела взгляд.

— Ты убила меня, — объявила она. — Ты пряталась, сидя на балках, и думала, что никто тебя не видит. Но я тебя видела.

— Как это возможно? — Вся моя прежняя уверенность куда-то улетучилась. Теперь мой голос был жалким и испуганным.

— Я умирала! И поэтому увидела тебя. Я пыталась закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, но каждый раз, когда я их открывала, ты была там. Ты смотрела на меня своими мертвыми глазами. А затем спустилась вниз и положила руку на мое сердце.

Baaa! Неужели я частично повинна в ее смерти? Неужели мое наваждение было таким сильным, что ослепило меня, и сначала я уморила себя голодом, а затем убила младшую жену моего мужа?

Цзе увидела, как ужаснула меня эта мысль, и победоносно улыбнулась.

— Ты меня убила, но я победила. Кажется, ты забыла самое главное, о чем говорится в «Пионовой беседке». Эта история о том, как любовь побеждает смерть, и мне это по силам. Жэнь будет помнить обо мне, а не о глупой незамужней девушке, которая умерла во внутренних покоях. Вскоре от тебя ничего не останется. О твоем комментарии позабудут, и никто — никто! — не вспомнит о тебе.

Не сказав больше ни слова, она отвернулась от меня, вылетела из комнаты и продолжила блуждать по земле.

Через сорок девять дней приехал отец Цзе. Он поставил точку на ее дощечке, и ее установили в зале с поминальными дощечками семьи У. Цзе была замужней женщиной, и она умерла беременной, и потому одна часть ее души оказалась в гробу, который будет подвержен действию стихий вплоть до смерти ее мужа, когда супруги, как требует обычай, воссоединятся благодаря одновременному захоронению. Последняя часть ее души была увлечена к Кровавому озеру. Оно было таким огромным, что пересечь его можно было только за восемьсот сорок тысяч дней. Там ее подвергнут ста двадцати пыткам. Каждый день ей придется пить кровь, или ее будут избивать железными прутьями. Так ей было суждено провести вечность, если только ее семья не выкупит ее на волю, принося жертвенные дары, угощая монахов и богов, беспрестанно молясь или предлагая взятки заправляющим в аду чиновникам. Только тогда лодка отнесет ее от озера скорби к берегу, где она станет предком или переживет перерождение в благословенной стране.

Что до меня, то я была причастна к смерти Тан Цзе и ее ребенка — сознательно или нет, — я лишилась человеческих чувств: сочувствия, стыда, понимания того, что правильно, а что нет. Мне казалось, я очень умна, но Цзе была права. Я была самым мерзким из духов.

Загрузка...