Внучок

I

Стояла избушка на опушке, и жили в той избушке дедушка, бабушка, да их внучок. Бедно жили дед с бабой, и тесен был их теремок. Но и такой маленький уголок получилось бабушке да дедушке уютно обустроить: скамья под окном, икона в углу на верёвочке подвешена, и сундук на ключик запертый стоял. Всё из дерева в той избе было, да вот только дверь стояла из камня. Тяжела была она, только вдвоём старикам сил хватало сдвинуть её. Толкали, пыхтели и всегда получалось у них. Да за каждым разом на пол плюхались, абы минутку передохнуть и пузырьки слюнные попускать. внучок часто задавал вопрос бабушке:

— Бабушка, а зачем нам дверь-то такая тяжёлая? — удивлялся внучок, бровки вверх подымая и надув губки бубликом.

— Люди с мыслями пагубными да лицами злыми бродят по миру. Вот дверь у нас и стоит, чтобы по миру они бродили, но в избушку нашу не заходили. — приветливо объясняла бабушка.

Боялся внучок злых людей, да не видел их никогда. Во снах только являлись ему, вот только забывал он их за каждым разом. внучок любил сидеть на скамейке, свесив ноги. Высока была скамейка, трудно было на неё забраться. Но бабушка всегда великодушно становилась на четвереньки, чтобы любимый внучок по ней залез. Сидел внучок, да в окошко всё время глядел. А дедуля с бабулей, обустроившись на сундуке напротив, только и делали, что песни пели, да внучку своему радовались. Приятно было быть любимым внучку, да и сам он бабульку с дедулей любил своей детской любовью. Как глянет на них, а они ему улыбаются всегда своими зубами деревянными. Подсаживался на скамейку к внучку — раз бабуля — раз бабуля, да уму разуму внучка учили.

Как-то раз спросил внучок подсевшую бабулю:

— Бабулечка, а почему у вас с дедушкой зубы деревянные, а у меня молочные?

— Зубки у тебя молочные, потому что мама твоя коровкой была — бурёнкой. Вот тебе и молочком зубки и наполнила. А наши зубы давно уже повыпадали, мой родной, вот и срезал дедушка твой от избушки нашей дерева, да смастерил нам зубы. — ответила бабушка.

Внучок заулыбался, да и бабушке на душе тепло стало. Погладила его по головке, да и песнь петь начала:

— Пусть всегда будет солнце! Пусть всегда будет небо! Пусть всегда будет мама!..

— А где моя мамочка, корова? — грустно и озадаченно оборвал внучок песню.

— Убежала как-то в лес коровка, да не вернулась. — печально поник взгляд бабули — Три дня и три ночи искали мы её, доченьку мою ненаглядную. Да след простыл… — ответила тяжко вздохнув в конце.

Заплакал внучок горькими слезами, отвернулся от бабушки к окошку. Стал он слёзы вытирать, мокрыми глазками в лес дремучий внизу опушки вглядываться. Не мог он туда долго смотреть: уж сильно слепила его зелень природы, лежавшая за окошком. Как от окошка отвернулся — а к нему уже дедушка подсел. Слезятся глаза дедушки от любви к внучку своему. Решил он внука отвлечь от мыслей грустных — выдул из слюньки такой большой пузырь, что внучок смехом весёлым залился, да и забыл про матушку-корову. Проткнул внучёнок своим маленьким пальчиком дедушкин пузырь — и пуще прежнего смехом залился. Заулыбался дедуля, во всю зубную ширину свою, обрадовался веселью внука. Но внучок снова напустил на личико своё тревогу с грустью-поганкой и покатил по щёчке слезу горькую.

— Дедушка, а папочка мой кто? Он тоже пропал или в лес убежал?

Замялся дедушка, да не хотел внука своего в неведении держать. Рассказал внучку всю правду, как было:

— Злым человеком отец твой ходил в народе. Царем могучим некогда будучи, потерял он всё нажитое. Обижал он людей многих, ни в чём не виноватых. И нас тоже обижал. Схватил людей разгневанный отца твоего и запер в темнице на острове колючем. — серьёзно и с сожалением глубоким, открыл внучку правду об его непутёвом отце.

Ещё сильнее заплакал внучок, на пол упал и под скамейку забился. Высосало горе все силы несчастного внучка-сиротки. Утих внучок и заснул горем изнеможенный, под скамьей своей. Снилось внучку, что он семечка маньоханькая и что лежит он забытый всеми под той же лавкой, где заснул. Страшно стало внучку, что склюёт его птичка-синичка, а двинутся не может. Но узрел в окне он глаз добрый и заботливый, глаз серафима шестикрылого. И понял внучок, что ничего не грозит ему. И никакая птичка не клюнет, пока серафим могучий смотрит на него.

Смотрел серафим на семечку, моргнул, покрутил во все стороны света глазным яблоком своим, да пустился вверх. Как на небеса поднялся, то испустил рёв пронзительный. А внучок, как рёв услыхал, так сразу и проснулся. Страшен был рёв птицы шестикрылой, так внучка напугал, что насикал внучок со страху в штаники свои. Стыдом краснея, покрылся внучок, да и страх не отступал. Успокоили его дедушка с бабушкой и сразу в сундук полезли — штанишки поменять. Только попросили глаза внучка закрыть, чтобы из тайного места ключ от сундука достать. Как глаза открыл, а перед ним уже шортики бабуля держит. А сундук уже заперли, да уселись на него сверху. Подошёл внучок к бабушке, взял шортики и проворно надел их, из штанов мокрых выпрыгнув. Шортики бабуле нравились: хлопала она, да притопывала, радуясь одёжке внучка.

Забегал внучок в шортиках по избе, развеселился. Но как увидел дедушку с думой тяжёлой на лице, то сразу прыг к нему и спрашивает:

— Дедушка, а о чём ты задумался? — весело подвизгнул внучок.

Поднял свои густые брови дедушка и поведал внучку:

— Стареем мы, у тебя внучок. — лицо внучка дрогнуло — Старые мы, а дверь наша тяжела. Сейчас, пока силёнок нам хватает, но с каждым днём всё тяжелее и тяжелее нам дверь даётся. А как откроем — так и плюхаемся всегда. Молодыми не плюхались, а сейчас с каждым днём всё больше и больше в отдыхе нуждаемся. Придет время, внучок, что плюхнутся твои бабушка с дедушкой, дверь открыв, да и не станет нас. Ты тогда уже взрослым, возмужалым будешь. Как поймёшь, что отжили своё старики — беги через дверь открытую и не оглядывайся. А нас оставь под дверью в избушке нашей. В избушке жили — в избушке и починем навеки.

Испугался внучок, что когда-нибудь помрут дедушка с бабушкой, да ничё поделать с этим не мог. Так и взрослел с этой мыслью, а страх не отпускал. Как подумает о беде — так сразу по деревяшке постучит, сплюнет и успокоится на время.

За окном прошли дожди, снега, прошли лучи солнышка, природу оживляющие, и повзрослел внучок. Был дальше ребёночком, но вырос малёха, и в шортики уже не влезал. Приметила это бабуля, деда растормошила и говорит:

— Побольше стал наш внучок. Не влезает а ни в шортики свои, а ни в носочки, а ни в сорочки. Пойдём, дедуля, на ярмарку, купим нашему внучку одежд новых, да гостинцев сладких.

Услышал это внучок и обрадовался, но виду не подал — застеснялся и затаился на скамейке. Собрались дед и баба в дорогу. Толкнули дверь, что аж пыль с неё полетела — уж так давно не выходил из избы никто. Плюхнулись и долго пыхтели на полу. Запереживал внучок, но старики встали улыбнувшись, отряхнулись и говорят внучку:

— Родной наш, мы идём на ярмарку, купим тебе подарков. — внучок не смог сдержать улыбки — Но пока нас не будет — не балуйся и веди себя хорошо. И главное, никаких незнакомцев в избу не пускай. Только как мы придем — то помоги нам дверь открыть. Уж сильно утомимся мы с дороги, не справимся сами. Мы тебе в окошко постучим и окликнем тебя. Глянешь в окошко — нас увидишь — вот только тогда дверь и отпирай.

внучок внял наставлению своих стариков и весело кивнул. Ступили дедушка с бабушкой за порог, с трудом дверь затворили. А как плюхнулись — то и покатились по лужайке вниз. внучок перепугался, но залился звонким смехом когда встали старики: тепло замахали ему рукой и послали два воздушных поцелуя, добрых и заботливых. Сел внучок на скамейку. Глядит в окно, да стариков своих ждёт. Скучать начал чуть ли ни с первых минут, уж сильно он их любил своей наивной детской любовью. Повис вечер над избой, лёг внучок на скамью и засыпать начал. Трепетать стало сердечко малыша, уж слишком долго бабуля с дедулей нет. Понадувал пузырей слюнных да и уснул. Проснулся от солнышка яркого, из окошка светящего. Протёр глазки и сразу в окошко глядит — не вернулись ли. Нет, не вернулись… Задышал внучок тревожно, страх сердце сдавил.

— Нет и нет их. Потерялись, может? А может, злые люди обидели? Что же случилось с бабушкой и дедушкой? Где же они? — всхлипывая бубнил под нос малыш.

Время шло, а на поляне только травка ветром колыхалась. Малыш плакал, выл и не выдержав начал кричать в пустоту:

— Бабушка! Дедушка! Бабушка! Дедушка! БАБУШКА!!! ДЕДУШКА!!! — вопль внучка всё громче и громче сотрясал тишину избушки.

От крика, голову внучка всё больше давила звериная когтистая лапа отчаяния. Лишь хрип из горлышка выходил. Неспокойно было, ой, неспокойно! внучок упал со скамейки на пол и затрясся — до того страх пробрал. Он прощался со своими любимыми бабушкой и дедушкой. А как не хотелось! Как желал вернуть их в избу: чтобы снова старики радовались вместе с ним, снова пели песни про солнышко, небо, да про улыбки… Их добрейшие старческие улыбки кололи душу малютки острыми стрелами потери.

— Я вас никогда не забуду-у, бабушка-а моя и дедушка-а мо-ой лю-юбимы-ы-ый — провыл внучок прижимая сжатые кулачки к груди.

Пустота избы мрачно намекала, что никакой он уже не внучок. Потеряли его, и он потерялся в собственной же избушке.

— Сирота-потеряшка и никому не нужняшка. Не нужон никому. Выходи топись в пруду. Твой дедуля и бабуля почивают на колу — откуда-то послышались ехидные частушки домовых и мышек-норушек, спрятавшихся в избе.

Малыш вскочил и замахал руками. То ли от злости, то ли от страха. Но резко перестал махать — услышал со двора как кто-то насвистывал мелодию.

— Внучок я, внучок!!! — захлопал в ладошки малыш и вскочил сразу на скамейку.

В окошко выглянул и смотрит, где же бабушка с дедушкой родные, любимые, ненаглядные. Аль не несут ли одежки, или петушков на палочке сладких? Глядит — нет стариков, но шагает Пан молодой в жупане. Весь нарядный и черевики красные на ногах.

Удивился внучок, никогда сроду не видел он никого, кроме бабушки с дедушкой. Красивый был молодец: усы чёрные, вверх подкрученные. А на голове кушма красуется. Бросил Пан взгляд на избушку, рассмотрел внимательно, да и пойди к ней. Не на шутку испугался внучок, вспомнил слова бабушки: никому не отпирать! А придут коль — то сперва в окошко постучат и окликнут.

Идёт Пан — не останавливается, шароварами своими машет. Спрятался внучок под окошком и выглядывает с краешку. Совсем близко подошёл Пан, уши навострил, да как начнёт стучать-колотить, а малыша в окошке будто и не видит вовсе. Отскочил от окошка внучок, спрятался под скамейку, съежился калачиком — ни жив не мёртв.

Прицокал бес к двери избушкиной. Да как начнёт стучать-колотить, а малыша в окошке будто и не видит вовсе. Отскочил от окошка внучок, спрятался под скамейку, съежился калачиком — ни жив не мёртв.

— Ни на сажень не сдвинуть двери нашей! Дедуля с бабулей в четыре руки — и то еле открывали! Даже помощи моей просили, как с ярмарки вернутся. — подумал внучек, пытаясь успокоить свой страх.

Услышал вдруг внучок три стука в окошко. И услышал он заветные голоса своих стариков. Звали они его на подмогу — отпереть дверь-хранительницу. Возрадовался внучок — прогнали они черта поганого! Вскочил из под лавки, а никаких стариков там и в помине не было. Чёрт глаза в окно таращит и к стеклу язык своим длиннющий прижал. Потряхивает серьгами золотыми. Смотрит на внучка, подмигивает и говорит через окно:

— Здоров, царевич! — втянул раздвоенный язык в зубастую пасть.

— Какой же я царевич? — тихо и растерянно проблеял внучок.

— Царевич-царевич! Малой нашего Царя, в темнице заточили которого. — проблеял черт голосом ни то человеческим, ни то твари дикой — Испустил твой батька дух жизни своей. Всё его войско, раскиданное по миру широкому, услыхало рёв его, как коней двинул. Пора на трон, принц в шортиках! Хе-хе. — из пасти черта капнул сгусток белой пены.

Поморгал внучок, вспомнил дедов рассказ. Про отца своего в темнице заточённого, про славу сеятеля горя, страданий и криков мучительных. Испугало его наследство трона, не хотел он такой власти. Нежный женский голос, внезапно пролившийся из угла избушки, отвлек внучка от морды бесовской, страх наводящей.

— В беду ты попал, сынок! Родной мой, ненаглядный! Взгляни же сюда, выше — тихо доносился голос откуда-то сверху.

Взглянул внучок и понял, что от иконы доносится голос. Никогда он не осматривал её — уж сильно высоко висела икона на верёвочке своей. Увидел он что с иконы матушка-корова в одеяниях золотых смотрит на него. Смотрит, и всегда смотрела. Да виду давеча не давала. Голова её покрыта и света ореол источает.

— Привязана я тут на верёвочку. — полилось нараспев из иконы — спусти меня, сынок мой, помощью тебе сослужу — подарил надежду малышу материнский глас.

— Как же я тебя спущу, коль висишь ты так высоко? Коротки ручки мои и ножки. Не достанусь я ни до тебя, ни до верёвочки.

— Подвязана верёвочка через кровлю — в стенку. Из стенки, через избушкину подлогу, проведена прямиком в сундук — подсказала мать-пятнистая бурёна — там верёвочку распутаешь, да меня спустишь.

— А сундук как же мне отворить? Дедуля с бабулей открывали его, но тайну держали за каждым разом. Не знаю я а ни где ключ лежит, а ни где пята тайная, сундук отворяющая.

— На замочек подуешь — ключик сразу там и объявится — ответила корова.

Ушки внучка вняли наставлениям матки-коровки. Склонился к затворени и аккуратно, бережно подул два раза. Засверкала пустота затворная, малютками-малышками — ангелочками золотыми. А мальчонок только моргнул — так ключ в замке объявился и повернулся. Так и отворился сундучок. Заглядывает мальчонка всерёдку, а там киёк верёвкой запетлянный и мешочек торбой завязной лежит. Озадачился мальчик, чуждо стало пониманию дитятки: “Откуда же бабушка и дедушка все одежды и утвари брали? Неужто запаслись аж до похода на ярмарку с времен давних?”

— Ты, Царевич! — окликнул бесина мальчика — Чего это ты там мутузишься? Неужто от царства своего в сундуке хочешь спрятаться? — добавил он лукаво, хехекая и хохокая.

Поспешил малыш, как бурканье чёртово почуял. Подгоняемый страхом козлосвинной жуткой хари, поторопился киёк от верёвки отвязать и спустить матушку с небеси потолка избушоного. С небес дощечатых к себе — в тёплые ладошки. Распетляв палочку, раскинулся объятиями — матушку свою принять, приголубить и сжать крепко-крепко до сердечка прильнув.

— Где же ты была зимами и вёснами, мамочка? — жалобно промурлыкал мальчонок.

— Тут была я, вверху избушки. Висела — словно парила. И на теремок глаз положила. Как чадушко моё растёт, как старцы поживают и не обижают ли никого в избе сей? — промычала мордашка матери.

Не пролили света мальчику материнские разъяснения. Много вопросов нависало тучами грозовыми, а ломать над ними голову не было силы никакой. “Как же так? Почему матушка, отдавна будучи в избе, никогда не объявлялась, слова ласкового со своей высоты не говорила? Иль боялась испугать появлением неожиданным? А знали ли о ней деда с бабой? Ну как это не знали, ведь верёвочка в их сундуке петличкой лежала! Значит, они её туда и повесили? А зачем повесили? Неужто от матери хотели меня отгородить?” Сундук тоже непонятен был малышкиным мыслям. Так много всего было оттуда: и одежды, и обуви, и ложки расписные, и погремушки расписные, и кашка с картошкой. “А кем же был батя на самом деле? Царём людей он был, или… чертей?”

— Беда всюду и спасенья не видать — обреченно процедил малыш в стёклышко иконы. — Только ты у меня, матушка, осталась.

Громко загремела дверь. Быстро обернувшись, малыш уже не увидел в окне рыла чертовского. “Дверь отпереть хочет!” — быстро подскочил малыш к двери, упершись в неё спиной. Жал ногами в доски пола, что есть силы, сопротивляясь ломящемуся черту.

— “Я же так долго не смогу! Что ж мне делать, матушка?” — воплем вопрошал он к животному взгляду иконы.

После вопроса громко затрещал избушкин кров. Одна за другой взлетали вверхи деревяшки, загораясь небесным огнём. Крыша разлетелась деревянным роем в выси, обнажив перед мальчиком небо над избой. Летели, умалялись точечки, стремились к раскинувшимся во всё небо крыльям. Он увидел Серафима! Птицу-небодержателя! Крылья Серафимовы, рая крошками покрыты. Нет края взору твоему, всё зреет око твоё могучее. "Птица святая, солнышко шестикрылое, серафимушка…" — пронеслось в голове внучка. Тот самый серафим, хранивший сон малыша, когда тот семечкой обратился под скамьей. И сейчас он прилетел со своим спасеньем, не забыл малютку. Мальчонку осветило пламя твари небесной. Как распустившийся райский цветок, давший миру все цвета: от черна до бела — так сияло каждое крыло серафимово.

Не успел малыш опомниться, а уже зёрнышком лежит на полу. Малютка не волновался за свою участь. Ведь око серафима следило за ним, а малыш не сомневался в благородности взгляда сего — охранит величавый взгляд серафима от всего дурного. Полетели стены бревенные следом за щепками кровли избы и семечка с матушкой-иконой взлетели за ними. Сундук летел набекрень наклонившись, выпорхнул из него мешочек — единственное что его насыщало. Посыпались из мешочка зернышки — только сейчас малыш узнал что же там было. Растворился он в парящей россыпи. "Уж не затеряюсь ли среди них?" — забеспокоился малыш. Остановилось мгновенье. Втянул мешок в свою утробу семечки и шнурком края свои опоясал. А матушка как углядела сыночка — мигом за ним в мешочек вскочила. Подхватил и понёс серафим мешочек на крыле своём. Хоть и семенем крохотным обернулся малыш, но всё видел из чудесного мешочка. Видел матушку свою рядом, тепло серафимова крыла чуял. Смотрит оком своим вниз и растерялся, неспокойно стало. Видно опушку с теремом покорёженым, весь в пепле. Горит огонь на обломках. Беса заприметил, скачет копытый по поляне, гневается-дурится. Пуще прежнего жуть душу заковала. Ведь чёртина та уже не купцом рогатым была. Всеми самыми жуткими мордами, пастями, харями, зубами да клешнями переливалась морда нечисти. Гнойным комом месился-лепился лик бесий. То туда, то сюда, то растянется, то скрутится, то задёргается во все стороны кольями. Гнилью чумной покроется, обмякнет, да сожмётся-слепится икринкой величиной с арбуз спелый. Да не рыбья та икринка, а медведками десятиусыми она полна. Копошатся сотнями, усиками шевелят. Да как прорвут кору икорную! А прорвавшись сразу обернулись десятками червивых морд людоедских, гнойниками сплошь покрытыми. Грызли-мелили язык собственный кольями кривых зубей, залились кровью кипящей. Зашипела, запенилась кровь, испепелила улей людоедских рож. Лопнули пасти. Солнцем потухшим обратилась голова черта, валуном черно опаленным затвердела на шее. Зашатался он на своих копытах, тяжести не выдерживая. Да тут треск зубами — пасть со всех сторон обхватила шар, покрыла чешуйными щеками-скатертями. Блеснула очами объявившаяся тварь глубин морских, сглотнув опалённое месиво всей чередой превращений морды. Упёр руки в бока рыбоглавый чёрт, пасть раззявил, улыбку щучью оголив. Распустился из неё кустарник иссиня-фиолетовый, кустарник перстов когтистых. Дёргались без упокоя те пальцы, словно душу живую искали своим когтём. Дёргаются, всё вокруг скребут: авось выскребут что живое. С проворностью сороконожки многопалой прощупывали-проскрябывали, пробирали путь наружу из рыбьей пасти. Разок лишь стоило царапнуть чешуйку — так сразу налетели роем саранчиным на морду твари водной. Завились пальчики-скребуны, места нетронутого не оставляя на морской химере. Взялись скрести пуговки рыбьих глаз, да так помаленьку, словно забавляясь. Скрябь-дёрг-цик, растягивали они очи в что-то длинное, словно вытягивая червя из норки глазницы. Сыпалась рыбья чешуя, а под чешуей той…

— Ха-ах… — не продыхалось семечке-мальцу — Деда, бабу… Как… — не получалось продохнуть — же так…

Обмякли коготки, закончили свою царапную трапезу, повисли гроздью изо… Нет, не рыбьей глотки, а из губ человеческих висели. Старых, морщинистых, бледных губ стариков. Бабушка и дедушка. Голова одна — а два лица: п…