Вольная вода. Истории борьбы за свободу на Дону

Откуда казаки пришли. Поиски древнего казачества

«А нас на Руси не почитают и за пса смердящего. Отбегаем мы из того государьства Московскаго из работы вечныя, ис холопства неволнаго, от бояр и от дворян государевых, да зде прибегли и вселились в пустыне непроходней…» – так о происхождении донского казачества писал в 1642 году есаул Федор Порошин в «Повести об азовском осадном сидении Донских казаков». Писалось это вполне официально и обращено было к Земскому собору Московской Руси, у которой донцы просили помощи в неравной борьбе с турками. Стало быть, донское казачество появилось в результате бегства обездоленных и недовольных, утекавших на опасный, но свободный юг. Так, но не совсем. Историки-казаковеды на протяжении многих лет выдвигали различные теории происхождения донского казачества. Сама эта проблема превратилась в основной вопрос казаковедения, стала предметом не только научного интереса, но и идеологических спекуляций. Попробуем разобраться в разноречивости версий и весомости их аргументов.

Что не устраивало историков в «автобиографической» версии происхождения донских казаков, приведенной выше? Многое. Во-первых, было непонятно, как вчерашние беглые холопы и крестьяне стали вдруг искусными воинами, доставлявшими массу беспокойств могущественному османскому султану. Во-вторых, трудно было объяснить, почему привыкшие к земледельческому труду крестьяне вдруг забывают свой modus vivendi и живут военно-походным промыслом. В-третьих, историкам не давал покоя вопрос о том, как переселенцы смогли выжить в новых природно-климатических условиях, в окружении совсем не мирных соседей. Напомню, что Дон в те времена – территория со славой весьма зловещей, называли ее Диким полем. Здесь всегда было небезопасно. Внезапным огненным смерчем могли нагрянуть крымские татары и ногайцы. Отнимали они или жизнь, или свободу, а уцелевшим оставалось только разоренное хозяйство.

В XVIII веке российские историки пытались отыскать корни казачества в эпохе раннего Средневековья. Петровский сподвижник Василий Татищев, успевавший между основанием городов и совершенствованием уральских заводов заниматься историей, полагал, что донские казаки имели северокавказское происхождение, а точнее, были «из Черкас от Бештау». В версии Татищева прародиной казачества выступал район Пятигорья, где разворачивается действие лермонтовского «Героя нашего времени». В 1282 году, по сведениям Татищева, предки донцов переселились под Курск. Оттуда вскоре ушли на Днепр, где основали город Черкасы. С Днепра казаки переселились на Дон, «построили город Черкаской» и стали в нем жить. У Татищева донские казаки прошли долгий путь, который, вероятно, сделал их привычными к смене места обитания и закалил военные навыки.

Версию, близкую к татищевской, высказал один из первых профессиональных российских историков немец Готлиб Байер. Он так же увидел прародину казаков на Северном Кавказе и поддерживал мнение о древнем происхождении казачества. «…Казаков можно было почитать за древний народ»; они еще «в 948 году жили в нынешней Кабарде близ Кавказских гор, где они от великого князя Мстислава в Российское подданство приведены были», писал ученый немец. Байер считал казаков продуктом смешения представителей различных народов, волею судеб оказывавшихся среди сынов вольного Дона. Он отмечал, что казаки «всегда принимали россиян, поляков и других, которые у них искали прибежища».

О толерантности казаков писал и историк Петр Голубовский – автор одного из первых исследований кочевого мира на границах Древнерусского государства «Печенеги, торки и половцы до нашествия татар. История южно-русских степей IX–XIII вв.» (1884). «Обыкновенно, – повествовал Голубовский, – борьба производит ненависть ко всему, что не составляет „нашей, моей“ нации; она имеет следствием консерватизм в нравах и обычаях, не допускающий никаких уступок… Но (у казаков. – А. У.) мы этого не видим. Эта национальная терпимость, оказываемая запорожцами и донцами, есть традиция глубокой древности. Никто из них не сказал бы, почему он так смотрит на других людей не одной с ним нации, потому что эта оригинальная черта срослась с ним и, нам кажется, ведет свое начало с того времени, когда действовали предшественники запорожцев и донцов, их отцы по духу, первые организаторы казачества, бродники и берладники, в общину которых вошли и входили и тюркские, и, вероятно, всякие другие элементы». По Голубовскому, казачество выросло из бродников и берладников – русских общин, которые боролись за жизнь в Диком поле с соседями-кочевниками в XII–XIII веках.

Казаки действительно не страдали этническими стереотипами и фобиями. Во многом поэтому они стали авангардом российской колонизации. Проникая на незнакомую территорию, казаки быстро адаптировались к новой природной и социальной среде. Как отмечал неизвестный автор книги «Колонизация Кавказа и казаки» (1886), «где оснуется 10–20 казаков – они уже принимают в свою общину всех – русских крестьян и черкесов».

Некоторые теории древнего происхождения донского казачества выглядят весьма экзотично. Алексей Попов, бывший в начале XIX столетия директором училищ в Войске Донском, заявил о происхождении донских казаков от амазонок. Никаких доказательств в подтверждение своего «открытия» автор не привел. Попову покровительствовал герой Отечественной войны 1812 года атаман Матвей Платов, поэтому ученой критики директор училищ мог не опасаться.

Плодовитый историк-любитель Евграф Савельев, который в конце XIX века служил на Дону приходским учителем, попытался выявить историческую генеалогию казачества. Картина получилась масштабной. Корни казачества Савельев «откопал» в истории скифов, сарматов, гуннов, хазар, а также счел казачьими предками этрусков. Исследовательским методом Савельева стала фантазия, подкрепленная созвучиями (иногда весьма отдаленными) в названиях народов и территорий. Вот как он вывел казаков из древних ариев, следите внимательно: «Итак, арийцы, выселившиеся из Арианы, распространились по всей западной и южной Азии, восточной и южной, а потом и остальной части Европы… Военное сословие у них называлось „Ас“… Передовые отряды Асов носили название Геты, Хеты, Четы, Гайдамаки и т. п., от геть – идти вперед, в поход… Куда проникали Азы-Геты или Ас-Саки, мирным ли путем или с мечом в руках, от Индии до Италии и Испании и от дельты Нила до Скандинавии, там они, как носители древней арийской цивилизации, становились во главе правления, составляя из себя высшее благородное сословие – „конных азов“ или князей и „Азов-Саков“ или Казаков».

Поиски древнего казачества – это только одна из граней основного вопроса казаковедения. Он разрешался не только по времени образования казачьих общин, но и в тесном переплетении с противоречивой историей взаимоотношений донцов и государственной власти.

Государственный порядок и казачий хаос

Николай Карамзин, Сергей Соловьев, Василий Ключевский – великие русские историки XIX века, для которых высшей исторической ценностью было государство как универсальный механизм поддержания порядка и следования путем прогресса. Соответственно, в казачестве, которое долгое время было примером негосударственного способа самоорганизации, они видели в основном вред и смуту.

«Происхождение их (казаков. – А. У.) не весьма благородно», – писал Карамзин. Предками донцов Карамзин называл азовских казаков, «которые в XV веке ужасали всех путешественников в окрестностях Дона», и русских беглецов, «искавших дикой вольности и добыч в опустевших улусах Орды Батыевой». Выходило, что донские казаки были потомками грабительских ватаг с Дикого поля. Любопытно, что появление карамзинской «Истории государства Российского» с этим пассажем о «не весьма благородном» происхождении казачества совпало с формированием нового донского дворянства, стремившегося стать частью дворянства российского. Поэтому труд Карамзина на Дону не жаловали, а местные историки стали активнее искать ответы на вопрос о происхождении казаков.

Влияние Карамзина на исторические взгляды и общественное мнение первой половины XIX столетия было огромно. Именно его обидная оценка, выданная казачеству, стала причиной общего негативного отношения к казакам в российском читающем обществе. Настроение это только закрепилось после публикации монументальной «Истории России с древнейших времен» (29 томов в первом издании) Сергея Соловьева, который упорно и неустанно писал свое сочинение целых 30 лет. Он считал казаков силой антигосударственной и даже антиобщественной. Согласно Соловьеву, казаки были «людьми безземельными, бродячими, людьми, которые разрознили свои интересы с интересами общества, которые хотели жить за счет общества, жить чужими трудами». Соловьев убеждал читателя во вредности казачества, которое шло против государства, а значит, и против разумного развития: «…Казак, разумеется, не мог согласовать своих интересов с интересами государства, беспрестанно действовал вопреки последним». По мнению Соловьева, казачество «усиливалось за счет государства, вытягивая из последнего служебные и производительные силы». Получалось, что казаки-разбойники стояли на пути государства как единственного в России европейца, стремившегося приучить народ к порядку и благоустройству. Стоит ли говорить, что Соловьев полностью одобрял государственную политику по полному подчинению вольного Дона.

Близка соловьевской по смыслу и звучанию версия происхождения донского казачества, предложенная Василием Ключевским. Это неудивительно, ведь Ключевский был учеником Соловьева. Начало казачества Василий Осипович видел в слое «людей без определенных занятий и постоянного местожительства», который появляется в XV веке и оседает в пограничных со степью городах. Слабость Орды, распавшейся на несколько независимых ханств, позволила этим вагабондам (бродягам, проходимцам) выбраться «с оружием в руках… в степь для рыбного и звериного промысла». Они объединялись в артели для совместного промысла и поселялись на Верхнем Дону. Так, по мнению Ключевского, человек с ружьем стал вольным донским казаком.

Как была устроена донская вольница?

«В куль да в воду» – так казнили на Дону за измену, трусость, воровство и убийство. Виновного завязывали в мешок и бросали в реку. Суровость наказания отражает высокую ответственность казака перед сообществом. Донские казаки заселили открытый и опасный фронтир, где можно было надеяться только на собственные силы, малодушным здесь места не было. Жизнь при постоянной военной угрозе, необходимость выживания в трудных условиях – все эти обстоятельства стали условиями формирования демократических институтов управления на Дону. «Казаки, соединяясь в одно общество из разноплеменной вольницы, не могли иначе распоряжать общественные предметы и дела, как только общим советом», – писал донской историк Василий Сухоруков (1795–1841). Казаки в XVI–XVII веках доверяли только своим выборным предводителям – атаманам. Их выбирали на Войсковом круге, который проходил в столицах Донской республики: до 1622 года в Раздорах (Раздорской станице), в 1622–1637 годах в Монастырском городке, в 1637–1642 годах в отвоеванном у турок Азове, в 1642–1644 годах вновь в Раздорах и с 1644 года в Черкасске.

Принимать участие в круге могли все донские казаки, но на практике собирались жители столицы и ее ближайших окраин. Остальные же казаки признавали легитимность принятых на круге решений. Казаки собирались в круг на большой площади (майдане) или у собора и решали самые разные вопросы: договаривались о военно-промысловых походах, выбирали атамана и есаулов, принимали царских послов, решали судебные дела и объявляли приговоры. Проведение собраний-кругов, выборы атамана и других должностных лиц придавали вольной казачьей жизни как бы официальный, утвержденный характер. Как отметил историк Олег Усенко, «с точки зрения донцов, практика созыва кругов и выбора на них атамана и его помощников отличала казаков от „воров“ и „разбойников“ и делала любые их мероприятия законными».

Механизм работы донского казачьего круга, а также его функции схожи с древнерусской вечевой традицией, которая дольше всего просуществовала в Новгородской республике (до 1478 года). Кроме Войскового круга, который проходил в донской столице, в других казачьих поселениях для решения важных вопросов повседневной жизни также собирались местные круги. Такое устройство отчасти напоминает древнескандинавскую систему управления эпохи викингов (VIII–XI века). Скандинавы проводили тинги – региональные народные собрания и альтинги – всеобщие советы, на которых обсуждали особенно важные дела. Альтингом называется и современный парламент Исландии, старейший в мире.

Обсуждение дела на казачьем круге часто было бурным и могло закончиться рукопашным столкновением. Так бывало и на новгородском вече, когда противоборствующие стороны сходились на Великом мосту через Волхов. 12 апреля 1670 года на круге в Черкасске Степан Разин едва не убил войскового атамана Корнилу Яковлева, который выступал против конфронтации с Москвой. 7 апреля 1688 года на круге решалась судьба бывшего атамана Самойлы Лаврентьева, которого московское правительство требовало выдать как опасного старообрядца-заговорщика и преступника. Атаман Фрол Минаев – противник Лаврентьева и близкий Москве политик – пытался убедить казаков в необходимости выдать Лаврентьева. Но круг колебался. В решающий момент со словом в защиту Лаврентьева вышел казак, имя которого неизвестно, но его выступление почти убедило остальных в невозможности исполнить требование Москвы. Казак красноречиво настаивал на неуклонном соблюдении вольных донских традиций, а значит – отказе выдавать государственных преступников. Далее события развивались трагически: «И Фрол Минаев со своими товарищами, которые великим государям (Иван V и Петр I. – А. У.) служат, усмотря воровский их (казаков – противников выдачи Лаврентьева. – А. У.) вымысел, чтобы их до большего дурна не допустить, закричав, кинулся с насекою (длинная деревянная трость с серебряным шаровидным навершием. – А. У.) и велел его бить до смерти: и казаки того казака били и из круга выкинули мертвого».

Войсковой круг не имел установленных сроков работы, казаки собирались по случаю. Но чаще всего важные круги проходили весной, обязательно собирались на семик – 17 мая. К этому дню на Дон приезжали царские послы, доставлявшие государево жалованье (деньги, железо, свинец, порох, бумагу, ткани), которое полагалось казакам за службу: участие в военных экспедициях, сопровождение дипломатических миссий. Московский посол приветствовал донцов от царского имени: «Великий государь вас, атаманов и казаков, и все Донское Войско за верную службу жалует и милостиво похваляет, и велел вас, атаманов и казаков, спросить о здоровье». После этого ритуала жалованье дуванилось (разделялось) между казаками.

«Выборным президентом Донской республики» называл войскового атамана историк и общественный деятель Сергей Сватиков (1880–1942). Власть атамана была ограничена всевластием круга, привилегией атаманского статуса было представление дела войску. Атаманов казаки слушали с особым вниманием, но это не означало единодушного согласия. Известны случаи атаманского низложения прямо на казачьем круге. «Круг в XVII веке всегда был выше атамана и в любой момент мог сместить его», – отметил историк Николай Мининков. Но многое зависело и от личности атамана. История Дона знает сильных, влиятельных атаманов, настоящих мастеров политической борьбы: Иван Каторжный, Епифан Радилов, Корнила Яковлев, Фрол Минаев. Пользуясь харизматическими качествами и популярностью или создавая патронажные сети, сильные атаманы могли приобретать большое влияние, продавливать свои решения и оставаться у власти долгие годы. Сложив с себя бремя атаманской власти, казак ничем не выделялся среди остальных донцов, его лишь могли терпеливее выслушивать на круге, но не более.

В XVI–XVII веках вольный донской казак жил охотой, рыболовством, но главным источником существования и обогащения являлись военные походы. Донские казаки грабили купеческие караваны по Волге, разоряли персидские владения на Каспии, донские струги – небольшие парусно-гребные суда с малой осадкой и великолепной маневренностью – атаковали Трапезунд (современный Трабзон) и предместья Стамбула. Историк Владимир Королев в книге «Босфорская война» приводит сведения, согласно которым в XVII веке Османская империя с трудом сдерживала натиск морских экспедиций донских и запорожских казаков, в первой четверти того же столетия многие современники признавали, что именно казаки были «хозяевами Черного моря».

Земледелием до рубежа XVII–XVIII веков на Дону почти не занимались. Это было связано с несколькими обстоятельствами. Во-первых, условия постоянной военной тревоги никак не располагали к систематическому труду земледельца, в любой момент поля и посевы могли быть уничтожены нагрянувшим врагом (турками, черкесами, калмыками). Во-вторых, донские казаки справедливо полагали, что развитие земледелия могло привести к социальному расслоению, «появлению панов». Московская Русь была как раз аграрным государством, от которого бежали на Дон. Казаки интуитивно чувствовали, что земледелие приведет за собой несвободу. Один из заветов легендарного донского атамана Ермака (1532–1585), покорившего Сибирь, гласил: «Землю, казаки, пахать нельзя, мы – воины! Станем землю пахать – паны появятся. Ловите рыбу, разводите скотину, ходите на гульбу, за зипунами».

До начала XVII столетия донское казачество представляло собой военный мужской союз, в котором не было места женам и детям. Женщин казаки захватывали в военных походах, а затем, вернувшись с ними на Дон, сожительствовали с пленницами без брачных отношений. Историк и этнограф Михаил Харузин (1860–1888) упоминает случаи, когда у казаков целого поселения на всех была одна женщина. Бессемейный образ жизни объясняется трудностями, с которыми ежедневно сталкивались казаки. «Ведя походный образ жизни, и подвергаясь сами в своих городках беспрестанным нападениям со стороны многочисленных степных врагов, казаки не могли желать стеснять себя семьей», – писал Харузин.

По некоторым сведениям, после того как женщина перестала быть на Дону редкостью, от детей, нажитых в сожительстве с пленницами, казаки стремились избавиться как от обузы. Младенцев бросали в Дон. Несколько позже в живых стали оставлять мальчиков, а девочек продолжали «метать в воду».

Ситуация кардинально изменилась после завершения Смуты (1598–1613). Новый царь Михаил Федорович избрал курс на партнерские отношения с Доном (вскоре, правда, перешел к политике запугивания) и стал присылать казакам жалованье. К середине XVII века семейная жизнь стала на Дону обычным делом, начали складываться потомственные казачьи фамилии, донские семьи-старожилы.

Неправильная тема

После Гражданской войны, в 1920–1930‐х годах, советские историки воевали с казачеством на страницах своих сочинений. «Разрушение легенды о казачестве», «Крах казачества как системы колониальной политики» – некоторые примеры таких научных трудов. Казаков объявляли приспешниками темных сил, врагами народно-освободительного движения. Тогда много писали о казаках-кондотьерах, продавшихся дворянско-помещичьим эксплуататорам и колонизаторам. Рассматривая происхождение казачества, историки подбирали слова схожего тона и смысла. Историк-революционер и ветеран Гражданской войны Николай Янчевский полагал, что казаки были чем-то вроде «морских пиратов и торговцев разбойничьего типа эпохи первоначального накопления капитала». Похожие оценки казачеству давались и в популярной литературе. Первым советским учебником истории стала книга Михаила Покровского «Русская история в самом сжатом очерке». Сочинение выдержало 10 изданий и являлось народным навигатором в области отечественной истории на протяжении 1920–1930‐х годов. Покровский описал казаков как социальных эгоистов, которым чужды благородные устремления, но близки шкурнические интересы: «Все эти люди (казаки. – А. У.), хотя и ушли из-под Москвы от тяжелой неволи, ни о чем так не мечтали, как о том, чтобы вернуться на старое пепелище, но вернуться конечно не в виде беглых крепостных, а в виде свободных людей, которые не только не ходили бы на барщину и не платили налогов, но может быть засели бы в боярскую усадьбу и сами сделались помещиками. Такие мечты в особенности носились в умах тех наиболее счастливых из переселенцев, которые успели на новых местах обзавестись каким-нибудь хозяйством и уже конечно не желали променять своей относительно сытой и счастливой доли на жизнь простого крестьянина подмосковной деревни».

С конца 1930‐х годов начинается медленная реабилитация истории казачества. Это было связано со своеобразной национализацией истории в сталинскую эпоху. Интернациональный классовый подход уступает место новому советскому патриотизму. Все чаще в казаках стали видеть крестьян-нонконформистов, которые бежали на Дон и вели отчаянную борьбу против феодалов. Образ казака XVI–XVII веков сливался с угнетенной крестьянской массой, а выступления с участием казаков назывались крестьянскими войнами.

Прорывом в исследовании донского казачества стали работы профессора Ростовского государственного университета Александра Пронштейна, в которых автор представил подробную социальную историю пограничного общества в его развитии и взаимодействии с российской властью. В книге «Земля Донская в XVIII веке» Пронштейн отметил, что бежавшие на Дон крестьяне хотя и освобождались от власти помещика, но вместе с тем обрекали себя на тяжелые испытания. Жизнь на юго-восточной окраине Российского государства была крайне опасна: природные катаклизмы, набеги кочевников. Именно этим можно объяснить малочисленность донского казачества в XVI–XVII веках.

На излете советской эпохи появилась книга Александра Станиславского «Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории» (1990). В ней историк представил казаков в качестве отдельного социума, имевшего собственные сословные интересы. По мнению Станиславского, одним из осевых элементов российской Смуты начала XVII столетия являлась война между казачеством и дворянством «за преобладающее влияние в армии и долю в доходах». Казаки силились уничтожить дворянство «как правящий класс» и занять его место.

Разные истории свободного времени

В постсоветское время, полное лучших надежд и открытое всему новому, о донском казачестве писали и говорили много и по-разному. Историки детально изучили различные стороны прошлого донцов: от военных походов до бытовых обычаев и повседневности. Значительное место, как и прежде, отводилось проблеме социального происхождения казачества. В капитальном исследовании «Донское казачество в эпоху позднего Средневековья» Николай Мининков (сын Александра Пронштейна) отмечает, что казаками становились далеко не только крестьяне. Среди донских атаманов XVII столетия встречаются представители русских дворянских родов. Таков, например, атаман Иван Васильев, который до ухода на Дон был князем Иваном Васильевичем Друцким. В казаки шли и служилые люди из разных российских городов, обиженные начальством, наворотившие подсудных дел или наделавшие больших долгов.

История вольного Дона интересовала и зарубежных историков. Известный знаток российской истории австриец Андреас Каппелер написал специальную работу о различных казачьих сообществах, в том числе о донских казаках. Каппелер сравнивает Дон с Запорожской Сечью и подчеркивает устойчивость политической независимости донцов на протяжении XVI–XVII веков.

По-иному расставлены акценты в книге американского исследователя Брайана Боука «Имперское пограничье: казацкие общности и имперское строительство в эпоху Петра Великого». Историк прослеживает сложный процесс трансформации донского казачества из «открытого» в «закрытое сообщество», которая, по мнению автора, завершилась в 1720–1730‐х годах. На смену донскому фронтиру пришло регламентированное государством пограничье, а казаки из свободного мужского братства превратились в государевых слуг, занятых обороной южных рубежей.

Здесь нет возможности хотя бы кратко остановиться на всех значимых работах новейшего времени. Отчасти этот пробел восполнен в библиографическом списке.

Несмотря на полифонию оценок и мнений о происхождении казачества, почти все они сходятся в том, что Дон стал пристанищем, где можно было обрести или сохранить свободу. Берега вольной реки объединили разномастных беглецов в крепкое сообщество. Даже после превращения в военную касту, в продолжительных походах казаки тяжело переживали расставание с домашней рекой. В конце XVIII века многие из них снова бежали на Дон. На этот раз с другой реки – Кубани. И вновь это противоречило государственным интересам.

Как донцы оказались на кубани

Русский и американский историк Георгий Вернадский периодизацию отечественной истории строил на взаимоотношениях леса и степи. Под лесом понималась не только природно-географическая реальность, но и историко-культурное наполнение, которым выступало оседлое хозяйство русских пахарей. Открытый простор степи был неразрывно связан с миром кочевников Евразии, которые то и дело терзали юго-восточные рубежи Российского государства. В пору расцвета Монгольской империи и улуса Джучи – более известного в российской традиции как Золотая Орда – перевес в лесостепной борьбе был на стороне кочевников. Однако в XV–XVII веках пространство степи сотрясали междоусобицы, чем воспользовались предприимчивые московские государи. Это привело к новой расстановке сил. Теперь уже лес теснил степь и диктовал свои условия. По мнению Вернадского, в 1696–1917 годах происходит «объединение леса и степи в отношении хозяйственно-колонизационном». Объединение предполагает добровольный характер взаимного действия, но на деле сильное Российское государство присваивало территории Великой степи, добивая осколки могущественной некогда Орды.

Ее ослабевшими наследниками являлись в том числе Крымское ханство и Ногайская Орда. Ногайцы в первой половине XVI века были значимой политической силой в Восточной Европе, но вскоре ногайская знать вступила в затяжную внутреннюю борьбу, и от былого могущества ногаев не осталось и следа. В книге историка Вадима Трепавлова «„Орда самовольная“: кочевая империя ногаев» читаем: Уже с середины XVI века раздоры между приверженцами сближения с Россией, сторонниками ориентации на узбекские ханства и теми, кто тяготел к Крымскому ханству, привели к распаду державы. Ногайцы разделились на Большую Орду, которая занимала обширные территории между Тоболом и Волгой, и Малую Орду, осевшую в Приазовье и Прикубанье. В XVII веке Большая Ногайская Орда перебазировалась на западную сторону Волги. Местом передвижений разрозненных номадов стало пространство Волго-Донского междуречья».

Ногайцы признавали политический суверенитет Османской империи. Ситуация изменилась с заключением Кючук-Кайнарджийского мирного договора, который подвел черту под Русско-турецкой войной 1768–1774 годов. Турецкий султан обязался сделать «вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти… всех татарских народов… пребывающих под самодержавной властью собственного их хана Чингисского поколения». То есть ногаи Прикубанья и Гиреи Крыма становились независимыми от Османской империи. Российское правительство рассчитывало, что, ограничив влияние Стамбула на своих соседей, устранит постоянную угрозу южным имперским рубежам. Однако российский ставленник на престоле крымских ханов Шагин-Гирей (1745–1787) вскоре потерял контроль над ситуацией в Северном Причерноморье. Хан стремился реформировать государственное устройство и социальные порядки в Крыму, но многочисленное и влиятельное дворянство видело в его преобразованиях лишь заискивание перед российской императрицей Екатериной II. У хана-реформатора были сторонники, но еще больше противников. Татарская и ногайская знать погрузилась в омут междоусобиц и политических свар.

Замятня в Крыму раздражала Петербург. В 1783 году Екатерина II и ее всесильный фаворит князь Григорий Потемкин разрабатывают проект присоединения Крыма к России. «Решилися мы взять под державу нашу полуостров Крымский, остров Тамань и всю Кубанскую сторону», – записано в Манифесте от 8 апреля 1783 года «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и Кубанской стороны под Российскую державу». Однако сочинением приличного манифеста дела не решишь, на практике необходимо было привести новых подданных к присяге.

На «кубанской стороне» эту задачу возложили на генерал-поручика Александра Суворова, того самого, который впоследствии взял Измаил и перешел Альпы. В его распоряжении были как регулярные войска, так и донская казачья конница во главе с атаманом Алексеем Иловайским. Поначалу казалось, что ногайцы смирились с падением ханской власти, а главное – с планами Потемкина по их переселению на Урал. Спросите, почему туда? В Петербурге опасались османского влияния на ногайских мусульман-единоверцев и решили переселить кочевников подальше от турецкой границы. 22 июля 1783 года Суворов писал Иловайскому, что ногайцы «жнут теперь хлебец и собираютца на Уральскую степь в неблизкий поход, что, уповая на милосердие всевышняго, дней через десяток начатца может во всех сих странах. Все наличные вступили в высочайшее подданство, с чем ваше превозходительство милостивый государь поздравляю…».

Все изменилось 2 августа 1783 года, когда Суворов получил известие о восстании ногайцев, которые перебили конвойные команды и начали прорыв на юг – за Кубань. Восставшие надеялись уйти в земли вольных черкесов и рассчитывали на помощь османского султана. «Я сию минуту выступаю. Бога ради, елико можно, Ваше Превозходительство, поспешайте с толикими людьми, сколько ныне при вас в собрании есть, к Кагальницкой мельнице войска подкрепить и оные спасти», – писал встревоженный Суворов все тому же Иловайскому.

В Прикубанье развернулась ожесточенная схватка. В ежедневных стычках и крупных сражениях гибли сотни и тысячи ногайцев, казаков, русских солдат. Значительной части восставших кочевников удалось уйти за Кубань. Собрав силы в мощный военный кулак, Суворов отправился в Закубанскую экспедицию. В октябре 1783 года ногайцы потерпели поражение. Ногайская аристократия признала присоединение Крыма и Кубани к Российской империи. Вскоре замиренных кочевников переселили в Прикаспий, где их потомки проживают и по сей день, населяя Ногайский район Республики Дагестан.

Новой российской границей на юге стала река Кубань. Здесь на многочисленных постах теперь несли однообразную и изнурительную пограничную службу донские казаки.

Беглецы

Весна 1792 года на Кубани была, как обычно, теплой. Невысокие деревья покрылись сезонным нарядом, который мутно отражался в водах Кубани – реки-границы, отделявшей Российскую империю от закубанских черкесов. Они считались подданными Османской империи, но власть султана над гордыми и независимыми черкесами была номинальной. По условиям Ясского мира (29 декабря 1791 года), завершившего очередную Русско-турецкую войну, османы обещали, что сумеют полностью прекратить набеги черкесов на пограничные русские крепости и поселения. Однако практичная Екатерина II, несмотря на это, повелела укрепить правый кубанский берег новыми фортециями и казачьими станицами. Сия монаршая воля повергла донских казаков в уныние. Их службе шел уже третий год, и наступившей весной они ждали лишь одного – возвращения домой, на Дон.

Вместо этого казакам велели поселиться на Кубани. Начальство приказало рубить лес и строить избы, чтобы к осени в 12 новых станицах могли обосноваться по 200 казачьих семей, а в Усть-Лабинской станице – 400 семей. Всего Екатерина II и кавказский генерал-губернатор Иван Гудович рассчитывали поселить на Кубани до 3 тысяч донских казаков с семьями. Всех казаков, по спискам канцелярии Войска Донского, в это время было 28 314. Получается, на Кавказ должен был отправиться каждый десятый донец.

Казаки, отслужившие на Кубани свою трехлетку, рубить лес и строить избы отказались. Уговоры офицеров на них не действовали, лишь распаляли недовольство. Собираясь по ночам на сходки, казаки обвиняли правительство в грубом нарушении традиций и казачьих прав. Донским казакам и прежде приходилось заселять территории, присоединенные к Российскому государству. В 1724–1725 годах казаков переселили на Терек и в Астрахань, в 1731–1744 – на Царицынскую линию, в 1770–1775 – в Азовскую, Таганрогскую и Моздокскую крепости. Но каждый раз переселения проводились по жребию или очереди. Теперь же казаки должны были оставить родные места по приказу и целыми полками.

В разговорах и пересудах определился предводитель разгневанных казаков – Никита Белогорохов. Это был казак-кипятильник, способный довести апатичную массу до состояния вулканического горения. Он родился и вырос в Пятиизбянской станице, но еще в 1770‐х годах за плохое поведение был выслан то ли в Таганрог, то ли в Азов – точно не известно. Подержав в крепости, власти поселили Никиту во вновь устроенной Екатерининской станице. Но и здесь Белогорохов продолжил буянить, за что числился у начальства казаком «дурного поведения». «Человек решительного характера, дерзкий, готовый на самое отважное, рискованное предприятие и обладавший способностью подчинять своему влиянию других», – написал о нем историк Евгений Фелицын.

Силой красноречия Белогорохов убедил многих казаков, что поселить на Кубани их желают не по монаршей воле, а происками войскового атамана Алексея Иловайского. Казак предлагал отправить к атаману ходатайство об отмене переселения, при необходимости подкрепив его силой оружия. Белогорохову поверили. Тайком от начальства в Черкасск отправились казаки Фока Сухоруков, Степан Моисеев и Данила Елисеев. Посланцам было поручено выяснить, кто же стоит за ненавистным приказанием о переселении донских казаков на Кубань.

22 мая 1792 года Сухорукова и других казаков принял атаман Иловайский в столице донского казачества Черкасске. Выслушав требования недовольных, атаман велел им возвращаться обратно на Кубань и вручил приказ всем донским полкам на Кубани. В приказе призывал подчиняться начальству, а «повелеваемую к строению станиц работу производить без ропота и отрицательства». Правда, Иловайский обещал в ближайшее время отправиться в Петербург, чтобы добиваться у государыни отмены казачьего переселения.

Белогорохов не стал дожидаться возвращения Сухорукова. Ему удалось подбить казаков трех полков (Поздеева, Кошкина и Луковкина) на неслыханное дело – побег с места службы.

Ночью 19 или 20 мая (точнее не установлено) 778 казаков со знаменами и бунчуками (символами власти в виде древка с конским хвостом) оставили расположение своих полков и под предводительством Белогорохова отправились в Черкасск – добиваться правды.

Пройдя ускоренным маршем через степь, в воскресенье, 30 мая, мятежные казаки подошли к столице Донского войска. Они стали напротив города, от которого их отделял Дон, необычайно полноводный той весной. Казаки отдыхали после дальней и трудной дороги, когда Белогорохов позвал их обсудить лихое дело, которое привело их под Черкасск. Как и положено, казаки составили круг, в самую середину его поместили 15 полковых знамен и бунчуков – символ справедливости и законности их действий. Донцы не считали себя изменниками, как раз наоборот, они пытались защитить традиции, отстоять правду, а именно принцип очередности кавказской службы.

Когда все собрались, Белогорохов вышел к частоколу знамен. Казаки внимательно слушали. «Знаете ли вы, отчего мы ушли с линии и зачем пришли сюда?» – спросил зачинатель казацкого возмущения. «Знаем!» – громыхнул хор. Белогорохов предложил казакам дать клятву в том, что они насмерть будут стоять друг за друга и за общее дело. Все согласились и в знак нерушимости клятвы поцеловали знамена. Затем казаки разработали незатейливый план дальнейших действий. Было решено переправиться на другой берег Дона, в Черкасск, и идти к дому атамана, а там требовать доказательств внеочередного наряда на Кубань.

Ранним утром казаки форсировали реку на нескольких десятках лодок, захваченных у местных жителей, которые пасли скотину на левом берегу Дона-батюшки. С поднятыми знаменами беглецы вошли в Черкасск. Не встретив сопротивления, они подошли к атаманскому дому и взяли его в кольцо. По сообщению очевидца, казаки «с превеликим криком» стали требовать к себе атамана. Иловайский некоторое время колебался: к нему пожаловали не три осторожных посла, а несколько сотен гневных казаков. Было о чем задуматься. И все же он вышел к Белогорохову и его товарищам. Атаман спросил казаков, чего они хотят, зачем окружили его дом, покинули службу. В ответ из толпы закричали: «Вы нас не защищаете, а погубляете! Зачем отдаешь нас на поселение? Этого не будет!» Отступив назад, Иловайский громко сказал, что у него есть повеление государыни императрицы Екатерины II о переселении казаков на Кубанскую линию. Одиночные крики тут же смолкли, все казаки разом выпалили: «Покажи его нам!» Атаман приказал дьяку Мелентьеву прочитать монарший указ. Тот зачитал повеление Екатерины II, но казаки не поверили тому, что услышали. «Вы нас обманываете!» – закричал Белогорохов, бросившись к испуганному дьяку. Через мгновение дьяка схватили сильные казацкие руки. Донцы, «дав несколько ударов, сшибли с ног и отняли все те от него бумаги, а дьяк едва мог выкатиться из толпы и уйти под лестницу, где его защитили», – описывает сцену самосуда современник.

Тот день мог закончиться кровопролитием, все к тому шло. У Иловайского были верные части, готовые открыть огонь по смутьянам. К чести атамана, он не стал стрелять в своих. Иловайский и сам понимал, что требования Белогорохова справедливы. Переговоры возобновились. Казаки получили атаманское разрешение беспрепятственно отправиться в родные станицы на заслуженный отдых, их служба признавалась исполненной. Сам Иловайский вновь обещал ехать в столицу империи и просить императрицу отменить указ о поселении донских казаков на Кубани.

Получалось, беглецы добились своего: служить на линии их больше не принуждают, можно отправляться к женам и детям. Казаки так и сделали, разъехались в разные стороны. Таким финалом могла удовлетвориться и власть. В конце концов, что такое семь сотен казаков? Они не могли пробить сколь-нибудь значимую брешь в имперской броне, вместо них можно послать других, а можно и вовсе не казаков. Мало ли регулярных войск, пехотных да кавалерийских полков у великой государыни-матушки?

Но важнее было другое. По огромной Российской империи бродил призрак русского бунта. Со времен Емельяна Пугачева самодержавие остро реагировало на любую смуту, которая возникала в толще народа, инстинктивно подозревая здесь самую большую опасность.

Белогорохов и другие казаки ослушались императорского указа, бросили властям открытый вызов, заставили начальство удовлетворить их требования. Это послужило примером для других. С начала июня 1792 года с Кубани побежали донские казаки. Небольшими группами по несколько десятков конников они бросали ненавистную пикетно-постовую службу и утекали на Дон, который вновь становился вольным. С Дона выдачи нет.

И покладистая казацкая старшина, обласканная милостями Екатерины II, опомнилась. Казаки Белогорохова не успели еще доехать до станиц, как туда же полетели приказы с требованием возвращения бунтовщиков на «прежнюю службу». Где-то старшине удалось задержать беглецов, но во многих станицах случились серьезные столкновения.

Белогорохов всего несколько дней пожил вольным казаком в родной Пятиизбянской станице. Однажды днем к его дому пришли приставы и затребовали хозяина к станичному начальству. Это был арест. Белогорохова повели в станичную избу, но казаки-беглецы, давшие клятву, отбили своего вожака и ускакали в степь.

Казакам стало понятно, что рассчитывать они могут только на себя. Защищать их законные требования никто не собирался. Донское начальство себя выдало, теперь беглецы верили только в милость Екатерины II. Белогорохов убедил казаков, что избавления от служебного произвола надо искать в Петербурге. С несколькими товарищами казак отправился в столицу империи.

Вместо себя на Дону Белогорохов оставил Фоку Сухорукова, ездившего ранее послом к атаману Иловайскому. Сухоруков собрал отряд в 150 человек и пошел вверх по Дону, надеясь поднять казаков на всеобщее восстание. Донцы не поддержали собратьев-беглецов. Некоторые станицы избрали нейтралитет, но большинство выступили враждебно. Сухорукова преследовал сильный правительственный отряд. Некоторое время казакам удавалось маневрировать, уклоняться от столкновения. Фока тянул время: ждал новостей от Никиты и все еще надеялся на вольный казачий дух. Но на берегах Дона царили апатия и безразличие.

Сухоруков попал в ловушку, казаков окружили. Поняв, что сопротивление бессмысленно, беглецы сдались. Фоку и еще нескольких казаков повезли в Петербург. Нет, не ко двору императрицы Екатерины II. На суд. Там уже находился схваченный ранее Белогорохов.

Никита Белогорохов держался мужественно, как и положено настоящему вольному казаку. Судьям заявил, что изменником себя не считает и вины не признает. Независимость и смелость особенно злили судейских чиновников, всегда стремившихся уловить малейшее дуновение с начальственных высот. Не оставила твердость духа и Фоку Сухорукова, обвиненного в организации вооруженного сопротивления законной власти. Эти двое были признаны судом главными виновниками побега донских казаков с Кубани и последующих волнений на Дону. Белогорохова приговорили к 50 ударам плетьми, Сухорукову назначили на двадцать меньше. Кроме плетей их ожидала каторга за Байкалом, в далеком Нерчинске. Остальные казаки, по мнению судей, «зла и разврата учинили менее», а «в допросах своих говорили с признанием и раскаянием», что для обвинителей было еще важнее.

Наказать казаков-беглецов решили показательно, на глазах у других донцов. 10 июня 1793 года закованных в цепи Белогорохова и Сухорукова под сильным караулом повезли из Петербурга на Дон в крепость Дмитрия Ростовского. К вечеру 9 июля казаков доставили к месту экзекуции. Здесь они пробыли больше месяца. Власти готовили публичную расправу, рассылали приглашения на казнь. От каждой казачьей станицы затребовали по два представителя.

Наконец 12 августа все было готово. На глазах у 183 казаков Белогорохов и Сухоруков получили назначенные удары плетью. Еще кровь не запеклась на спинах, а казаков уже везли в Нерчинск.

Восстание пятидесяти станиц

Расправа над Белогороховым и Сухоруковым должна была показать казакам, что сопротивление бессмысленно. Имперское правительство не собиралось отказываться от переселенческих планов. Но замысел несколько изменился. Если до побега с линии казаков Белогорохова начальство намеревалось навсегда оставить на Кубани шесть донских полков, то теперь планировалось устроить переселение «по древнему донскому обряду». Это значило выбрать переселенцев случайно, по жребию. Определить казаков-мигрантов поручалось самим донцам на станичных сборах, но это была только игра в демократию.

Чтобы избежать переселения, старшины и богатые казаки стали манипулировать решением станичных сборов или нанимать вместо себя «добровольцев». В самом невыгодном положении оказывались казаки без лишних средств и широких связей. Почти все они были обречены отправиться на Кубань. Ведь переселить собирались 3 тысячи казаков, а всего в донских станицах в это время находилось немногим более 9 тысяч. Если учесть, что отправлять на кавказскую службу следовало только «здоровых, исправных воинским оружием и дву конь», то таких на Дону и вовсе было только 5832 человека.

Неудивительно, что казачьи станицы заволновались: изгоняли старшин, посланных атаманом для вручения грамот о переселении, отказывались проводить жеребьевку, подвергали некоторых старшин и офицеров обструкции. Так, полковник Степан Леонов вынужден был спасаться от казаков Семикаракорской станицы, которые, «подняв шум, кричали, чтоб грамоту не принять и не читать да из казаков на поселение не дать, выговаривая при том… ему, Леонову, поди ты сам на Кубань, а мы туда итти не желаем». В некоторых станицах местные атаманы, не в силах унять ропот, сложили полномочия, сдав восставшим инсигнии атаманской власти – станичную печать и насеку (длинную деревянную трость с серебряным шаровидным навершием). На их место избирались казаки из числа недовольных переселенческим произволом.

Нижне-Чирская станица не приняла грамоту, посланную с майором Севостьяновым, и просила «об избавлении от этого наряда». Казаков, которые подчинялись требованиям власти, публично поносили. Карп Денисов принял грамоту о наряде, и уже на следующий день у его дома собрались несколько десятков казаков, которые «скверно матерно» ругали донца-лоялиста и его жену, слышались и угрозы расправы. Денисова заставили разорвать грамоту и дать обещание не принимать от правительства никаких бумаг о поселении казаков на Кавказской линии.

Схожим образом события разворачивались в Пятиизбянской, Есауловской, Кобылянской, Голубинской, Сиротинской, Мигулинской, Каменской, Верхне-Курмоярской и других станицах.

В начале января 1794 года в Пятиизбянской станице собралась благонамеренная казачья старшина для чинного принятия грамоты и составления отписки о готовности выполнить наказ начальства на поселение. Но этому воспротивились станичники. Группа недовольных штурмом взяла дом, где проходило собрание. Двух лоялистов «прибили в полусмерть», а остальных посадили под замок. Старшину били плетьми, а после побега станичного атамана Варлама Денисова избрали на его место другого. Верные Иловайскому казаки прятались в «потаенных местах» и просили Черкасск о помощи.

Не приняла наряд на поселение и Есауловская станица. Полковнику Янову казаки заявили, что послали в Черкасск своих представителей с просьбой к войсковому правительству отменить наряд на Кавказскую линию; они были уполномочены заявить, что казаки не примут никаких грамот до возвращения «посольства». Черкасск отказался отменить наряд на кавказскую службу – с такой неутешительной вестью вернулись посланцы в Есауловскую. Войсковое правительство уверяло казаков, что наряд на кавказскую службу – это высочайшая воля государыни императрицы и атаман не в силах его отменить.

Но и это не заставило донцов подчиниться: «Закоснев в своем упорстве, решительно отозвались, что к наряду тому не прежде приступят, как в то время, когда достоверно осведомятся, что все низовые станицы оный сделали», – отмечено в официальных войсковых документах.

Между верховыми и низовыми донскими казаками с течением времени сложились непростые взаимоотношения, которые отличались конкуренцией и взаимной подозрительностью. Одним из первых эту своеобразную донскую междоусобицу описал российский этнограф и правовед Михаил Харузин. В его книге «Сведения о казачьих общинах на Дону», опубликованной в 1885 году, сказано: «Донских казаков еще исстари принято разделять на верховых, населяющих северные округа Области (Область Войска Донского. – А. У.), и низовых, живущих в низовьях Дона и вообще на юге. Разграничительной черты, резко отделяющей тех от других, указать невозможно, но если сравнить северные и южные части Области, то различие в их произношении, нравах, жилище, одежде окажется весьма значительным… Сравнительно более развитые низовцы имели всегда перевес над обитателями северных частей Области и считались старшими, так что в 1592 году низовые казаки громко выражали свое неудовольствие царскому послу Нащекину на то, что в грамоте царской „писано наперед – атаманам и казакам верховым“. Получая много добычи, низовцы всегда любили жить роскошно и щеголять своими одеждами перед небогатыми верховцами, отличавшимися скромностью и простотой в образе жизни. Как это было в старину, так осталось и в настоящее время».

27 октября 1793 года майору Севастьянову все же удалось вручить наряд атаману и чиновникам Есауловской, но взбешенные самоуправством начальства казаки силой заставили лоялистов вернуть майору грамоту.

Кобылянская станица грамоту о наряде принимать отказалась и, по примеру Есауловской, послала нарочных в войсковое правительство с просьбой избавить от поселения на Кавказской линии. Вскоре уговоры правительственных эмиссаров сменились откровенными угрозами, но все было тщетно. Кобылянские казаки заявили, что приступят к выполнению наряда только после того, как «достоверно осведомятся, что все низовые станицы оный сделали». 16 ноября 1793 года хорунжий Иван Греков привез подтвердительные грамоты о полном принятии поселенческого наряда низовыми казаками, но в Кобылянской ему не поверили и проводили тумаками.

В Голубинской станице посланным «для увещевания к учинению наряда» подполковнику Ивану Янову и старшине Ивану Слюсареву казаки заявили то же самое, что и кобылянские казаки: прежде чем выполнить наряд, они хотели удостовериться, что за нижними станицами дело не стало. Так же решила и Трехостровянская станица. Казачьи станицы обменивались новостями и нередко договаривались о совместных действиях. Голубинская контактировала с Пятиизбянской и под влиянием последней также послала депутацию в Черкасск с требованием отменить наряд на поселение казаков. Но среди казаков не было единства. В станицах случались столкновения между сторонниками и противниками выполнения наряда.

Войсковое правительство, сталкиваясь с открытым неповиновением, прибегало к угрозам и, как правило, требовало от казаков «оставить волнование и приклониться к подчинению». Подобный ультиматум далеко не всегда был эффективен. Внимательно выслушав угрозы правительственных эмиссаров, казаки Сиротинской станицы хладнокровно отвергли все требования атаманских посланников.

В Каменской станице казак Семен Дурнев при общем сборе казаков назвал грамоту о поселении казаков на Кавказ фальшивкой. Дурнева неожиданно поддержал местный станичный атаман Иван Коптев, который «не старался уговорить волнующихся к повиновению высочайшей воли казаков, подавал им как подчиненным своим повод к дальнейшим упорству и дерзостям», а также «поощрял мятежников». Только после ареста этих двух «бунтовщиков» официальным властям с помощью местных лоялистов удалось замирить Каменскую.

Верхне-Курмоярская станица грамоту от майора Севастьянова приняла, но наряд на поселение выполнять не стала. Станичный атаман Филипп Топилин был в отъезде, и вместо него грамоту опрометчиво принял старшина Никифор Кательников – отец известного казачьего интеллектуала и главы секты донских духоносцев есаула Евлампия Кательникова. От Никифора Кательникова станичники грамоту принимать отказались и отправили посланников в Черкасск. Как и в других случаях, они надеялись на отмену кавказского наряда.

Часть донских станиц проявила покорность. Так, старшине Василию Поздееву удалось без особых проблем вручить грамоты о наряде в Клецкой, Распопинской, Усть-Медведицкой, Усть-Хоперской, Еланской и Вешенской станицах. Станичное начальство передало Поздееву списки казаков-переселенцев с семьями, а тот доставил их в Черкасск.

Но из Мигулинской станицы Поздеева со срамом выгнали, а атамана Клима Наполова, чиновников и стариков, выступивших с поддержкой переселения, «казаки-развратники» посадили под замок и заковали в колоды. Лоялистов ругали «скверно матерно» и обходились с ними пренебрежительно. Вожаками мигулинского протеста выступили казаки Григорий Меркулов, Никита Ступнинов и Николай Богомолов. Именно они «проводили» Поздеева из станицы. Атаманом был избран Михаил Шишкин – самый «зло зачинщик».

Сконфуженный Поздеев донес о мятеже Мигулинской войсковому правительству, и вскоре станица была окружена большим отрядом, верным официальной власти. Мигулинцы сдались, но это не уберегло их от жестокой расплаты: казаки были наказаны плетьми и все назначены на поселение в «кавказскую службу».

В начале ноября 1793 года бунтовали 50 казачьих станиц. Белогорохов с Сухоруковым на это рассчитывали, но так и не дождались. Как отметил историк Александр Пронштейн, «в декабре 1793 года казаки еще надеялись, что правительство само отменит наряд на поселение».

Восставшие просили атамана Иловайского ходатайствовать об этом перед императрицей Екатериной II. Но атаман не рискнул пойти против монаршей воли и объявил казаков «извергами» и «бунтовщиками государственными». В ответном послании казаки отказались признать себя мятежниками и заявили, что имеют лишь одно заветное желание – жить на Дону. Атаману был предложен компромисс, казаки указали, что, если начальство полагает кубанские земли столь привлекательными для поселения, почему бы туда не переселить крестьян, которыми в избытке владела донская магнатская верхушка. В свою очередь, казаки обещали отправлять регулярный наряд для охраны мирных колонистов. Вряд ли восставшие рассчитывали на сговорчивость войскового правительства, сплошь состоявшего из землевладельцев. Скорее такое предложение было еще одной формой протеста против притеснений и попрания старых казачьих традиций.

Иловайский мобилизовал все доступные силы для борьбы против опасного неповиновения. Угрозы сменились арестами казачьих вожаков. Одумавшимся обещали прощение, упорствующим – суровую кару. Благодаря энергичным действиям Иловайскому и войсковому правительству удалось к январю 1794 года замирить большую часть бунташных станиц. Несломленными остались только пять станиц-соседок: Есауловская, Кобылянская, Пятиизбянская (родина Белогорохова), Нижне-Чирская и Верхне-Чирская.

Это были большие станицы с общим населением 18 тысяч человек. Большую его часть составляли казаки-старообрядцы, не питавшие никаких иллюзий насчет милосердия власти. Власть в станицах перешла в руки восставших, казаки-лоялисты были отстранены от должностей, а некоторых из них подвергли публичному поношению. Вожаком казаков-свободолюбцев стал есаул Иван Рубцов из Нижне-Чирской. Казакам он говорил, что атаман Иловайский их предал и они ему ничем не обязаны. Рубцов планировал идти на Черкасск и не скрывал намерения перевешать всех правительственных чиновников, а затем восстановить казацкую власть на вольном Дону. Историк Павел Юдин так передал призыв Рубцова, обращенный к братьям казакам: «Что будет, то и будет, братцы, а уже мы постоим за себя. Коли неудача будет, махнем на Дунай к некрасовцам. Турки нас с честью примут. Ничего, что басурманская земля».

Атаман Иловайский забил тревогу. Попытки утихомирить восставших уговорами и посулами провалились. Оставалось действовать лишь силой. Подавить бунт поручили князю Алексею Щербатову – боевому генералу, который отличился в войнах с Турцией и много воевал с горцами на Кавказе.

Щербатов был настроен решительно, но полагал, что подключать регулярную армию – это уже чересчур. Из сведений, добытых благодаря расторопности есаула Кутейникова, верного правительству, князь знал, что среди восставших нет полного согласия, а многие казаки откровенно малодушничали, и только страх перед более смелыми станичниками заставлял их поддерживать вольнодумство. Свободолюбивые станицы не были готовы к серьезному отпору; по данным Кутейникова, только Есауловская держала караулы и регулярно отправляла курсировать разъезды.

7 января 1794 года Щербатов прибыл в Черкасск на встречу с атаманом Иловайским, чтобы определить план действий. Щербатов предложил отправить в столицу восстания – Есауловскую – генерала Дмитрия Мартынова в сопровождении других офицеров-казаков. Мартынов должен был убедить казаков принять наряд на поселение и доказать, что это высочайшая воля императрицы Екатерины II, а не самовольство атамана и войскового правительства. «Щербатов считал поездку генерала Мартынова в волнующиеся станицы последним мирным средством успокоения населения», – писал известный историк казачества Федор Щербина.

Мартынов отправился вверх по Дону, но, добравшись до Нижне-Курмоярской станицы, получил грозное предупреждение. Местное начальство рассказало генералу, что в Есауловской станице собрались «казаки-развратники» и порешили между собой убить Мартынова и других офицеров. Эмиссар войскового правительства не стал испытывать судьбу и отказался продолжить поход. Вместо этого Мартынов собрал 55 «степенных людей» из нижних станиц и отправил их в Есауловскую. По замыслу Мартынова, они должны были стать заложниками восставших на время, пока представители бунтовщиков наконец удостоверятся в подлинности высочайших грамот на переселение казаков. Но и это не заставило Рубцова и его сторонников начать переговоры с властью.

Пятьдесят пять казаков-заложников достигли Потемкинской станицы, откуда до Есауловской было около 20 километров. Мартыновские посланники планировали вскоре продолжить свой путь, как вдруг со стороны Есауловской прискакал одинокий казак. Не проронив ни слова, всадник бросил какой-то сверток прямо посреди улицы и поспешил обратно. Выяснилось, что это письмо от восставших. Верховые казаки заявляли о бессмысленности миссии низовых и предупреждали об опасности, которая грозила тем, кто окажется в Есауловской. Перепуганные казаки-заложники доложили обо всем Мартынову, который, однако, приказал своим людям продолжить путь и непременно войти в столицу мятежников.

Нехотя казаки поплелись дальше и уже на подступах к Есауловской получили повторное предупреждение. На этот раз дорогу им преградили пять казаков, которые объявили мартыновцам волю общего сбора пяти «бунташных» станиц: «Ни письменного, ни словесного ничего не принимать; на переселение казаки не пойдут, свои земли будут защищать кровью и разве одних малых детей сошлют на Кубань после их смерти» – так решение пятистаничного сбора передано в «Истории Кубанского казачьего войска» Федора Щербины.