Война на море - Эпоха Нельсона

Жюрьен-де-ла-Гравьер Пьер Рош

Война на море: Эпоха Нельсона

{1} Так обозначены ссылки на примечания.

Из текста: На протяжении трех веков интересы западных европейских держав сталкиваются на обширных просторах Мирового океана. Англия, Франция, Голландия и Испания состязались за обладание им. Каждая из этих держав старалась упрочить свое превосходство на море, и у каждой была своя эпоха решительного перевеса. Мощь Испании кончилась с разгромом Непобедимой армады; превосходство Голландии ушло вместе с эпохой Рюйтера. С тех пор две эти державы могли играть только роли союзников той или другой стороны, а главные роли остались за Англией и Францией. Полтора века колебалась судьба между двумя противниками, и наконец этот спор решился последней борьбой, история которой здесь предлагается.

Содержание

Часть I. 1793-1801

I. Роль адмирала Нельсона в период завоевания Англией господства на море 1793-1805 гг.

II. Юность Нельсона

III. Начало войны между Францией и Англией

IV. Взаимное положение двух флотов в 1793-м году. Взятие Тулона республиканскими войсками

VI. Сражение 14 марта 1795 года в Генуэзском заливе

VII. Сражение 13 июля 1795 года на высоте Гиерских островов

VIII. Адмирал Джервис

IX. Французы в Италии

X. Морские силы Испании

XI. Сражение при Сан-Винценте 14 февраля 1797 г.

XII. Возмущение английских эскадр

XIII. Нельсон - начальник эскадры

XIV. Покушение Нельсона на остров Тенерифе 24 июля 1797 года

XV. Отплытие генерала Бонапарта к Египту 19 мая 1798 года

XVI. Сражение при Абукире 1 августа 1798 года

XVII. Отплытие Нельсона к Неаполю 19 августа 1798 года

XVIII. Прибытие Нельсона в Неаполь 22 сентября 1798 года Бегство двора в Сицилию 23 декабря 1798 года

XIX. Парфенопейская Республика. Адмирал Брюи в Средиземном море. Май июль 1799 года

XX. Возвращение Нельсона в Неаполь. Смерть Караччиоло

XXI. Возвращение королевской фамилии в Неаполь. Прибытие Нельсона в Ярмут 6 ноября 1800 года

Часть II. 1801-1805

I. Морские силы северных держав

II. Появление английской эскадры в Балтийском море 30 марта 1801 года

III. Сражение при Копенгагене 2 апреля 1801 года

IV. Заключение перемирия между английским флотом и Данией 9 апреля 1801 года

V. Нельсон, главнокомандующий Балтийской эскадрой 5 мая 1801 года

VI. Неудачное покушение англичан под Булонью 16 августа 1801 года

VII. Возобновление военных действий между Англией и Францией 6 мая 1803 года. Нельсон и Латуш-Тревилль

VIII. Адмирал Вилльнёв. Первый выход французского флота 18 января 1805 года

IX. Переход французской эскадры в Кадикс и к Антильским островам 29 марта 1805 года

X. Возвращение союзного флота в Европу. Сражение при мысе Финистер 22 июля 1805 года

XI. Соединение союзного флота с Феррольской эскадрой. Вход Вилльнёва в Кадикс

XII. Вилльнёв в Кадиксе

XIII. Блокада Кадикса Нельсоном и Коллингвудом

XIV. Инструкции Нельсона и Вилльнёва эскадрам

XV. Выход соединенного флота 20 октября 1805 года

XVI. Трафальгарское сражение 21 октября 1805 года

XVII. Влияние Джервиса и Нельсона на судьбы английского флота

XVIII. Как нужно действовать Франции в ожидании новой войны на море

Примечания

Часть I.

1793-1801

I. Роль адмирала Нельсона в период завоевания Англией господства на море 1793-1805 гг.

На протяжении трех веков интересы западных европейских держав сталкиваются на обширных просторах Мирового океана. Англия, Франция, Голландия и Испания состязались за обладание им. Каждая из этих держав старалась упрочить свое превосходство на море, и у каждой была своя эпоха решительного перевеса. Мощь Испании кончилась с разгромом Непобедимой армады; превосходство Голландии ушло вместе с эпохой Рюйтера. С тех пор две эти державы могли играть только роли союзников той или другой стороны, а главные роли остались за Англией и Францией. Полтора века колебалась судьба между двумя противниками, и наконец этот спор решился последней борьбой, история которой здесь предлагается.

Первую часть кровавой драмы составляют сражения лорда Гау, лорда Гуда, адмиралов Готама и Бридпорта, неразрывно связанные с войной за свободу Америки, войной, стратегических правил которой они не переставали держаться. Это именно то время, когда морские силы Франции медленно разрушаются от беспрерывного действия внутренних беспокойств. Второй период, бесспорно, принадлежит сэру Джону Джервису: адмирал этот одерживает над союзниками Франции блестящую и важную победу; но истинная роль его заключается в том, что он первый занялся утверждением ослабевшей дисциплины и организацией английского флота. В третьем периоде, самом грозном и самом блестящем, труды сэра Джона Джервиса принесли плоды. Нельсон мечом утверждает превосходство Англии. В течение последнего периода, то есть с 1798 по 1805 год, история победителя при Абукире нераздельна с морской историей Англии. Нельсон заполняет собой всю сцену, и от света, который его озаряет, только немногие лучи падают на Коллингвуда.

Предприимчивый, даже дерзкий, но оправдывающий свою дерзость редким знанием морского дела, ни во что не ставивший полууспехи, стремящийся только к крупным выигрышам, Нельсон был создан для того, чтобы занять первое место в этой неровной борьбе, где Англия противопоставила корабли с опытными капитанами и с ?? командами судам, вооруженным на скорую руку. Природа наделила его способностью вводить в дело корабли, когда они вполне готовы были за ним следовать и по одному его знаку вступать в самое пекло битвы. Нельсон не выдумывал новую тактику, а скорее попирал все мудрые расчеты старой, поэтому недостаточное содействие со стороны капитанов, нерешительность или боязливость в движениях были бы пагубны для его славы. Действительно, хотя по правилам его атаки следовало направлять большие массы на слабейшие пункты неприятеля, но, не давая своим кораблям и колоннам времени сблизиться, Нельсон сам часто попадал под сильнейший неприятельский огонь. Он говаривал, что в морском сражении всегда нужно оставлять место случаю, но несмотря на это перед делом он был расчетлив, почти мелочен. Он заблаговременно начертывал себе план действия и старался освоить с ним своих офицеров, но в присутствии неприятеля, казалось, просто отыскивал вернейшее средство быстрее с ним сблизиться и действовал скорее как счастливый баловень фортуны, чем как робкий искатель ее милостей.

Здесь нельзя не заметить разительной противоположности живого, пылкого Нельсона и бесстрастного лорда Веллингтона, холодного и регулярного человека, который держался на Пиренейском полуострове единственно с помощью оборонительной тактики. Одной ли нации они принадлежат и теми же ли людьми начальствуют: этот адмирал, решительно и пылко нападающий, исполненный энтузиазма, жаждущий отличиться, и упорный, флегматичный генерал, который, кажется, скорее хочет утомить неприятеля, нежели победить его, и, находясь под защитой Торрес - Ведрасских линий или спокойно восстанавливая порядок в каре своей пехоты на поле битвы при Ватерлоо, торжествует над неприятелем благодаря своей непоколебимой энергии?.. А между тем именно таким путем должны были совершиться определения судьбы. Веллингтону предназначено было сражаться с войсками, имевшими над его армией неоспоримое превосходство, с войсками, первый натиск которых непреодолим, - и судьба наделила его любовью к порядку и талантом терпеливо выжидать, охлаждавшими горячность французских колонн. Напротив, Нельсону, имевшему дело с кораблями, только что вышедшими из порта, с кораблями, которые легко приходили в расстройство от быстрого нападения, Нельсону нужны были пылкость и решительность: только с этими двумя качествами, и притом отбросив все правила старой тактики, он мог наносить такие сокрушительные поражения французским эскадрам.

Но не только в военном отношении интересно сопоставление этих исторических личностей. В одинаковых жизненных ситуациях поведение двух предводителей, таких различных, представляет тот же контраст, какой мы находим в них перед лицом неприятеля. Оба они способствовали восстановлению законной власти. Как нарушители условий военной капитуляции, оба заслужили одинаковые упреки и слышали в парламенте одинаковую хулу. Нельзя выбрать положений более сходных. Но в этом испытании слава Нельсона была помрачена фанатическим и слепым усердием, тогда как слава Веллингтона утратила свой блеск от недостатка деятельности ума холодного и бесстрастного. В этих несчастных случаях оба вождя невольно следовали наклонностям своих характеров. Один омрачил свою победу, другой недостаточно очистил свою.

Равно губительные для славы Франции, знаменитый адмирал и генерал счастливец оба привлекают наше внимание; мы имеем право отыскивать источники их успехов, разбирать причины их действий, и в разборе этом мы должны быть руководимы чувством, в котором благородный человек никогда не отказывает мужественному противнику. Прежде, нежели начнем разбирать этих людей, мы должны отыскать источники беспристрастных суждений. Такие источники, очищенные от всякого постороннего влияния, мы можем найти в изданиях, где все оставшееся после великого человека - его письма, депеши, иногда даже самые тайные излияния - представлено открыто, без покрова, на суд потомства.

Официальная переписка лорда Веллингтона была издана в Лондоне несколько лет тому назад. Официальная и частная переписка лорда Нельсона, отчасти уже известная из многих его биографий, собрана теперь воедино. Это собрание, обогащенное многими еще неизданными документами, не представляет, однако, в политическом отношении того интереса, какой мы находим в переписке Веллингтона, но открывает широкое поле для размышления тому, кто захотел бы изучать начальные и главные причины бедствий французского флота и превосходства английского в эту эпоху. И точно, эти депеши, писанные часто накануне или вслед за сражением, не только обрисовывают нам резкими чертами физиономию героя, но кроме того, дозволяют нам следить за постепенным развитием его мысли - когда, замечая жалкое положение морских сил Франции, Нельсон решается отбросить все предания Кеппеля и Роднея и вскоре изобретает новый способ атаки, более быстрый и решительный. Эти депеши показывают нам также, под каким влиянием возросла смелость Нельсона, и позволяют нам до некоторой степени проникнуть в тайну величественных событий, меняющих судьбы мира. Еще в конце прошедшего столетия гений, предприимчивый не менее Нельсона, предвидел переворот в тактике, и, конечно, переписка Нельсона лучше всех трактатов и сочинений знакомит нас с обстоятельствами, ускорившими этот переворот в 1798 г.

За шестнадцать лет до Абукирского сражения Сюффрен также хотел освободить морскую тактику от пут науки; но, желая смелым движением выйти из общей колеи, он едва не разбился о каменья нового пути, открытого благодаря его мужеству. Неосторожности, увенчавшиеся успехом при Абукире и Трафальгаре, едва не сделались пагубными в Прайском заливе и в Индейском океане. Это потому, что в последних случаях флоты Франции и Англии стояли на одной ступени знаний и морских навыков,; они в равной степени обладали энергией, источник которой заключается в сознании своей силы, и нельзя было ожидать, что самонадеянность поможет взять верх над неприятелем. Победа, впоследствии так милостивая к этим ошибкам, в то время еще не решалась их извинять. Уважение, какое не без причины имели друг к другу флоты обеих наций, создало войну осторожную и ученую, в которой французские тактики долго оспаривали преимущество у английских. Между флотами, которые стоили один другого, это была самая естественная война. События 1793 г. уничтожили равновесие. К моменту появления Нельсона французы, занятые внутренними беспорядками, до того запустили свой флот, что он мог позволить себе забыть осторожность, к которой в счастливейшие для французов времена приучены были их противники. Привычным взглядом Нельсон увидел начало беспорядков, вкравшихся во французский флот: после того как эмиграция лишила его большей части старых офицеров и при первой встрече Нельсон понял, что это уже не те корабли, перед которыми дрожала Ямайка. Это подтверждается всей его перепиской. Он знал дурную организацию французских кораблей, поспешность их приготовления к кампании, разнородный состав их экипажей, набранных отовсюду, чтобы заменить тех, которые выбыли. Он наблюдал и за испанцами, когда те были союзниками или врагами англичан, и потому осмеливался в самых важных случаях испытывать судьбу, противореча всем принятым правилам. Последствия оправдали его смелость: он достиг той цели, к которой Сюффрен только приблизился.

Сюффрен, имея дело с неприятелем, равным ему во всех отношениях, не смел пускаться в дерзкие, необдуманные атаки, потому что каждая ошибка могла иметь самые пагубные последствия; Нельсон, напротив, был твердо убежден в плохой организации французского флота, пришедшего в упадок из-за разрушительной политики французского правительства, и, отбросив старую стратегию, дерзкими нападениями одерживал победу.

II. Юность Нельсона

Мало кто начал обучаться профессии моряка в более молодом возрасте, чем Нельсон. Сын пастора в графстве Норфольк, он двенадцати лет оставил Норичское училище и под руководством своего дяди, капитана Сакклинга поступил на корабль "Ризонебль" - так его учеба была неожиданно прервана. Впрочем, английские офицеры, сражавшиеся с французами в последнюю войну по большей части учились не более Нельсона. При таком порядке вещей, конечно, люди ученые из них не выходили, но зато они становились хорошими моряками, и, с раннего возраста приучаясь к трудным испытаниям жизни особенной, своеобразной, приобретали вместе с тем благую привычку к безусловному повиновению. Наше время более взыскательно: теперь недостаточно требовать от офицеров, нередко получающих самые щекотливые поручения только простой исполнительности; но, конечно, было бы возможно доставить молодым воспитанникам средства выиграть два или три года службы на море, менее налегая на теорию, а стараясь, подобно англичанам, прилагать ее к практике. Этим был бы уже сделан большой шаг, потому, что чем раньше начать службу на море, тем лучше. Морская жизнь требует восприимчивости и гибкости, а слишком большой запас учености при начале карьеры может стать скорее обременительным, нежели полезным, потому что нужно очень многое приобретать наглядно, очень многому учиться из собственного или чужого опыта. Нельсон, мнение которого, конечно, имеет некоторый вес, часто говорил, что нельзя быть хорошим офицером, не соединяя в себе "практических знаний матроса и благородных привычек джентльмена". И потому он советовал молодым людям, желающим служить на море, после изучения навигации и французского языка, брать уроки танцев.

Неизвестно, до какой степени он сам следовал этому принципу, но известно, что когда мир, заключенный в 1783 году, дозволил англичанам ступить на твердую землю, Нельсон поспешил во Францию, чтобы изучить язык, знание которого он считал необходимым для каждого офицера Британского флота.

Что касается самого дотошного знания морского дела, то, конечно, никто не обладал им более Нельсона, и он ставил его так же высоко, как Наполеон превозносил знание любых мелочей, связанных с благородным ремеслом солдата. Недурно поставить в пример эти высокие умы, чтобы пристыдить чванное презрение, какое ныне привыкли оказывать к главному достоинству человека - к достоинству его как специалиста.

Совершив плавания на Ямайку, к северному полюсу и в Индию, Нельсон на девятнадцатом году жизни мог держать экзамен в лейтенанты, и аттестат на право получить этот чин был выдан ему, когда он предъявил свидетельство о своем шестилетнем пребывания на море; доставил журналы военных судов "Каркасс", "Сигорс", "Дольфин", "Ворчестер" и аттестации капитанов Сакклинга, Лютвиджа, Фармера, Пигота и Робинсона и доказал, что умеет "брать рифы" и "делать сплесень". С этим патентом он мог еще долго прождать лейтенантского чина, но к счастью, его дядя, капитан Сакклинг, был сделан контролером флота, и легко выхлопотал своему племяннику чин, о котором многие мичманы английского флота вздыхают напрасно целую жизнь. Таким образом первый шаг был сделан, и обрадованный Нельсон писал в тот же день своему брату: "Наконец я лейтенант... Теперь от меня зависит продолжать мою карьеру, и надеюсь, я исполню это с честью для меня и для друзей моих".

В то же время Нельсон поступил на фрегат "Лоустофф", и отправляясь на Ямайку, получил в напутствие назидательные советы своего отца и наставления капитана Сакклинга. Последний напомнил ему, что военное судно должно всегда иметь реи выправленные и снасти обтянутые; что ни одна веревка не должна висеть снаружи; что к 8 часам утра койки должны быть связаны и уложены в сетки; что палубы и наружность судна нужно обмывать каждый день, матросское белье стирать два раза в неделю и что никогда не должно ни ставить, ни убирать парусов поодиночке, ибо ничто не дает судну такого характера вялости. Когда вспомнишь о счастливых последствиях этих, на первый взгляд, педантичных и лишних забот, благодаря которым так быстро достигнуты успехи в сохранении здоровья экипажей и в эволюциях эскадр, когда подумаешь об огромных флотах Франции и Испании, дважды в течение одной войны доведенных цингой до совершенного бессилия, то невольно перестанешь улыбаться, читая эти наставления, и спросишь себя: в море, как и всюду, не эти ли казалось бы малозначащие вещи имеют действительную важность?

Таковы были последние наставления капитана Сакклинга. Он умер вскоре после прибытия Нельсона на Ямайку; но последний не остался без покровителей. Командир фрегата "Лоустофф" очень полюбил его и упросил вице-адмирала Паркера, бывшего в то время главнокомандующим в этом море, взять Нельсона к себе на корабль "Бристоль". Никакое другое обстоятельство не могло быть более выгодно для возвышения молодого лейтенанта. Нездоровый климат Антильского моря беспрестанно освобождал на эскадре вакансии, и главнокомандующий мог по своему усмотрению заменять места выбывших офицеров. Посредством этих назначений, адмирал мог давать чины, соответствующие освободившимся вакансиям. Со временем это право было несколько ограничено, но в 1778 г. оно было в полной силе, и под небом Ямайки оно давало главнокомандующему возможность рассыпать очень большое количество милостей. Вскоре разгорелась война между Англией и Францией, и пришла на помощь Вест-Индскому климату. Капитан фрегата "Гинчинбурк", содействуя овладению одним французским фрегатом, был убит 2 июня 1779 г., и Нельсон, командовавший уже до этого бригом "Баджер", был, по расположению к нему адмирала, призван к этой новой должности, которой и обязан чином капитана корабля. Примечательно, что Нельсон, переходя с одного судна на другое, постоянно передавал свое место Коллингвуду, имя которого связано с именем Нельсона знаменитым военным братством. Коллингвуд заменил Нельсона на фрегате "Лоустофф" и на корабле "Бристоль"; ему же передал Нельсон командование бригом "Баджер" и позже фрегатом "Гинчинбурк". Казалось, судьба заблаговременно приготовляла этого соратника Нельсона быть преемником его при Трафальгаре.

Нельсон получил чин капитана корабля на двадцать втором году жизни, и с этой минуты военная будущность его казалась предначертанной. По законам английского флота производство не в очередь останавливалось тогда, как останавливается и теперь, на чине капитана корабля. До этого звания старшинство на службе не дает почти никакого права на новый чин; но когда дело доходит до звания адмирала, старшинство входит во все права и, чтобы подняться на эту трудную ступень, надобно ждать своей очереди. Если есть офицеры, которые не выполнили некоторых условий службы на море, это не дает перевеса товарищам их, более счастливым или более деятельным. Они вместе вступают в разряд контр-адмиралов, но числятся отдельно, под названием адмиралов состоящих по флоту. Довольно странным покажется такое правило, удерживавшее в 1841 г. в звании капитанов корабля отличных офицеров, которые уже в 1806 г. командовали фрегатами; но при такой обширности кадров, какая существует в английском флоте, это правило имеет довольно много преимуществ, так что трудно решиться изменить его или вовсе уничтожить. Кроме очарования, каким оно окружает высокое положение, которого так трудно достигнуть, оно дало гораздо более важные результаты: осудило на принужденное бездействие честолюбивые наклонности, именно в том возрасте, когда они начинают обозначаться, и таким образом поселило между офицерами английского флота товарищество и согласие, очень много способствовавшие успехам Британского оружия.

За месяц до того, как Нельсон в первый раз был сделан командиром, в тот момент, когда он приобрел столько опыта, что мог обсуждать происшествия, готовые совершиться перед его глазами, граф Д'Естен, оставив берега Америки, перенес театр войны в Антильское море, куда за ним поспешил и вице-адмирал Байрон. Между тем как в той части света подкрепления, постепенно присылаемые из Европы, держали в равновесии флоты обеих наций, в другом месте важное событие дало французам перевес, который едва не сделался гибельным для Англии. Убеждаемый просьбами французского правительства, надеясь возвратить Гибралтар, Ямайку и обе Флориды, мадридский двор стряхнул наконец свою апатию, и объявил себя союзником Франции. Французский флот, вышедший из Бреста под командой Д'Оривлие, и испанский, оставивший Ферроль, успели соединиться, и эта армада, состоявшая из 66 кораблей, прогнав неприятельский флот, угрожала берегам Англии. Таким образом то, чего так жаждал Наполеон два десятка лет спустя, теперь было выполнено. Целый месяц вход в Ла-Манш оставался во власти французов. 40000 человек, собранных на берегах Бретани и Нормандии, были готовы сесть на транспорты, назначенные для их перевоза, как вдруг этот огромный флот возвратился в Брест, не дождавшись никакого результата, не перехватив ни одного конвоя. Этот неуспех приписали постоянству восточных ветров, недостатку провизии и наконец цинге, уничтожившей шестую часть корабельных экипажей. Можно полагать, что главной причиной неуспеха было несогласие начальников, и вот очередной пример тому, как ненадежны морские союзы. В Антильском море, где Франция противопоставляла англичанам только собственные свои корабли, острова Сан-Винцент и Гренада покорились ее оружию.

Адмирал Байрон после сражения, в котором он едва не лишился трех кораблей принужден был скрыться в Сан-Кристофе, и если бы французы продолжали пользоваться своими успехами, то легко бы овладели Ямайкой. К несчастью, граф Д'Естен получил из Соединенных Штатов Америки депеши, извещавшие его, что новой республике угрожает опасность, и, оставив Антильское море, поспешил на помощь Соединенным Штатам.

Генерал-губернатор Ямайки, успокоенный отсутствием французского флота, воспользовался этой минутой, чтобы привести в исполнение составленный им смелый план занятия Сан-Хуан де Никарагуа. Захватом этого форта, построенного на реке, вытекающей из Никарагуанского озера и впадающей в Мексиканский залив, он надеялся пресечь сообщение двух морей, производившееся через Панамский перешеек, и разрезать пополам Испанскую Америку. Морская часть этой важной экспедиции была поручена Нельсону, несмотря на то, что ему было только двадцать два года. В начале 1780 г. 500 человек, посланные из Ямайки под прикрытием его фрегата, были высажены на берег на мысе Грасиас-а-Диос, в провинции Гондурас. Здесь отряд нашел себе союзников между туземцами, усилился некоторыми подкреплениями, но, несколько пострадав от пребывания в болотистой равнине, был снова посажен на суда и пошел вдоль Берега москитов. И хотя Нельсону поручено было довести английских солдат только до устья реки Сан-Хуан, но он, достигнув этого места, не смог остаться в бездействии и взялся довести экспедицию до самых стен крепости, которой ей надлежало овладеть. Посадив 200 человек солдат на шлюпки своего фрегата и на индейские лодки, Нельсон пошел с ними вверх по реке, и сам вел их на приступ, или, как он выражался, на "абордаж" Сан-Бартоломеевской батареи, построенной на острове, посредине реки, и господствующей над нею в том месте, где самое сильное и самое опасное течение. После шестидесятидневных неслыханных трудов, англичане пришли наконец к Сан-Хуанскому замку, находящемуся в 32 милях{1} от озера Никарагуа и в 69 от устья реки. Выказывая в советах, так же как и в сражениях, одинаковую решимость и энергию, Нельсон предлагал немедленно идти на приступ; он знал, что скоро наступит дурное время года, и что не дoлжно терять времени. Очень вероятно, что эта решительная мера была бы благоразумнее правильной осады, и что в смелой атаке было бы меньше потерь, нежели в течение 11-дневной осады, в продолжение которой лихорадки и кровавые поносы начали производить свои опустошения в отряде. Только одно счастливое обстоятельство могло спасти Нельсона, уже страдавшего этой болезнью. Корвет, пришедший с подкреплениями из Ямайки, привез Нельсону известие, что адмирал сэр Петер Паркер назначил его командиром корабля "Янус", и Нельсон оставил эту губительную землю накануне сдачи Сан-Хуанского замка. Хотя общее мнение и приписало ему честь этой победы, но сам он прибыл на Ямайку в таком расслабленном состоянии, что его снесли на берег в койке.

Англичане только пять месяцев владели своим гибельным завоеванием; из 1800 человек, занимавших разные посты, возвратилось только 380. В тропических экспедициях сама победа часто бывает пагубна; так например, у Коллингвуда на фрегате "Гинчинбурк", из 200 человек матросов, составлявших экипаж судна при отправлении из Англии, только 10 увидели снова свое отечество. Что же касается Нельсона, то он не мог оставаться командиром корабля "Янус": расстроенное здоровье заставило его возвратиться в Англию. Около конца сентября 1780 г. он переехал на корабль "Лайон", которым командовал капитан Корнваллис, и сейчас же по прибытии в Европу отправился в Бат на воды. Еще в молодости здоровье Нельсона было подорвано индейскими лихорадками, а это новое испытание окончательно его расстроило. Но одаренный крепкими нервами, он нисколько не утратил своей работоспособности, и в расслабленном больном теле сохранил сильную душу. Батские воды в первое время помогли ему настолько, что он почел долгом съездить в Лондон и хлопотать о новом назначении на службу. Просьба его была удовлетворена. На фрегате "Альбемарль" он посетил берега Дании и принял деятельное участие в военных предприятиях у залива Святого Лаврентия и в водах Северной Америки. Желая деятельности на более обширной сцене, Нельсон выпросил у лорда Гуда позволения, следовать за ним в Антильское море, как вдруг мир, заключенный в 1783 г., остановил на время его стремление.

Эта война, как мы уже сказали, имела различные результаты, вообще очень незначительные. Выжидательная в Европе, она была деятельнее по ту сторону Атлантического океана, но и там оставалась войной тактической. Только в Индии она получила новое развитие, и то потому, что там начальствовал Сюффрен. Никто еще не превзошел в смелости этого великого моряка, никто не сравнился с ним в находчивости и в быстроте принятия решений. Не имея портов, где бы он мог чинить свои суда, без провизии, без средств заменить рангоут, поврежденный в частых стычках с неприятелем, он никогда не унывал, и находил возможность всему помочь. Конвои, посылаемые к нему из Европы, перехватывались неприятелем, и он часто нуждался в военных снарядах, но несмотря на это, не переставал преследовать английские эскадры. Сюффрен снимал мачты с фрегатов, чтобы вооружать корабли, устраивал мастерские, верфи, занимал у де'Бюсси солдат, чтобы сделать из них матросов, и возвращал их приученными к войне, после какого-нибудь славного дела. В течение семи месяцев он четыре раза нападал на адмирала Юза, который потерял до 1300 человек убитыми и ранеными.

Предварительные условия мира были уже подписаны в Европе, а Сюффрен, овладев Гонделуром и Тринкомале, еще сражался, защищая свои завоевания. Конечно, это величайший характер, "единственный генерал" по словам Д'Естена, отличившийся в эту войну. Мир слишком рано закрыл для Сюффрена блестящее поприще, на котором слава его возрастала каждый день. Что бы сделал он, если бы эта война продолжилась, если бы он мог противопоставить адмиралу Юзу капитанов, вполне освоившихся с тайнами его смелых планов; если бы он, как любимый учитель, окруженный своими учениками, не опасался со стороны кораблей, которые вел в бой, ни нерешительности, ни ложного толкования приказаний? Хотя Сюффрен и не достиг тех блестящих результатов, которых достиг победитель при Абукире и Трафальгаре, тем не менее, он первый понял, какие изменения должны произойти в морской тактике. Нельсон был предварен им на пути смелых тактических соображений, подобно тому, как Бонапарт видел перед собой тень Великого Фридриха.

От этой борьбы слава Франции не пострадала; сражения Сюффрена вознаградили французов за поражения, понесенные графом Де-Грассом, и после четырехлетней войны между обеими враждовавшими нациями материальный убыток был почти одинаков. От случая ли, или от действия неприятеля, только Франция и ее союзники потеряли 117 судов, в числе которых было 20 линейных кораблей, а Англия 16 кораблей и 181 судно. Потери французов, считая в том числе потери, понесенные Соединенными Штатами, Голландией и Испанией, составили до 5000 орудий; потери англичан - до 4000. Конечно, флот их потерпел несколько менее, нежели флоты союзников, но этот убыток был с лихвой вознагражден возвращением Минорки и освобождением Америки. Между тем усилия Англии в 1780 и 1783 г. не уступали тем, какие она сделала в великую войну времен Революции и Империи. Она постепенно увеличивала число своих матросов, с 85000 до 90000, до 100000 и наконец до 11000; а в январе 1783 г., за несколько месяцев до заключения мира, морские силы ее состояли из 112 линейных кораблей, 20 кораблей 50-пушечных и 150 фрегатов. В то же время соединенные флоты Франции и Испании имели до 140 кораблей, из коих 60, стоявшие на Кадикском рейде, ожидали только сигнала, чтобы сняться с якоря и идти в Антильское море. 12 других кораблей, под командой Де-Водрейля, снялись с Бостонского рейда, и значительный корпус сухопутных войск был собран в Сан-Доминго, готовый броситься на Ямайку. Конечно, Англия, подписывая мирный договор, взвесила все невыгоды такого положения. "Кто может подумать, - говорил молодой Питт, в то время боровшийся с оппозицией, - кто может думать, что Ямайка в состоянии долго сопротивляться правильной атаке, поддерживаемой 72 кораблями? Со всеми подкреплениями, какие можно послать из Европы, адмиралы наши собрали бы не более 40 кораблей, а здесь в Палате давно уже решено, что война оборонительная может только привести к конечному разорению! Адмиралы наши с 40 кораблями могли ли бы силой оружия возвратить то, что министры приобрели трактатом? Не скорее ли должны мы были опасаться, что война в Антильском море кончится для нас потерей Ямайки - единственного владения, которое еще у нас осталось в этой части света?" Вот каким тоном говорил в то время сын лорда Чатама; вот в каких выражениях старался он оправдать невыгодный договор и изображал положение воюющих наций за десять лет до войны, следствием которой было почти совершенное уничтожение французского флота. Между тем прежние союзники Франции не оставляли ее в эту войну, но помощь их усилила гром ее падения. Ни число кораблей, ни самоотверженность их экипажей не могли заменить того, в чем нуждался французский флот - хорошей организации, морской опытности и особенно самоуверенности, которая рождается после первых успехов.

III. Начало войны между Францией и Англией

Обессиленные продолжительной борьбой державы чувствовали необходимость отдохнуть, чтобы приготовиться к новым жертвам. Это обстоятельство, более чем желание примирить так долго сталкивавшиеся интересы, было причиной заключения мира 1783 года. Мир этот, прервав военные действия, не остановил пагубное соперничество и притязаний на исключительное владычество, которые в продолжение стольких столетий волновали и ссорили человечество. И точно, вскоре, войну открытую заменила война дипломатическая, в которой перевес должен был остаться на стороне более твердого и просвещенного правительства. Казалось, что политика Франции поможет ей удержать моральное превосходство, дарованное ей счастливым окончанием предшествовавшей борьбы. Она торжествовала в Голландии, и там, точно также как в Америке, утвердила свое преимущество, покровительствуя истинным интересам народа и распространяя те либеральные идеи, защиту которых приписывала ей Европа. Но неискусная в постоянных усилиях, не привыкшая настойчиво следить за исполнением однажды принятого решения, она менее чем за год допустила Англию получить блестящий перевес, и из-за своей нерешительности утратила то уважение, которое только что успела приобрести. Английское правительство постигло, что между двумя врагами, одинаково утомленными войной, равно лишенными возможности безнаказанно прибегнуть к новым издержкам, преимущество всегда останется на стороне того, кто в минуту возобновления борьбы сохранит более спокойствия и хладнокровия. Когда под ничтожным предлогом прусские войска, предводительствуемые герцогом Брауншвейгским, вступили на территорию Голландии и восстановили там власть штатгальтера, английское министерство, которому Питт уже передал свою силу и решимость, удерживало версальский кабинет, и, твердостью своей не дозволяя ему поддерживать голландское правительство, мешало выполнить обязательства, данные им новым своим союзникам. После этого первого успеха Англия не останавливалась ни на минуту, и искусство ее министров открыло ей широкий путь к тому, чтобы взять реванш за прежние неудачи.

Благодаря военным приготовлениям по случаю споров с Испанией и Россией (с первой за меховую торговлю в Нутке, на острове Ванкувера, а со второй по поводу видов ее на Турцию), Англия к моменту объявления войны 1793 г. имела на воде до 87 линейных кораблей, из которых более 60 готовы были немедленно выйти в море. Сэр Чарльз Миддльтон, контролер флота, бывший впоследствии под именем лорда Баргама, первым лордом Адмиралтейства, представил план, по которому с окончанием неприязненных действий 1783 г. собраны были в отдельные магазины полные запасы для вооружения кораблей к службе, и таким образом в первый раз были учреждены так называемые судовые магазины, которые всегда считались самой полезной мерой предосторожности. В портах запасена была провизия всех родов, и предприняты такие удачные меры к быстрому снаряжению флота, что через несколько недель по получении в портах приказа готовиться к походу число вооруженных линейных кораблей как бы по волшебству возросло от 26 до 54; а число всех судов, готовых выступить под парусами, возросло с 136 до 200; 45000 матросов и морских солдат составляли экипажи этих судов. Конечно, это число было невелико для приморского населения, которое за десять лет перед тем выставило к услугам Англии 110000 матросов; но, разбросанное по целому свету, оно к началу войны не представляло собой существенной и готовой силы. Затруднения, встреченные Англией при первоначальном комплектовании экипажей судов, возобновились в 1840 г. и будут возобновляться каждый раз, когда Англия принуждена будет вооружаться неожиданно; так что деятельный, предприимчивый противник всегда будет иметь возможность действовать с выгодой в первые месяцы войны.

Лишенная большей части своего приморского населения в угрожающую минуту Англия старалась затянуть переговоры, чтобы успеть между тем собрать в портах своих матросов и тысячи торговых судов, оставленных без защиты от неприятеля. Но Национальный Конвент вовремя увидел расставленную сеть{2}, и как только французский посланник де Шовелен получил приказание в течение восьми дней оставить Англию, Республика, отказавшись продолжать переговоры о сохранении мира, решилась сама начать борьбу, сделавшуюся неизбежной. 1-го февраля 1793 года, она объявила войну Англии и Голландии. Этот смелый поступок оставил без защиты торговый флот Англии, так что до открытия военных действий более 70 судов попали в руки французов. Впрочем, Англия понесла убытки еще более значительные прежде, чем Адмиралтейство смогло собрать достаточно сил для защиты торговли от французских крейсеров и корсаров. В самом деле, Адмиралтейство не могло выделить суда для преследования неприятеля в Британском канале, не удовлетворив более необходимые потребности, и не употребив все средства, чтобы уберечь от покушений французских эскадр купеческие конвои, возвращавшиеся из Индии, от Ньюфаундленда, из Леванта и с Антильских островов. Итак, все старания Англии должны были обратиться к вооружению эскадр Средиземного моря и Канала, назначенных удерживать французский флот, собранный в Тулоне и Бресте. Но Адмиралтейству не удалось бы успешно закончить эти два огромных вооружения, если бы оно не решилось пополнить комплекты своих судов значительным числом людей, не принадлежащих к сословию моряков. В этом случае, капитан Эдуард Пеллью, впоследствии пэр Англии, под именем лорда Эксмута, показал пример разборчивости, заслуживающий подражания. Набирая экипаж фрегата "Нимфа", он отдавал предпочтение корнваллийским рудокопам, полагая, что беспрерывные опасности, с какими связано их ремесло, сделали их более способными к перенесению трудностей морской службы. Однако введения нового элемента в состав морских экипажей было недостаточно для удовлетворения таких огромных требований, и вскоре Англия должна была прибегнуть к чрезвычайному средству, извиняемому только в крайности. Был обнародован Билль о насильственной вербовке.

В Англии нет закона, который бы разрешал насильственную вербовку для удовлетворения потребностей армии и флота. В обыкновенное время экипажи военных судов составляются из добровольцев, служба которых редко продолжается более трех лет, и каждый капитан, назначенный командовать судном, вынужден в некоторой степени исполнять обязанности вербовщика. Но лишь только парламент разрешит насильственную вербовку, набор начинают производить вооруженной рукой. Во всех приморских местах появляются вооруженные отряды, под названием вербовочных партий, состоящие из служащих уже матросов, или из морских солдат. Под начальством офицера или мичмана эти отряды отправляются в ночные экспедиции, имеющие целью забирать силой в питейных домах и на улицах всех праздношатающихся и бродяг. Странное стеснение воли в свободной стране! Странное злоупотребление властью на земле классической законности! Благодаря этому сильному средству, в течение последней войны на английских судах было почти столько же дезертиров, сколько и матросов; но тем не менее оно доказывает, какой энергической властью облечено бывает в критические минуты грозное правительство, воли которого не могли ослабить самые либеральные постановления!

Среди этих-то смутных и затруднительных обстоятельств Нельсон был назначен командиром корабля "Агамемнон". Десять лет мира не остались бесплодными в его карьере. Три года кряду он командовал на фрегате "Борей" станцией у Наветренных островов (часть группы малых Антильских островов, от острова Св. Маргариты до Девичьих островов), в Антильском море. Несмотря на то, что он исполнял эту обязанность в мирное время, Нельсон успел, однако, положить основание своей репутации и выказать тот решительный и непреклонный характер, который впоследствии, доведя его славу до высшей степени, подвиг его на те поступки, которые ее омрачили. Двадцати шести лет от роду, без состояния, без покровителей, Нельсон, движимый стремлением к процветанию Британской торговли и мореплавания, не устрашился подвергнуть себя такой ответственности, которая пугала более робкую совесть его главнокомандующего. Направленный адмиралом Юзом, начальствовавшим в то время на Ямайке, к Наветренным островам, Нельсон нашел в портах этих островов множество американских судов. Вопреки изданному при Карле II "Акту мореплавания", по которому иностранцам воспрещались всякие торговые сношения с английскими колониями, американцы, благодаря своей деятельности и близости своих берегов, почти совершенно овладели Вест-Индской торговлей. Нельсон понял, как пагубно это может быть для отечественной торговли, и несмотря на протесты колониальных советов с губернаторами, несмотря на нерешительность и уклонения адмирала Юза, даже вопреки его приказаниям, задержал и принудил адмиралтейские судные комиссии конфисковать американские суда, обнаруженные на Барбадосе, в Антигоа, в Сан-Кристофе и в Невисе. Действуя под влиянием Нельсона, капитан Коллингвуд и брат Нельсона, подобно ему находившиеся на Вест-Индской дистанции, приняли такие же строгие меры в Гренаде и Сан-Винценте. Таким образом одновременно было захвачено большое число судов в одно и тоже время, и трибуналы объявили их законными призами. Можно себе представить, как зашумело на островах, как все поднялось против этого ужасного маленького капитана. Но, молчаливый и упорный, Нельсон не страшился грозы, и спокойно переносил общее нерасположение. Редко сходя на берег, он имел очень ограниченный круг знакомства, потому что вовсе не жаловал жителей Антильских островов, и в своем негодовании говорил, что они такие же "отъявленные бунтовщики", как и новые граждане Соединенных Штатов.

Вскоре однако, министерство одобрило поведение Нельсона, и генерал-губернатор Ямайки получил повеление помогать ему во всех мерах, принятых им к пресечению недозволенного торга. Но пылкий темперамент Нельсона не терпел бездействия и, едва выпутавшись из хлопот, в которые вовлекло его стремление к пользе английской торговли, он уже создал себе новых врагов и новые заботы, открыв Адмиралтейству плутни поставщиков, призовых агентов и других чиновников морской администрации в Вест-Индских колониях. Впрочем легкость, с какой он вмешивался в такие щекотливые дела, была в нем следствием искренней преданности отечеству и пылкого патриотического чувства, доставивших такие существенные выгоды Англии. С первых месяцев 1787 г. около 4000 матросов нашли место на судах, занявшихся торговлей, которую он возвратил Британскому флагу, и общий груз которой доходил до 58000 тонн. С другой стороны, злоупотребления, открытые им Адмиралтейству, достигали в Антигоа, в Санта-Люсии, на Барбадосе и на Ямайке суммы в 50 миллионов франков. Основываясь на таких заслугах, Нельсон имел, конечно, полное право требовать общего уважения, и когда однажды генерал-губернатор Ямайки написал ему, что старые генералы не имеют привычки спрашивать совета у молодых капитанов, он со справедливой гордостью отвечал: "я имею честь быть, милостивый государь, одних лет с первым министром Англии, и полагаю, что я столько же способен командовать одним из судов Его Величества, сколько этот министр - управлять государством".

Нельсон перенес тогда одно из самых тяжких испытаний, какие во всю жизнь его были ему суждены, но зато приобрел общее уважение тех, кто видел его постоянство и самоотверженность в это трудное время. Коллингвуд, самый благородный и самый безукоризненный офицер, каким когда-либо мог гордиться английский флот, этот "любезнейший и превосходнейший человек", как называл его Нельсон, отзывался о своем друге не иначе, как с уважением и восторгом. В то же время принц Вилльям Генрих, герцог Кларенский, почувствовал привязанность к молодому капитану, молва о котором гремела по всему Антильскому морю, и эту привязанность он сохранил на всю жизнь. Призванный царствовать впоследствии под именем Вильгельма IV, герцог Кларенский командовал в то время фрегатом "Пегас", и поступил под начало Нельсона. Он умел вполне оценить его достоинства, и 11 марта 1787 г., когда Нельсон женился на вдове доктора Низбетта, известного медика на острове Невисе, принц Вилльям сам вызвался вести к алтарю молодую и любезную креолку. Исполненный глубокого уважения к крови королевской семьи, Нельсон платил принцу за его привязанность самой безграничной преданностью. "В жизнь мою я не сделал ни одного бесчестного дела, - говорил он, - и теперь более, чем когда-либо, ценю это, потому что принц крови почтил меня своей дружбой. Будь на то моя власть - к нему не приблизился бы ни один человек с запятнанной репутацией".

Несколько лет спустя он писал самому герцогу Кларенскому: "Все мое честолюбие ограничивается тем, чтобы командовать кораблем, назначенным поддерживать Ваш корабль в линии баталии. Тогда увидели бы, есть ли на свете человек, которому более меня дорога Ваша слава".

Казалось, что дружба герцога Кларенского должна предоставить Нельсону сильную протекцию; но поступки, доставившие ему эту дружбу, произвели вовсе невыгодное для него впечатление в советах морского управления. Хотя поведение его и было громогласно одобрено министерством, но тем не менее в Нельсоне видели один из тех беспокойных умов, тех выскочек, вообще подозрительных администрациям, спокойствие которых они тревожат. Вот почему было решено не давать пищи этой тревожной деятельности, этому пылкому усердию. Когда, в 1788 г. Нельсон, выведенный из терпения тягостным для него бездействием, настоятельно просил, чтобы его снова послали в море, то даже покровительство принца Вильяма не помогло: секретарь Адмиралтейства Герберт, так как и граф Чатам в 1790 г., воспротивился этому ходатайству. Потеряв надежду, Нельсон готов был выйти в отставку и уехать в Европу, его в особенности оскорбляло неуважение к ходатайству его высокого покровителя. Вспоминая о безуспешном ходатайстве принца, он чувствовал себя столько же "униженным, сколько удивленным" упорными отказами Адмиралтейства. "А между тем, - говорил он, - я убежден, что я всегда был верным и ревностным офицером". Нельсон никогда не мог забыть того, что перенес в эти дни незаслуженной немилости, и впоследствии, несмотря на блестящие награды, даже на высшей степени почестей, вспоминал с горечью об этом.

Между тем приближалась французская революция, и Нельсон одним из первых понял, какая борьба должна завязаться между двумя народами, оспаривающими друг у друга владычество морями. В ту же минуту, забыв все прежние неудовольствия, он снова, с бoльшей энергией, стал просить себе у лорда Чатама командование, которое дало бы ему средства с самого начала войны принять в ней участие, достойное его мужества и преданности. На этот раз просьба его была принята благосклонно, и 30 января 1793 г. он был назначен командиром корабля "Агамемнон".

За пять лет невольного отдыха в нем накопилась такая потребность деятельности, что он с трудом сдерживал свое нетерпение. Тогда он был в цвете лет, общее мнение указывало на него как на одного из лучших офицеров флота, и жажда славы была в нем так велика, что он, конечно, не упустил бы ни одного случая приобрести ее на той арене, на которой вторично сходились Англия и Франция. Первым делом его было набрать себе экипаж. Тогда это было не легко; но благодаря своей деятельности, а также и репутации (потому что английские матросы не одинаково охотно идут служить ко всем командирам) Нельсон, мечтая уже о славе и почестях, о битвах и призах, скоро успел набрать на "Агамемнон" экипаж, один вид которого приводил его в восторг. "У меня под начальством, - писал он своему брату, - лучший 64-пушечный корабль в целой Англии; мои офицеры все достойные люди; экипаж храбрый и здоровый; пусть посылают меня в какую хотят часть света". К счастью для его будущей славы он был назначен на Средиземное море. Впоследствии, под начальством адмирала Джервиса, станция эта сделалась лучшей школой для английских моряков. Нельсону суждено было провести здесь большую часть своей службы. Под руководством лорда Джервиса, в продолжение четырехлетнего деятельного крейсерства, приобретал он те специальные знания, которым со временем был обязан командованием эскадрой при Абукире.

IV. Взаимное положение двух флотов в 1793-м году. Взятие Тулона республиканскими войсками

Проследив внимательно за ходом войны 1778 г. и обратившись к войне, за нею следовавшей, невольно поражаешься удивлением, - так велика между ними разница. Оба эти периода стоят очень близко и как будто сливаются в одно целое; но в точке соединения образовался резкий перелом, после которого действо неожиданно переносится будто под другое небо. Вид сцены до того изменился, что не верится, что ее занимают те же нации. Какая противоположность между этой пылкой борьбой и той, которая недавно предстала нашему взору! Вместо молодых дворян, сражавшихся шутя и улыбаясь, мы видим два народа, стремящиеся уничтожить друг друга; вместо воинственного, но чуждого желчи расположения духа, видим грубое остервенение{3}, глубокое и упорное, предвещающее непримиримую борьбу. Видя массы людей, которые посылает на врагов это фанатичное рвение, можно предчувствовать, что для таких страстей, для таких битв старинной тактики будет недостаточно. Блестящие сражения и постепенная эволюция годны людям, имеющим более хладнокровия и менее ненависти. Таким образом благодаря вдохновению Нельсона тактика изменяется именно в ту минуту, когда эта перемена сделалась необходимостью для нового характера борьбы. Чтобы увидеть, в каком положении находились флоты обеих наций по открытии военных действий, мы опять пойдем по следам Нельсона.

Лорд Гуд, за которым Нельсон последовал в Средиземное море, считался в то время одним из лучших офицеров, проявивших себя в американской войне. Поджидая купеческие конвои из Индии, Гуд продержался пятнадцать дней на параллели островов Сицилии, и потом с 11 кораблями и несколькими фрегатами пошел к Гибралтарскому проливу. В Средиземном море он соединился с отрядом, посланным туда прежде, а в середине августа 1793 г. явился перед Тулоном с эскадрой из 21 линейного корабля. Французская эскадра, находившаяся в этом порту под командованием адмирала Трогоффа состояла из 17 линейных кораблей, готовых выступить в море; 4 других корабля вооружались, 9 ремонтировались, и один строился. Если считать суда, посланные в Тунис, Корсику и к берегам Италии, то французский флот в Средиземном море в минуту прибытия туда адмирала Гуда состоял из 32 кораблей, 27 фрегатов и 16 корветов и бригов. Большая часть этих судов была готова вступить под паруса по первому сигналу. В портах океана приготовления к нападению и защите принимали, казалось, еще большие размеры. Пока англичане, для крейсерства при входе в канал, набирали эскадру под начальство лорда Гау, старинного противника графа Д'Естена, у берегов Америки французы успели уже собрать 21 линейный корабль, и адмирал Морар де Галль отвел эту эскадру в Киберонский залив. Назначение ее было наблюдать за берегами Вандеи, и в то же время обеспечивать возвращение контр-адмирала Серсея, который с эскадрой из 4 кораблей и нескольких корветов, конвоировал купеческие суда, возвращавшиеся из Вест-Индии. Таким образом при начале войны французский флот, назначенный защищать свои конвои и тревожить неприятельские, состоял из 42 кораблей. Вот каково было наследие, оставленное монархией тревожному и непоследовательному правлению, которое за несколько лет успело почти совершенно разрушить морские силы Франции. Эти 42 линейных корабля, готовые пересечь или оберегать все большие торговые пути, давали Франции такое выгодное положение, какое она едва ли может иметь теперь, в случае открытия новых неприятельских действий. Можно утверждать со всей определенностью, что в то время французский флот имел самую большую численную силу. Какие бы ни сравнивать силы различных держав, как бы ни учитывать разные изменения, произведенные наукой в конструкции кораблей, все-таки французскому флоту никогда не достичь состояния, в каком он находился в 1793 году. Кроме 42 кораблей, готовых выйти в море, Франция имела еще значительный резерв, который состоял из 34 кораблей в хорошем состоянии, и вскоре должен был увеличиться 25 кораблями, заложенными вновь; к тому же литейные заводы успели уже отлить до 3000 орудий, назначенных для вооружения этих судов.

Но несмотря на свою огромную численную силу, французский флот все еще не мог сравниться с английским. Французы имели 76 кораблей на воде и на стапелях, а Англия 115. Зато французские корабли были сильнее английских, и в целом, при внимательном сравнении превосходство Англии оказывалось не так велико. Так, например: английский флот имел 8718 орудий, французский 6000. Но калибр французских орудий был больше калибра английских, так что масса выбрасываемого металла при залпе с одного борта доходила во французском флоте до 74000 фунтов, а в английском до 88000; следовательно, вес снарядов английских превышал вес французских снарядов не многим более, чем на одну шестую{4}. По такому расчету силы обеих держав казались более соразмерными, тогда как по сравнению числа судов французский флот едва составлял две трети английского. Но и это вычисление не дает полного понятия о соотношении сил. С тех пор, как французские корабли по примеру английских стали обшиваться медью, они опять приобрели все преимущество хода, которое давала им постройка, далеко превосходившая постройку английских судов. Правда англичане имели прекрасные стопушечные корабли, как например, "Виктори", на котором в разные времена поднимали флаги адмиралы Гуд, Джервис и лорд Нельсон; "Куин-Шарлотт", носивший в то время флаг адмирала Гау; но эти корабли не могли равняться с французскими и испанскими. Другие, известные под названием 98 и 90-пушечных, едва по своей силе могли равняться с французскими 80 пушечными кораблями, имевшими только две батареи; и были к тому же гораздо хуже французских, не имея вовсе ходовых качеств. Общее удивление английских капитанов заслуживали французские 120-пушечные корабли, каковы "Монтань" и "Коммерс де Марсель", на котором адмирал Трогофф имел свой флаг. Борта их казались "непробиваемыми для ядер". Английские 74-пушечные корабли далеко уступали французским, и вообще в материальном отношении суда французов резко отличались от некрасивых и слабых судов английского флота. К превосходству улучшенной постройки надо еще прибавить скорость хода и прочность вооружения, дававшие французам преимущество во всех случаях, когда приходилось форсировать парусами. Так например, в начале войны, контр-адмирал Ван-Стабель благодаря крепости своего рангоута ушел с 6 кораблями и 2 фрегатами от авангарда адмирала Гау.

Из этого видно, до какой степени французский флот своими качествами превосходил английский. Скоро, однако, ему суждено было утратить это превосходство; а если бы он и сохранил его, то не мог бы им пользоваться, потому что корабельные экипажи постепенно приходили в расстройство, а запасы, собранные в магазинах, расхищались. В то время, когда французы, принужденные спешить с вооружением, употребляли в дело дурное железо, пеньку низкого качества и плохой лес, привычка к долгим блокадам и постоянная практика на море приучали англичан к осторожности и определять точные размеры своего рангоута, от чего он получил надежность, которой прежде не имел. В этом отношении англичане вскоре приобрели все то, что утратили французы от своей неосмотрительности и расстройства своих сил. У французов оставались корабли бoльших размеров и лучших качеств, но случайности войны передали некоторые из них в руки англичан, а те спешили исправлять их и строить у себя корабли по тем же образцам. Так английский флот скоро обогатился новыми кораблями, которые не уступали ни в чем французским и имели над последними то преимущество, что были вооружены с бoльшим тщанием, с бoльшим знанием морского дела и, кроме того, укомплектованы командами, несравненно более приученными к дальним и трудным плаваниям. Превосходный трехдечный корабль "Коммерс де Марсель", носивший флаги адмиралов Трюге и Трогоффа, превосходивший "Виктори" водоизмещением 500 тонн, был отведен из Тулона в Портсмут и сохранился там как модель для английских инженеров; то же было с 74-пушечным кораблем "Помпей", также взятым в Тулоне, и с 80-пушечными кораблями "Тоннан" и "Франклин", отнятыми при Абукире, и считавшимися в то время судами, не имевшими себе подобных ни в одном из флотов целого мира.

Присоединение к Англии испанского, голландского, португальского и неаполитанского флотов должно было нарушить равновесие, существовавшее между силами обеих держав, и еще до начала войны можно было предвидеть, чем она кончится. Трудно было бы требовать от французских матросов послушания и безусловной покорности в такое время, когда все общественные устои были разрушены. Экипажи эскадры, стоявшей в Киберонском заливе, первыми показали опасный пример возмущения - пример, возобновлявшийся несколько раз на кораблях Республики. Они заставили адмирала Морар де Галля отвести флот обратно в Брест и унялись только тогда, когда большая часть бунтовщиков была отправлена в армию и заменена рекрутами, взятыми из рыбаков и конскриптов. Впрочем, потеря этих матросов была для флота не так чувствительна, как потеря офицеров, наученных управлять эскадрами и кораблями под командой Д'Естена, Гишена, Сюффрена и Д'Орвилье. Некоторые из офицеров эмигрировали, другие были брошены в темницы или погибли на эшафоте. Этот славный, преданный и грозный флот, казалось, был весь уничтожен за один год террором. Новое правительство решилось на то, чего не предприняло бы правительство благоустроенное. Борясь с внутренними раздорами, с голодом и с расстройством умов, Республика принуждена была для восполнения огромной убыли в ее силах, причиненной недостатком флота, пополнять офицеров и командиров для своих оставленных кораблей из низших чинов. Между тем война была напряженная: надобно было обеспечить путь конвоев с хлебом из Америки, безопасность Республики требовала держать в море большие эскадры; и тогда пришлось наскоро формировать сильный флот; а это дело, более чем какое-нибудь другое, требует времени и обдуманности и решительно не терпит беспорядка и торопливости. Национальное собрание не колебалось: оно высылало эскадры с недоученными командами; предписывало деятельность в портах и героизм на кораблях точно также, как предписывало победы на границах Франции; и такова была сила энтузиазма, что Франция чуть не вырвала победы у ветерана-адмирала, так долго державшего в почтении графа Д'Естена, и у английских кораблей, прекрасно вооруженных и управляемых опытными офицерами. Этот день, известный под названием 13 прериаля (1 июня нового стиля) быть может, дал бы войне совершенно другое направление, если бы победа склонилась на сторону французов. Адмирал Вилларе Жойёз три дня сражался с флотом адмирала Гау, состоявшим из 25 кораблей, и хотя 1 июня 1794 г. в последней схватке потерял 7 кораблей, однако английский флот, потерпевший не менее французского, не пытался воспользоваться своей победой. Вскоре после этого гибельного дела американский конвой вошел в Брест, и Республика, спасенная от неминуемого голода, была обязана этим кораблям, которые ей завещал несчастный Людовик XIV.

Но это великолепное наследие королевского флота понесло уже тяжелый урон. Тулон, исполненный ужаса при слухах о прибытии в Марсель генерала Карто, отдался под защиту Англии, и 28 августа 1793 г. передал эскадре адмирала Гуда свои форты, рейд и корабли. Таким образом англичане получили без боя 31 корабль и 15 фрегатов. Лорд Гуд принял их как залог, от имени Людовика XVII, но никто из английских офицеров не сомневался в смысле этого условия, и Нельсон первый заметил, что для "сожжения всего французского флота достаточно и одного часу". Однако часть флота избегла пожара, который готовили ему англичане: из 58 судов, захваченных в Тулоне, 25 снова вернулись к французам. В этом случае материальный убыток был важнее для Франции, нежели потери, понесенные в сражениях адмирала Де Грасса и 13 прериаля. Французы потеряли 13 кораблей и 9 фрегатов. 9 кораблей были сожжены Сиднеем Смитом, 3 судна уведены сардинцами и испанцами, а 4 корабля и 6 фрегатов последовали за эскадрой адмирала Гуда к Гиерским островам. В Англии общественное мнение осталось недовольно этим результатом. Лорда Гуда осуждали не за то, что он сжег флот и поспешно очистил Тулон, а за то, что слишком долго не решался этого сделать и, таким образом, не вполне довершил начатое. Удивлялись, почему, овладев фортами, он тогда же не отослал в Англию прекрасный флот, попавший к нему в руки, или почему он в ту минуту, когда давно предвиденное очищение Тулона сделалось неизбежным, не принял таких мер, чтобы ни один неприятельский корабль не мог избежать пожара? К счастью для Франции, лорд Гуд явился в Тулон не один: вместе с ним бросила якорь на Тулонском рейде испанская эскадра из 17 кораблей под началом Дона Жуана де Лангара{5}, старинного пленника Роднея. Дон Жуан поспешил объявить, что Тулон не есть "совершенно английский порт", как полагает лорд Гуд, но только залог, вверенный как чести Испании, так и чести Англии. Поставив свои корабли так, что они могли выгодно действовать артиллерией по кораблям английской эскадры, ослабленной отправлением разных отрядов для крейсерства в Средиземном море, - испанский адмирал не считал более нужным скрывать, что, по его мнению, уничтожение французского флота может повредить интересам Испании.

Этот твердый поступок, внушенный, конечно, самыми дальновидными политическими расчетами, спас часть французского флота, но не мог спасти несчастных жителей Тулона от ужасов поспешного очищения города, совершенного под выстрелами республиканских орудий. Когда Тулон был передан англичанам, население его состояло из 28000 душ, а через несколько недель после ухода эскадры оно не превышало 7000, тогда как только 15000 нашли убежище на английских кораблях. В несколько месяцев 6000 человек исчезли. Бoльшая часть погибла в схватках, предшествовавших очищению города; некоторые в самую минуту отправления толпились на набережной со своими женами и детьми и пали под ядрами, которыми республиканцы осыпали их с высот, господствующих над городом. Другие утонули в порту, а остальные, покинутые на волю республиканцев, пали жертвами ужасной мести, которую храбрый генерал Дюгомье тщетно старался отвратить.

В то время, когда английский флот очищал Тулон, Нельсон стоял с кораблем "Агамемнон" на Ливорнском рейде. Четыре судна, наполненные ранеными, и на которых находилась между прочим часть несчастных эмигрантов, пришли в Ливорно в сопровождении французских кораблей, отдавшихся под покровительство англичан. Адмирал Лангара не мог убедить офицеров, командовавших французскими кораблями, что им было бы приличнее и согласнее с интересами Франции поручить себя покровительству Испании, нежели Англии. Нельсон писал к жене своей: "Тулон испытал в один день все бедствия междоусобной войны: отцы явились сюда без детей, дети без отцов". Граф Де Грасс, командир фрегата "Топаз", находится теперь у меня; жена и дети его остались в Тулоне. Лорд Гуд сам бросился навстречу бежавшим войскам и удивил всех своей храбростью, но невозможно было удержать потока. Многие из наших постов, оберегаемые иностранными войсками, были взяты без бою; в других, защищаемых нашими солдатами, не спасся ни один человек. Я не могу всего писать, сердце мое разрывается...{6} События этой эпохи, очевидцем которых был Нельсон, произвели на него глубокое впечатление. В первые два года войны французы потеряли 23 корабля; но не в этой потере видел Нельсон причину слабости французского флота - зародыш ее заключался в непокорном духе экипажей, и Нельсон говорил: "Французам до тех пор не удастся разбить неприятельского флота, пока на своем флоте они не введут должной дисциплины". Спустя несколько лет, на месте Абукирского сражения, Нельсон приписывал неудачи французов тем же демагогическим привычкам. В одном из своих писем, писанном в исходе 1793 г., он говорит о фрегате, который ему случилось блокировать в Ливорно, и команда которого в одну прекрасную ночь отрешила от командования своего капитана и заменила его лейтенантом морских солдат. И точно, беспорядки парижских политических клубов проникли на эскадру, и матросы, подозревая своих капитанов в намерении предаться англичанам, всякий день рассуждали, должны ли они им повиноваться или нет. Нельсон видел, как офицеры разделились на две враждебные партии, и как те из них, которые остались верными славным преданиям войны в Вест-Индии и Индийском океане, вышли из Тулона вслед за английской эскадрой и вступили под начальство ее адмирала. С этих-то пор и развилась самонадеянность Нельсона, происшедшая, собственно, от его убеждения в расстройстве морских сил Франции.

V

Занятие Корсики англичанами

Пока англичане очищали Тулон, Нельсон успел заслужить уважение и расположение лорда Гуда активностью в исполнении различных возложенных на него поручений. За 6 месяцев он не стоял на якоре и 20 дней. Английская эскадра оспаривала у республиканцев владение Тулоном, а между тем Нельсон беспрестанно был в море: сегодня в Неаполе, завтра у берегов Корсики. Переходя с Корсики до Сардинии, из Туниса в Ливорно, ведя переговоры, сражаясь, не зная ни покоя, ни страха, он выказывал всю смелость, всю энергию своего характера, и без церемоний называл "политическим мужеством" ту легкость, с какой он впоследствии нарушал конвенции, охранявшие безопасность второстепенных держав. Если Нельсон не был великим политиком, то по крайней мере он всегда был человеком, незаменимым в тех случаях, когда необходимо было действовать быстро и решительно. Зная эти качества, лорд Гуд давно уже предлагал Нельсону променять маленький 64-пушечный корабль на 70-пушечный. Предложение было обольстительно, но Нельсон не мог решиться оставить своих офицеров. Он очень любил их и всегда отзывался о них с особенной похвалой. Странно, что человек, который в некоторых печально известных случаях выказал неумолимую настойчивость, был одарен большой чувствительностью и сердцем, способным любить. Даже та деспотическая, неограниченная власть, какой он был облечен, не могла изменить в нем добросердечности и демократизма в обращении, которые отличали его в частной жизни и в самых мелких служебных отношениях. Достаточно прочесть его переписку, чтобы совершенно в этом убедиться. Там, в самых искренних его излияниях не найдется ни одного места, где бы он жаловался на своих офицеров, на свои корабли и их команды: все прекрасны, преданны, исполнены рвения; и действительно, все делались такими, под влиянием его любезного, внимательного обращения. В этом, впрочем, и заключалось великое искусство Нельсона. Он так умел со всеми обходиться, так понимал способности каждого, что не было такого дурного офицера, из которого бы он не сделал ревностного, часто даже способного служаку.

Время, когда он командовал 64-пушечным кораблем "Агамемнон", было счастливейшим в его жизни. Тогда он не мог еще предвидеть всей своей будущей славы; но добрая репутация вознаградила уже его старания, и веселый слог его писем того времени составляет разительный и приятный контраст со слогом переписки, тех лет, когда он среди почестей, окружавших его после Абукирского сражения, недовольный самим собой, недовольный другими, всей душой желает славной смерти и, кажется, думает только о вечном покое. В 1794 г., менее окрыленный славой, но более счастливый, довольный собой, сражаясь в Лионском заливе с бурями, силу которых испытывал впервые, и с самого ухода из Англии почти не чувствовавший под собой земли, он находил восхитительной эту трудную и деятельную жизнь, а душевное спокойствие давало ему силу шутя переносить все испытания. "Вот уже некоторое время, - говорил он, - как мы беспрестанно выдерживает штормы, но с "Агамемноном" нам мало до них нужды... Это такой чудный корабль... У нас нет ни одного больного; да как и быть больным в такой лихой команде... А лорд Гуд!.. Какой прекрасный начальник! Все, что он приказывает, так ясно, что нельзя не понять его намерений". Таким образом, довольный своим кораблем, своей командой и своим адмиралом, Нельсон твердо решил не терять ни одного часа этой войны; и хотя все выгоды, которых он мог ожидать, заключались в приобретении небольших призовых денег тысячи в две фунтов стерлингов; хотя в то время в Средиземном море можно было приобрести более славы, нежели выгод, он весело разделял со своими подчиненными все лишения, сохраняя свое слабое здоровье среди непогод и трудов, действовавших на людей самого крепкого сложения. Казалось, что французский флот осужден на долгое бездействие; Тулонский пожар очистил моря, и Нельсон готовился уже искать на твердой земле занятия своим "синим курткам"; он хотел вести их в траншеи, в атаки крепостей, намереваясь пристыдить "красные мундиры", которые республиканцы выгнали из Тулона.

И точно, оставив Тулон, лорд Гуд спешил обеспечить новое убежище для своего флота. Ему давно уже хотелось овладеть Корсикой, которую старик Паоли возмущал своими происками. Еще во врем пребывания в Тулоне, лорд Гуд уже вел переговоры с Паоли, но они кончились неудачным нападением на город Сан-Фиоренцо. Паоли обещал возмутить жителей, и заставить их принять протекторат Англии; но за это требовал, чтобы лорд Гуд выгнал французов из крепостей, которые они занимали в северной части острова. Нескольких кораблей было недостаточно, чтобы овладеть такими недоступными местами, каковы Бастия и Кальви, и притом в Тулоне лорд Гуд был слишком занят для того, чтобы замышлять новые предприятия. Но по очищении Тулона адмирал имел в своем распоряжении все средства для правильной осады, и вдобавок 2000 солдат, сделавшихся совершенным стеснением для эскадры. Уговорившись с генерал-майором Дондесом, он решился предпринять завоевание, которое должно было вполне вознаградить Англию за потерю Тулона. Войска были высажены в заливе Сан-Фиоренцо; позиции, защищавшие город, взяты одна за другой, без помощи английских генералов, наперекор их мнению, и Бастия, атакованная морскими солдатами и частью корабельных команд, сдалась после нескольких дней осады. Адмирал Мартен, вышедший из Тулона, тщетно пытался оказать помощь Кальви; этот город защищался несколько долее, но обложенный войсками, перешел под власть англичан, и французы были совершенно изгнаны с Корсики, которую, правда, им вернули их блестящие победы после итальянской кампании.

Нельсон лично распоряжался осадой Бастии и принимал деятельное участие в осаде Кальви. На одной из батарей, устроенных против этого города, он лишился правого глаза. Эта рана заставила его просидеть дома только один день; однако, как он сам тогда писал: "На волос ближе, и мне бы снесло голову".

Отец Нельсона, человек с умом строгим и религиозным, глубоко уважаемый Нельсоном, писал ему: "Воля Провидения, исполненная мудрости и милосердия, ослабила поразивший тебя удар. Да будет благословенна Рука, Которая, как я твердо верю, сохранила тебя для того, чтобы ты в течение многих еще лет был орудием в исполнении добра, Ею предначертанного, и примером для своих товарищей. Конечно не от меня, мой милый Гораций, ты можешь ожидать опасной лести, но признаюсь, я иногда утираю радостные слезы, слыша, с каким уважением произносят твое имя. Пусть Господь сохранит, направит и поможет тебе в твоем стремлении ко всему полезному и благому!.. Я знаю, что военные по большей части фаталисты; конечно, это верование иногда может быть полезно, но христианин не должен дозволять ему заглушать упование на Промысел, управляющий судьбами нашего мира. Верь мне, что будущность твоя в руке Божьей, и что каждый волос на голове твоей изочтен. Что касается меня, то я не знаю истины утешительнее этой".

Какая возвышенность мыслей в этих словах, где чувствуются и умиление и покорность! Чувство долга не оставило здесь места для робких наставлений, какие могла бы извинить родительская привязанность. Благородный старец не говорит своему сыну: "Береги свою жизнь!.." Но, подняв к небу взоры, не теряет надежды, как сам он выражается в одном из следующих своих писем, что Господь защитить сына его "от стрелы летящие во дни, и от вещи во тьме преходящие"{7}. Это именно тот вдохновенный и твердый язык церкви, теперь уже ослабевший, но бывший в течение двух столетий вернейшей опорой британской государственности. Конечно, на протяжении долгой и кровавой войны англичане не были, как это иногда говорится, хорошо отлаженными машинами; они с тем же рвением, как и французы, сражались за отечество, но им нужно было укреплять, закаливать свою преданность и энергию в священном огне, и только тогда они могли торжествовать над народом, который считает презрение к смерти высшей добродетелью. Несмотря на превосходство своих корабельных экипажей и искусство артиллеристов, англичанам трудно было бы бороться с массой людей и судов, какую посылала против них Республика; но энтузиазм республиканцев встретился здесь с остатками пуританского фанатизма, который со времен Кромвеля не мог еще совершенно угаснуть. Между потомками круглоголовых сохранились еще искры затаенного, но упорного огня, который предки их противопоставляли в бою несокрушимому порыву дворян Карла Стюарта. Этот воинский дух дал им средства бороться с пылкостью французов, и таким образом в течение целой четверти столетия суждено было этим двум соперничавшим началам оспаривать друг у друга победу, и удивлять целый мир своей борьбой.

Сам Нельсон перед сражением всегда укреплял свое мужество воспоминанием о благочестивых советах своего отца, а между тем он в высшей степени обладал так называемым врожденным мужеством, рисковал жизнью, как только можно ею рисковать, и если верить его письмам и свидетельству современников, то он не знавал никогда того невольного волнения, какое чувствовал молодой Веллеслей в день своей первой битвы. Нельсон накануне славных дней, из которых редко выходил без раны, чувствовал необходимость углубиться в самого себя и твердо, религиозно взглянуть на предстоявшие случайности. Часто в журнале своем он помещал краткую молитву.

"Наша жизнь, - говорил он, - находится в руках Того, Кто лучше других знает, нужно ли ее сохранить или пресечь. В этом отношении я вполне предаюсь Его воле. Но мое имя, моя честь находятся в моих руках, и жизнь с запятнанной репутацией мне казалась бы невыносима. Смерть есть только долг, который рано или поздно все мы должны уплатить; не все ли равно, умереть сегодня, или через несколько лет?.. Но я хочу, чтобы мое поведение никогда не приводило в краску друзей моих".

Полагая, что лорд Гуд успеть догнать французский флот, шедший на помощь Кальви, Нельсон писал своей жене: "Вспомни, что храбрый может умереть только однажды, а трус умирает целую жизнь. Если ожидаемая встреча с неприятелем будет для меня гибельна, то я уверен, по крайней мере, что мое поведение даст тебе право на милость короля. Не думай, однако, что я предчувствую что-нибудь недоброе и серьезно опасаюсь с тобой более не увидеться; но если бы со мною случилось что-нибудь подобное, то да будет воля Божия!.. Мое имя никогда не будет бесчестием для тех, кто его носит. Немногое, что я имею, уже принадлежит тебе; желал бы, чтобы это было что-нибудь позначительнее но я никогда не приобретал ничего бесчестным образом, и то, что я даю тебе, ты получаешь из незапятнанных рук".

В октябре 1794 г. лорд Гуд передал на время начальство над своей эскадрой вице - адмиралу Готаму, а сам на корабле "Виктори" возвратился в Англию. Так как он часто имел причины жаловаться на небрежность, с какой Адмиралтейство снабжало его эскадру, он по прибытии в Англию имел по этому случаю довольно жаркое объяснение. В апреле 1795 г. лорд Гуд готовился уже вступить под паруса, чтобы снова принять начальство над эскадрой Средиземного моря, но перед отъездом почел долгом снова заметить Адмиралтейству о недостатке сил, сосредоточенных на этом участке. Его настойчивость произвела в совете сильное негодование, и 2 мая он неожиданно получил повеление спустить свой флаг, который с этих пор уже никогда более не поднимался. Преемником лорда Гуда был назначен адмирал сэр Джон Джервис, который и отправился в Средиземное море 11 ноября 1795 г. Таким образом, Средиземская эскадра оставалась более года под начальством вице - адмирала Готама. Вероятно, этот адмирал продолжал бы ею командовать, если бы мог продолжать исполнять обязанности, превышавшие его силы.

"Конечно, - писал Нельсон, - Готам прекраснейший человек, какого только можно встретить, но он слишком философски смотрит на вещи. Здесь нужен человек деятельный, предприимчивый, а он не выполняет этих условий. Он совершенно доволен, если месяц пройдет без всяких потерь с нашей стороны. Его ни в каком отношении нельзя сравнивать с лордом Гудом. Последний, бесспорно, замечательнейший офицер из всех мне известных. Лорд Гау обладает редким умением водить флот и им управлять, но это и все. Лорд Гуд одинаково превосходен во всех отношениях, в каких только может находиться адмирал".

До той минуты, когда Нельсон познакомился с адмиралом Джервисом, лорд Гуд был для него идеалом главнокомандующего. Поэтому он с негодованием узнал об отрешении этого адмирала. "О, жалкое Адмиралтейство!.. - писал он своему брату, - эти люди принудили лучшего офицера нашего флота оставить командование! Прежнее Адмиралтейство своим бездействием и своей беспечностью могло причинить гибель нескольким купеческим судам, а это подвергло опасности целую эскадру военных кораблей. Отсутствие лорда Гуда есть бедствие для целой нации".

Требования лорда Гуда были высказаны слишком резко, и впоследствии он сам об этом сожалел, но тем не менее, они были вполне справедливы. Эскадра, которую он передал адмиралу Готаму, действительно нуждалась во всем, и многие корабли было необходимо ввести в порт для починки. Для этой эскадры неполная победа могла быть так же гибельна, как и потерянное сражение, потому что, находясь вдали от Англии, она не имела средств заменить потерянные мачты новыми; а между тем она должна была защищать Корсику, помогать австрийцам в их операциях у Генуи, защищать английскую торговлю от множества французских корсаров, и наконец, в самом Тулоне наблюдать за сильной эскадрой и стараться ее удерживать. Сидней Смит не все сжег в этом порту. Нельсон, не очень жаловавший этого "большого говоруна", заметил, что он, кажется, опять "наделал больше шуму, чем дела". И точно, только 9 кораблей были уничтожены, вместо 17, как об этом говорили в Англии. Через пять месяцев после очищения Тулона, адмирал Мартен мог уже выйти в море с 7 кораблями и, гоня перед собой дивизию Готама, пробовал подать помощь Кальви; но в свою очередь, преследуемый флотом лорда Гуда, должен был скрыться в Жуанский залив, и там, под защитой батарей островов Св. Маргариты, несколько дней отражал неприятельские нападения.

Эта первая попытка высадки на Корсике, и деятельность, кипевшая в портах Франции, должны были показать Англии, в каком затруднительном положении будет находиться ее Средиземская эскадра, если какое-нибудь значительное подкрепление, обманув бдительность Ламаншской эскадры, выйдет из океанских портов и соединится с кораблями, собранными в Тулоне. Действительно, таков был план, составленный в конце 1794 г. Национальным Конвентом, и исполнение его имело бы в Средиземном море очень важные последствия. Несмотря на потери, понесенные в Тулоне и 13 прериаля{8}, Франция имела еще значительные силы: 35 линейных кораблей, 13 фрегатов, 16 корветов и транспортных судов стояли в Бресте, готовые сняться с якоря. 31 декабря 1794 г. этот флот, уменьшенный уже потерей одного корабля, погибшего при первой попытке выйти в море, вступил под паруса и удалился от берегов. Флотом командовал вице-адмирал Вилларе Жойез, имевший под своим начальством контр-адмиралов Буве, Ниелли, Ван-Стабля и Ренодена. Последний должен был с 6 кораблями отделиться от флота, как только минует опасность встречи с английской эскадрой, и стараться соединиться в Средиземном море с адмиралом Мартеном. К несчастью, во французских портах в то время царствовала самая страшная нищета. Там не нашлось ни леса, ни такелажа, чтобы исправить корабли, получившие повреждения в сражении 13 прериаля, и, отправляя в море такую сильную эскадру, не могли даже снабдить ее провизией. В сухарях и муке был решительный недостаток. С большим трудом могли отпустить на шесть месяцев провизии на ту часть флота, которая должна была подкрепить Тулонскую эскадру, а остальные корабли были снабжены только на две недели. Таким образом, в середине зимы, без провизии, дурно исправленные и проконопаченные, с рангоутом, укрепленным шкалами, с плохим такелажем, эти суда были отправлены в море - бороться с неизбежными бурями Бискайского залива и ожидать встречи с 33 линейными кораблями. Вскоре, по причине противных ветров, 6 кораблей, назначенные идти в Тулон, принуждены были разделить свою провизию с другими кораблями. Отойдя от берегов на 450 миль, этот флот, уже разбросанный, был настигнут таким штормом, что корабли "Нёф-Термидор", "Сципион" и "Сюперб" пошли ко дну, а "Нептун" был выброшен на берег между Бретом и Морле. Через месяц после своего ухода, остатки одной огромной эскадры возвратились в Брест, не достигнув назначенной цели.

В наше время подобная экспедиция вызвала бы удивление. Как поверить, что суда в море нуждаются в провизии, тонут от ветхости при первом свежем ветре и выходят в море с полуизломанным рангоутом и с негодным такелажем?.. Но таковы были трудности, с которыми суждено было бороться французским морякам в первые годы Республики. Нужно было иметь много твердости и энергии, чтобы в таких критических обстоятельствах не упасть духом. Этих людей должно было воодушевлять глубокая самоотверженная любовь к отечеству для того, чтобы они решались рисковать своей честью и брать на себя ответственность в таких губительных предприятиях. Впрочем в эту лихорадочную эпоху, у французов видна та же печать дерзости в управлении общественном и в способе ведения войны, в проектах гражданского устройства и в планах новых завоеваний. К несчастью, вместе с этой эпохой не вовсе угасло то влияние, которое она могла оказать на характер войны на море. В результате Республика оставила в наследство Империи флот, расстроенный беспорядками и беспечностью, несмотря на то, что любой отдельно взятый французский моряк был твердо уверен в своем собственном мужестве и почитал за честь умереть на боевом посту, но когда требовалось скоординировать усилия для достижения общего успеха, тогда обнаруживалась главная болезнь французского флота. Когда же наступала минута сражения с неприятелем более искусным и дисциплинированным, каждый моряк считал своим долгом, чтобы в руки неприятеля доставались избитый рангоут, палубы, покрытые трупами и корабль, готовый идти ко дну; всякой чувствовал гордость, видя, что сам победитель смотрит с ужасом на эту картину страшного кровопролития, но это даже не было ценой, заплаченной за победу...

VI. Сражение 14 марта 1795 года в Генуэзском заливе

Планы Конвента рушились; но несмотря на это, Тулонский флот, снаряженный с огромными усилиями, снялся с якоря 3 марта 1795 г. в числе 15 линейных кораблей. Целью его было новое покушение на Корсику и высадка на ее берега шеститысячного корпуса войск. В это время адмирал Готам находился в Ливорно, откуда эскадра его могла поддерживать операции австрийской армии, маневрировавшей по всему протяжению Генуэзского залива. Вскоре английские крейсеры донесли адмиралу о выходе в море французской эскадры, и в то же время уведомили что корабль "Бервик", вышедший из Сан-Фиоренцо, наткнулся на неприятельский авангард и взят в плен. Не медля ни минуты, адмирал Готам с остальными 14 кораблями поспешил на встречу адмиралу Мартену, опасаясь не поспеть вовремя, чтобы помешать высадке французских войск. К несчастью, адмирал Мартен, ежеминутно ожидавший появления английской эскадры, форзейли которой были у него в виду, не осмелился сделать высадку, а, захватив корабль "Бервик", отошел к берегам Прованса. 12 марта 1795 г. у входа в Генуэзский залив он увидел английскую эскадру. Ветер дул свежими порывами, от веста и зюйд-веста. Ночью французский корабль "Меркурий" потерял грот-стеньгу и отделился от флота, но успел под прикрытием одного фрегата уйти в Жуанский залив.

Таким образом, число судов в обеих эскадрах было одинаково; но французы имели только один трехдечный корабль "Санкюлотт", да и тот, получив значительные повреждения, в ночь с 13 на 14 марта, принужден был спуститься в Геную; а английский адмирал, кроме 100-пушечного корабля "Британия", на котором он сам находился, имел еще в своей эскадре три 98-пушечных корабля. Нужно заметить, однако, что эти корабли, придавая английской эскадре более грозный вид, задерживали все ее движения, и, имея плохой ход, заставляли 74-пушечные корабли убавлять парусов. От адмирала Мартена зависело - искать сражения или избегать его. Говорят, что в инструкциях Конвента ему было приказано не избегать битвы, и поэтому 12 марта, увидев в первый раз неприятельскую эскадру, он смело спустился на нее, как бы намереваясь немедленно вступить в бой. Однако отделение от флота корабля "Меркурий" и вид 4 трехдечных кораблей, находившихся в эскадре адмирала Готама, поколебали его решимость. Не зная, отступать ли ему или нападать, он провел ночь с 12 на 13 число на небольшом расстоянии от английской эскадры, которая, выстроившись под ветром, открыла свои огни, и, казалось, поджидала, а не преследовала неприятеля. С рассветом 13 числа адмирал Готам сделал сигнал эскадре своей гнать к ветру и прибавить парусов. В 8 часов утра французский корабль "Са-Ира" под командой капитана Куде, свалился со своим передовым мателотом и потерял две стеньги. Близость английского авангарда делала положение его очень опасным; фрегат "Инконстант" открыл уже по нему огонь, но в эту минуту французский фрегат "Весталь" спустился к "Са-Ира", и несмотря на огонь корабля "Агамемнон", взял его на буксир. Нельсон не хотел открыть пальбу раньше, чем подойдя к "Са-Ира" на самое близкое расстояние; но этот корабль так верно действовал из своих ретирадных орудий, что Нельсон не решился подвергнуться залпу его батареи, особенно в такую минуту, когда английские корабли не могли бы поддержать "Агамемнон" в случае потери рангоута. Управляя с большим искусством и хладнокровием, Нельсон старался держаться против раковины "Са-Ира " и, время от времени беря по ветру, давал по нему залпы, которые рвали французу паруса, и мешали исправлять повреждения. Между тем многие французские корабли повернули и, приспустясь к сражающимся, грозили отрезать "Агамемнон"; даже "Са-Ира", при помощи фрегата, его буксировавшего, успел совершить тот же маневр и шел навстречу кораблям, спешившим к нему на помощь. Нельсон принужден был покориться необходимости и повиноваться сигналам адмирала Готама, который, опасаясь потерять авангард в отдельной схватке с превосходными силами, приказывал ему возвратиться. В половине третьего часа огонь прекратился с обеих сторон. Место фрегата "Весталь", буксировавшего "Са-Ира", занял корабль "Санзёр", под командой капитана Бенуа. Обе эскадры по возможности исправили свои линии баталии, и еще ночь провели в виду одна у другой.

При восходе солнца был почти штиль. "Сан-Кюлотт", отделившийся ночью от эскадры, уже скрылся из виду; "Санзёр" и "Са-Ира" были далеко под ветром у своих кораблей, и английская эскадра, пользуясь легкой полоской от норда, с помощью которой она сделалась на ветре, поспешила к этим отставшим кораблям, надеясь овладеть ими прежде, чем остальная часть французского флота подоспеет на помощь. 74-пушечные корабли "Каптен" и "Бедфорд" первыми атаковали корабли "Санзёр" и "Са-Ира". Оба адмирала делали сигнал за сигналом, желая привести на место сражения новые силы, а между тем эти четыре корабля вели жаркую канонаду, в виду обоих флотов, остававшихся в бездействии, по причине вновь наступившего штиля. Казалось, эти четыре корабля, как бесстрашные витязи, были избраны враждующими сторонами, чтобы решить судьбу дня. Повреждения "Са-Ира" ставили французов в очень невыгодное положение, но, несмотря на это, они мужественно приняли атаку. Связанные вместе, как те юные герои, которых Фивы посылали на битву, под небом, таким же голубым, как небо Греции, на водах, столько же прозрачных, сколько воды Саламина, они являли зрелище величественное, достойное минувших веков. "Санзёр", еще совершенно целый, не имевший ни одной перебитой снасти, ни одного простреленного паруса, мог легко избежать участи быть вскоре атакованным целым флотом; но по мере приближения опасности он все ближе и ближе держался к "Са - Ира", как бы желая показать свою решимость содействовать ему и разделить его участь. Судьба, казалось, хотела вознаградить это геройское самоотвержение: через час после начала битвы корабль "Каптен", с изорванными парусами, с перебитым такелажем и с поврежденными мачтами, принужден был удалиться от места сражения и просить помощи у адмирала. "Бедфорд" пострадал менее, но также был отбуксирован своими шлюпками из-под неприятельских выстрелов. Между тем новые четыре корабля, "Иллюстриус", "Куражё", 98-пушечный "Ройяль Принсесс" под флагом адмирала Гудалла и "Агамемнон", находившийся теперь на своем месте, в линии, воспользовались найденной полоской ветра и, отделившись от эскадры, спешили занять места "Каптена" и "Бедфорда". Со своей стороны адмирал Мартен, поднявший свой флаг на фрегате, пользуясь ветерком, задувшим от норд-веста, приказал своей эскадре поворотить через фордевинд и вступить последовательно в кильватер кораблю "Дюкен", передовому в линии. Этому кораблю адмирал поручил провести французскую эскадру между английским флотом и двумя атакованными кораблями. "Дюкен" или не понял намерения своего адмирала, или, по слабости ветра, не осмелился его исполнить и, приведя к ветру, пошел вдоль линии английских кораблей, открыв по ним пальбу со стороны, противной той, на которой находились "Санзёр" и "Са-Ира"{9}. За ним последовала вся остальная часть флота, и так как капитаны Бенуа и Куде продолжали мужественно защищаться, то корабли английского авангарда некоторое время находились между двух огней и принуждены были действовать артиллерией с обоих бортов. Передовые корабли авангарда - "Иллюстриус" и "Куражё" - вскоре потеряли свои грот - и бизань-мачты; менее чем через час имели 35 человек убитых и 93 раненых. Но французский авангард не умел воспользоваться выгодой своего положения; увлекая своим примером остальную часть флота, он удалился, оставив на месте сражения неприятелей, готовых сдаться, и два корабля, которые вполне заслуживали, чтобы для их спасения флот решился рискнуть своей безопасностью. "Санзёр" и "Са-Ира" спустили свои флаги, потеряв 400 человек, большую часть рангоута и избив четыре неприятельские корабля, из которых "Иллюстриус", получивший важные повреждения, был выброшен на берег через два дня после этой битвы.

Если сравнить это геройское сопротивление с обороной корабля "Бервик", который спустил флаг, потеряв только своего капитана и имея четырех раненых, то французов нельзя упрекать в недостатке стойкости. Быть может, в английском флоте найдется немного дел, которые могли бы сравниться с обороной кораблей "Гильиом - Тель", "Ванжёр" и "Редутабль". Впрочем, к чести англичан, надо сказать, что если бы 7 марта эскадра адмирала Готама имела возможность подать помощь "Бервику", то этот корабль, конечно, не был бы оставлен на месте сражения, как были оставлены "Санзёр" и "Са-Ира". Чтобы поручиться за это, довольно вспомнить, какое сильное влияние имеют на английских судах более твердые постановления, привычка повиноваться адмиральским сигналам и страх общественного мнения, которому принесен был в жертву адмирал Бинг. Впрочем, адмирала Мартена нельзя считать виновником несчастных последствий этого дела. Он приказал выполнить единственный маневр, который мог спасти суда, находившиеся в опасности, и, вероятно, успел бы в этом, если бы флаг его был поднят не на фрегате, а на одном из кораблей. Тогда, вместо того, чтобы приказывать своим капитанам идти в дело, он мог бы вести их сам. Но предписание правительства было одобрено: перед вступлением в бой адмирал был обязан оставлять свой корабль и пересаживаться на один из фрегатов. Такое правило было установлено после того, как граф Де Грасс был взят в плен на корабле "Вилль де Пари" лордом Роднеем. Вот почему адмиралы Мартен и Вилларе Жойез, два храбрейшие офицера в целом французском флоте, пример которых мог бы увлечь всех капитанов, осуждены были в одну и ту же эпоху, один у Генуа, другой у острова Груа, оставаться немощными зрителями вялости и дурных маневров своих кораблей.

После сражения 14 марта обе эскадры были одинаково ослаблены. Английская эскадра увеличилась одним кораблем, потому что "Са-Ира" никак не могли исправить, да и "Санзёр" впоследствии, у мыса Сан-Винцента, был взят обратно адмиралом Ришери. В свою очередь, англичане потеряли "Бервик", взятый французами, и "Иллюстриус", разбившийся после понесенных им повреждений; так что это сражение нельзя было назвать бедственным для французов; но оставление двух кораблей в виду неприятеля, почти равносильного, было одним из тех происшествий, которые имеют моральное влияние на целую войну. Нельсон, с быстротой взгляда и верностью соображения свойственными человеку, предназначенному к великим делам, понял, что эскадра, решающаяся на такую жертву, должна быть эскадрой нравственно расстроенной, полупобежденной, и что, следовательно, надобно поспешить ее преследовать. С этой мыслью он поехал к адмиралу Готаму и просил его оставить поврежденные суда под прикрытием нескольких фрегатов, а с остальными 11 кораблями спешить в погоню за неприятелем. "Но он, более спокойный, - писал Нельсон к жене своей, - сказал мне: "Мы должны быть довольны; для нас это был очень хороший день!.. Что касается меня, то я не могу быть того же мнения. Если бы из одиннадцати бегущих кораблей мы взяли десять и упустили один, имея возможность взять его, я не назвал бы таки дня хорошим днем. В свою очередь, я хотел бы быть адмиралом и командовать английским флотом: я вскоре достиг бы больших результатов, или потерпел бы большие несчастья. Мой характер не может выносить полумер. Конечно, если бы 14 марта я командовал английской эскадрой, то весь неприятельский флот украсил бы собой мою победу или сам я попал бы в самое затруднительное положение".

VII. Сражение 13 июля 1795 года на высоте Гиерских островов

Несмотря на неудачу первой попытки, французское правительство не отказывалось посылать подкрепления Средиземской эскадре. 22 февраля 1795 г. контр-адмирал Реноден, известный уже по сражению корабля "Ванжёр", вышел из Бреста с 6 кораблями и 3 фрегатами и 4 апреля привел в Тулон это подкрепление, тем более необходимое, что на эскадре вице-адмирала Мартена начали выказываться самые явные признаки неповиновения. В свою очередь эскадра адмирала Готама была усилена на параллели Минорки 9 кораблями, приведенными к ней контр-адмиралом Манном. Тогда, имея под своим началом 21 английский корабль и 2 неаполитанских, адмирал Готам возвратился в бухту Сан-Фиоренцо. До его сведения еще не дошло, что адмирал Мартен опять вышел в море и крейсерует у Генуэзского залива. Мартен встретил корабль "Агамемнон", посланный адмиралом Готамом к главнокомандующему австрийской армией, и, надеясь взять его так же, как некогда взял "Бервик", гнался за ним почти до самого залива Сан-Фиоренцо, в котором находилась английская эскадра. Адмирал Готам мог сняться с якоря не прежде наступления ночи, и то при помощи легкого берегового ветра. Полагая, что французская эскадра, узнав о превосходстве неприятельских сил, поспешит удалиться к берегам Прованса, он пошел к Гиерским островам, и 12 июля узнал от нейтральных судов, что французский флот находится на близком от него расстоянии и спешит приблизиться к берегу. Ночью жестокий норд-вест причинил английским судам большие повреждения: на шести кораблях изорвало грот-марсели; и когда на другой день открылась французская эскадра, Готам хотел дать время своим кораблям оправиться, а потом уже атаковать неприятеля, и оттого упустил случай сразиться 23 кораблями с 17, что, вероятно, кончилось бы совершенным уничтожением французской эскадры. Пользуясь ошибкой противника, адмирал Мартен поспешил сблизить свои корабли, и под всеми парусами пошел к Жуанскому заливу, до которого было ближе всего. Между тем, по мере приближения французской эскадры к берегу ветер постепенно стихал, а английский авангард быстро приближался при помощи ветра, еще дувшего в открытом море. 3 английских корабля атаковали 74- пушечный корабль "Альсид", замыкавший французскую линию, и, повредив ему рангоут, в несколько минут заставили его отстать от флота. Фрегат "Альсест", под командой капитана Гюбера, увидел опасное положение корабля и хотел попытаться спасти его. Несмотря на жестокую пальбу англичан, он лег в дрейф перед "Альсидом", спустил шлюпку и послал к нему буксир. Сами англичане были поражены изумлением при виде этого маневра, и даже был момент, когда они перестали стрелять по "Альсиду". Командир "Виктори", трехдечного корабля под флагом контр - адмирала Манна, сам пошел по батареям и приказывал канонирам приостановить огонь, чтобы потом разом направить его на фрегат. Но "Альсест" спокойно выдержал этот чугунный ураган и удалился не раньше, чем шлюпка его была пущена ко дну, а на "Альсиде" начался пожар. Тогда, исправляя наскоро свои повреждения, он поспешил за флотом. Один очевидец, служивший в то время лейтенантом на корабле "Виктори", говорит, что англичане были удивлены и восхищены этим маневром, самым смелым, какой когда-либо бывал выполнен.

На корабле "Альсид" пожар открылся на фор-марсе; несколько гранат, приготовленных на случай абордажа, воспламенились, и огонь, быстро распространившись по парусам, вскоре охватил все судно. Между тем семь английских кораблей вступили в бой с французским арьергардом, несколько других приближалось к нему, а адмирал Готам, с остальной частью своей эскадры, находился еще в восьми или девяти милях позади. В это время, ветер, дувший от норд-веста, вдруг перешел к осту. Перемена эта, очень обыкновенная у берегов Прованса, давала адмиралу Мартену преимущество ветра, но вместе с тем лишала его возможности искать убежища в Жуанском заливе, батареи которого уже однажды защитили его от кораблей лорда Гуда. Французская эскадра с помощью тихого ветра приближалась к Фрежюсскому заливу, до которого ей оставалось еще три или четыре мили, как вдруг преследовавшие ее английские корабли прекратили огонь, и повернув, пошли на встречу к адмиралу Готаму. Встревоженный расстройством порядка своей эскадры и близостью берега, Готам, упустив по утру случай уничтожить французский флот, теперь прекращал погоню за ним именно в ту минуту, когда ветер заставлял неприятельские корабли искать убежища в открытом и незащищенном заливе.

Единственным преимуществом, извлеченным англичанами из этой неискусной схватки, было истребление корабля "Альсид". Через час после того, как отрылся пожар, страшный взрыв разбросал обломки несчастного судна и уничтожил половину его команды. Из 615 человек, находившихся на корабле, только 300 были подобраны английскими шлюпками; остальные погибли жертвой ужасного случая, слишком часто повторявшегося в течение этой долгой и гибельной войны.

В этой встрече англичане, может быть, впервые заметили неверность французских выстрелов. Отвечая в продолжении двух часов на огонь неприятеля, французский арьергард не нанес ему никакого вреда, кроме того, что сбил одну стеньгу у корабля "Куллоден"; да и в течение всей войны было замечено, что французы по какому-то ложному понятию старались бить больше в рангоут, нежели в корпус неприятельских кораблей. Национальный Конвент вместо того, чтобы приучать артиллеристов к верности стрельбы, занимался изобретением новых снарядов. На всех судах было предписано употреблять снаряды зажигательные, гранаты и даже каленые ядра, которые накаливали в печах, нарочно для того устроенных на палубах {10}. Казалось, что сперва англичан тревожил этот новый способ действия, и в 1795 г. сам Нельсон называл эти снаряды дьявольским изобретением; но первые же сражения, в которых они были употреблены, показали, чего можно от них ожидать, и успокоенный неприятель убедился, что эти выдумки революционного гения отзываются скорее мелочностью, нежели чертовщиной. В наше время, когда наука сделала такие быстрые успехи, можно еще раз спросить: точно ли пустые ядра оправдывают свою страшную репутацию, а при скорой и верной пальбе простые ядра не имеют ли перед ними преимущества?{11} В 1795 г. французы не столько нуждались в сильных разрушительных средствах, сколько в умении их употреблять; у них не было искусных экипажей, а также хороших офицеров. Офицеры, которые в то время командовали кораблями, очень дурно знали морскую тактику и плохо понимали эволюционные сигналы. Самые странные недоразумения, случавшиеся часто в виду неприятеля, были причиной несчастий, которых легко можно было избежать. В сражении при острове Груа, вице-адмирал Вилларе-Жойез, видя, что неприятель готовится окружить его эскадру превосходящими силами, напрасно старался приказаниями, которых не понимали, заглаживать ошибки своих капитанов, принуждавшие его против воли вступить в бой. А между тем, полный воспоминаниями войны 1778 г., он умел бы для удержания кораблей лорда Бридпорта употребить все средства, предоставляемые тактикой. "Неповиновение многих капитанов, - писал он морскому министру, - и совершенное незнание остальных, расстроили все принятые мною меры, и сердце мое сжималось, предвидя с этой минуты неизбежные несчастья". Тогда же народный представитель Летурнер-де ла Манш, посланный с особым поручением к адмиралу Мартену, говорил то же самое.

После сражения, в котором погибли "Санзёр" и "Са-Ира", он пишет следующее: "Экипажи действовали с редким мужеством, и я уверен, что эта неудача, которой причины они сами не могут понять, нисколько не уменьшит их энергии. Между офицерами заметно большое рвение, но я не могу скрыть от вас, что его не поддерживают ни опытность, ни достаточные познания, по крайней мере, по большей части".

Сражения при острове Груа и при Гиерских островах заключили, почти в одно и то же время, в Океане и в Средиземном море, кампанию 1795 г. Кампания эта причинила новую убыль в рядах французского флота, и без того уже очень ослабленного. 6 кораблей достались в руки неприятелю, 4 погибли вовремя несчастного выхода в море адмирала Вилларе. Но, в свою очередь, контр-адмирал Ришери отбил у мыса Сан-Винцента корабль "Санзёр", контр-адмирал Ниелли взял корабль "Александр", а фрегаты адмирала Мартена захватили "Бервик", и эти призы могли несколько вознаградить убыток, понесенный французами. Кроме того, важные события делали для них эту потерю не такой чувствительной: 5 апреля французы заключили мир с Пруссией; 16 мая Голландия объединилась с Францией против англичан и Испания готова была последовать ее примеру. Преимущества эти были куплены большими пожертвованиями и стоили огромных усилий. Флот в особенности пострадал в неравной борьбе: от начала войны потеряны 33 линейных корабля. Из числа этих судов неприятелю досталось 13 - от междоусобия; 7 погибло от необходимости высылать в море среди суровой зимы поспешно и дурно снаряженные экспедиции; а остальные достались англичанам на поле битвы. Между тем в течение этого периода упадка, несмотря на глубокие раны, нанесенные морской будущности французов, не было ни одного дня, столь гибельного для французского оружия, чтобы его можно было сравнить с несчастным сражением графа Де Грасса в 1782 г. в Доминикском проливе. Уже тогда английский флот был лучше выучен, но нигде не встретить у французов такого сознания своей слабости, какое несколько лет позже увидим у Вилльнёва. Под влиянием внешнего бездействия, обманчивого застоя, сменившего активность первых кампаний, должна была развиться новая морская эпоха. В течение трех лет французы не встречаются с англичанами, и только их союзники несут на себе все бремя войны. Начиная с сражения при острове Груа и до гибельной ночи при Абукире ни один французский корабль не обогатил собой английского флота. Но победы, одержанные в 1797 г. сэром Джоном Джервисом над испанцами и адмиралом Дунканом над голландцами, причинили французам более беспокойства, чем могла бы причинить потеря нескольких собственных кораблей. Эти победы ясно доказывали, какие огромные успехи сделали англичане в организации флота и в воинской дисциплине. Эти два сражения, в особенности Сан-Винцентское, можно назвать предвестниками Абукирской битвы; они начинают собою период славы, который должен был упрочить могущество Англии и заставить французов ожидать борьбы еще более неравной. И точно, когда на водах Египта Брюэй принужден был сражаться не с адмиралом Готамом, а с адмиралом Нельсоном, то корабли, ставшие смело на шпринг перед его линией, были уже не те новички, которыми безнаказанно пренебрегал адмирал Мартен - нет, это были ветераны лорда Джервиса, победители при Сан-Винценте, цвет флота, который с этого дня составлял всю гордость, всю надежду Англии.

VIII. Адмирал Джервис

Нельсон под командой лорда Гуда и адмирала Готама был свидетелем последних усилий старинной тактики. Теперь под начальством адмирала Джервиса он начинал свое образование в новой, более строгой школе, из которой тактика и дисциплина должны были выйти обновленными. День, в который адмирал Джервис поднял свой флаг на корабле "Виктори", стоявшем тогда в заливе Сан-Фиоренцо, должен остаться вечно памятным в летописях английского флота. С него начался тот путь совершенствования, на котором флот Англии открыл тайну своих постоянных побед. Сэр Джон Джервис, уже прославившийся сражением между кораблями "Фудройан" и "Пегас", был около шестидесяти лет от роду, когда его назначили главнокомандующим Средиземноморской эскадрой. Полный жизни и сил, несмотря на свои преклонные лета, он принес с собой обширные планы преобразования и твердо решился испытать в большом размере приложение тех идей, превосходство которых он успел доказать на корабле "Фудройан" в конце американской войны. Английский флот помнит еще, с каким почтительным страхом вступали на шканцы этого превосходного корабля и выдерживали строгий взгляд сурового баронета, те молодые офицеры, которые хотели поближе изучить этот образец порядка и дисциплины. "Фудройан" был взят у французов в 1758 г., и долго считался лучшим кораблем в английском флоте, так что в сражении при Уэссане, адмирал Кеппель избрал его своим задним мателотом. Впоследствии "Фудройан" способствовал эскадре адмирала Баррингтона овладеть кораблем "Пегас", и Баррингтон с восторгом говорил о деятельности и решительности, какими отличился Джервис в этом преследовании. "Какое благородное создание этот Джервис! - писал он к одному из друзей своих, - не удивительно ли, что он взял корабль одинаковой силы с его собственным, не потеряв ни одного человека?{12} Чего бы не сделала эта эскадра, если б все наши капитаны походили на него".

И точно - единственной целью Джервиса было выполнить желание Баррингтона. Возглавив эскадру Средиземного моря, он захотел, чтобы все капитаны походили на него самого, чтобы все корабли его были похожи на корабль "Фудройан".

30 ноября 1795 г. фрегат, на котором находился Джервис, бросил якорь посреди эскадры, начальство над которой адмирал Готам уже с месяц тому назад передал адмиралу Гайд-Паркеру. В это время французы имели в Тулоне 13 линейных кораблей и 6 фрегатов. Шесть кораблей, отправленные из Тулона в Брест под начальством контр-адмирала Ришери, зашли в Кадикс, а Гантом крейсеровал в Архипелаге, с одним кораблем и несколькими фрегатами. Ничто не обнаруживало намерений республиканского правительства оспаривать у англичан обладание Корсикой или высылать против них новые эскадры. Эта минута спокойствия вполне согласовалась с видами Джервиса. Едва "Виктори" поднял его флаг, как уже стало заметно присутствие нового главнокомандующего: в несколько месяцев дух эскадры совершенно изменился. Многие капитаны вздыхали о добродушном начальствовании адмирала Готама, но Нельсон, Коллингвуд, Фолей, Трубридж, Самуель Гуд, Геллоуелль, - все эти молодые моряки, сделавшиеся впоследствии украшением и славой английского флота, встрепенулись новой жизнью от прикосновения этой мощной руки. Несмотря на неудовольствия, поколебавшие впоследствии благородную и обоюдную доверенность, никто более Нельсона не отдавал справедливости счастливым усилиям адмирала Джервиса. В 1799 г. он писал к лорду Кейту: "Великому и удивительному графу Сент-Винценту обязаны мы тем пламенем, которое нас оживляет, и страстью нашей к морскому делу". Он же писал самому Джервису: "Англия никогда более не увидит соединения таких кораблей, какие вы мне передали. Вам в особенности обязаны мы победой при Абукире, и я надеюсь, что Англия этого не забудет". "Я никогда не видал, - писал он во время кампании в Балтике, - ничего подобного двадцати кораблям, служившим в Средиземном море. Удивительно, какую скудость познаний оказывают нынешние офицеры в сравнении с теми, которые выросли в этой школе". Через несколько лет, начальствуя Ламаншской эскадрой, лорд Джервис не переставал сожалеть об отборных капитанах, созданных им в лучшие дни его карьеры. 15 июня 1800 г. он писал лорду Спенсеру: "Пришлите мне некоторых из офицеров, служивших со мной в Средиземном море. Я буду считать себя счастливым, когда они займут места этих старых баб, которые, под видом юношей, только обременяют эскадру".

Принимаясь за преобразование флота, лорд Джервис обратил внимание на три предмета: на порядок, в котором содержатся суда, потому что от этого, по его мнению, зависело здоровье команды; на военное образование и на дисциплину эскадры. В эту эпоху тиф и скорбут опустошали корабельные экипажи. Употребление кислых напитков начало уже предохранять английские суда от последней болезни, но тиф еще часто бывал следствием заключения большого числа людей в малом и сыром пространстве. В то самое время, когда лорд Джервис прибыл в Средиземное море, неаполитанский корабль "Танкреди", постигнутый этой заразой, принужден был оставить эскадру и возвратиться в Неаполь, чтобы высадить там остатки своей команды. Адмирал Джервис, прослуживший в море сорок восемь лет, мог, основываясь на опыте, указать предохранительные средства против этой болезни. По его приказанию на всех кораблях в носовой части батарейной палубы были устроены просторные лазареты, отделявшиеся от батарей съемной переборкой и освежавшиеся при помощи двух широких портов. Кроме того, он приказал непременно хотя раз в неделю, выколачивать и проветривать матросские койки, тюфяки и одеяла; запретил скачивать водой жилые палубы и кубрики; и чтобы вернее заставить исполнять свои приказания, требовал, чтобы подробности этих периодических забот, также как и подробности ежедневной чистоты, вносились в корабельные журналы за подписью самих капитанов{13}.