Война на море - Эпоха Нельсона

Встретить ли его под парусами? Только один из адмиралов, Бланк-Дюшайла, подает за это голос, и капитан Дюпети-Туар его разделяет; но в совете все восстают против этого: думают, что не достанет людей, чтобы драться и одновременно управляться с парусами. Наконец, решают ожидать английской эскадры на месте. Требуют вернуть с берега шлюпки, - но волнение, дальность расстояния и многие другие обстоятельства, до сих пор еще неразгаданные, не позволяют большей части из них достичь эскадры. Чтобы пополнить такой большой недостаток в людях, адмирал дает фрегатам сигнал передать часть их экипажей на линейные корабли.

Между тем наступает вечер, и Брюэ втайне тешит себя надеждой, что его не атакуют при наступлении ночи и что если англичане отложат нападение до завтра, то, может быть, французская эскадра будет спасена без боя. С этой мыслью Брюэ приказывает своим кораблям поднять брам-реи и обдумывает план сняться при помощи темноты с якоря и проложить себе путь в Корфу. В самом деле, ему можно рассчитывать на то, что грозный вид его эскадры удержит англичан до утра на почтительном расстоянии. 13 французских кораблей, из коих один 120-ти и три 80-пушечные, построены в линию баталии в глубине залива, и примыкают своим авангардом к песчаным отмелям, простирающимся на три мили от берега. Усмотрено 14 английских кораблей; но один из них едва виден в отдалении ( "Куллоден" в 7 милях позади буксировал французский бриг, нагруженный винами, взятый им за два дня перед тем в Короне), а два другие, отряженные к Александрии ( "Александр" и "Свифтшур", в 9 милях к югу) не могут соединиться с флотом прежде восьми или девяти часов вечера. Кажется невозможным, чтобы при таких обстоятельствах французы могли опасаться немедленного нападения. Так все они рассуждают, и неизвестность придает еще более нерешительности их приготовлениям к обороне. Адмирал делает все нужные распоряжения к исправлению дурно выстроенной линии, и приказывает завезти шпринги; но корабли или совсем не выполняют его приказаний, или выполняют их наполовину{26}. Среди этого замешательства английская эскадра летит под всеми парусами, и не обнаруживает в своем движении ни малейшей нерешительности. "Хотели внушить неприятелю робость, - писал Вилльнёв морскому министру после этого несчастного для французов сражения, - но он на это не поймался; увидеть нас и атаковать было для него делом одной минуты".

С помощью свежего, ровного норд-веста Нельсон уже у входа в залив. Тогда французы посылают один из своих бригов, чтобы заманить его на отмель, далеко выдавшуюся от наружной оконечности маленького острова Абукира. Но английская эскадра угадала обман{27}. Командир корабля "Голиаф" капитан Фолей, занял место в голове линии. На русленях корабля его расставлены лотовые, беспрестанно измеряющие глубину и дающие знать о приближении опасности. "Голиаф" счастливо огибает отмель, к которой впоследствии приткнулся "Куллоден". Остров Абукир обойден, и английская эскадра в заливе. Брюэ в эту минуту делает своим кораблям сигнал открыть огонь, как только неприятель придет на должное расстояние. Нельсон, со своей стороны, приказывает своей эскадре приготовиться бросить якорь с кормы и сражаться с неприятелем борт о борт. Нельсон позволяет своим кораблям приближаться со всей их скоростью, не сохраняя никакого ордера; он ограничивается тем только, что приказывает им направить все их усилия на авангард неприятеля. Давно уже он уговорился со своими капитанами, что принятый им способ атаки есть следующий: раздавить голову французской линии превосходными силами, и думать об арьергарде тогда уже, когда авангард будет совершенно разбит. Такой план нападения придуман был лордом Гудом, когда он угрожал адмиралу Мартену, стоявшему на якоре под прикрытием батарей Жуанского залива, а Нельсон захотел теперь его выполнить. Капитан Фолей на месте удачно изменяет этот план (план NNN 4). Он вспоминает слова Нельсона: "Везде, где только неприятельский корабль может обращаться на своих якорях, там один из наших может найти место стать на якорь". Достойный славного поста, который он занимает, капитан Фолей, не колеблясь огибает французскую линию и в сорок минут седьмого часа{28} пройдя перед кораблем "Геррье", он становится на якорь подле "Спарсиата", с береговой стороны. 4 другие корабля - "Зелос", "Орион", "Тезей" и "Аудешос", - следуют за "Голиафом" и последовательно занимают места борт о борт с кораблями "Геррье", "Конкеран", "Спарсиат", "Аквилон", "Пёпль-Суверен". Нельсон первым бросает якорь по внешнюю сторону французской линии. "Вангард" под его флагом, подверженный огню корабля "Спарсиат" под командой капитана Эмерио, вскоре потерпел значительные потери. Сам Нельсон ранен картечью в голову. Корабли "Минотавр" и "Дефенс" подходят вовремя, чтобы поддержать "Вангард". 5 французских кораблей выдерживают в эту минуту все усилия 8 английских{29}, тогда как центр французской линии, где находится 120-пушечный корабль "л'Ориен" под флагом адмирала Брюэ с двумя 80-пушечными - "Франклин" и "Тоннан", еще не имеет перед собой неприятелей; а между тем, он составляет самый сильный пункт линии. Первый из английских кораблей, подошедший под огонь корабля "л'Ориен", 74-пушечный корабль "Беллерофон", под командой капитана Дерби, менее чем в один час потерял две мачты и 197 человек убитыми и ранеными. Наконец, он обрубает свой канат и укрывается в глубину залива. В этот момент подавленный авангард французов кажется уже разбитым: огонь его начинает умолкать, но в центре, несмотря на прибытие кораблей "Дефенс" и "Меджестик", выгода еще на стороне французов. Беглость огня в той части линии показывает упорство боя.

Между тем наступила совершенная темнота и скрыла обе эскадры. "Куллоден" под командой капитана Трубриджа сел на отмели острова Абукира, а "Леандр", "Свифтшур" и "Александр" могли принять участие в сражении не прежде, чем через два часа после его начала{30}. Наконец и они показываются на поле битвы. "Куллоден" служил им маяком, а блеск канонады направляет их к французской эскадре. Все три обращают свои усилия на грозную группу, которая, сбив рангоут у корабля "Беллерофон", продолжает отвечать с неоспоримым превосходством на огонь кораблей "Дефенс" и "Меджестик". Брюэ, который заслуживал бы быть победителем, если бы победа принадлежала храбрейшему, бестрепетно выдерживает этот ужасный бой. Дважды раненый, он отказывается сойти со шканец, покуда наконец ядро не избавляет его от тяжкой необходимости быть свидетелем тех несчастий, которые еще готовятся.

В самом деле, тотчас после его смерти, страшный пожар вспыхивает на корабле "л'Ориен": загораются его бизань-руслени, и вскоре пламя охватывает весь рангоут; оно переходит от мачты к мачте с неудержимой быстротой. В десять часов вечера, взрыв, потрясший окружавшие суда и покрывший их горящими обломками, возвещает обоим флотам, что "л'Ориен" погиб. Он исчезает, увлекая с собой в бездну своих раненых, бoльшую часть своего неустрашимого экипажа и судьбу дня. Лишь густое облако дыма и пепла указывает место, где сражался колосс. Под влиянием потрясающего впечатления этой мрачной сцены канонада замолкла почти на четверть часа, но потом возобновилась с большей силой; "Франклин" первый подал знак к ее началу. Бесполезное геройство, бесплодное самопожертвование! Судьба уже произнесла свой приговор, и только одно могло спасти французское эскадру - введение в дело кораблей Вилльнёва, еще нетронутых неприятелем. "В продолжение четырех убийственных часов арьергард видел только огонь и дым сражавшихся{31}, а между тем этот арьергард остался неподвижен. Один только "Тимолеон", поставив марселя, пытается вызвать сигнал сняться с якоря - сигнал, который среди ужасов этой ночи никто не думает подать{32}. "С самого начала сражения предоставлено было кораблям действовать по своему усмотрению... Могут драться только находящиеся в той части линии, которую неприятелю вздумалось атаковать{33}.

Нельсон не обманулся в своей надежде. "Я очень хорошо знал, - говорил он несколько месяцев спустя, - что атаковать авангард и центр французской эскадры с ветром, дующим по направлению ее линии, я мог по произволу сосредотачивать мои силы против малого числа ее кораблей. Вот почему мы имели в бою, превосходные против неприятеля силы".

Французский авангард уступает первым. "Конкеран" на 400 человек экипажа имеет 200 убитых и раненых. Командир корабля "Аквилон" умер от ран на шканцах; командир корабля "Спарсиат" получил две раны. Оба эти корабля потеряли 150 человек убитыми и 360 ранеными. "Геррье" потерял все мачты; "Пёпль-Суверен" обрубил канаты и оставил перед кораблем "Франклин" пагубный интервал, который и занят был кораблем "Леандр". Центр, приведенный в беспорядок пожаром корабля "л'Ориен", рассеян и разбит. Восход солнца застал корабли "Меркурий" и "л'Эрё" стоящими на мели в глубине залива: близость к "л'Ориену" заставила их выйти из линии. "Тоннан", "Гильом-Телль", "Женерё" и "Тимолеон" одни видны на месте битвы; но "Тезей" и "Голиаф", уже не занятые французским авангардом, приходят на помощь кораблям "Меджестик" и "Александр", и другие английские корабли готовятся последовать их примеру. Вилльнёв снимается с якоря в одиннадцать часов утра с остатками французской эскадры; в этот момент англичане уже овладели кораблями "л'Эрё" и "Меркурий", но "Тоннан" и "Тимолеон" еще не сдаются. Без мачт, потеряв своего капитана, "мужественный "Тоннан", как его называет Декре, лишился уже 110 человек убитыми и 150 ранеными. Ночью он сражался на расстоянии ружейного выстрела последовательно с тремя кораблями: "Меджестик", капитан которого убит пулей, "Александр" и "Свифтшур". Флаг еще развевается на остатке грот-мачты, и он спускает его не прежде, как через двадцать четыре часа, когда на него нападают, в свою очередь, "Тезей" и "Леандр". "Тимолеон" был слишком избит, чтобы иметь возможность следовать движению Вилльнёва, и его утащило к берегу. "Гильом Телль", "Женерё" и фрегаты "Диана" и "Жюстис" одни успевают избегнуть этого поражения, самого полного из всех, какие когда-либо терпел французский флот.

Из 13 кораблей и 4 фрегатов, атакованных Нельсоном в Абукирском заливе, 9 кораблей досталось в руки англичан{34}; "л'Ориен" взорвало, "Тимолеон" и фрегат "Артемиза", севшие на берег, были сожжены своими командами, а фрегат "Серьёз" был потоплен кораблем "Орион". Избитые корабли англичан не могли воспротивиться уходу Вилльнёва. "Гильом-Телль", "Диана" и "Жюстис" достигли Мальты, а "Женерё", взяв около Кандии 50-пушечный корабль "Леандр", посланный в Англию с известием об Абукирской победе, успел укрыться в Корфу.

Таков был результат сражения, следствия которого были неисчислимы. Это был страшный удар морским силам Франции.

Во власти кораблей Вилльнёва была единственная возможность склонить перевес на сторону французов, а между тем, удерживаемые какой-то пагубной инерцией, корабли эти так долго оставались спокойными зрителями этой неравной борьбы! Они были под ветром у сражавшихся, но только мертвый штиль мог помешать им преодолеть слабое течение, господствующее у этого берега; штиля, однако, не было, и они одним галсом могли бы занять место, более им приличное. Длина линии не превышала 1,5 миль, а им достаточно было подняться на несколько кабельтов, чтобы принять участие в деле. Корабли Вилльнёва имели в воде по два якоря, но они могли бы обрубить канаты в восемь, в десять часов вечера{35}, чтобы идти выручать авангард, точно так же, как на другой день в одиннадцать часов утра они обрубили их, чтобы избежать поражения. Если бы даже они лишились возможности вновь стать на якорь, то они могли бы сражаться под парусами, или, наконец, абордировать какой-нибудь из неприятельских кораблей. Словом, что бы они ни сделали, все было бы предпочтительнее, чем их бедственное бездействие. Без сомнения, ночь была темна, везде царствовал беспорядок, впечатление от окружавших обстоятельств было поразительно, и сигналы адмирала могли быть худо поняты, несовершенно выполнены; но почему бы Вилльнёву не разослать свои приказания по отряду на гребных судах, хоть даже с офицерами, которым бы было поручено смотреть за выполнением этих приказаний? Контр-адмирал Декре, капитаны легкой эскадры на фрегатских шлюпках наилучшим образом могли бы быть употреблены для этой цели. Но Вилльнёв, неподвижный, ожидал приказаний, которые Брюэ, окруженный неприятелем, был уже не в состоянии ему передать. Он провел таким образом ночь, обменявшись несколькими сомнительными ядрами с английскими кораблями и, что странно в человеке такого испытанного мужества, - оставил место битвы, уводя корабль свой почти нетронутым из среды его изувеченных товарищей{36}.

Скоро должен был наступить день, когда Вилльнёв, подобно графу Де Грассу и Бланке-Дюшайла{37} мог жаловаться, в свою очередь, на то, что он был оставлен частью своих сил. Нельзя ли поискать какой-нибудь тайной причины такому странному сходству обстоятельств, потому что неестественно предполагать, чтобы столько людей испытанного благородства заслуживали упрек в малодушии. И если имена некоторых из них стали тесно связаны с воспоминанием о бедствиях их Отечества, то вина в этом не вся должна падать на них. Скорее можно обвинить в этом те операции, в духе которых они действовали; эту систему оборонительной войны, которую Питт называл в Парламенте предвестницей неизбежного падения. Система эта к тому моменту, когда французы хотели ее бросить, уже вошла в привычку. Их эскадры столько раз уже выходили из портов с особыми поручениями и с приказанием избегать встречи с неприятелем, что самоуверенность их моряков исчезла. Корабли их вместо того, чтобы вызывать неприятеля на бой, были сами к тому понуждаемы. Если бы другие планы кампаний, другие привычки позволили им приветствовать появление неприятеля как счастливый случай; если бы нужно было в Египте и перед Кадиксом преследовать Нельсона вместо того, чтобы ожидать его, то, без сомнения, одно это обстоятельство имело бы огромное влияние. Абукирская эскадра была совсем не такова, каковы были в 93 году эскадры Республики, снаряженные на скорую руку. Правда, что некоторые корабли, как например, "Конкеран", "Геррье" и "Пёпль-Суверен", были весьма стары, что экипажи, значительно сокращенные, состояли из людей, набранных кое-как и почти в минуту отправления{38}; но зато бoльшая часть офицеров этой эскадры заслужила во французском флоте репутацию храбрецов и знатоков своего дела. Брюэ, Вилльнёв, Бланке-Дюшайла, Декре, Дюпети-Туар, командир корабля "Тоннан" Тевенар, командир "Аквилона" Эмерио, капитан корабля "Спарсиат" Каза-Бианка, поглощенный морем вместе с сыном среди обломков корабля "л'Ориен" и, наконец, Ле-Жуайль, взявший через восемнадцать дней после истребления французской эскадры корабль "Леандр" с Абукирскими трофеями все это были люди, которые не могли своей личной репутацией оправдать смелости Нельсона. Конечно, их корабли далеки были от того удивительного устройства, какое существовало на кораблях лорда Джервиса; конечно, пожар "л'Ориена" был обстоятельством гибельным, непредвиденным и мог иметь влияние на исход битвы; но при всем этом неблагоприятном стечении обстоятельств, счастье долее бы колебалось между двумя эскадрами, если бы Брюэ мог идти навстречу Нельсону. Долго робкая, запутанная система военных действий, которой следовали Вилларе и Мартен, эта оборонительная война, могла поддерживаться благодаря осторожности английских адмиралов и преданиям старинной тактики. Абукирская битва рушила эти предания; настал век решительных сражений.

XVII. Отплытие Нельсона к Неаполю 19 августа 1798 года

Первым делом Нельсона после победы было успокоить встревоженную английскую Индию. Он немедленно отправил к бомбейскому губернатору офицера, который через Алеппо, Багдад и Персидский залив за 65 дней достиг Индостана. Письмо, адресованное Нельсоном к бомбейскому губернатору, представляет собой любопытный образец его официального слога и может дать понятие об отрывистом и положительном тоне, какой он употреблял, рассуждая о делах.

"В немногих словах скажу вам, - пишет он, - что французская сорокатысячная армия, посаженная на 300 транспортов, в сопровождении тринадцати линейных кораблей и 11 фрегатов, бомбардирских судов и проч., высажена 1 июля в Александрии. 7 июля она направилась к Каиру, куда и вошла 22 числа. На походе французы имели с мамелюками несколько стычек, которые они величают названием больших побед. Вчера мне попались в руки депеши Бонапарта, и я могу с уверенностью говорить о его движениях. Он говорит: "Я полагаю послать отряд, чтобы овладеть Суэцом и Дамьеттой". Он не очень-то лестно отзывается о стране и ее жителях. Все это писано таким напыщенным слогом, что нетрудно извлечь правду. Однако он ни в одном письме не упоминает об Индии. По его словам, он занимается внутренним устройством края; но вы можете быть уверены, что он владеет только тем клочком, который у его армии под ногами. Я имел счастье не допустить того, чтобы из Генуи вышел еще один, 12 тысячный корпус, а также взять 11 линейных кораблей и 2 фрегата. Словом, только 2 корабля и 2 фрегата успели избежать плена. Славная битва эта происходила на якоре в устьях Нила; она началась на закате солнца 1 августа, а кончилась на другой день, в три часа пополуночи. Дело было жаркое, но Бог благословил наши усилия и даровал нам полную победу... Бонапарт еще не имел дела с английским офицером. Я постараюсь научить его нас уважать. Вот все, о чем я могу вас уведомить. Письмо мое, может быть, не так складно, как бы вы могли ожидать, но я надеюсь, меня извинит рана в голову, которая сильно потрясла мой мозг, и я сам чувствую, что мой рассудок не всегда бывает так ясен, как можно было бы желать. Впрочем, покуда есть во мне хоть одна искра разума, моя голова и мое сердце будут вполне принадлежать моему королю и моему отечеству".

Такая поспешность отправления в Индию известия о сражении при Абукире достаточно доказывает, какое беспокойство возбудило в Англии присутствие французской армии в Египте. За месяц до своей победы Нельсон писал графу Сент-Винценту: "С первого взгляда это может показаться странным, но, действительно, предприимчивый неприятель мог бы очень легко довести армию до берегов Черного моря, или овладев Египтом, или с согласия Паши. И если бы потом, по предварительному уговору с Типпу-Саибом, он нашел в Суэце готовые суда для перевоза, то через три недели он бы мог перенести войска свои на Малабарский берег, потому что такова средняя продолжительность перехода в это время года, и тогда наши владения в Индии были бы в большой опасности".

Чувствуя, подобно Нельсону, всю опасность такого нападения, Ост-Индская Компания уже отправила повеление как можно скорее привести в оборонительное состояние те пункты, которым могла угрожать французская армия. Истребление французского флота успокоило ее насчет этого вторжения, казавшегося теперь уже невозможным, и Компания, в знак своей признательности, ассигновала победителю при Абукире сумму в 10000 фунтов стерлингов (около 70000 рублей серебром). За этой первой наградой последовало множество других. Турецкая Компания{39} предложила ему серебряную вазу, Патриотическое Общество сервиз в 500 фунтов стерлингов. Лондонский Сити, взамен шпаги контр-адмирала Дюшайла, присланной Нельсоном, подарил ему шпагу ценой в 500 фунтов стерлингов. Император Павел I, султан, короли Сардинский и Неаполитанский, даже остров Зант наперерыв осыпали его отличиями и подарками. Герцог Кларенский, ветераны английского флота, Гуд, Гау, Сент-Винцент, Петер Паркер, который произвел его в капитаны, Гудалл, сэр Роджер Кортис, который так же, как сэр Джон Орд и Вильям Паркер, мог завидовать тому, что он командовал эскадрой, все эти адмиралы, видевшие в нем кто воспитанника, кто соратника, поспешили присоединить свои поздравления к поздравлениям от всех иностранных государей. Коллингвуд прибавил к этому дань своей старинной и верной дружбы. Он все еще был перед Кадиксом, уже более трех лет разлученный с своей семьей, которую обожал, проклиная блокаду, которая не допустила его участвовать в Абукирском сражении, но всегда готовый пожертвовать отечеству своими способностями, своим спокойствием, даже самой нежной привязанностью.

"Я не в силах, друг мой, - писал он Нельсону, - выразить вам всю мою радость при известии о полной и славной победе над французским флотом. Никогда еще никакая победа не была так решительна и не имела более важных следствий. Сердце мое исполнено признательности к Провидению, прикрывшему вас щитом своим среди стольких ужасов, ибо подобные подвиги не совершаются без опасности для жизни. Искренне жалею о смерти капитана Уэсткотта{40}... это был добрый человек и храбрый офицер; но если бы от нас зависело избирать момент разлуки с жизнью, кто бы мог пожелать для своей смерти более прекрасного, более достопамятного дня!" Одно английское министерство, казалось, не разделяло всеобщего энтузиазма. Входя в Абукирский залив 1 августа 1798 г., Нельсон сказал окружавшим его офицерам: "Завтра, еще не наступит этот час, я заслужу или лордство, или Вестминстерское аббатство". Он действительно заслужил лордство; но адмирал Джервис за Сант - Винцентское сражение получил титул графа и пенсию в 3000 фунтов стерлингов; но Дункан за сражение при Кампердауне был награжден титулом виконта и такой же пенсией; Нельсон же получил за свою победу только титул барона и пенсию в 2000 фунтов, простиравшуюся на двух его первых наследников мужского пола. Он был пожалован званием лорда под именем барона Нильского и Борнгамторпского. "Это самое высшее дворянское достоинство, - писал ему лорд Спенсер, - какое когда - либо бывало возложено на офицера вашего чина и притом не главнокомандующего". Такое различие между заслугами главнокомандующего и адмирала, имеющего временное начальство, казалось мелочно среди энтузиазма, возбужденного этой победой во всей Европе, и среди огромных результатов, какие она влекла за собой.

Нельсону предназначено было всю жизнь свою сносить такие оскорбительные испытания, и, хотя никому в свете они не могли быть более чувствительны, однако, надобно отдать ему справедливость, он никогда не соразмерял своей преданности с признательностью министерства. Есть одно слово, которое Нельсон произнес последним на смертном одре и которое, подобно волшебному талисману, часто оживляло его постоянство в эту долгую войну: слово это "долг". Долг был для англичан тем же, чем были для французов честь и любовь к отечеству. Это было одно и то же чувство, только с разными названиями; но у англичан оно брало свое начало в старинных религиозных верованиях, ниспровергнутых республиканской Францией. Никогда еще не обозначалась так резко граница, которая во все времена разделяла столь различные характеры этих наций. Так, например, в то время, как французские моряки шутками утешали себя после уничтожения своего флота и, не унывая, надеялись, что им, может быть, удастся со временем отплатить; в то время, как Трубридж писал Нельсону, что "у него на корабле 20 пленных офицеров, из которых, как кажется, ни один не признает существования Бога", англичане, преклонив колени, на самом месте битвы возносили небу благодарственные молитвы за дарованную им победу. "Тимолеон" и "Серьёз" еще пылали, "Тоннан" еще не был занят, а они уже выполняли эту благочестивую обязанность. Нельсон приглашал к этому своих сподвижников в том же самом приказе, в котором благодарил их за преданность и усердие. Приказ, отданный им по этому случаю, не похож на пышные бюллетени Бонапарта: но в нем содержится самое верное и самое возвышенное выражение тех чувств, какие оживляли тогда английскую эскадру. Вот что говорит Нельсон своим капитанам: "Бог Всемогущий благословил оружие Его Величества и даровал ему победу. Вследствие этого адмирал имеет намерение отслужить сегодня же, в два часа, общий благодарственный молебен и рекомендует на всех кораблях эскадры сделать то же, как только представится возможность. Он от всего сердца поздравляет капитанов, офицеров, матросов и морских солдат эскадры, которой он имеет честь начальствовать, с результатом нынешнего сражения и просит их принять его искреннюю и чувствительную благодарность за их доблестное поведение в этот славный день. Вероятно, каждый английский матрос понял теперь, каково превосходство команд, содержащихся в порядке и дисциплине, над этими необузданными людьми, бешеные порывы которых не подчинялись никаким правилам".

Так на самом поле битвы он отдавал эту законную и поучительную дань справедливости не энтузиазму, не мужеству, но тому, что может восторжествовать, и над мужеством и над энтузиазмом, - порядку и дисциплине!

Человек, который через двенадцать часов после самой блистательной победы говорил таким языком, не всегда сохранял тот же благородный и величественный тон. Великие события вдохновили Нельсона; но вне поля битвы, когда проходили эти минуты увлечения, которые всегда так сильно действовали на его нервную систему, этот человек, возвращаясь к укорененным с детства предрассудкам, к своему тщеславному и странному расположению духа, делаясь вновь чувствительным ко всем обольщениям лести, падал с той высоты, на которой одни только истинные гении могут держаться. К несчастью, слишком справедливо, что победа при Абукире, внезапно возвысив его, бросила его вместе с тем в такую сферу, для которой он не был создан. Тогда, среди упоения торжества, в нем произошел род нравственного переворота, раздражения, которое многие, не колеблясь, приписали полученной им ране в голову и потрясению, какое эта рана произвела в его мозгу. Но прихоти фортуны действовали и на более высокие умы, и, конечно, ядовитый воздух Неаполитанского двора был гибельнее для рассудка Нельсона, чем Абукирская картечь. Едва успел он овладеть своими призами и привести их в состояние совершить переход до Англии, как уже судьба влекла его к пагубному берегу Неаполя. 15 августа 1798 г. он получил от лорда Сент-Винцента секретные инструкции, вследствие которых он так поспешно оставил Египет, что ему нужно было сжечь корабли "л'Эрё", "Меркурий" и "Геррье", которые он не успел стащить с мели или исправить{41}. Оставив для блокады Александрии капитана Гуда с кораблями "Зелос", "Голиаф" и "Свифтшур", он взял с собой "Куллоден", "Вангард" и "Александр", и 19 августа отправился к Неаполю, где ожидали его новые испытания и новые опасности.

XVIII. Прибытие Нельсона в Неаполь 22 сентября 1798 года Бегство двора в Сицилию 23 декабря 1798 года

После Абукирской битвы Нельсону предстояло прожить еще несколько лет и выиграть два сражения; но фортуна оказала бы большую услугу его славе, если бы допустила его кончить жизнь в ту же достопамятную ночь, когда погибли Дюпети-Туар и Брюэ. Нельсон пал бы тогда во всем блеске репутации, ничем незапятнанной. "Мой великий и превосходный сын, - писал отец его в эту эпоху, - явился на свет без богатства, но с сердцем честным и религиозным. Господь прикрыл его щитом своим в день битвы, и исполнил желание его быть полезным своему отечеству... И ныне, сорока лет от роду, он, честь седин моих, так же весел, так же великодушен, так же добр, как и был. Он не знает боязни, потому что на совести его нет упрека". Если в этом быстром очерке виден адмирал, имевший флаг на корабле "Вангард", то несколько месяцев спустя в этих чертах не узнали бы преступного любовника леди Гамильтон и судью Караччиоло.

Нельсон познакомился с сэром Вильямом Гамильтоном и женой его в 1793 г., когда лорд Гуд посылал его к королю Фердинанду IV, чтобы потребовать вспомогательный корпус войск для защиты Тулона. Но тогда сэр Вильям был для командира корабля "Агамемнона" не более чем дипломатическим агентом, которого, правда, он хвалил за деятельность и усердие, а леди Гамильтон любезной молодой женщиной, которую он ценил за изящный тон. Нельсон провел тогда в Неаполе очень короткое время и после, до самого Абукира, совсем туда не показывался.

Сэр Вильям был молочным братом короля Георга III. Находясь уже более тридцати лет британским посланником при дворе обеих Сицилий, он был при этом дворе в большой милости. Он страстно любил охоту, а этого было достаточно для благосклонности Фердинанда IV. Он слыл любителем изящных искусств, и хотя подозревали, что его усердие в этом отношении имеет спекулятивные цели, однако этого было довольно, чтобы заслужить милость королевы. Таким образом, он находился в близких отношениях с двумя главами государства. Сэр Вильям был старик веселого нрава, позволявший себе много свободы в речах, крепко разочарованный во всех заблуждениях и соблазнах мира, английский эпикуреец, неистощимые шутки которого, по словам Нельсона, могли бы вылечить и оживить самого графа Сент-Винцента, если бы тот в 1799 г. отправился лечиться в Неаполь вместо того, чтобы ехать в Англию. Англичане вообще не умеют шутить; не сходно с их нравами и их серьезным характером играть пороком и подсмеиваться над тем, что честно и пристойно. Добрый сэр Вильям, как называл его Нельсон, имел один из тех скептических и грубых умов, какие редко попадаются среди народа, привыкшего так глубоко уважать святость семейных добродетелей. Подобные умы в соединении с тем сухим, положительным оттенком, какой свойственен британскому характеру, представляют что-то более обнаженное, более отвратительное, чем натуры того же разряда в народе более ветреном и живом.

Шестидесяти лет от роду сэр Вильям, увлеченный внезапной страстью, женился на любовнице своего племянника{42}. Если верить свидетельству современников и портрету ее работы знаменитого Ромнея, то эта женщина, известная в Лондоне под именем мисс Эммы Гарт, была одной из самых обворожительных женщин своего времени. Дочь бедной служанки из княжества Валлийского, Эмма Гарт провела свою молодость в самых странных и самых подозрительных приключениях. Все эти обстоятельства были сэру Вильяму совершенно известны, но нисколько не помешали ему на ней жениться. Впрочем, он столько же заботился о прошедшем, сколько и о будущем, и обладая в высшей степени всеми качествами снисходительного мужа, он жил около четырех лет с женой и лордом Нельсоном, нисколько не тревожась близостью их сношений, и называя Нельсона своим лучшим другом и добродетельнейшим из людей. Перед смертью он завещал свою жену попечениям этого друга, а бoльшую часть своего состояния отказал племяннику, и тем выказал окончательную черту своего эксцентрического юмора. Что же касается леди Гамильтон, то она, с удивительной гибкостью, свойственной женщинам, вскоре стала вести себя соответственно своему новому положению. Ее представили к Неаполитанскому двору, и, брошенная судьбой в эту возвышенную сферу, она скоро вошла в милость королевы. Ни малейшее замешательство не обнаружило ни позора ее прошлой жизни, ни ее низкого происхождения.

Неаполитанский двор, при котором чопорная Англия имела таких странных представителей, был двор нерешительности и козней. Все члены его единодушно ненавидели Францию; но ненависть короля была боязлива и недеятельна, а ненависть королевы была исполнена энергии. Правительство колебалось между этими двумя влияниями, уступая по очереди то робости испанского Бурбона, то заносчивости австрийской эрцгерцогини. Один иностранец, одинаково пользовавшийся милостью как короля, так и королевы, руководил делами на этом извилистом пути. Это был двойник Годоя, кавалер Актон, уже более двадцати лет управлявший королевой. Актон, сын одного ирландского врача, родился в Безансоне в 1737 г. В 1779 г. судьба забросила его к Неаполитанскому двору, где он попал в милость королевы, и последовательно управлял министерствами морским, военным, и наконец, иностранных дел, которое в эту эпоху, то есть в 1798 г., было в его руках. Совершенно преданный партии союза с Англией, частный друг сэра Вильяма Гамильтона, он во все продолжение своего владычества был слепым орудием британского кабинета.

С 1776 г. королева имела право на совещательный голос в совете. Это право она приобрела согласно с условиями ее брачного договора - по рождении сына. Мария - Каролина, сестра королевы французской и младшая дочь императора Франца I и Марии-Терезии, имела тогда 25 лет от роду. Прекрасная собой, живая, умная, она любила реформы, и была чувствительна к рукоплесканиям, какими осыпала тогда Англия филантропические виды принцев австрийского дома. Все славили ее деятельность, ее любовь к искусствам, ее просвещенный ум, возвышенность ее идей. Все это заставляло надеяться, что неаполитанцам не приведется сожалеть о ее влиянии на ум беззаботного сына Карла III. Если бы судьба назначила Марии - Каролине управлять какой-нибудь из первостепенных наций, то, может быть, она бы стала в один ряд с величайшими из монархинь: слава прикрыла бы ее слабости. Во времена более спокойные, она упрочила бы счастье Неаполя, и ошибки ее были бы ей прощены; но, к несчастью, судьба бросила ее в эпоху тревоги и волнения, на поприще слишком тесное для ее деятельного ума. Французская революция поселила в ней глубокую ненависть к идеям, которые, ниспровергнув престол Людовика XVI, дерзнули возвести на эшафот Марию-Антуанетту. Чувствуя необходимость подавлять мятежные наклонности в самом их начале, она прислушивалась к Актону и вслед за ним твердила, что народ верен и предан, но что все дворяне отъявленные якобинцы. Вследствие подобных подозрений самое высшее дворянство Неаполя было брошено в темницы. Однако самые злые враги Марии-Каролины признают, что никогда бы она не решилась содействовать жестокостям своих министров, если бы их внушения не ослепляли ее. Но благородная кровь Марии-Терезии уступила государственной необходимости и софизмам политики.

Король, начальное воспитание которого было весьма небрежным, не имел никаких возвышенных качеств, и грубые его привычки нравились только черни. Он редко принимал участие в делах государства, и то только под влиянием какого-нибудь тайного страха. В 1796 г., устрашенный успехами Бонапарта, который рассеял в то время армию Вурмзера, он вышел из своей апатии, чтобы поспешить примириться с Республикой, и, несмотря на сильное сопротивление королевы, отправил в Париж князя Бельмонте Пиньятелли. Но опасность прошла, и он впал в прежнее бездействие, не имея силы отклонить новые ошибки, которые вскоре повлекли за собой гибель его престола и разорили его королевство.

Вот каким людям предстояло окружить Абукирского героя. 17 мая 1798 г., в тот самый день, как Египетская армия тронулась из Тулона, подписан был в Вене, министром Тугутом со стороны Австрии и герцогом Кампо-Киаро со стороны Неаполя, трактат, по которому император Франц I и король Фердинанд IV обязывались каждый содержать в Италии известное число войска для сопротивления французам. Через несколько месяцев к этому союзу присоединились Россия и Турция, а Англия послала к Неаполю эскадру Нельсона. Королева сочла, что настал момент открыто объявить свои намерения, и немедленно написала неаполитанскому посланнику в Лондон, маркизу Чирчелло, следующее письмо: "Мужественный адмирал Нельсон одержал над флотом цареубийц полную победу... Я бы хотела придать крылья вестнику, который понесет к вам это известие. Италии теперь нечего бояться со стороны моря, и она обязана своим спасением англичанам... Невозможно описать, какой энтузиазм произвело в Неаполе это известие, вдвойне счастливое, по тому критическому времени, в какое оно пришло. Вы бы были тронуты, если бы видели, как дети мои бросились ко мне в объятия и плакали от радости. Боязнь, жадность и интриги республиканцев произвели совершенный недостаток звонкой монеты, и не нашлось никого, кто бы решился предложить нужные средства, чтоб восстановить ее обращение. Многие, рассчитывая на приближение кризиса, начинали уже приподнимать маску; но известие об истреблении флота Бонапарта сделало их вновь осторожными. Теперь, стоит только императору показать более деятельности, и мы можем надеяться на освобождение Италии. Что касается до нас, то мы готовы показать себя достойными дружбы и союза с неустрашимыми защитниками морей".

Среди этого восторга 22 сентября Нельсон является в Неаполь на корабле "Вангард". Его окружают, поздравляют, обнимают; король хочет лично его посетить. "Верьте, мой храбрый и знаменитый адмирал, - пишет ему королева, что я пронесу до гроба мою признательность и мое уважение к вам". Увлеченная честолюбивыми расчетами и славой Нельсона, леди Гамильтон спешит на "Вангард" прежде еще, чем тот бросил якорь, и не может противиться душевному волнению. Она взбегает на корабль и падает без чувств в объятия адмирала. Король называет Нельсона своим избавителем, Двор провозглашает его освободителем Италии, толпа стремится на набережную - встретить его катер и приветствовать его криками энтузиазма.

Испытание слишком сильное для прямого, пылкого характера, для этого человека безыскусного и страстного, который, более прожив на корабле, чем в обществе, был беззащитен перед всеми обольщениями величия, лести и любви. Герой Абукира, супруг любезной вдовы доктора Низбетта, человек, которому итальянский разврат внушал глубокое отвращение, который до того времени называл Неаполь не иначе, как страной музыкантов и поэтов, воров и распутных женщин, - человек этот был вскоре совершенно подчинен прелестям леди Гамильтон. Леди Гамильтон отдала его королеве, и английская эскадра была отдана к услугам страстей Неаполитанского двора.

Скоро вся переписка Нельсона начала отзываться его смешной и жалкой страстью. "Не удивляйтесь, - писал он лорду Сент-Винценту, - неясности моего письма. Я пишу лицом к лицу с леди Гамильтон, и если бы вы были на моем месте, милорд, я сомневаюсь, чтобы вы могли также хорошо писать. Тут есть от чего дрогнуть и сердцу и руке". Чем долее остается он в Неаполе, тем иго становится тяжелее. Яд, который он в себя вдохнул, выказывается всюду и проявляется тысячами безрассудств. Вскоре он не может написать ни одного письма, чтобы не примешать имя леди Гамильтон. Лорда Сент-Винцента, графа Спенсера, бывшего вице-короля Корсики - лорда Монто, саму жену свою, эту верную, безукоризненную подругу молодых его лет - всех делает он поверенными своего безумного энтузиазма. "Что было бы со мной, - пишет он, - без почтенного сэра Вильяма, без несравненной, неоцененной леди Гамильтон?.. Их попечениями возвращено мне здоровье... Оба равно велики и душой и умом... Если они одобрят мои поступки - я смеюсь над целым светом... Я не хотел бы ничего делать без их совета: моя слава им дороже, чем мне самому. Мы трое составляем единое..." - так Нельсон, так сам сэр Вильям называют это странное товарищество.

Вдова доктора Низбетта имела от первого мужа сына, который, поступив во флот, под покровительством Нельсона быстро прошел первые ступени службы. Под Тенерифе молодой Низбетт был уже лейтенантом и сопровождал Нельсона в этой экспедиции. Он его поднял, когда ядро опрокинуло его в шлюпку, он перевязал ему руку галстуком и остановил кровь, чем, вероятно, спас ему жизнь. Нельсон любил этого молодого человека с самого его детства, а это обстоятельство еще более усилило их взаимную привязанность. Это была первая цепь, которую он разорвал для своей пагубной страсти. Молодой Низбетт командовал тогда фрегатом "Талия", в эскадре Нельсона. Он не мог не заметить, как супруг его матери все более и более подчинялся влиянию бесстыдной женщины, и не мог скрыть своего негодования. Сначала он был только помехой Нельсону, но потом сделался ненавистным. Наконец, оскорбление, нанесенное публично леди Гамильтон, дало повод адмиральскому гневу разразиться. Капитан Низбетт получил приказание оставить эскадру, и Нельсон без сожаления расстался с молодым человеком, к которому до тех пор питал отцовские чувства.

Но какая привязанность могла в его сердце устоять против всемогущего очарования, которое овладело всем его существом! "Леди Гамильтон - ангел, писал он лорду Сент-Винценту, который на седьмом десятке жизни должен был, конечно, удивляться подобным излияниям, - она ангел, и я совершенно ей вверился. Поверьте, милорд, что она этого вполне заслуживает". В самом деле, леди Гамильтон сделалась при Неаполитанском дворе посредницей нетерпеливой политики Нельсона. Ей вверяет он самые тайные свои заботы; уже не сэр Вильям, а она берется передавать их к престолу. Самый слог переписки его изменился: отрывистую ясность, пуританскую простоту первоначальных его депеш заменила многословная натянутость, в роде той, какая господствует в прокламациях Фердинанда IV.

"Милая Леди, - пишет он леди Гамильтон 3 октября, - я не могу без душевного волнения подумать о бедствиях, какие предстоят этому народу, теперь столь верному и преданному, - благодаря политике отсрочек и нерешимости - худшей из всех политик. Я уверен в этом, хоть я и не государственный человек. С самого моего прибытия в эти моря я увидел в сицилийцах народ, вполне преданный своим монархам, и в высшей степени враждебный французам и французским идеям. С самого моего прибытия в Неаполь я нашел во всех сословиях - от высшего до низшего - пламенное желание сразиться с французами, потому что всем известно, что Республика готовит армию разбойников, чтобы ограбить эти страны и ниспровергнуть монархическое правление. Я видел, как представитель этого дерзкого правительства пропустил без замечания явное нарушение третьего пункта трактата, заключенного между Его Величеством и Республикой. Не правда ли, такое неслыханное поведение заслуживает того, чтобы на него обратили должное внимание? Или неизвестна привычка французов усыплять иностранные правительства притворными уверениями в приязни, чтобы потом вернее их сразить? Если это знают, если у Его Величества есть армия, совершенно готовая двинуться по первому требованию, зачем же дожидаться войны на собственной земле, когда можно внести ее в чужой край! Королевской армии надобно бы уже более месяца быть в походе. Если хотят все еще настаивать на этой жалкой, вредной системе отсрочек, то мне остается только сказать моим друзьям, чтобы они готовы были к бегству. Тогда уже на мне будет лежать обязанность охранять королеву и ее семейство; но мне больно думать, что подобная мера может сделаться необходимой. Я с удивлением и восторгом читал ее несравненное письмо 1796 г., столь полное истинного благородства. О если бы только совет Обеих Сицилий мог быть всегда руководим подобными чувствами чести, достоинства и справедливости, если бы проникали до сердец министров этого государства слова великого Питта: "Самые смелые меры суть самые надежные"!.

Такими-то мерами Нельсон думал спасти Неаполитанскую монархию. Он бы в состоянии рискнуть целым королевством так же смело, как и эскадрой, и, к несчастью, он находил в королеве ту же пагубную склонность к неосторожной опрометчивости. По его мнению, следовало неожиданно броситься на папские владения, застать врасплох рассеянные войска французов и начать войну прежде ее объявления. Такие советы он не однажды передавал Неаполитанскому двору через посредство леди Гамильтон. Такое мнение подкрепляли внушения римских эмигрантов, обещавших армии содействие фанатической черни. Из всех министров один Актон поддерживал в совете этот опасный проект. Маркиз де Галло и князь Бельмонте-Пиньятелли противились ему всеми силами. Нельсон не мог простить им этого сопротивления. "Я ненавижу маркиза де Галло, - писал он графу Спенсеру, - он решительно не знает самых простых правил приличия. Сэр Вильям Гамильтон узнал, что через час отправляется курьер в Лондон, а между тем, я вчера провел часть вечера с маркизом, и он мне не сказал об этом ни полслова. Он только и знает, что любуется своими лентами, перстнями да своей табакеркой. Право, сделав его министром, потеряли отличного франта".

Между тем два важных обстоятельства препятствовали тому, чтобы двинуть Неаполитанские войска. Не было ни денег, чтобы их содержать, ни генерала, чтобы ими начальствовать. Генерала просили у Австрии, денег - у Англии, этого неиссякаемого источника всех субсидий. "Я сказал королеве, - писал Нельсон графу Спенсеру, - что я не думаю, что Питт мог требовать от государства новых пожертвований, но что, вероятно, если Англия увидит мужественные усилия неаполитанцев к отражению французов, то Джон Булль не отстанет от своих друзей и не покинет их в нужде". С этой надеждой и с прибытием генерала Макка исчезла окончательная нерешимость двора. Макк, которому впоследствии судьба судила такие странные неудачи, который, погубив в пятнадцать дней королевство, должен был несколько лет спустя капитулировать с целой армией, - Макк считался в то время одним из лучших генералов в Европе. В Неаполе его приняли как ангела-хранителя. Это был человек холодный и спокойный, не речистый, но произносивший каждое слово тоном оракула. Он обещал раздавить французскую армию - и ему поверили на слово.

Итак, Неаполю предстояла честь открытия этой новой кампании. Пьемонт уговорили содействовать союзу, и он должен был возмутиться в тылу у французов. Английской эскадре назначено было перевезти корпус войск, чтобы отрезать французской армии ретираду в Ливорно. Все было приготовлено к тому, чтобы окружить и уничтожить французские отряды, рассеянные в папских владениях и в северной Италии. Австрия, однако, еще не двигалась. Время ли года казалось ему поздним, поджидало ли оно русских, но австрийское правительство решилось продлить время и затянуть переговоры до апреля наступающего года. Это обстоятельство чуть было не охладило жар неаполитанцев. Вот что Нельсон писал графу Спенсеру 12 ноября 1798 г. из лагеря при Сан-Джермано, куда переехал двор.

"Милорд! Их Величества призывали меня вчера, чтобы вместе с генералом Макком и генералом Актоном начертать план открытия кампании. 30000 человек войска, составляющего, как говорит Макк, лучшую армию во всей Европе, маршировали мимо меня, и, насколько я могу судить об этих предметах, мне кажется, что действительно мудрено найти лучшее войско. Вечером мы имели совещание, на котором было решено, что 4000 человек пехоты и 600 человек конницы должны занять Ливорно. Я взялся посадить пехоту на корабли "Вангард", "Куллоден", "Минотавр" и еще на два португальских корабля. Кавалерию положили разместить на купеческие суда, под охрану одного неаполитанского корабля... План этот одобрен Его Величеством; Макку назначено идти с 30000 войска на Рим... Дела были в этом положении, когда я пошел спать. Сегодня в шесть часов утра я представлялся Их Величествам, чтобы с ними проститься, и нашел их в большом огорчении. Курьер, выехавший 4 сего месяца из Вены, не привез никакого ручательства в помощи со стороны императора. Г-н Тугут дает очень уклончивый ответ, и желает, чтобы французам предоставили открыть военные действия первыми. Чего им нужно? Разве мало того, что французы собирают армию, как известно всему свету, для того, чтобы вторгнуться в Неаполитанское королевство и в одну неделю превратить его в республику? Коль скоро такой проект известен всем, то не есть ли он явное нарушение мира? Имперские войска не имеют привычки отбивать у неприятелей королевства, кроме того гораздо легче разрушать, нежели создавать. Вследствие этого, я осмелился сказать Их Величествам, что королю предстоит выбирать одно из трех: или идти вперед, надеясь на Бога и на справедливость прав своих, или умереть, если нужно, с мечом в руках, или оставаться в покое до тех пор, пока его не выгонят из королевства. Король отвечал мне, что он возлагает всю надежду на Бога и не отступит от начатого. Вместе с тем он просил меня остаться здесь до полудня, чтобы поговорить с Макком насчет нового положения дел".

После долгих колебаний возвращаются наконец к первоначальному плану. 28 ноября Нельсон высаживает в Ливорно пятитысячный корпус под началом генерала Назелли. Неаполитанская армия выступает пятью колоннами по параллельным дорогам, на Рим и папские владения, смежные с Абруццо. В стороне Абруццского хребта кавалер Мишеру и полковник Сан-Филиппо первыми встречаются с французами. Неаполитанцы оставляют на поле сражения несколько убитых, много пленных, всю артиллерию и весь обоз. Правое крыло неаполитанской армии отражено, "чтоб не сказать хуже", как выражается Нельсон; но Макк и Фердинанд IV входят в Рим. Шампионнэ, вовремя уведомленный, очистил город и сосредоточил свои силы на берегах Тибра, между Чивита-Кастеллана и Чивита-Дукале. Самоуверенность неаполитанского двора начинает пропадать, и Нельсон, поддерживавший его неосторожные выходки, сам готов теперь разделить его опасения.

"В немногих словах, - пишет он 6 декабря 1798 г. графу Спенсеру, - я вам опишу состояние края: армия в Риме, Чивита-Веккия занята; но в замке Сент-Анджело французы имеют еще 500 человек. Главный корпус их в числе 130000 человек занимает весьма крепкую позицию в Кастеллане. Генерал Макк идет против них с 20 тысячами. По моему мнению, результат предстоящего сражения сомнителен, а между тем от него одного зависит участь Неаполя. Если Макк будет разбит, то неаполитанское королевство пропало: оно само не в состоянии противиться французам, а австрийцы еще не двинули своей армии. Но нельзя было колебаться; необходимость требовала, чтобы приняли наступательный образ действий прежде, чем французы успеют собрать значительные силы".

Опасения Нельсона вскоре подтвердились. Лучшая из всех армий Европы рассеялась при первых выстрелах. Разбитый на берегах Тибра, Макк уже не пытается остановить успехи неприятеля; он полагает себя окруженным изменниками и отступает с большей быстротой, чем шел вперед. Он проходит Веллетри, где Карл III в 1744 г. разбил имперцев, минует Гаэту, которая сдается без сопротивления Макдональду, переходит Гарильяно, не думая воспользоваться разливом его вод, чтобы прикрыть свою ретираду, и останавливается только в семи лье{43} от Неаполя, на реке Вольтурно, под самыми укреплениями Капуа. В бегстве своем он оставил позади 7000 войска. Эти 7000 состоят из тех же неаполитанцев, которые допустили себя до постыдного поражения при Фермо, при Кателлане, при Терни; но они имеют мужественного предводителя. Граф Роже де Дама с этим отрядом пролагает себе путь сквозь войска Шампионнэ и Келлермана к Тосканским владениям и в Орибтелло садится на суда. Между тем двор в ужасе; 11 декабря Фердинанд IV прибыл в Казерту, и в продолжении трех дней ни английский посланник, ни Нельсон не могут проникнуть к королеве. "Но, - как пишет Нельсон графу Спенсеру, - письма ее к леди Гамильтон выражают все страдания ее души".

"Неаполитанские офицеры, - пишет он, - потеряли не много чести: всем известно, что им в этом отношении мало оставалось терять; но теперь они потеряли все, что у них было. Макк тщетно упрашивал короля позволить убивать беглецов. Говорят, он сам сорвал с некоторых эполеты, чтобы передать их достойным того сержантам. Такая низкая, изменническая трусость решительно убивает королеву. Она не знает теперь, кому ввериться".

Действительно, двор не был уверен в своей безопасности в Неаполе, и располагал удалиться в Сицилию. 15 декабря Нельсон становится на якорь вне выстрелов крепостей. Он зовет к Неаполю капитана Трубриджа, отряженного с двумя кораблями к Тосканскому берегу. "Король возвратился, - пишет он ему, и все идет к худшему. Ради Бога, торопитесь, но только подходите к заливу с осторожностью. Вероятно, вы меня найдете в Мессине; но во всяком случае, проходя Липарские острова, разведайте, не в Палермо ли мы". К Нельсону присоединяются фрегат "Алкмена" и три португальских корабля, под начальством маркиза де Низа, и двор в величайшей тайне готовится к бегству. Каждую ночь через подземный проход, ведущий от дворца к морю, под присмотром леди Гамильтон проносят драгоценности короны. Древние редкости, лучшие творения художников из музея, мебель из королевских дворцов, звонкая монета и слитки, оставшиеся в кредитных учреждениях и на монетном дворе, - все это перевозится английскими шлюпками на корабль "Вангард". Нельсон оценивал эти богатства в 60000000 франков.

Когда все сокровища были перевезены, оставалось сделать самое трудное: нужно было выхватить королевскую фамилию из среды народа уже напуганного, и готового употребить даже насилие, чтобы ее удержать. В самом деле, едва только разошелся слух, что королевская фамилия хочет оставить Неаполь, как уже массы народа, с знаменами и оружием всех родов, стекаются на дворцовую площадь. Первой жертвой этого волнения делается курьер Кабинета, схваченный на молу в то самое время, как он хотел ехать на "Вангард": он падает под кинжалами, и труп его тащат за ноги под самые окна короля. Тогда Фердинанд IV показывается на балконе, уговаривает народ разойтись и дает ему обещание не выезжать из Неаполя. Но в тот же вечер Нельсон тайно пристает к гавани, гребные суда эскадры приближаются к набережной и готовятся помогать ему вооруженной рукой. На случай надобности гребцам раздали одно холодное оружие, чтобы они могли драться без шума. Другие шлюпки, вооруженные карронадами, собираются на "Вангард", а фрегат "Алкмена" готов по первому сигналу обрубить канат и вступить под паруса. В половине девятого королевская фамилия, в сопровождении Нельсона, выходит тайком из дворца на мол; в половине десятого она уже под британским флагом. На другой день на домах города наклеена королевская прокламация, объявляющая народу, что король назначает генеральным викарием королевства князя Франческо Пиньятелли, а сам отправляется в Сицилию для того, чтобы набрать там сильные подкрепления и потом освободить Неаполь.

Противный ветер два дня удерживал "Вангард" на якоре. Наконец, 23 декабря в семь часов вечера он снялся, в сопровождении неаполитанского корабля "Самнит" и 20 транспортов. На другой день эта эскадра застигнута была штормом, по словам Нельсона, самым сильным из всех, какие ему доводилось испытывать. Во время этого шторма младший из королевских принцев, застигнутый внезапной и неизвестной болезнью, скончался на руках леди Гамильтон. Через несколько часов "Вангард" был в виду Палермо. Но этот последний удар сокрушил все мужество королевы. Не желая разделять с королем торжество встречи, она съехала на берег 28 декабря в пять часов утра и тайно прошла во дворец.

Таков был печальный результат странного ополчения неаполитанцев. Со всех сторон осуждали неосторожность двора, и часть упреков пала на тех, кто побуждал его к неожиданному разрыву. "Я никогда не считал неаполитанцев воинственным народом, - писал Нельсон в эту эпоху, - но мог ли я предвидеть, что королевство, защищенное 50000 свежего войска, допустит завоевать себя 12000 человек, не рискнув дать даже что-нибудь подобное сражению!" Однако, и не будучи пророком, можно было предвидеть, что новонабранные батальоны с трудом будут держаться против старых, обстрелянных войск Республики. Может быть еще обычный маневр Нельсона - сосредоточение больших масс войска на слабых пунктах - перевесил бы; но Макк, напротив, разделил свою армию на отряды, которые дали себя разбить один за другим. Впрочем ни ошибки Макка, ни неопытность войска не могли бы так быстро решить участь королевства, если бы советы Актона и англичан не увлекли короля в Сицилию. В эту кампанию не первая неудача была гибельна: ее легко было бы поправить; но всего пагубнее было внезапное отчаяние, которое овладело всеми умами и породило мысль бегства королевской фамилии. Зло этого бегства еще более усилилось вследствие распоряжений англичан.

"Я не забыл в эти минуты, - пишет Нельсон графу Сент-Винценту, - что я должен употребить все меры, чтобы не оставить неприятелю ни одного неаполитанского корабля. Я приготовился их сжечь, но просьбы Их Величеств заставили меня отложить эту меру до последней минуты. Поэтому я предписал маркизу де Низа поставить неаполитанскую эскадру мористее своей, и отправить в Мессину те суда, которые можно будет вооружить не фальшиво. В то же время я приказал ему в том случае, если французы приблизятся к Неаполю или народ возмутится против своего законного государя, немедленно сжечь всю неаполитанскую эскадру, и самому идти соединиться со мной в Палермо".

Через несколько дней после бегства королевской фамилии 3 корабля, 1 фрегат и несколько корветов были преданы пламени. Быстрее, чем за час неаполитанский флот исчез. На жалобы двора Нельсон отвечал, что его приказания были дурно поняты, и обвинял португальского коммодора Кемпбля, выполнившего эти приказания, в том, что он сжег неаполитанские суда в противность его инструкциям, - а именно, в такое время, когда войска Его Величества имели некоторый перевес над неприятелем. Если бы не ходатайство королевы, он готов был даже предать Кемпбля военному суду, и простил ему только ради его добрых намерений.

XIX. Парфенопейская Республика. Адмирал Брюи в Средиземном море. Май июль 1799 года

Между тем, как эти события совершались в Неаполе, Абукирская победа приносила плоды, и бессилие французского флота все более становилось ощутимым. С первых дней октября 1798 г. мальтийцы восстали против французского владычества; английская эскадра снабдила их военными снарядами и 1200 ружей. В то же время 10 русских кораблей и 30 турецких, соединясь в Дарданеллах, пошли к Ионическим островам{44}; другая экспедиция отправилась из Гибралтара к Минорке. Через месяц остров Корфу был занят, а мальтийский гарнизон заперт в укреплениях Валетты, осажденных 10000 мальтийцев, между тем как 3 английских корабля блокировали рейд. Коммодор Докворт с помощью генерала Стюарта овладел Миноркой. Итак, все эти посты, сторожащие пути Средиземного моря и подчиненные предусмотрительной политикой или власти, или влиянию французской Республики, готовы были перейти в руки неприятеля. Но не так были важны для Франции эти пункты, как египетская армия, которая казалась навсегда потерянной. Действительно, кто бы мог ей проложить путь сквозь английские эскадры? Конечно, не 2 венецианских корабля и 8 фрегатов, которые сторожила эскадра капитана Гуда у Александрии: не "Гильом-Телль", запертый в Мальте, не "Женерё", переведенный капитаном Лежуайлем из Корфу в Анкону. Для выполнения подобного предприятия в то время едва ли было достаточно даже соединенных флотов Франции и Испании.

После Абукирского сражения английское правительство не засыпало, полагаясь на мнимую безопасность; оно, напротив, удвоило свою деятельность. Корабли, сражавшиеся под началом Нельсона, были исправлены в Гибралтаре и в Неаполе, и Англия в начале 1799 г. имела в море 105 линейных кораблей и 469 судов меньшего ранга. Эти 105 кораблей почти все были распределены по морям Европы, готовые по первой тревоге лететь на помощь друг другу. Адмирал Дункан с 16 английскими и 10 русскими кораблями под начальством вице-адмирала Макарова охранял торговлю Балтики и блокировал остатки Голландского флота, запертые в Текселе. Лорд Бридпорт крейсеровал перед Брестом, а лорд Кейт сменил у Кадикса графа Сент - Винцента, который, по расстроенному здоровью, оставался в Гибралтаре. Неприятель был силен на всех пунктах, и никогда власть Франции на морях не была в таком безнадежном положении.

На твердой земле Республика еще торжествовала: в 3 дня Пьемонт был занят французами, а 10 января 1799 г., князь Пиньятелли заключил перемирие, по которому Капуа сдан генералу Шампионнэ. 22 того же месяца французские войска были перед Неаполем. С отъезда короля раздражение черни не знало границ. Князь Пиньятелли по заключении перемирия бежал; Макк скрылся во французский лагерь, а временные начальники, избранные народом, тщетно старались унять его буйство. Шампионнэ поспел вовремя, чтобы спасти Неаполь от его же собственных жителей. Овладев городом после двухдневной упорной борьбы, он занялся восстановлением порядка и спокойствия. Его благоразумные меры усмирили неистовую толпу, и вскоре многие города Абруццо и Калабрии признали правительство, учрежденное французским генералом под именем Парфенопейской Республики.

Смущенный быстротой этого завоевания, Нельсон считал королевскую фамилию надолго лишенной трона и почел нужным поторопить осаду и взятие Мальты. К этому еще сильнее понуждали его притязания России. Император Павел I принял титул Гроссмейстера ордена Св. Иоанна Иерусалимского, и эскадра адмирала Ушакова ожидала только сдачи Корфу, чтобы направиться к берегам Сицилии. Нельсон, к большой своей досаде и ущербу для самолюбия, видел, что русские менее поддаются его внушениям, чем португальцы, и желал от всего сердца отдалить их. "Эти люди, - писал он в негодовании, - кажется, более заботятся о том, чтобы приобрести себе порты в Средиземном море, чем о том, чтобы уничтожить армию Бонапарта. Если они успеют утвердиться в Корфу, то Порта будет иметь порядочную занозу в ноге. Как добрые турки не видят этой опасности?" Однако нужно было ему решиться терпеть русских на Ионических островах, где они действительно оставались до 1807 г.; на зато он дал себе обещание ни за что не допускать их до Мальты.

Когда император Карл V отдал острова Мальту и Гозо в вечное владение рыцарям ордена Св. Иоанна Иерусалимского, в числе условий было положено, что если орден оставит эти острова, то они должны перейти к королям Сицилийским, как старинным их владельцам. Лорд Нельсон и сэр Вильям Гамильтон извлекли этот забытый договор, и на его основании объявили короля Неаполитанского законным государем островов Мальты и Гозо, хотя Фердинанд IV не слишком добивался этого нового титула. Мальтийцы, ненавидевшие тираническое правление рыцарей, без труда согласились на эту перемену правления и через своих депутатов изъявили готовность стать поддаными Фердинанда IV.

"Король Неаполитанский, - писал Нельсон капитану Баллу, - есть законный государь острова Мальты, и я согласен с тем, что его флаг должен развеваться на всех пунктах острова. Но так как можно быть уверенным, что неаполитанский гарнизон сдаст остров первому, кто захочет его купить, то необходимо, чтобы Мальта была под покровительством Великобритании на всем протяжении войны. Вследствие этого король Неаполитанский желает, чтобы на всех пунктах, где развевается неаполитанский флаг, британский был бы поднят с ним рядом. Я уверен, что неаполитанское правительство без всякого возражения уступит владение Мальтой Англии, и я на днях вместе с сэром Вильямом Гамильтоном вытребовал у короля тайное обещание не уступать Мальты никому без согласия британского кабинета. Здесь пронесся слух, будто вас посещало русское судно, снабженное прокламациями к мальтийцам. Я ненавижу русских, и вы не должны позволять развеваться на острове никакому флагу, кроме английского и неаполитанского. В случае, если какая-нибудь партия захочет поднять русский флаг, то ни король, ни я не позволим впредь мальтийцам вывозить для себя хлеб из Сицилии".

Таково было неприязненное расположение Нельсона к самому важному союзнику Англии; но вскоре другие события должны были занять его пылкий и непостоянный ум. Успехи Шампионнэ имели незначительное влияние на результат новых, более крупных операций, которые предстояли. Узнав о приближении русских, Австрия решилась наконец двинуться, и эта новая коалиция уже располагала армией в 300000 человек. Директория была плохо приготовлена к такому нападению: с открытия кампании эрцгерцог Карл отбросил Журдана с Дуная на Рейн, а генерал Край оттеснил Шерёра с Адижа на Минчио и с Минчио на Адду, где Суворов, истребил бы французскую армию, если бы Моро не прикрыл ее отступления. Эти первые неудачи принудили 28000 войска, занимавшие Неаполь и папские владения, оставить свои завоевания. В таких затруднительных обстоятельствах Макдональд, сменивший Шампионнэ, отозвал войска, которые под началом генерала Дюгема преследовали вооруженные шайки поселян, уже опустошавшие Апулию и Калабрию; оставил гарнизоны в замке Санто-Эльмо, в Капуа, в Гаэте и в Чивита-Веккии и 22 апреля начал отступать к Тоскане, между тем как Моро двигался к Генуа.

Новая Республика был таким образом оставлена на свое собственное попечение; но уже все, что оставалось в Неаполе знаменитого и уважаемого, было связано с ее существованием. Вельможи, впавшие в немилость двора, владельцы имений, ненавистные лаззаронам, - все соединились, чтобы защищать свою жизнь и свое имущество от необузданной черни; они сделались республиканцами по чувству самосохранения. Исполнительная власть была вручена пяти директорам. В этой комиссии председательствовал Эрколе Д'Аньезе, неаполитанец, тридцать лет проживший во Франции. Трудами законодательного собрания руководил Доменико Чирилло - медик, заслуживший европейскую известность. Военное министерство и руководство над неаполитанской армией вверено было Габриелю Мантонэ, бывшему капитану артиллерии. Комендантом Кастель-Ново назначен был кавалер Масса, полевой инженер; Кастель-дель-Ово поручили принцу Санта-Саверина; генерала Бассети сделали начальником национальной гвардии, а князю Карачиоло было вверено несколько канонерских лодок, составлявших тогда всю морскую силу Республики. Неаполитанское правительство присоединило к войскам генерала Дюгема несколько отрядов, которыми руководили Этторе Караффа, граф де Руво и герцог д'Андриа, возведенный по этому случаю из поручиков в чин генерала. Новые наборы должны были пополнить это войско. 3000 человек поступили в так называемый Калабрийский легион; герцог Рокка-Романа набрал полк кавалерии, и ко всему этому прибавилось еще два полка пехоты. Все единодушно стремились способствовать благу отечества. Дамы высшего света собирали в церквях приношения в пользу Республики; все театральные пьесы были заменены трагедиями Альфиери, а знаменитая Элеонора Фонсека, - женщина-поэт и живописец, - взялась за редакцию Республиканского Монитёра, и своим рвением поддерживала пламень во всех умах. Действительно, настал момент кризиса: через несколько дней должна была решиться участь Республики. Двор, преданный немой печали, не был для нее опасен, но зато население деревень и низшие классы самого Неаполя единодушно и внезапно против нее восстали. Этого-то неприятеля Республика должна была немедленно подавить, чтобы не исчезнуть прежде, чем Европа узнает о ее существовании.

Неаполитанские области подчинялись тогда непосредственному влиянию богатых и сильных ленных владельцев, державших вооруженную милицию, носившую название сбиров, посредством которой они исполняли свои желания и прихоти. Из-за беспорядков, свойственных феодальным администрациям такого рода, горы издавна были населены множеством бандитов. Эти-то бандиты в соединении с милицией, были первыми сеятелями мятежа. В горах Абруццо поселяне собрались под предводительством одного бывшего сбира - маркиза дель Васто, осужденного за неоднократные убийства на галеры. В Терра-ди-Лаворо большая шайка разбойников имела своим главой знаменитого бандита Фра-Дьяволо и еще одного - бывшего мельника Гаэтано Маммонэ. В окрестностях Салерно появилась шайка, которой предводительствовали епископ и бывший начальник полицейских войск Герардо Курчи, прозванный Шиарпа. В Базиликате свирепствовала междоусобная война, а в Апулии и в Капитанате появились четыре корсиканских самозванца, выдававших себя за принцев крови или за коренных вельмож и производившие страшные опустошения. Но все эти восстания были второстепенными, наиболее же важное вспыхнуло в Калабрии. Калабрийцы приучены с детства к деятельной и суровой жизни; военное ремесло им свойственно. Их природная сметливость, редкая воздержанность и большой навык в стрельбе делают их чрезвычайно способными к партизанской войне. Под влиянием религиозного фанатизма они первыми должны были придать некоторую политическую значительность этому восстанию деревень против городов. Один священник из Скалька, маленького городка западной Калабрии, дон Реджио Ринальди, успел составить себе в этом краю партию. Он написал немедленно королю о расположении жителей и просил его прислать в Калабрию человека, облеченного саном, внушающим уважение, чтобы с ним посоветоваться. Это письмо дошло до Палермо в первых числах февраля 1799 г. Королева тогда была больна и не занималась более делами, а Фердинанд IV заботился об интересах и достоинстве своей короны столько же, сколько и прежде. Он перенес потерю половины своего царства, со стоическим хладнокровием; несчастье, которое привело в отчаянье всех, окружавших его, не имело ни малейшего влияния на его собственное здоровье. "Король здоровее нас всех, - писал Нельсон в эту эпоху, - слава Богу, что он философ. Лишь одна королева жестоко пострадала от этих событий". Итак, предложения калабрийского священника были приняты в Палермо совершенно равнодушно; но они возбудили внимание одного человека, предприимчивого и жаждущего отличий, который немедленно предложил двору свои услуги для выполнения предприятия.

Это был сын одного калабрийского барона, кардинал Руффо, которому в эту эпоху было уже под шестьдесят лет. Он был сначала апостолическим казначеем Папы Пия VI и изумил весь Рим своей расточительностью и интригами. Чтобы от него избавиться, Папа сделал его кардиналом. Актон, опасаясь его беспокойного и деятельного ума, сделал его генеральным викарием королевства; он же уговорил короля послать его в Калабрию в надежде, что он там погибнет. Руффо отправился из Мессины в конце февраля и прибыл на Сциллу, где заранее подготовил себе сообщников. У него не было ни солдат, ни денег, потому что партия Ринальди еще к нему не присоединилась. В маленьком городке Сцилле он успел однако навербовать себе 300 человек, из которых составил гвардию, и с этим отрядом перешел в Баньяру, бывшую некогда собственностью его фамилии. Вскоре его партия усилилась множеством беглых арестантов и отставных солдат, которые не нашли места в армии Республики. Контрибуция, наложенная им на укрепленный городок Монтелеоне, дала ему средства распространить свою пропаганду. "Рассыпая, - как говорил Нельсон, - одной рукой пиастры, другой благословения, он сделал быстрые успехи, и вскоре вся восточная Калабрия была в его власти. Калабрийское духовенство присоединилось к нему, чтобы проповедовать этот новый крестовый поход, и священники провинций, собрав молодых людей своих приходов, толпой пришли в Милето, где кардинал учредил свою главную квартиру. С этими подкреплениями Руффо взял и разорил городок Котроне, овладел Котанцарой и выйдя на дорогу к Неаполю, смело подступил под самые стены Козенцы.

Несмотря на эти успехи, король все еще не полагался ни на кого, кроме своих союзников. Не твердо уверенный даже в обладании Сицилией, он никак не хотел, чтобы Нельсон ушел из Палермо. По настоянию адмирала генерал Стюарт оставил Минорку и с 2000 англичан занял Мессину. Прошло три месяца, а английская эскадра не предприняла ничего против Неаполя. В марте месяце, когда уже вся Калабрия восстала, Нельсон, разделявший все предубеждения двора, все еще не считал, что Сицилия в безопасности. "Покуда мы спокойны, писал он графу Спенсеру, - но кто может поручиться, что это спокойствие будет продолжительно! С приближением французов все может перемениться. По моему, Неаполитанское королевство и даже сама Сицилия до тех пор не безопасны, пока имперские войска не войдут в Италию". Между тем Корфу капитулировал 3 марта (20 февраля) 1799 г., и можно было попросить несколько войска у адмиралов, начальствовавших этой экспедицией. Кавалер Мишеру послан был к ним в качестве чрезвычайного посланника. В первых числах апреля, от 400 до 500 русских и албанцев было высажено в Манфредонии. Отряд этот, находившийся под командованием капитан-лейтенанта Белли, быстро усилился вооруженными поселянами Апулии и двинулся для соединения с кардиналом. Руффо взял перед тем Козенцу, и отступление французских войск увеличивало его смелость. Его войско усилилось подкреплениями, которые начали к нему высылаться из Сицилии, а также вооруженными отрядами Фра-Дьяволо и Шиарпы. Полевая артиллерия его была в порядке и имела все снаряды в изобилии, тогда как в крепостях, которые могли бы его задержать, именно этого-то и недоставало. После нескольких дней осады он взял приступом город Альтамуру, занял Фоджио, Ариано, Авеллино и, поддерживаемый войсками, приведенными кавалером Мишеру, расположился в Ноле, на северо-восточном склоне Везувия.

Новая Республика была в опасности; граф де Руво, принужденный очистить Апулию, заперся в цитадели Пескара; герцог Рокка-Романа со своей кавалерией перешел на сторону кардинала; острова Понче и Пальмеорла, Капри, Иския и Прочида, - эти ключи к Неапольскому заливу, - обратились к повиновению при виде 4 линейных кораблей коммодора Трубриджа. Скипани был разбит шайкой Шиарпы; Фра-Дьяволо и Маммонэ рассеяли войска Бассетти; Спано был побежден поселянами Апулии; Мантонэ - калабрийцами кардинала Руффо. Один только Неаполь и еще несколько укрепленных пунктов признавали республиканское правление. Узнав об этих происшествиях, Нельсон хотел немедленно вести свою эскадру к Неаполю, но его задержало неожиданное известие. Брюи, обманув бдительность лорда Бридпорта, вышел из Бреста, проскочил Гибралтарский пролив и с эскадрой, состоявшей из 25 линейных кораблей, появился в Средиземном море. Эскадра адмирала Кейта устремилась за ним в погоню и 20 мая 1799 г. перед Порт-Магоном соединилась с отрядом контр - адмирала Докворта. Граф Сент-Винцент принял над нею начальство. Этим движением англичане освободили от блокады испанскую эскадру, стоявшую в Кадиксе, и адмирал Мазарредо, снявшись с 17 кораблями, в том числе 6 трехдечными, пришел в Картахену в тот самый день, как англичане стали на якорь в Порт-Магоне. К несчастью, один этот переход из Кадикса в Картахену совсем обессилил испанскую эскадру. На пути застал ее шторм, и из 17 кораблей 11 потеряли стеньги, тогда как английские корабли выдержали тот же самый шторм без всяких последствий. Брюи, назначение которого, как все думали, было идти к Египту, чтоб взять оттуда французскую армию и Бонапарта, снова вышел в море, а лорд Сент-Винцент, почувствовав, что болезнь его усиливается, сдал начальство над своей эскадрой лорду Кейту. Новый главнокомандующий, соединясь у мыса Сан-Себастьяна с 5 кораблями, отделенными к нему от Ламаншского флота, прежде всего позаботился о том, чтобы предостеречь эскадру Нельсона от нечаянного нападения. Поэтому он отрядил к Нельсону контр-адмирала Докворта с 4 кораблями и направился к Тулону в надежде, что там соберет некоторые сведения касательно направления эскадры Брюи.

Такие важные обстоятельства необходимо должны были оторвать Нельсона от опасных наслаждений Палермо. Он вернул капитана Трубриджа из Неаполя и отозвал капитана Балла от Мальты. Вскоре к нему присоединился адмирал Докворт, и его эскадра вновь достигла 16 линейных кораблей, в том числе 3 португальских. С этим флотом Нельсон расположился крейсерством на предполагаемом пути французской эскадры, на параллели острова Маритимо.

Он мог безопасно занимать это положение, потому что обстоятельства заставили адмирала Брюи изменить свои намерения; после шторма, выдержанного испанской эскадрой, невозможно было бы ему идти к Египту. Вследствие этого Брюи решился покуда выручить из беды корпус Моро, терпевший недостаток в провизии, и спасти Генуа и Савону, которым угрожала тогда русско-австрийская армия. 30 мая он стал на якорь в бухте Вадо, высадил в Савоне 1000 человек, взятых им еще из Бреста, отрядив часть своей эскадры к Генуа, ввел туда 5 июня огромный конвой транспортов с хлебом. Потом, выказывая редкую для французского флота в то время активность, он на другой же день снялся с якоря и взял курс к весту. Таким образом, в то время, как англичане поджидали его у Минорки и на пути в Александрию, он спокойно стал на якорь в Картахене.

Между тем лорд Кейт напал на его след; но в ту минуту, когда едва несколько лье {45} отделяли его от французского флота, стоявшего в Савоне, он получил из Магона одну за другой три депеши от графа Сент-Винцента, которые принудили его возвратиться к мысу Сан-Себастьяно. Имея неверные сведения о положении адмирала Брюи, граф Сент-Винцент думал только о том, чтобы воспрепятствовать французскому флоту соединиться с испанским. Возвратное движение эскадры Кейта действительно должно бы было удовлетворить этой цели, но лорд Кейт, желая соединиться со 100- пушечным кораблем "Вилль-де-Пари", слишком приблизился к Минорке и таким образом на несколько дней очистил путь французской эскадре; так что когда 22 июня он вновь подошел к Тулону, то французские корабли, в соединении с испанскими, уже стояли на якоре в Картахене. Брюи не имел намерения вести этот союзный флот в сражение. Цель его была достигнута: он выручил Моро, и ему теперь оставалось только опять выйти в океан, чтобы укрыть в Бресте испанский флот - новый залог союза, который уже начинал было колебаться. Лорд Кейт преследовал его с 31 кораблем до самой параллели Уэссана; но, несмотря на все его усилия вернуть то, что потерял он от своей нерешительности, соединенный флот вошел в Брест 13 июля 1799 г., даже и не подозревая, что по следам его шла неприятельская эскадра.

XX. Возвращение Нельсона в Неаполь. Смерть Караччиоло

Когда Нельсон, сосредоточив свою эскадру у острова Маритимо, отозвал к Палермо капитана Трубриджа, восстановившего власть короля Фердинанда IV на островах Искии и Прочиде, в Неапольском заливе осталась только легкая эскадра под началом капитана Эдуарда Фута. Конечно, этой силы было недостаточно, чтобы сопротивляться эскадре Брюи, если бы той вздумалось подать помощь Неаполю, и разумеется, республиканцы, ободренные этой надеждой, сопротивлялись гораздо упорнее. Однако, несмотря на все усилия, они с каждым днем должны были уступать и видели, как неприятель овладевал поочередно всеми их укрепленными позициями. 11 июня русские и албанцы овладели фортом Вилиена; 13 калабрийцы заняли мост Магдалены; 17 форты Ровилиано и Кастелламаре сдались под огнем английских судов, а маленький отряд Скипани, отрезанный от войск, защищавших Неаполь, был совершенно уничтожен в Портичи. 18 июня французы занимали еще замок Санто-Эльмо, но флаг Парфенопейской Республики развевался только на двух плохих фортах: Кастель-Ново и Кастель-дель-Ово. Первый был построен Карлом Анжуйским в XIII столетии; он соединяется с портом и королевским дворцом, и часто служил королям и вице-королям Неаполя убежищем во время смут и междоусобиц. Второй, выстроенный императором Фридрихом II на оконечности узкой скалистой косы, далеко выдающейся в море, был тогда просто нестройной группой зданий, на которых временно устроили батареи для защиты города со стороны моря. Эти последние оплоты исчезающей, эфемерной республики, осажденные 6000 человек, полуразрушенные полевой артиллерией кардинала, могли оказать войскам роялистов только слабое и бесполезное, хотя и отчаянное, сопротивление. Если республиканцы еще сражались, то это потому, что они ждали прибытия французского флота; но стоило только Нельсону показаться в Неапольском заливе, и одно уже это обстоятельство, разрушив их последние надежды, должно было безусловно предать их в руки короля.

Нельсон в то время находился совершенно во власти леди Гамильтон и королевы. В продолжение шестимесячного пребывания королевской фамилии в Палермо он не переставал выказывать свою ненависть к якобинцам. Он же обвинял неаполитанское правительство в слабости и упрекал его в снисходительности.

"Все мои предложения, - писал он из Палермо герцогу Кларенскому, принимают с усердием, и немедленно отдаются приказания, чтобы с ними соображались; но как только дело доходит до исполнения, получается совершенно другое. Право, тут можно с ума сойти. Впрочем, недавно Его Величество приказал отдать под суд двух генералов, обвиненных в измене и трусости; он предписал их расстрелять или повесить, как только признают, что они виновны. Если эти приказания выполнят, то я буду надеяться, что я принес здесь некоторую пользу, потому что я не перестаю убеждать их в том, что единственное основание всякого благоустроенного правительства есть искусство кстати награждать и наказывать. К несчастью, здесь никогда не умели делать ни того, ни другого".

Окруженный капитанами, обожавшими в нем неустрашимого адмирала и внимательного начальника, Нельсон без труда вдохнул и в них свое рвение. Покончить с французами и с мятежниками -вот пароль для его эскадры. Трубридж также последовал общему увлечению и сначала превзошел было всех в усердии на островах Искии и Прочиде; но вскоре, лучше осведомясь об истинных интересах своего государства, он дал почувствовать Нельсону, какую роль готовили Англии в предстоящем перевороте. Трубридж еще недавно просил прислать из Палермо добросовестного судью, чтобы иметь возможность на месте произнести приговор над мерзавцами, которые проповедовали мятеж на Искии; еще недавно он хотел расстрелять одного неаполитанского генерала за какую-то неудачную экспедицию в Орбителло; но вдруг суровый капитан ужаснулся, видя, как сильно впутано имя его адмирала и его собственное в эти семейные распри.

"Сейчас имел я продолжительный разговор, - писал он Нельсону 7 мая 1799 г., - с судьей, присланным сюда от двора. Он объявил, что на будущей неделе закончит свое дело, но что люди его звания имеют обыкновение удаляться в безопасное место, как только приговор произнесен. Вследствие того он просил, чтобы его отослали обратно, и притом дал мне понять, что желает отправиться на военном судне. Также я узнал из этого разговора, что осужденные священники должны быть отосланы в Палермо, чтобы быть расстриженными в присутствии короля, и что после того их нужно перевезти обратно для казни. Употребить английское военное судно для подобной цели! Вместе с тем наш судья просил у меня палача! Я решительно в этом ему отказал. Если не может найти палача здесь, пусть ищет в Палермо. Я угадываю их цель: они хотят в этом деле поставить нас вперед, чтобы потом всю его гнусность свалить на нас".

В таком расположении духа был Трубридж, когда он вышел из Неапольского залива. Оставив там капитана Фута, он на фрегате "Сигорс" с несколькими мелкими судами 17 мая присоединился к Нельсону в Палермо. Нельсон, выйдя оттуда 20 числа, возвратился 29. Там узнал он о новых успехах кардинала Руффо, и ночью 12 июня получил от леди Гамильтон следующее письмо: "Любезный лорд! Я провела вечер у королевы. Она очень несчастна! Она говорит, что народ неаполитанский вполне предан королю, но что одна только эскадра Нельсона может восстановить в Неаполе спокойствие и покорность законной власти. Вследствие этого королева просит, умоляет, заклинает вас, любезный лорд, если только возможно, отправиться в Неаполь. Ради Бога, подумайте об этом, и сделайте то, что просит королева. Если вы позволите, мы отправимся вместе с вами. Сэр Вильям нездоров, я также чувствую себя дурно: это путешествие будет нам полезно. Да благословит вас Бог".

На другой же день Нельсон был под парусами; но, получив от лорда Кейта письмо, уведомлявшее его, что французы в эту минуту должны быть у берегов Италии, он еще раз вернулся в Палермо. Поспешно высадив на берег сицилийские войска, бывшие на его судах, он несколько дней крейсеровал у острова Маритимо. Однако 21 июня, уступая новым просьбам двора и полагая, что достаточно одной эскадры лорда Кейта, чтобы удержать адмирала Брюи, он прекратил свое крейсерство и, взяв с собой опять сэра Вильяма и леди Гамильтон, направился с 18 кораблями к Неапольскому заливу.

Между тем республиканцы воспользовались этим временем: в ночь с 18 на 19 июня они напали врасплох на калабрийцев, занявших набережную Киайя, заклепали целую батарею орудий, взорвали пороховые ящики и привели в смятение весь неприятельский лагерь. Известие об этом произвело в Палермо губительное уныние, и министр Актон в тот же момент написал Нельсону: "Поспешайте в Неаполь. С тех пор, как республиканцы знают о близости французского флота, они делают беспрестанные вылазки, и признаться вам, я боюсь, что положение кардинала не совсем благополучно". Вероятно, кардинал разделял опасения Актона, потому что на другой день после этой первой вылазки он просил капитана Фута прекратить военные действия, и предложил республиканцам условия капитуляции. Республиканцы долго не решались их принять, но наконец 22 июня была заключена капитуляция, которая и подписана за Россию и Турцию начальниками вспомогательных отрядов; кардиналом Руффо и кавалером Мишеру от имени короля Неаполитанского; комендантом замка Санто-Эльмо и кавалером Масса от имени Франции и Парфенопейской Республики. Капитан фрегата "Сигорс" скрепил эту капитуляцию своей подписью. Условия, дарованные республиканцам, были весьма почетны; но выказанная ими энергия и присутствие 25 французских кораблей в Средиземном море не позволяли осаждающим быть слишком взыскательными. Всему гарнизону Кастель-Ново и Кастель-дель-Ово предоставлялось выйти из своих укреплений с распущенными знаменами, с барабанным боем, а потом сесть на суда, снабженные пропускными свидетельствами, чтобы на них отправиться прямо в Тулон. До тех пор, пока в Неаполе не получили бы верных сведений о их прибытии во Францию, архиепископ Салернский, кавалер Мишеру, граф Дилльйон и епископ Авеллинский должны были оставаться заложниками в Санто - Эльмском замке. Неприкосновенность лиц и имущество республиканцев обеспечены. Те из них, которые не захотели бы оставить родину, могли оставаться в Неаполе, и прошлое было бы забыто, как для них, так и для их семейств. Заключенные условия касались не только тех из республиканцев, которые находились в двух фортах, допущенных к капитуляции, но даже и тех, которые со времени открытия военных действий попали в плен. Граф Руво, владевший фортами Чивителла и Пескара в Абруццо, соглашался уступить их кардиналу на тех же условиях, на каких сдались и форты Неаполя. Однако республиканцы, не имея полного доверия к честности или к власти кардинала, потребовали прежде, чтобы капитан Фут обеспечил своей подписью нерушимость трактата. Капитан фрегата "Сигорс" поручился собственным именем и честью Англии. Он нисколько не мог сомневаться в своем полномочии на такое ручательство; оно совершенно оправдывается следующим письмом Нельсона к графу Спенсеру: "Король, - писал Нельсон, - издал прокламацию, в которой поименованы все республиканцы, исключенные из общей амнистии; но всякий, кому Трубридж скажет: Ты прощен! будет прощен уже одним этим словом, будь он самый преступный из мятежников". Поэтому капитан Фут, наследовавший права капитана Трубриджа, разве только из-за самого непонятного упорства мог бы отказать в своем ручательстве трактату, заключенному генеральным викарием королевства.

Действительно, уже заложники были разменены, военные действия прекращены, и на республиканских фортах, равно как на фрегате "Сигорс", уже развевался парламентерский флаг, как вдруг Нельсон показался у входа в залив. Еще не став на якорь, он узнал об условиях, дарованных мятежникам. Известие это поразило его удивлением и досадой, и он немедленно объявил, что ни за что на свете не согласится скрепить это унизительное перемирие. Капитан Фут сигналом получил приказание тотчас же спустить поднятый на форт-брамстеньге его фрегата парламентерский флаг, и 28 июня Нельсон объявил кардиналу Руффо, что он до тех пор не допустит выполнения условий этой капитуляции, пока не получит подтверждение самого короля. Подкрепляемый похвалами сэра Вильяма и леди Гамильтон, он остался с тех пор непоколебим в этом решении. Тщетно кардинал, приехав на корабль "Фудройан", на котором Нельсон имел свой флаг, с энергией защищал дарованное ему его монархом священное право подписать договор; тщетно капитан Фут представлял Нельсону, что когда он скрепил капитуляцию, столь выгодную для мятежников, то он скорее должен был ожидать появления французской эскадры, чем английской; тщетно говорил он ему, что в ожидании такого обстоятельства он не считал себя вправе быть более взыскательным, чем кардинал: Нельсон, отдавая полную справедливость, как он говорил, добрым намерениям капитана Фута, тем не менее не переставал утверждать, что капитан допустил обмануть себя этому "изменнику Руффо, который намеревается составить себе в Неаполе партию, враждебную видам его государя". 28 июня Нельсон избавился от своего беспокойного советника, отправив его в Палермо, с приказанием предоставить свой фрегат в распоряжение королевской фамилии. Однако 26 числа, освободив, сообразно девятому пункту капитуляции, нескольких пленных, в числе которых находились брат кардинала Руффо и десять английских солдат, захваченных в Салерно, республиканцы покинули свое последнее убежище. Они вышли из него, как предписано было в договоре, со всеми почестями и сложили свое оружие на берегу.

Между участниками этих печальных событий был один человек, которому сорок лет верной службы давали наибольшие права на милость короля. Это был семидесятилетний старец, князь Франческо Караччиолло, происходивший от младшей ветви одной из самых благородных фамилий Неаполя. Он долго и с отличием служил в неаполитанской морской службе и командовал кораблем "Танкреди" под началом адмирала Готама. Почтенный благосклонностью своего государя, заслуживший большую популярность Караччиоло в 1798 г. был произведен в адмиралы и снискал уважение и любовь всех английских капитанов в то время, когда английская эскадра, забытая Адмиралтейством, приветствовала как благоприятное событие, появление двух неаполитанских кораблей в заливе Сан-Фиоренцо. Когда королевская фамилия бежала в Палермо, Караччиоло на своем корабле провожал ее и возвратился в Неаполь не прежде, чем получил на это разрешение короля; но вскоре, увлеченный обстоятельствами, он принял командование морскими силами Республики, и не однажды с несколькими плохими канонерскими лодками, которые ему удалось собрать, нападал на английские фрегаты. Нельсон сначала не очень сурово отзывался о безрассудстве, с каким Караччиоло оставил своего Государя, и казалось, готов был допустить, что в душе неаполитанский адмирал не был настоящим якобинцем. Как только капитуляция была подписана, Караччиоло, лучше своих товарищей понимавший дух междоусобий, скрылся в горы. Голову его оценили; один из слуг изменил ему, и 29 июня в девять часов вечера он был привезен на корабль "Фудройан". Капитан Гарди поспешил защитить его от негодяев, его выдавших, которые, прямо на шканцах английского корабля продолжали осыпать его ругательствами, и делать ему оскорбления. Адмирала уведомили о взятии Караччиоло, и пленник был поручен надзору старшего лейтенанта корабля "Фудройан".

Нельсон был в эти минуты под влиянием сильного нервического раздражения. Он чувствовал себя рабом пагубной, неодолимой страсти, которая должна была разрушить его семейное счастье. Нередко в этот период он изображал друзьям свое душевное уныние и желал спокойствия могилы. "Кто прежде видал меня таким радостным, таким веселым, - писал он леди Паркер, едва ли теперь узнал бы меня". Такое состояние души часто бывает предтечей больших преступлений. И действительно, кажется, что под влиянием таких грустных мыслей и сильных внутренних противоречий, сердце наполняется горечью и становится восприимчивее к внушениям злобы и ненависти. Нельсон решился немедленно судить Караччиоло. Приказано было собраться на корабле "Фудройан" военной комиссии под началом графа Турна, командира неаполитанского фрегата "Минерва". В полдень над несчастным старцем произнесен был смертный приговор; ни седины, ни прежние заслуги не могли его спасти.

Как только Нельсону сообщили это решение суда, он отдал приказание, чтобы приговор был выполнен в тот же вечер. Караччиоло присудили быть повешенным на фока-рее фрегата "Минерва". Что побуждало Нельсона так ревностно содействовать планам злобы и низкой мстительности? Прежняя ли настойчивость его, с какой он провозглашал необходимость укрепить королевскую власть сильными примерами? Увлекался ли он усердием, доходившим до фанатизма, или внимал коварным внушениям? Известно только, что сэр Вильям и леди Гамильтон были в этот момент на корабле "Фудройан", что они оба присутствовали при свидании Нельсона с кардиналом Руффо, что они служили переводчиками и принимали деятельное участие в переговорах. Однако можно предполагать, что если бы и не было при Нельсоне подобных советников, то все-таки он не поступил бы иначе. Провозглашенный тогда во всей Европе поборником законной власти, Нельсон был в упоении от собственной своей славы. Рассудок его поколебался среди стольких обольщений и следовал внушению какого-то слепого изуверства. Он всегда оказывал уважение к этому роду мужества, которое называл мужеством политическим, и которое, по его мнению, состояло в принятии смелых и чрезвычайных мер каждый раз, как обстоятельства того требовали. Он гордился своим уменьем принимать в подобных обстоятельствах быстрое и энергичное решение, и хвалился тем, что в случае надобности может быть одновременно и человеком с головой и человеком с характером. Соединяя с этой безрассудной опрометчивостью упорную настойчивость, Нельсон, будучи однажды увлечен на гибельный путь, где должна была помрачиться его слава, уже не хотел отступать.

Несчастный Караччиоло дважды просил лейтенанта Паркинсона, под надзором которого он находился, ходатайствовать за него у Нельсона. Он просил второго суда, он просил, чтобы, по крайней мере, его расстреляли, если уж ему суждено непременно подвергнуться казни. "Я стар, - говорил он, - у меня нет детей, которые бы меня оплакивали, и нельзя во мне предположить сильного желания сберечь жизнь, которая и без того уже должна скоро кончиться; но меня ужасает бесчестный род казни, к какой я приговорен". Лейтенант Паркинсон, передав эту просьбу адмиралу, не получил никакого ответа; он хотел настаивать, хотел сам защищать бедного старика. Нельсон, бледный, молчаливый, слушал его. Внезапным усилием воли он превозмог свое волнение. "Ступайте, милостивый государь, - отрывисто сказал он молодому офицеру, ступайте и исполняйте ваши обязанности". Не теряя еще надежды, Караччиоло просил лейтенанта Паркинсона попытаться упросить леди Гамильтон; но леди Гамильтон заперлась в своей каюте и вышла для того только, чтобы присутствовать при последних минутах старика, тщетно взывавшего к ее человеколюбию. Казнь совершилась как предписал Нельсон, на фрегате "Минерва", стоявшем под выстрелами корабля "Фудройан", и граф Турн рапортовал о ней адмиралу, как бы желая свалить на кого следует ответственность в этом деле. "Честь имею уведомить его превосходительство адмирала лорда Нельсона, - писал он, - что приговор над Франческо Караччиоло был выполнен сообразно предписанию". Тело Караччиоло висело на фока-рее фрегата "Минерва" до заката солнца. Тогда веревка была обрезана, и труп, недостойный погребения, брошен в волны залива. Свершив этот акт жестокости, Нельсон вписал его в свой дневник между прочим, как бы самое обыкновенное обстоятельство.

"Суббота, 29 июня. Ветер тихий. Облачно. На рейд пришли португальский корабль "Рэнья" и бриг "Баллон". Созван военный суд. На неаполитанском фрегате "Минерва" судим, осужден и повешен Франческо Караччиоло".

Какое странное заблуждение заглушало тогда в Нельсоне человеческие чувства? Какое кривое зеркало могло превратить для его взоров это убийство в акт военного правосудия? Кто понуждал его взять в свои руки суд и расправу неаполитанского двора? Кто разрешил ему лишить королевского милосердия старика, которого оно, может быть, пощадило бы? К чему такая опрометчивость, такая пагубная поспешность; к чему это бесполезное убийство? Бесчисленные казни, последовавшие затем в Неаполе, возбудили негодование всей Европы; но этот печальный эпизод более всех прочих омрачает участие Нельсона в неапольских происшествиях. Фокс первый указал Парламенту на эти злоупотребления властью, из-за которых позорное пятно, вследствие беспримерного нарушения доверия, легло даже на Британский флаг. Нельсон чувствовал, куда метил Фокс, и хотел оправдаться, но его друзья задержали и не пустили в ход его оправдания.

"Мятежникам, - говорил Нельсон, - даровано было только перемирие; а всякий договор такого рода может быть прерван по желанию той или другой из договаривающихся сторон. Предположим, что в Неапольский залив пришла бы французская эскадра: неужели французы и мятежники хоть на одну минуту почтили бы заключенные условия? Нет, нет, сказал бы французский адмирал, я пришел сюда не для того, чтобы быть зрителем, но чтобы действовать. Английский адмирал поступил точно так же: он объявил, что прибытие английского или французского флота было происшествием такого рода, что оно разрушало всякий предварительный договор, потому что ни английский, ни французский адмиралы не могли бы оставаться в Неаполе сложа руки. Вследствие этого я предложил кардиналу передать французам и мятежникам от моего и своего имени, что перемирие прервано уже одним тем, что перед Неаполем находится британский флот; что французов не будут считать даже военнопленными, если они через два часа сдадут замок Санто-Эльмо нашим войскам; но что касается мятежников и изменников, то никакая власть не вправе посредничать между ними и их милостивым монархом, и они должны совершенно положиться на его милосердие, ибо никаких других условий им даровать нельзя. Кардинал отказался скрепить эту декларацию своим именем, и я, подписав ее один, отослал к мятежникам. Только после этого они вышли из своих фортов как надлежало мятежникам и как надлежит, надеюсь, всем тем, которые изменят своему королю и своему отечеству - чтобы быть повешенными, или иначе наказанными, по усмотрению их государя".

В глазах лорда Спенсера причины, приведенные Нельсоном в свое оправдание, казались столь же чисты и безукоризненны, сколь были успешны принятые им меры.

XXI. Возвращение королевской фамилии в Неаполь. Прибытие Нельсона в Ярмут 6 ноября 1800 года

Еще в апреле месяце 1799 г. Трубридж, относясь с усердием к делу неаполитанской монархии, хотел чтобы Фердинанд IV лично возвратился в Неаполь; но Нельсон лучше знал короля обеих Сицилий. "Откуда у вас берутся такие идеи? - писал он Трубриджу, - народ, преданный королю, непременно взялся бы за оружие, и король с необходимостью должен был бы стать во главе своих подданных, а что касается этого - я вам ручаюсь, что он на это ни за что не согласится". Итак, в то время как нужно было сражаться, чтоб возвратить себе королевство, Фердинанд IV находился в отдалении от своей столицы. Он должен был туда возвратиться для того только, чтобы подать знак к новым беспорядкам. Оставив королеву в Палермо, Фердинанд IV 5 июля прибыл в Неаполь на неаполитанском фрегате, в сопровождении английского фрегата "Сигорс". Все, чего мог добиться от него капитан Фут, и то уже как милости за свои личные заслуги, это - утверждение капитуляции Кастелламаре. Та же, которую заключили с гарнизонами Кастель-Ново и Кастель - дель-Ово, была отвергнута королем и сокрушена последовавшим манифестом.

Между тем как все это происходило в Неаполе, союзные войска в соединении с десантным отрядом, высаженным с английских кораблей, овладели Санто-Эльмским замком, и освободили заложников - последнюю надежду республиканцев. Вслед за тем они осадили Капуа и Гаэту. Но в этот момент лорд Кейт вышел из Средиземного моря в погоню за адмиралом Брюи и звал эскадру Нельсона на защиту Минорки, которой угрожала опасность от оставшихся в Картахене испанских кораблей. Несмотря на предписания лорда Кейта, Нельсон не хотел оставить берегов Италии прежде, чем не возвратит все государство королю, который пожаловал его герцогом Бронтским. Хотя на Минорку не произведено было никакого нападения, однако Адмиралтейство строго порицало Нельсона за его неповиновение лорду Кейту. Притом в Англии все знали, до какой степени Нельсон был подчинен влиянию неаполитанского двора.

Как только Гаэта и Капуа сдались, Нельсон, встревожась своим небрежением к участи Минорки, послал большую часть своей эскадры к Порт-Магону, а сам с королем Фердинандом воротился в Палермо. В то время все главные деятели Республики - генерал Скинани, Спано, Масса и Элеонора Фонсека были уже казнены. Этторе Караффа, Габриеле Мантонэ, Доменико Чирилло, маркиза Сан-Феличе последовали за ними на виселицу, уже после отправления короля. Агенты, которым король передал свою власть, жестоко мстили за непризнание его прав. В несколько месяцев их страшное усердие пролило более крови и стоило более слез, чем сама междоусобная война. Не внимая никаким мольбам, Фердинанд подписывал их ужасные постановления: "Король в душе превосходный человек, - писал Нельсон, - только трудно заставить его в чем-нибудь переменить мнение. Не понимаю, почему манифест о всеобщем прощении, подписанный уже три месяца тому назад, еще не обнародован?.. Нельзя же однако отрубить голову целому королевству, будь оно все составлено из мятежников". Наконец эти наказания приняли такие размеры, что сам капитан Трубридж, корабль которого Нельсон оставил в Неаполе, начал бояться, не слишком ли далеко зашло правительство в возмездии. А между тем, капитан Трубридж, как сам он выражался, "имел сердце не более нежное, чем другие".

Правительственный комитет, учрежденный Фердинандом в Неаполе под названием Королевской Юнты, несмотря на дарованные ему полномочия, не совсем еще был удовлетворен. Он настоятельно требовал удаления кардинала Руффо, утверждая, что кардинал был только помехой к скорейшему восстановлению порядка. Король тогда не имел времени разбирать подобные требования, и юнте пришлось отстранить своими средствами препятствия, чинимые ей кардиналом. Должно быть, она в этом совершенно преуспела, потому что через месяц после отъезда короля в Палермо, Трубридж писал Нельсону, что до 40000 семейств оплакивают каждое хоть одного родственника, заключенного в темницу. "Пора, писал он, - обнародовать всеобщее прощение. Я говорю это не потому, что я думаю, что уже довольно примеров; но судопроизводство здесь так мешкотно, что вместе с преступниками и невинные трепещут при мысли, что им придется так долго ждать приговора в темнице. Имения якобинцев продаются здесь по самой низкой цене, а покупают их, по большей части, королевские агенты".

Трубридж был связан с Нельсоном тесной и искренней дружбой. Он был человек суровый, но благородный и пользовавшийся в английском флоте заслуженным уважением. Нельсон имел к нему полное доверие, и позволял ему в отношении к себе такую откровенность, какой бы он ни за что не потерпел в другом. Как только французы очистили Рим и Чивита-Веккию, - последние пункты, занимаемые ими в Италии, - Трубридж был послан осаждать Мальту. Он всем сердцем желал увлечь с собой Нельсона и оторвать его от обольщений двора.

"Простите мне, милорд, мою откровенность, - писал он ему, - поверьте, что только искреннее мое уважение к вашей особе дает мне смелость говорить вам о таком предмете. Я знаю, что вы не находите никакого удовольствия в карточной игре. Зачем же вы жертвуете вашим здоровьем, вашим благосостоянием, склонностями, деньгами, словом всем среди этого гнусного вертепа?.. Вы не знаете, милорд, и половины того, что происходит, и того, что об этом говорят. Я уверен, что если бы вы знали, как страдают от этого ваши друзья, вы бросили бы все эти ночные увеселения. Везде только и слышно, что об оргиях Палермо. Умоляю вас, бегите из этого края! Я желал бы, чтоб перо мое могло выразить все, что я чувствую: я уверен, что вы, не колеблясь, уступили бы моим просьбам... Повторяю вам, милорд, что только искреннее уважение к вашему характеру дает мне силы добровольно подвергаться вашему неудовольствию. Меня понуждают к тому выгоды нашего Отечества. Я проклинаю день, в который мы поступили на службу Неаполитанскому правительству. Вспомните, милорд, что у этих людей нет репутации, которую бы они могли потерять, как мы нашу. Конечно, наш народ справедлив, но он и строг, и я чувствую, что мы скоро утратим то немногое, что мы заслужили в его мнении".

Действительно, в Англии начинали уже гласно осуждать поведение адмирала Нельсона. Вице-адмирал Гудалл, один из его самых старинных друзей, писал ему: "Говорят, любезный мой лорд, что вы уподобились Ринальдо в объятиях Армиды, и что нужна вся твердость Убальдо и его товарища, чтобы исторгнуть вас из очарования". Слухи эти сделались наконец так гласны, что леди Гамильтон сочла нужным сама на них отвечать. Лицемерные жалобы ее адресовались прежде всех к бывшему ее любовнику, сэру Чарльзу Гревиллю, племяннику сэра Вильяма Гамильтона.

"Мы более счастливы и согласны, чем когда-нибудь, - писала она ему 25 февраля 1800 г., - несмотря на все возгласы гнусных якобинских журналов, которые так завидуют славе лорда Нельсона, сэра Вильяма и моей. Лорд Нельсон в полном смысле слова великий и добродетельный человек, и вот чего мы дождались за наши труды и пожертвования. За то, что мы потеряли наше здоровье, служа делу справедливости, нужно теперь, чтоб тайно чернили наше доброе имя. Сперва говорили, что сэр Вильям и лорд Нельсон дрались на дуэли - а они живут как братья. Потом утверждали, что мы играли и проиграли: я вам клянусь честью, что лорд Нельсон никогда не играет. Прошу вас, будьте так добры, обличите эту низкую клевету. Сэр Вильям и лорд Нельсон над этим смеются, но меня это задевает, хотя меня осуждают и они, и сама королева за то, что я однажды вздумала этим оскорбиться".

Между тем адмирал Кейт, возвратясь в Средиземное море, расположился крейсерством перед Мальтой, и Нельсон принужден был к нему присоединиться. На пути своем, покуда Кейт блокировал Мальту, он встретил корабль "Женерё", избежавший поражения при Абукире{46}. Настигнутый двумя кораблями и одним фрегатом, "Женерё" принужден был сдаться, и храбрый контр-адмирал Перре лишился жизни в этом сражении. Щепой ранило его в левый глаз, но несмотря на это, он не согласился сойти сверху. "Ничего, друзья мои, ничего, - говорил он окружавшим его матросам, - делайте ваше дело". Лицо его было все в крови, а он продолжал еще отдавать приказания; но новое ядро оторвало ему правую ногу. Он упал без чувств на палубу, и через несколько минут скончался. Нельсон привел "Женерё" к Мальтийской эскадре{47}.

Вскоре лорду Кейту нужно было спешить в Генуа, где Массена с таким геройством защищался против австрийской армии. Он сдал Нельсону блокаду острова Мальты, который, впрочем, можно было считать уже взятым с тех пор, как туда перевезли из Мессины часть бригады генерала Грэма. Удаленный таким образом от неаполитанского Двора, Нельсон не переставал жаловаться на свое здоровье и просил лорда Кейта, чтобы тот позволил ему возвратиться в Палермо. Тщетно тот представлял ему необходимость держать силы как можно сосредоточеннее; тщетно Трубридж твердил, что Мальта скоро должна сдаться, что там стоят на рейде единственные суда, оставшиеся после Абукирского сражения. "Послушайте совета друга, не возвращайтесь теперь в Сицилию, говорил он ему, - вам неприятно, может быть, находится под парусами? Что ж, оставьте "Фудройан", пересядьте на "Куллоден", который может оставаться на якоре, возьмите на себя распоряжение действиями осады вместе с нашим генералом". Но Нельсон ничего не хотел слушать; в это время он, как Антоний, не жалея, принес бы целый мир в жертву своей страсти. В марте месяце 1800 г. он, несмотря на запрещение лорда Кейта, возвратился в Палермо, а во время его отсутствия "Гильом-Тель", попытавшись прорваться сквозь эскадру, был атакован двумя кораблями и одним фрегатом и, после геройского сопротивления, взят. Нельсон старался утешиться в том, что упустил этот случай довершить свое торжество. "Благодарю Бога, - писал он лорду Кейту, - что мне не пришлось участвовать в этой славной встрече: конечно уже не мне желать похитить хоть один листок из лаврового венка наших храбрых моряков".

Несмотря на свое неодолимое влечение к Палермо, Нельсон должен был, однако, показаться перед Мальтой. Он отправился туда, взяв с собой сэра Вильяма и леди Гамильтон, и потом еще раз оставил свое крейсерство, чтобы отвезти их обратно в Сицилию. Наконец, сэр Вильям отозван был в Англию, и Нельсон выпросил себе позволение последовать за ним. Тогда-то услышал он от первого лорда Адмиралтейства, графа Спенсера, следующие строгие слова: "Я желал бы, милорд, чтобы ваше здоровье позволило вам остаться в Средиземном море; но я думаю, и мое мнение согласно с мнением всех друзей ваших, что вы скорее поправитесь в Англии, чем оставаясь в бездействии при иностранном дворе, как бы ни были вам приятны уважение и благодарность, внушенные там вашими заслугами".

10 июня 1800 г. Нельсон отправился из Палермо на корабле "Фудройан". Королева неаполитанская, которой нужно было ехать в Вену, сэр Вильям и леди Гамильтон находились на том же корабле. В Ливорно они вместе оставили корабль и проехали до Анконы берегом, несмотря на опасности встретить какой-нибудь отряд французской армии, уже победившей при Маренго. В Анкоре сели они на русский фрегат, на котором сделали переход до Триеста и, наконец, прибыли в Вену. В Вене королева осталась, но Нельсон, сэр Вильям и леди Гамильтон продолжали свой путь через Гамбург и 6 ноября прибыли в Ярмут. Там победитель при Абукире встречен был теми почестями, какие внезапно изобретает народный энтузиазм, - почестями, впрочем более лестными для него, чем все официальные отличия. Все путешествие его от Ярмута до Лондона было непрерывным торжеством. Толпа от чистого сердца, из глубины души приветствовала своими восклицаниями израненного героя, который в продолжении восьми лет сражался постоянно в первых рядах, и предприимчивого начальника, смелость которого увенчалась таким успехом. Другие, высшие классы общества, хотя и присоединяли свои рукоплескания к общему восторгу, но тем не менее, их более развитое чувство деликатности осуждало уже заблуждения и соблазн частной жизни воина, ослепленного счастьем. Сэр Вильям и леди Гамильтон не расставались с Нельсоном до самого Лондона. Эта чета расположилась под той же кровлей, где леди Нельсон и почтенный отец адмирала ждали возвращения супруга и сына. Не прошло трех месяцев после этого нетерпеливо ожидаемого возвращения, и Нельсон, увлекаемый своей безрассудной страстью, отталкивает от себя жену, которую прежде так нежно любил. "Беру Небо в свидетели, - писал он ей, - что нет ни в вас, ни в вашем поведении ничего такого, что я мог бы судить или принять предлогом к раздору". Таково было его прощание, благородное, но и жестокое по своей откровенности. В это время Нельсон и Коллингвуд встретились в Плимуте. Произведенный в чин вице-адмирала синего флага, Нельсон 1 января 1801 г. поднял свой флаг на корабле "Сан-Джозеф". Контр-адмирал Коллингвуд имел свой на корабле "Барфлёр". С того дня, как эти два друга разделили с капитаном Трубриджем славу Сан-Винцентского дня, они перестали идти рука об руку на пути к славе и счастью. Обстоятельства были благоприятнее для честолюбивого рвения Нельсона, чем для молчаливой, бескорыстной преданности Коллингвуда. Первый, пэр Англии, имел европейское имя, - место второго еще не было отмечено в истории; однако из этих двух людей тот, чья участь была завиднее, был наиболее достоин сожаления. Он стяжал величие и известность, но утратил душевное спокойствие.