Воздухоплаватели

Запомнилось мне то раннее утро 12 января сорок третьего. Мороз двадцать три градуса. Передний край в белесой дымке. Мы все - само ожидание. И вот в 9 часов 30 минут началась артподготовка. Почти две тысячи орудий и минометов два с половиной часа крушили оборону фашистов на участке от Шлиссельбурга до Усть-Тосно. В непрерывном гуле мелко-мелко дрожала земля под ногами. От снежной белизны на левом берегу не осталось и клочка. Но вот ставший привычным орудийный гул перешел в такой грохот, что кажется, трескается сам воздух. Это саперы начали подрывать подвесные заряды на минных полях. Однако и это еще не все. Под занавес нас ожидал сюрприз. В 11 часов 50 минут как бы заключительным аккордом ударили наши легендарные "катюши". Один дивизион реактивных минометов скрытно подобрался ночью почти что к самому КП нашего дивизиона, и, когда он неожиданно дал залп, земля не то чтобы задрожала, а, кажется, просто побежала из-под ног! Оглушенные, мы не сразу обрели вновь ее твердь. Представляю, как приняли этот наш "сюрприз" немцы...

Одновременно с залпом "катюш" на невский лед от Невской Дубровки до Шлиссельбурга высыпали штурмовые подразделения фронта. Прорыв блокады начался.

А мы с тревогой и надеждой посматривали на небо. Видимости никакой. Низкие тучи роняют снежные хлопья почти над самой землей. Так досадно! Такое дело началось, а тут сиди сложа руки.

В отряде Джилкишиева все же не утерпели: Криушенков решил подняться, но уже со ста метров передал, что видимости никакой - нос собственного аэростата еле проглядывается.

Ночью, правда, погода прояснилась, и на следующее утро все пять аэростатов, как фонарики, повисли в воздухе - заработали с артиллеристами.

Напряжение боев растет с каждым днем. Каждый наш подъем целенаправлен: выявить ожившую батарею врага, которая застопорила пехоту или танки, тотчас скорректировать огонь - и так до уничтожения цели. Подъемы прекращаются лишь для смены воздухоплавателей.

Немцы устроили за нами настоящую охоту. Уже через день после начала наступления они подожгли два аэростата. На следующий день истребители противника атакуют и сбивают еще три аэростата. Экипажи успевают покинуть корзины из-под горящих над головой оболочек - и снова в бой.

16 января фашисты сильным огнем останавливают пехоту генерала Симоняка. Батарея стреляет из рощи Тигр - это в районе действия отряда капитана Судакова. А погода нелетная: обжигающий, шквалистый ветер, мороз за двадцать градусов... Но что-то надо делать, что-то придумать - ведь там, на оголенной мерзлой земле, гибнут люди. И на задание поднимается опытный воздухоплаватель лейтенант А. Ферцев. Он умеет переносить качку, умеет находить противника.

И на этот раз лейтенант не подкачал. Ферцев определяет точные координаты цели. С трех его корректировок артиллеристы накрывают ее, но дальше работать просто невозможно. Сильный шквальный ветер так раскачивает гондолу, что она задевает стабилизатор оболочки аэростата - верный признак того, что скорость ветра больше двадцати метров в секунду. Аэростат выбирают.

А положение наступающих частей становится критическим - фашисты открывают неистовый огонь из минометов и орудий. На КП летят тревожные звонки. Командир артиллеристов 81-й бригады полковник В. В. Гнидин не требует, не приказывает, как-то по-человечески просит:

- Знаю, братцы, работать опасно. Но выхода нет. Не можем выполнить приказ на подавление огня - не вижу цели. Выручайте!..

Полковника слышит и капитан Карчин, бывалый, смелый воздухоплаватель. Я молча гляжу на него. Приказать не могу и я. А он уже натягивает комбинезон, подхватывает ранец парашюта:

- Пойду...

Киваю согласно. Строгое рябоватое лицо карела невозмутимо. Он поворачивается и уходит. Морозный пар обдает его высокую, ладно сложенную фигуру. Я знаю, он выполнит боевое задание, ничто теперь не удержит воздухоплавателя Карчина.

Вскоре на КП поступают его первые сообщения. Воздухоплаватель точно определяет место стреляющих батарей и передает артиллеристам:

- К корректировке готов.

Сейчас пойдут данные об отклонениях снарядов. Но вдруг вместо этого слышим:

- Аэростат в свободном полете!..

Не выдержал трос снежного шквала, лопнул. И вот аэростат сносит к Ладожскому озеру...

Позже Карчин рассказывал о своем полете. Когда трос лопнул и ветер понес его к самой Ладоге, к своим, он решил ждать. Пронесло над занятым фашистами "бутылочным горлом". Но вот оно позади.

Пора! Карчин стравливает газ клапаном, затем вскрывает разрывное устройство, и ладожский лед спешит навстречу гондоле. Все ближе и ближе ледяные торосы, гондола уже скребет своим днищем по их выступам. Удар - и Карчин вылетает из корзины...

Изрядно побитый, обмороженный, без малого сутки, зарываясь по пояс в снег, среди торосов пробирался он по Ладоге, только к утру следующего дня на него наткнулись моряки Ладожской флотилии.

В отряд Картин вернулся все таким же невозмутимо-спокойным, и вот первое, чем поинтересовался:

- Цель накрыли?

- Накрыли! Артиллеристы телефон обрывают, все допытываются, нашелся ли ты? Держи трубку - обрадуй их!

Но самая большая радость для Карчина была в том, что свой отряд он нашел уже невдалеке от той вражеской батареи, которую обнаружил.

* * *

Мое рабочее место в штабе дивизии напротив входной двери, рядом с единственным в бревенчатой стене, обметанным морозной наледью оконцем. Когда начинается сильный обстрел наших позиций - его тусклые стекла поскрипывают и вздрагивают, словно в лихорадке. А вот что нас никогда не лихорадит и работает четко - это связь. От КП тянутся проволочные нити в семи направлениях. Охватывают эти железные нервы отряды, артполки, дивизии, штаб 67-й армии. И хотя они трещат и рвутся в горячке боя как живые, но мы всегда уверены: наши связисты не подведут. Удалые мастера, до чего только не додумываются они! Ну вот, например, установили однажды связь по колючей проволоке. Под изоляторы научились приспосабливать автомобильные камеры, старые резиновые сапоги, даже... потертые "бабушкины" калоши! Хозяйством связи руководит капитан Бауров. А его находчивые подчиненные Василий Васин, Анатолий Хмелевской, Григорий Натрус.

Мои помощники по штабной работе - народ тоже толковый. Зина Ословская уже ефрейтор. Как-то задает вопрос, я оборачиваюсь, и... вот оно - фронтовое счастье! Осколок снаряда влетает в невзрачное оконце штаба. А ведь метил именно туда, где миг назад была моя голова, но я повернулся к Зине, и он с хрустом вклинился в дверь, пробивая ее насквозь.

Он еще теплый, этот рваный лоскут железа, когда мне подают его. Оторопелый, я машинально подбрасываю его на ладони, словно пытаюсь определить вес предназначенной мне смерти. Ну спасибо, Зина, за твою непонятливость!..

Но штабная работа не ждет. Инцидент, как говорится, исчерпан - и к делу. А дела в те январские дни были такие, что достаточно пролистать одну-две страницы журнала наших боевых действий, чтобы понять, сколько же труда, энергии, выдумки вложили воздухоплаватели за этот огневой месяц. Вот несколько только цифр: выполнено 411 подъемов, обнаружено 97 оживших батарей врага, проведено 230 корректировок огня на подавление. В дни прорыва с помощью воздухоплавателей артиллеристы уничтожили 11 целей, бронепоезд и эшелон с боеприпасами.

Нелегкой ценой были заработаны эти цифры.

25 января утром у Московской Дубровки фашистский самолет М-109 в одном заходе совершенно неожиданно поджег три наших аэростата. Лейтенант Кузенок был убит тогда прямо в гондоле пулеметной очередью. Пытаясь сохранить материальную часть, погиб и лейтенант Перлович.

Кузенка мы торжественно похоронили в Манушкино, а тело Перловича по просьбе его матери отправили в Ленинград.

Техник-лейтенант Мамчич был тяжело ранен на земле фашистским летчиком. Один Кириков остался цел-целехонек.

Горький же для нас день, но и радостный - ленинградская блокада прорвана!

* * *

О том, что войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились, первым на КП дивизиона сообщил Володя Судаков. Тут же эту радостную весть передали всем отрядам.

Вот он - долгожданный час! Здесь, между Невой и Назией, в августе сорок первого замкнулось это проклятое кольцо, и именно здесь в январе сорок третьего оно было) разорвано.

До войны требовалось всего-навсего полчаса езды автобусом, чтобы преодолеть дорогу от крутого левого берега Невы у поселка Марьино до этого места. Всего тридцать минут езды. А в январскую стужу сорок третьего этот путь пролег в семь бесконечных кровопролитных дней...

Много лет спустя с гордостью узнаю о том, как высоко оценивалась командованием роль аэростатов наблюдения. В одной из последних статей об операции "Искра" Маршал Советского Союза Г. К. Жуков отметил, что основное внимание тогда было уделено организации артиллерийского наступления. При составлении донесения Верховному Главнокомандующему об операции отмечалось:

"Сегодня был на командной пункте Романовского и Старикова, с которыми подробно разобрал обстановку и принятые решения...

Основными недочетами в решениях и в обеспечении операции являются:

1. Дивизии, наступающие в общем направлении на Рабочий поселок № 8 в обход Синявинского узла сопротивления, не имели танков, и по опорному пункту Рабочий поселок № 8 недостаточно сосредоточено огневых средств. Отсутствие танков и ограниченное количество огневых средств не гарантировали успешного прорыва...

По всем обнаруженным недостаткам даны исчерпывающие указания Афанасьеву (псевдоним К. А. Мерецкова. - В. Ф.) и командирам.

У Афанасьева, по условиям местности, очень плохое артиллерийское наблюдение, которое будет еще более ухудшаться по мере продвижения наших войск по лесистому району. Для того чтобы зря не сыпать снаряды и мины, фронту необходимо срочно подать воздухоплавательный аэростатный отряд и одно-два звена самолетов-корректировщиков..."

Так, спустя тридцать лет мне стало известно, по чьей инициативе мы передали волховчанам отряд нашего воздухоплавателя капитана Джилкишиева. На базе этого отряда потом был сформирован 3-й дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения.

Ладожское озеро

Защита мостов Дороги жизни. Принимаю дивизион. Фашисты терпят новое поражение южнее Ладоги. Разгром штаба Голубой испанской дивизии. Война в собственной квартире...

Кому из советских людей не знакомы эти слова - Дорога жизни. Блокадный Ленинград, его безжизненные, заметенные снегом улицы, холод, голод и боль... Боль и надежда - вот что такое Дорога жизни для большинства ленинградцев, единственный путь через Ладожское озеро по Шлиссельбургской губе, от Кобоны до Ваганова.

Начиная с октября сорок первого года баржи и катера Ладожской флотилии в самых немыслимых навигационных условиях под постоянными атаками вражеской авиации поставляли в Ленинград продовольствие, боеприпасы, топливо.

19 ноября из поселка Кобоны на молодой, не окрепший еще лед выехали первые подводы, груженные мукой. Они и заложили начало новой ледовой дороги. А к декабрю по ней уже было организовано двустороннее движение машин. За зиму сорок первого - сорок второго года Дорога жизни поставила городу 361000 тонн грузов. По этой же дороге из города возвращались к жизни женщины, дети, старики, больные и раненые...

А в летнюю навигацию с 22 мая сорок второго года в непрерывных челночных рейсах живую связь осажденного города со страной поддерживали более двухсот судов. Трудно, конечно, подобрать более верные слова, до конца определяющие ту роль, которую сыграла эта дорога для Ленинграда - Дорога жизни...

Десятки тысяч людей в городе умирали от голода, уже не было в Ленинграде семьи, которая не потеряла бы родных и близких, и потому чудодейственная значимость этой дороги в душе каждого, оставшегося в живых, день ото дня набирала силу. И эту единственную исцеляющую души людей надежду во что бы то ни стало пытался враг уничтожить.

Массированные налеты авиации, методичные артиллерийские обстрелы - все применяли фашисты в своем неуемном желании разорвать эту коммуникацию. И конечно же, бесперебойная работа трассы была немыслима без ее надежной защиты.

Побережье охраняли части 54-й и 23-й армий, усиленные бронемашинами и орудиями береговой артиллерии КБФ. Там же, на Ладоге, с сентября сорок второго работал и 1-й отряд нашего дивизиона под командованием капитана Г. Галата.

Отряд дислоцировался у поселка Ганнибаловка, имел два подъемных поля и с одного - на западной окраине поселка - работал днем, а ночью - с другого, который был ближе к крепости "Орешек". Как и всегда, основная задача отряда заключалась в корректировке стрельбы по дальнобойный батареям противника, обстреливающим из Рабочего поселка № 1 транспорты с грузами. Взаимодействовали воздухоплаватели с 320-м дивизионом корабельной артиллерии.

В ночную пору наблюдатели отряда имели интересный и надежный ориентир: защитники "Орешка" всякий раз зажигали внутри крепости небольшой фонарь, красный свет которого и направлялся в нашу сторону. Недоступный просмотру фашистов, этот крохотный свет четко просматривался из корзины аэростата, и всякий раз, выполняя задание, воздухоплаватели благодарили в душе горстку мужественных и находчивых защитников неприступной крепости.

В 1-м отряде подобрались опытные воздухоплаватели: сам командир отряда капитан Галат, и Володя Судаков, и лейтенанты В. Кравцов, С. Фетисов, Б. Надеждин...

19 января 1943 года, сразу же на другой день после встречи войск двух фронтов, по решению Государственного Комитета Обороны началось сооружение вдоль южного берега Ладожского озера железнодорожной линии Шлиссельбург Поляна - Волховстрой.

Мне доводилось восстанавливать и строить мосты, даже рыбный порт в Находке, и потому я не просто представлял, а хорошо знал, что это за работа. Но то, что увидел зимой сорок третьего, в корне переломило все мои представления о возможном и невозможном в строительстве.

...Ошалелый артиллерийский обстрел, мороз, лютующие бураны, местность, усеянная минами, а саперы фронта, метростроевцы и рабочие города возводят и возводят уникальный низководный мост, который соединит берега Невы дугой в 1300 метров. В сутки забивается по семьсот свай при норме сто двадцать. И это, повторяю, при обстрелах, воздушных налетах... До переднего края тесть восемь километров. И всего лишь через пятнадцать дней вот он - мост! Точнее, свайно-ледовая железнодорожная переправа через Неву. А вдобавок к этой переправе - тридцать шесть километров железной дороги до станции Поляны. Но каких километров! Их пробивают через замерзшие приладожские болота.

2 февраля отправился по этой дороге первый поезд, через пару дней началось регулярное движение, а 7 февраля, гулким морозным утром, ленинградцы встретили эшелон с продовольствием из Челябинска. На паровозе, как знамя, лозунг: "Привет героическим защитникам Ленинграда!.."

Но бои южнее Ладожского озера не затихают. С Синявинских высот ведется усиленный обстрел моста и дороги. Зачастую под него попадают целые эшелоны, а длительных задержек грузов допускать никак нельзя. Как быть?

И решено строить второй, постоянный высоководный мост, прокладывать параллельно вторую железнодорожную колею.

Три недели беспрерывной канонадой грохочут на Неве копры. Надо вогнать 4500 свай, соорудить сто четырнадцать пролетных строений, пятнадцать металлических ферм и восемнадцать ряжевых ледоломов. Три недели грохочут копры под осадным вражеским огнем. А 18 марта начальник Ленинградского метростроя И. Зубков рапортует о том, что военные строители задание выполнили.

Мосты и железнодорожные ветки охраняют наши истребители и зенитные установки. Здесь же и специально созданная группа АДД-67 - артиллерия дальнего действия для контрбатарейной борьбы, куда входят и два наших отряда.

Другого выхода, кроме как разместить артиллерийские позиции на открытой низменной местности, нет. Гитлеровцы конечно же в выгодном положении на Синявинских высотах и в мгинских лесах. Тут нашим артиллеристам, как никогда, требуются "глаза и уши", то есть мы.

Особенно трудно определить позиции реактивных минометов врага в лесу у Синявино. Дело в том, что позиции эти на сорок с лишним метров выше наших.

А тут как-то звонит мне командир 28-го артполка подполковник Н. И. Лобанов и передает, что А. А. Жданов и Л. А. Говоров требуют ежедневного доклада о состоянии обороны путей и мостов.

До гитлеровцев, очевидно, доходит, что с воздуха мосты им не разбить решают уничтожить артиллерией. Особенно коварной становится цель № 752 четырехорудийная батарея в мгинских лесах. От нас, с низины, ее не разглядеть, а звукометристов гитлеровцы забивают фоном: стреляют двумя орудиями в одной плоскости - так называемая стрельба в створе. Что тут делать? Конечно же, необходим аэростат.

Отряды Судакова - он теперь уже майор - и капитана Кирикова, только лишь назначенного командиром вместо переведенного на Волховский фронт Саида Джилкишиева, обосновываются у Ладожского озера. Наш КП у Манушкино после прорыва блокады утрачивает преимущества оперативного руководства, поэтому решено создать оперативную группу штаба при отряде Кирикова - он восточнее Шлиссельбурга, на отвоеванной у врага земле.

Но у Кирикова и Судакова не хватает наблюдателей - ощущаются потери во время прорыва блокады.

Советуемся с командиром полка Лобановым и решаем приобщить к воздухоплавательной работе артиллериста. Это сложное и опасное для новичка дело Лобанов поручает старшему лейтенанту Н. Гурову, командиру батареи, проявившему себя уже не в одном бою.

Я, естественно, на такое дело посылаю опытного разведчика лейтенанта С. Фетисова. Предварительно проводим необходимую в таких случаях подготовку к стрельбе - обрабатываем совместные действия по цели.

И вот наступает день, когда аэростат сдается в воздух. В гондоле Сергей Фетисов и Николай Гуров. Ветерок слабый, небо безоблачно - погода благоволит начинающему воздухоплавателю. Гитлеровцы же, верные своей пунктуальности, открывают огонь в строго определенное время и, конечно, сразу обнаруживают себя.

Две батареи своего дивизиона Гуров пристреливает умело и скоро чувствуется слаженность расчетов. Но как только открывает огонь третья батарея - тут же начинается обстрел аэростата бризантными снарядами. Фетисов дает команду на маневр высотой. Аэростат выбирают метров на пятьдесят. Гуров продолжает пристрелку. А тут, как всегда невесть откуда, появляются и идут в атаку два "мессера". Обстановка складывается угрожающей. Вражеская батарея примолкла - видно, боится шарахнуть по своим. Несколько секунд зловещей тишины. Мы тоже замерли, но наконец заработали наши зенитки, и "мессеры" скрываются. Артдивизион продолжает огонь на поражение.

Били мы по цели № 752 из 153-миллиметровых гаубиц. Удачный залп - и позиции противника вздыбились взрывами, все заволокло дымом. На карте для порядка обозначили красным кружком и поставили жирный крест. Нет больше фашистской батареи!

Примерно так же вскоре мы разделались и с другой вражеской батареей железнодорожной.

В густом раскидистом лесу наши разведчики М. Федоров и В. Кравцов подметили дым паровоза. Артиллеристы пристреляли небольшой участок дороги и ждут команды. Наконец момент пойман. По команде того же Гурова на цель обрушивается беглый огонь двух батарей - железнодорожная батарея умолкла...

Продолжая нести боевую вахту по охране коммуникаций, наши артиллеристы по команде Кирикова и командира батареи второго артдивизиона старшего лейтенанта Ю. С. Соболева нанесли точный удар по станции Мга, забитой составами. Несколько поправок корректировщиков - и с наблюдательного пункта долго потом виделся густой черный дым над Мгой...

В борьбе с гитлеровской артиллерией мы постоянно использовали и наш старый, испытанный метод: подъем ложных аэростатов. Рановато еще было о нем забывать.

Как-то мы разместили лебедку с ложным аэростатом южнее Второго поселка, в бывшей фашистской конюшне. По сигналу "Шум" (он означал выход нашего железнодорожного состава) ложный аэростат - в воздух, противник, естественно, по нему - огонь, а в это время начинает работать основной аэростат. Эффект, как правило, получался безошибочный. Артиллеристы стреляли точно, а вместе мы надежно охраняли временный, но тогда главный мост через Неву.

И вот как-то железнодорожники сообщают, что из Назии выходит "Шум". Тут же в воздух сдается ложный аэростат, а через пятнадцать минут на основном поднимается Михаил Горин. Обстрел аэростата не заставляет себя ждать. Горин передает своим артиллеристам отклонения, а вокруг его корзины с жестким звоном лопается воздух от черных клубов разрывов.

Неожиданно на землю, свиваясь в спираль, падает трос. Уникальный, можно сказать, случай - осколком снаряда перешибло стальной трос, связывающий аэростат с лебедкой.

Какой-то миг мы оторопело глядим вверх - ветер-то к передовой! Проходят томительные секунды, похоже, даже разрывы снарядов онемели. Но почему не прыгает Горин? Ранен? Убит?.. А аэростат поднимается все выше и выше...

Как потом выяснилось, поднялся он до двух километров и его понесло к Ладоге. Горин решил не торопиться, а попробовать спасти матчасть. Для этого он стравил газ клапаном, прикидывая так, чтоб приземлиться на берегу озера у Морозовки. Но случай внес свои поправки. Клапан хоть и был открыт, только аэростат поднялся на высоту 2850 метров!

И вдруг над головой воздухоплавателя раздался звучный сухой треск. Горин, как он потом рассказывал, даже присел от неожиданности в корзине. Это лопнула оболочка, накрыла гондолу, и вся система штопором понеслась вниз.

"Ну вот, кажись, еще немного, и... точка!" - отчаянно пронеслось в сознании Михаила. А точкой в таких ситуациях, мы-то хорошо знали, надлежало быть самому воздухоплавателю.

Но тогда поток воздуха опрокинул корзину. Казалось бы, лететь из нее Горину кубарем, да не тут-то было. Титаническая сила прижала его ко дну, и тщетны были отчаянные попытки воздухоплавателя вырваться из катастрофы.

Спас случай. Борт корзины пересек штормовой поток встречного воздуха, она накренилась, и тогда Горин вывалился из ловушки наружу. Высота падала, и не мешкая Михаил рванул кольцо парашюта. Парашют раскрылся, но опять беда запутался в такелаже.

Теперь, кажется, все... Ничто не могло спасти Михаила от так быстро спешащей к нему родной земли. Ей бы помедлить чуток...

И, словно внемля зову воздухоплавателя, мощный воздушный поток расправил оболочку аэростата куполом. Горин тут же подтянулся на стропах парашюта в гондолу, распутал парашют в корзине и стал ждать встречи с землей. Главное здесь оставалось - рассчитать точно и самортизировать удар о землю.

Хороший гимнаст, Михаил Горин ловко подтянулся к трапеции, на которой крепится гондола, замер, не замечая, как внизу бегут к нему люди. Еще мгновение - удар! Оболочка аэростата с гондолой скользят по кронам молодых деревьев - и тишина...

Однако то боевое задание, полное, как бы нынче сказали, экстремальных обстоятельств, никак не завершалось. Оболочка аэростата коварно обмякшим чудовищем заволокла Горина сверху, и утробным голосом во всю оставшуюся мощь легких он крикнул:

- Задыхаюсь!

Подоспевшие на ту пору солдаты вызволили Мишу. Вскоре из ближайшего госпиталя подкатила и санитарная машина.

- Непостижимо! - только и мог сказать врач с недоверием к самому себе, отпуская бойца.

А Горин стоял и улыбался, абсолютно невредимый. Вот уж действительно на войне как на войне.

В отряде оболочку привели в исправное состояние, и на следующий день воздухоплаватель Горин снова поднялся на боевое задание.

* * *

В феврале 1943 года командующий артиллерией фронта генерал Г. Ф. Одинцов по рекомендации начальника разведки артиллерии фронта полковника Н. П. Витте назначил меня командиром нашего 1-го воздухоплавательного дивизиона. Моим заместителем был назначен майор Н. Басалаев.

В канун дня Красной Армии командующий провел сбор воздухоплавателей, на котором вручил многим ордена и медали. Особенно тепло генерал отметил корректировщиков К. М. Криушенкова и В. К. Ферцева, которые только за вторую половину января провели четырнадцать корректировок. Оба воздухоплавателя были награждены орденом Красного Знамени. Меня тоже не забыли - отметили орденом Отечественной войны I степени.

Торжества в годину войны проходили, в общем-то, как и в довоенное время. В ответных выступлениях, помню, Кириков и Криушенков благодарили генерала за награды, от всех нас заверили, что воздухоплаватели выполнят любые задания командования по разгрому врага у стен Ленинграда. А после торжественной части состоялся концерт с участием приглашенных ленинградских артистов.

Приподнятое песней настроение много значит на войне для солдата. Оно сродни высокому боевому духу. Помню, какое "взлетное" впечатление произвела на нас оперетта "Раскинулось море широко", просмотр которой организовал наш замполит. Она ставилась единственным ленинградским театром, который не закрывал свои двери в блокаду - Театром музыкальной комедии. Его коллектив попал в "яблочко" злободневностью своего жизнелюбивого представления. До сих пор всем нам нет-нет да и припомнится этот фронтовой культпоход и боевая, наэлектризованная радостным ощущением обязательной победы атмосфера зрительного зала.

Была неплохая самодеятельность и в самом дивизионе. Лейтенант Федоров и Бауров частенько пели под гитару, капитан Крючков взбадривал нас своей любимой гармошкой. Любили однополчане послушать в свободную минутку, как поет Евгения Жукова под аккомпанемент на пианино Зои Сечкаревой. Шофер Георгий Горюнов читал стихи, а Георгий Васильев, до войны профессиональный танцор, иногда удивлял нас балетными номерами.

Так что сколько бы ни говорили пушки, но и музам тоже давалось слово в нашей фронтовой, жизни.

* * *

С весны 1943 года основная работа дивизиона воздухоплавателей переносится на западное и юго-западное направление фронта. В отместку за поражение южнее Ладожского озера фашисты усилили варварский обстрел города, и нам предстояло передислоцироваться в район 42-й и 55-й армий для работы с 12-м и 14-м гвардейскими и 73-м артполками. А у них, в свою очередь, была задача уничтожать и подавлять батареи врага, обстреливающие город. Так что, оставив для охраны дороги у Ладоги два отряда, мы вскоре перебрались и расположились у Колпино, Мясокомбината, Автово и у Лисьего Носа.

Начинался третий, последний этап в контрбатарейной борьбе на Ленинградском фронте, для которого характерно было прежде всего создание мощных контрбатарейных групп, работавших против осадной артиллерии гитлеровцев.

В 1943 году почти на всех фронтах - крупные наступательные операции. Бог войны, как стали называть артиллерию после Сталинградской битвы, все острее нуждался в корректировке и корректировщиках, разведчиках. И я получил приказ об откомандировании самых опытных воздухоплавателей и командиров отрядов для формирования новых воздухоплавательных частей на других фронтах.

Что там говорить, никто не хотел расставаться с боевыми товарищами. Тяжесть с души несколько снимало сознание того, что наш 1 ВДААН стал кузницей кадров воздухоплавателей. Ведь еще раньше от нас были откомандированы майоры П. Осадчий и П. Угрюмов, капитаны Г. Галат, П. Степушкин и С. Джилкишиев, старшие лейтенанты К. Криушенков и О. Широков. И вот мы расстаемся теперь с М. Черкасовым, В. Судаковым, А. Выборновым и многими другими боевыми друзьями.

Радужным весенним днем еду в отряд Черкасова - вручить направление в ГУКАРТ. Грустная, конечно, миссия, но что поделаешь.

И вот только начали с ним обговаривать передачу командования отрядом Карчину - Черкасова вызывают к телефону. Оказалось, срочное задание: командование штаба 55-й армии требовало немедля поднять аэростат. Предстояло обнаружить скопление вражеских танков - они, по данным разведки, готовились к удару на Ям-Ижорском участке.

Задача эта, в общем-то, сложная. На аэродроме в Пушкине немцы специально держат пару истребителей для уничтожения аэростатов. И так же как и в отряде Крючкова, воздухоплавателей Черкасова персонально опекают несколько вражеских батарей. Но приказ есть приказ.

Невысокий, крепко сбитый лейтенант В. Битюк подходит к гондоле и, ухватившись за стропы, ловко бросает в нее свое ладное тело. Идут команды:

- Разобрать поясные!

- Есть, разобрать поясные!

- В корзине!

- Есть, в корзине!

- На поясных!

- Есть, на поясных!..

И наконец:

- Отдать поясные!

И тут же аэростат, вздрогнув, словно застоявшийся ретивый конь, трогает ввысь. А через минуту-другую фашисты уже бьют из своих орудий по его лебедке и оболочке.

Лебедочный моторист старший сержант Вердьян готов маневрировать, но поднимать аэростат и маневрировать машиной одновременно лебедка не может. А тут поступает сообщение и с поста ВНОС: из Пушкина летит пара "мессеров". К счастью, неподалеку в воздухе патрулирует четверка истребителей Покрышева. Наши, летчики быстро ориентируются в обстановке - два "яка" прикрывают аэростат, а два других идут навстречу "мессерам". Завязывается воздушный бой.

И меркнет радужность весеннего дня. Треск пулеметных очередей, уханье разрывов на подъемном поле, надсадный рев самолетных моторов, хлопанье бризантных гранат - на таком вот "фоне" работает Василий Битюк, но танки противника все-таки обнаруживает, сообщая их координаты.

- А сможет воздухоплаватель сразу же скорректировать по ним огонь? интересуется у Черкасова по телефону командир артполка А. И. Потифоров.

Обстановка в небе - не приведи господь, но Битюк тем не менее дает "добро", и связь с артполком переключается напрямую.

В это время один "мессер", отвлекая прикрытие, - с земли это хорошо видно, - уходит к Красному бору, а второй несется к аэростату. Сверкнула очередь, и хотя немец не поджигает аэростат, но повреждает его. И тут же сам находит себе конец - подбитый нашими летчиками "мессер" с надсадным, словно предсмертным, воем перегруженного мотора врезается в землю. Его приятель позорно спешит унести свои зловещие кресты на бреющем полете. "Яки" делают над нами вираж и, качнув крыльями, уходят на свой аэродром.

Молодцы пилоты из полка Покрышева! Не раз и не два они еще выручат нас в ленинградском небе.

Ну а Битюку вполне хватило времени в том коротком бою, чтобы скорректировать огонь по танкам, правда, команда на спуск прозвучала запоздало - аэростат был пробит и, теряя водород, снижался сам собой. На земле едва-едва успели выбирать трос и телефонный кабель.

Битюк тут же начал готовиться к ночному подъему, а командир отряда Черкасов, сдав свой отряд, отправился формировать новую часть.

* * *

Новые воздухоплавательные части формировались под Москвой - в поселке Крылатское, а также в Горьковской области. Подготовка наблюдателей, техников и аэростатчиков проводилась на специально созданных ускоренных курсах.

А нам, с переводом опытных воздухоплавателей в новые части, приходилось переукомплектовывать отряды, назначать командирами молодых специалистов, хорошо показавших себя не только в боевой работе, но и в работе с людьми. Такими командирами стали Е. Кириков, М. Крючков, В. Шестаков, И. Карчин.

В мартовские дни гитлеровцы интенсивно начинают обстреливать Смольный центр города обороны, и 5-ю ГЭС. В Смольном размещался штаб фронта и Ленинградский горком партии. Какое для нас значение имел Смольный объяснять не приходится. А вот о роли 5-й ГЭС хотелось бы рассказать поподробнее.

Этот первенец советской энергетики в блокаду оставался в Ленинграде единственной электростанцией. Случись с ней беда - вряд ли поправишь. А как без электростанции городу?..

И вот 6 марта в землянку 2-го отряда влетает его командир и приказывает немедленно подняться в воздух младшему лейтенанту Ф. Иняеву:

- Бьют по пятой ГЭС!

Федору не впервые корректировать огонь по бронетранспортеру, обстреливающему электростанцию. Цель знакома хорошо. И уже через какие-то пару минут из корзины аэростата, поднятого неподалеку от Красной башни мясокомбината, слышится голос наблюдателя:

- Вижу цель! Бронетранспортер из Детского Села, на железнодорожном полотне близ станции. Даю координаты...

Поднятый одновременно с аэростатом самолет-корректировщик подтверждает цель, но сильный зенитный огонь врага заставляет его сесть.

- На тебя вся надежда, Федя! Не подкачай! - слышит Иняев в наушниках голос своего командира.

- Накроем, товарищ старший лейтенант!

Его пристрелка очень удачна: первые же залпы накрывают бронетранспортер. Аэростат быстро выбирают, и только тогда появляются три запоздалых немецких истребителя - опоздали, голубчики!

На другой день приходит приказ: Иняева вызывают в Смольный. А там оробевшего лейтенанта - чего с ним никогда не случалось в воздухе представляют генералу Одинцову. Генерал крепко жмет Федору руку:

- Спасибо вам большое, Федор Егорович, за отличную работу! - и прикрепляет Иняеву на гимнастерку орден Отечественной войны II степени.

Ну а через неделю, в ночь на 12 марта, в землянке второго отряда резкий телефонный звонок. Особенно резким и тревожным он кажется в тишине ночи. Дежурная телефонистка Саида Салихова хотя и шепотом зовет командира, но уже никто не спит.

- Товарищ старший лейтенант, вас к телефону Девятый.

Девятый - это позывной командующего артиллерией 42-й армии полковника М. С. Михалкина. Он звонит со своего наблюдательного пункта на водонапорной башне мясокомбината:

- Срочно произвести подъем! Наблюдение вести за Вороньей горой и Екатерининским дворцом в Пушкине...

Аэростатная команда уже на ногах - готовит технику к работе. Задание будет выполнять тот же Федор Иняев. Дерзкий, бесстрашный боец! Федор может вести боевую работу в самых трудных положениях: и под атаками "мессеров", и при обстреле аэростата, и в ночь, и в ветер... Было дело, Иняев как-то даже признался: "Мне, чем жарче, тем лучше! Злее становлюсь..."

И вот уже через восемь минут командир отряда Крючков докладывает Девятому, что воздухоплаватель наблюдает активную цель у Вороньей горы.

Надо сказать, насиженные места фашисты тщательно оберегали. Поэтому, лишь увидят аэростат, открывают огонь и по нему, и по подъемному полю, заодно и по городу.

Не успеет порой наблюдатель подняться в воздух и толком оглядеться, как в районе своей батареи сразу же будто спички заполыхали, а над головой пули да снаряды полетели: четко работали немцы. Ну и пошла игра в кошки-мышки: мы маневрируем по подъемному полю, меняем высоту - немцы ловят нас. А на подъемном поле еще и потом остаются аэростатчики. Они под огнем должны удержать огромную, рвущуюся в небо оболочку, после того как наблюдатель закончит работу - должны закрепить балласт, на руках перенести аэростат в безопасное место. Только после этого могут уйти в укрытие. Неприметная, но какая же это трудная работа! И как мужественно справлялись с нею под огнем врага лебедочники, такелажники, аэростатчики Г. Никоненко, Т. Рыжков, В. Исаев, Т. Вердьян, А. Еремеева, Н. Лисицына, Г. Ракова, А. Кириевская, А. Иванова, И. Дедюрин, Н. Кочешкова, В. Савкина, Г. Прончанок, К. Тосич.

Сколько бы я мог назвать и других таких скромных, как привычно писали о них - неприметных тружеников войны!..

Однако вернемся к подъему Федора Иняева. В ту тревожную ночь на Ленинград был очередной налет гитлеровских бомбардировщиков, и зенитные батареи ПВО открыли по ним мощный заградительный огонь. Неожиданно после подъема Иняева в черной мути ночного неба мы замечаем, что громадина его аэростата, на глазах теряющего свои формы, то стремительно несется к земле, то, подхваченная порывом ветра, вновь взмывает ввысь, словно воздушный змей в неумелых руках.

Руки-то, конечно, здесь ни при чем - они умелые. Беда стряслась там, наверху. Вот-вот завяжется петля на тросе, а это - обрыв и свободный полет. Иняев тогда точно попадет к врагу - ветер в его сторону.

Что делать?.. И тут аэростат резко на большой скорости пикирует и врезается в землю. Подбежавшие к месту падения аэростатчики сразу же хватаются за оболочку, стаскивают ее с гондолы: задохнется человек водородом!

А человека нет. Все так и обмирают - в корзине никого...

Начинают искать. Командир отряда уже докладывает командующему артиллерией, что раскрытого парашюта никто не видел, связь была прервана. Словом, пропал без вести младший лейтенант Иняев.

- Это тот самый, которому недавно вручили орден? - уточняет командующий артиллерией.

- Так точно.

- Не теряйте ни секунды! Ищите. Прямо сейчас, ночью! О результатах доложите.

Через полтора часа Федора находят в очень тяжелом состоянии. Он, оказалось, все же изловчился выброситься из корзины с парашютом, но высота была мала, и парашют не успел как следует раскрыться и наполниться воздухом. У Федора перебиты кости ступней обеих ног, поврежден позвоночник...

Докладываем Девятому: аэростат навылет был пробит шальным снарядом.

- Рад, что воздухоплаватель жив! - отвечает Михалкин. - Надеюсь, еще повоюет.

Пророческими окажутся его слова. Из госпиталя Иняев вернется в отряд. Все будут поначалу переживать: не сломлен ли Федор? Отважится ли вновь подниматься? А вдруг придется ему еще раз покидать корзину?..

Но опасения наши были напрасными. Ночное падение нисколько не лишило воздухоплавателя бесстрашия и решительности. Федор Иняев останется у нас лучшим воздухоплавателем до самой Победы.

* * *

25 июля 1943 года мы отмечаем День части. Уже два года исполняется нашему 1-му воздухоплавательному дивизиону аэростатов артиллерийского наблюдения. Для военного времени срок немалый.

В гости к нам приехал генерал Н. Н. Жданов. Он поздравил наш боевой коллектив, лучшим объявил благодарности, отметил, что не только ратными делами мы вносим свой вклад в борьбу с оккупантами. Подхваченный всей страной почин колхозника Ферапонта Головатого, который сдал сто тысяч рублей в Фонд обороны, не прошел мимо нас. Все воздухоплаватели дивизиона внесли по полтора-два оклада. Лейтенант А. В. Ячменев - пять тысяч рублей. А в целом мы сдали в Фонд обороны больше двухсот пятидесяти тысяч!

За этот подарок Родине мы получили телеграмму с благодарностью от Верховного Главнокомандующего...

Близятся долгожданные бои за окончательное освобождение Ленинграда. При наступлении управлять громоздким хозяйством в восемь отрядов, разбросанных по фронту чуть ли не на двести километров, становится затруднительно.

И тогда из нашего дивизиона командование выделяет новый - 8-й воздухоплавательный. Его командиром назначают майора Н. Н. Басалаева, опытного воздухоплавателя, прошедшего школу войны еще с финнами в 1939 году.

В новый дивизион входят три отряда, те, которые охраняют железную дорогу и мосты через Неву у Ладоги. А на Волховском фронте одновременно создается 3 ВДААН на базе отряда С. Джилкишиева. Он и становится командиром этого дивизиона.

В моем подчинении остаются три отряда, два отдельных звена - пять аэростатов. Отряд Крючкова остается в старом, насиженном месте - у Средней Рогатки. Там же работает отдельное звено с наблюдателями В. Грановским и А. Можаевым.

На юго-западных подступах к городу действуют воздухоплаватели старшего лейтенанта В. Шестакова. В этом отряде как-то произошел редкий случай при подъеме аэростата, что случайно было зафиксировано фотоснимками. А дело было так. Лейтенант О. И. Широков поднимался в воздух. Метеорологи еще с утра давали неважную сводку: грозовая облачность, ветер, возможна гроза. Однако подъем начался. А тут лейтенант Л. Е. Сокольский решил проверить свою новую фотоаппаратуру и навел камеру на работающий аэростат - так, для пробы, не заботясь о сюжете снимков. И в этот миг в аэростат ударила молния! Ослепительный всполох - и он загорелся...

Снимки так и сохранили этот эпизод в нашей памяти. Вот Широков оставил корзину, но парашют находится еще под горящей оболочкой. Умело перетянув стропы, Широков скользит в сторону - горящая оболочка аэростата проносится мимо него к земле. Воздухоплаватель спокойно приземляется.

Соавтором редких снимков можно, наверное, назвать сам случай. Все обошлось, все рады!

Впрочем, это детали, я отвлекаюсь. Еще не назвал третий отряд нового состава моего дивизиона - Е. А. Кирикова и дополнительное звено лейтенанта В. И. Емельянова. Они обслуживают артиллерию на ораниенбаумском плацдарме.

В таком составе мы продолжаем боевую работу.

И однажды, в конце июля, меня вызывает генерал Н. Н. Жданов и приказывает перевести КП из-под Манушкино в район действия нашей артиллерии в полосе 42-й и 55-й армий. Новый командный пункт дивизиона приказано разместить как можно ближе к отрядам, которые стоят у Автово, мясокомбината и Колпино. Сама история с переводом КП стоит, на мой взгляд, того, чтобы рассказать о ней поподробнее.

Итак, середина лета - пора белых ночей. На потертом грузовике ЗИС-5 я еду в отряд Крючкова, в кузове глухо постукивают баллоны с водородом, которые мы везем для него. И вот в белесой тишине ночи выезжаем на Международный проспект (ныне Московский). Кто из ленинградцев не знает его! Почти десятикилометровая магистраль пролегает точно по Пулковскому меридиану с севера, от Сенной площади, на юг - до поворота на Московское шоссе.

Куда ни глянешь по дороге - всюду следы бомбежек и артобстрелов. И чем ближе к южной окраине города, тем гуще баррикады, надолбы. Вот и дом № 98. Мой дом. Прошу шофера чуть тормознуть, а сам жадно всматриваюсь в томное, облицованное серыми плитами семиэтажное здание с магазинами на первом этаже. Зрительная память машинально фиксирует каждую приметную его деталь. Витрины заколочены досками, но магазины, судя по всему, работают. На стене взывает к вниманию голубое пятно предостережения: "Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна".

А вот и окна моей квартиры. Одно сиротливо зияет чернотой, стекла второго, на удивление, целы. Балкон соседей разрушен, стены в осколочных выбоинах...

Но какой бы ни была в ночи угрюмая неприветливость дома - на меня веет полузабытым домашним уютом, чем-то дорогим, близким.

"До скорой встречи", - мысленно прощаюсь я с ним, оглядываясь назад, и кажется, будто уцелевшее окно тускло подмигивает мне - признает...

А машина уже объезжает баррикаду на площади у бывших Московских ворот. Здесь - один из рубежей обороны. У заставы нас останавливают: проверка документов, пропуска в прифронтовую полосу.

- Везет вам, товарищ майор, - говорит начальник заставы. - Фашист сегодня тихо себя ведет, может, и доберетесь спокойно.

Дома кончаются, и лишь на мглистых пустырях невдалеке простираются массивные стены Чесменского дворца да монументальное здание мясокомбината имени С. М. Кирова.

Сергей Миронович Киров. Давно ли не в военной форме в кабине ЗИСа, а на стройке у Средней Рогатки, где было выбрано место для мясного гиганта, стояли мы по колено в раскисшей вязкой глине с начальником строительства Георгием Михайловичем Алексеевым. Строители спорила в проектировщиками дело обычное, - и никто не заметил двух легковых машин, приткнувшихся неподалеку.

Но вдруг кто-то произнес:

- Киров!..

Широко улыбаясь (по всей видимости, мы, увязшие в грязном месиве, сердитые друг на друга, распаленные спором, да к тому же с внушительными рулонами ватмана в руках и под мышками, смотрелись со стороны довольно комично), Сергей Миронович поздоровался с нами и кивнул Алексееву:

- Ну, Георгий Михайлович, показывай свое строительство...

Алексеев рассказывал, Киров внимательно слушал, задавал вопросы. По разговору, по манере ставить к месту тот или иной вопрос чувствовалась кровная заинтересованность настоящего хозяина города, будущее которого и заботило, и беспокоило.

С Сергеем Мироновичем я встретился тогда уже вторично.

Годом раньше, в 1930 году, я работал нештатным техником-смотрителем по ремонту жилых домов на улице Чайковского. Вдруг рабочие, ремонтирующие фасады, окликают меня, энергично машут руками - скорее, мол. Я спускаюсь со строительных лесов:

- В чем дело?

- Да вас там... Киров спрашивает.

- Киров?!

Надо сказать, что Сергей Миронович часто ходил в Смольный пешком по улицам Воинова, Каляева и Чайковского. И вот его внимание, должно быть, насторожило то, как рабочие варварски сбивали на старинных домах украшения пилонов и карнизов. Я вышел на тротуар.

- Здравствуйте, Сергей Миронович! Филиппов - техник-смотритель, представляюсь взволнованно.

- А не кажется ли вам, товарищ Филиппов, что, уничтожая украшения старинных домов, вы уродуете лицо нашего города? - опрашивает Сергей Миронович. - Штукатурите под правило, занимаетесь упрощенчеством. В конце концов и превратите прекрасный дом в сарай!

- Но ведь карнизы наполовину порушены, и по проекту после ремонта они должны быть простых форм. Хотя, честно говоря, жаль рубить лепку... виновато оправдываюсь я.

- Вот и хорошо, что жаль. Так и договоримся: уродовать фасад прекратите, а в шестнадцать часов зайдите в архитектурное управление получите соответствующие указания. И я распоряжусь, чтобы подобных вещей больше не допускали. Всего хорошего. - Киров протянул мне руку и ушел в сторону Таврического сада.

А я, взволнованный встречей с таким человеком, взлетел на леса и гаркнул что было сил:

- Прекратить "отделочные" работы!..

Ох, спасибо Сергею Мироновичу... Сколько потом раз вспоминался нам, строителям, этот наш секретарь...

- С благополучным прибытием, товарищ майор! - бодрый голос шофера Васи Козуба вмиг водворил меня с лесов в кабину грузовика. Навстречу - командир отряда Крючков.

Михаил Павлович Крючков до войны был школьным учителем. Отсюда, наверное, и ясность суждений, и мягкое, уважительное отношение к подчиненным. Конечно, опыта пока маловато, но я уверен - он быстро освоится с новыми обязанностями. Проходим с ним в землянку, уточняем детали предстоящей работы по уничтожению орудийных группировок осадной артиллерии противника, но - звонок. Крючков подходит к телефону:

- Да, товарищ Девятый. Так точно. Оболочку уже ремонтируем. Газ есть только что майор Филиппов привез в баллонах.

Крючков передает, что Михалкин требует меня к нему на НП.

Спешу к башне мясокомбината и докладываю о прибытии.

- Майор, - говорит генерал, - ты получил приказание Жданова о переводе своего КП из Манушкино? Так постарайся расположиться поближе к моему ЗКП будешь пользоваться коммутатором. Главное - надежная связь.

Я даже вздрагиваю от неожиданности. Вот так случай! Ведь запасный КП Михалкина в подвале дома № 98 по Международному проспекту. Это же мой дом! В горле першит хрипотца.

- Товарищ генерал, я перемещу КП в свою квартиру. Она на пятом этаже все равно пустует. На крыше наблюдательный пункт развернем.

- Как? - удивляется Михалкин.

Я объясняю ситуацию. Генерал и штабисты хохочут.

- Ну, майор! Хочешь воевать, не выходя из квартиры - с комфортом? веселится Михалкин, потом серьезно: - А впрочем, резон здесь есть. Только... может, повыше забраться?

- Дом-то семиэтажный. Да неудобно забираться в чужую квартиру. Ведь после войны соседи с меня деньги за ремонт потребуют! А моя квартира на углу. Тут и восток, и запад, я юг для наблюдения открыты. Потолки высокие сам строил и проектировал. Да еще ваша связь с ЗКП. Лучшего не пожелаешь...

Мои слова обретали все большую уверенность. Воодушевленно убеждая Михалкина, я все больше и больше убеждался сам в целесообразности этого неожиданного варианта. В самом деле, из окон в бинокль видны Автово - отряд Шестакова, Пулково - отряд Крючкова, Колпино - отряд Карчина. А главное, рядом запасный КП Михалкина - надежная связь. Как это ни парадоксально воевать в собственной квартире, - а лучше не придумать!

- Добро, - улыбаясь соглашается Михалкин. - Убедил. Давай-ка заезжай на обратном ходу в свою хату да на месте убедись во всем. Коль решишь окончательно, то я звоню Жданову и сообщаю о твоем выборе. Не будем терять времени.

И вот я вновь у своего дома. Нахожу бывшего старшего инженера-электрика Сергея Васильевича Васильева. Сейчас он здесь и комендант, и хранитель. У него ключи от моей квартиры.

Оставляю во дворе шофера, а сам поднимаюсь на пятый этаж. Гулкими кажутся в проеме мои шаги, а может, просто волнуюсь и это кровь стучит в висках? Вот и знакомая дверь. Машинальный когда-то, а теперь осторожный поворот ключа...

"Ну, здравствуй", - переступаю порог своего дома. На полу стекла, куски штукатурки. Из комнаты в комнату гуляет ветер, бередит запыленные шторы. В стенах торчат черные зазубрины осколков.

Подхожу к одному окну, ко второму, вглядываюсь в горизонт. Да отсюда хоть время засекай, которое уходит в отрядах на выполнение приказа "В воздух!".

Через дня два моя квартира - КП, именуется просто и ясно: "Арбуз". Это наш позывной. В спальне сооружены нары в два этажа, в гостиной размещаются связисты и техники. Иовов, Васин и Просянников сразу же проводят кабель к ЗКП и налаживают рацию. Оборудуется и оперативный зал. Там размещаем огневой планшет, телефоны, карты, приборы... На кухне, засучив рукава, хозяйничает наш повар Гога Сохашвили.

Теперь можно звонить Михалкину:

- На проводе "Арбуз". Все в порядке.

- Ну жди, скоро заеду, посмотрю, - обещает генерал.

Рация и телефонный коммутатор обеспечивают нам надежную связь с отрядами, артчастями, контрбатарейным корпусом и штабом фронта. А фельдъегерскую связь обеспечивает лихой мотоциклист Василий Васин.

"Арбуз" становится в центре действия отрядов на южном направлении. И этот командный пункт будет держаться до конца сорок третьего...

Теперь, спустя сорок лет, я по-прежнему живу в этой квартире, но даже и мне порой трудно представить, что вот здесь, в этих домашних стенах, был командный пункт моего дивизиона. Одно лишь бурое пятно обгорелого паркета от печки-"буржуйки", обогревавшей нас в холода, напоминает о прошлом.

А за окнами - иной вид. Новые кварталы жилых домов, корпуса предприятий. Шумит за окнами, плещет через край мирная жизнь, только память и стережет те давние огневые дни нашей молодости. Да вот друзья-однополчане, заезжая ко мне на огонек, все так же именуют мою квартиру по-боевому: "Арбуз".

В сентябре сорок третьего на нашем фронте был создан 3-й контрбатарейный артиллерийский корпус (3 ЛКАК) под командованием генерала Н. Н. Жданова. В этот корпус вместе с пятью артполками, пушечным дивизионом, артиллерией ПОГа, частями инструментальной разведки и корректировочной эскадрильей входит и наш дивизион.

Так что на "Арбузе" нередко появляется начальство. А приезжает оно в последнее время в основном для того, чтобы ознакомиться с предложенным мною новым методом корректировки огня артиллерии несколькими аэростатами сразу, с помощью радиальных сеток.

- У нас есть кое-какие соображения по этому поводу, - докладываю я. Метод корректировки огня с двух аэростатов, который мы применяем, конечно, дает свой эффект. Но сейчас, когда мы перебросили отряд капитана Кирикова в Приморскую оперативную группу, есть возможность корректировать огонь с трех аэростатов одновременно. Вот здесь мы и будем использовать радиальные сетки.

- Что это за радиальные сетки? В чем их смысл? - интересуется генерал Жданов.

И я поясняю, как на расчерченные на планшете радиальные сетки для трех аэростатов наносятся точки нахождения аэростатов и цели, а также линии, соответствующие угловым расстояниям. Здесь наблюдателю нет необходимости определять перелеты и недолеты снарядов, а надо лишь следить за отклонениями их вправо или влево. Если наложить сетки одна на другую от всех трех аэростатов, то отклонения разрывов определяются с высокой точностью на расстоянии по дальности до двадцати пяти километров, то есть до места сосредоточения осадной вражеской артиллерии. А это значит, что огнем артиллерии с ораниенбаумского плацдарма можно не только подавлять, но и уничтожать ее.

Генерал Жданов внимательно выслушивает и советует для начала детально разработать варианты по трем целям.

Цель № 203 беззаботинской группировки врага регулярно нарушает ритм работы Кировского завода. Цели 373 и 373-а пушкинско-слуцкой группировки действуют по заводам "Ижорский" и "Большевик", а также по 5-й ГЭС. Мы готовим необходимые по этим целям материалы, генерал Жданов изучает их и дает "добро".

- Создайте фотопанораму местности, - говорит он. - Стрельбу на полное уничтожение двести третьей цели назначим на середину, а двух других - конец октября. Готовьте самых опытных воздухоплавателей.

И начинается подготовительная работа. Два экипажа каждого отряда отрабатывают свои действия.

Пользуясь радиальной сеткой, я указываю на планшете место предполагаемого разрыва снарядов, а Крючков, Можаев, Кириков, Ферцев, Иняев, Бишоков, Битюк, Шестаков называют "отклонения". Затем я, выполняющий роль оперативного, "сообщаю" артиллеристам разброс снарядов, занося его одновременно в специально заготовленные таблицы. Наши тренировки идут с азартом - наблюдателям по душе новый метод. Тут же уточняем и ориентиры. Для 203-й выбираем неказистый лесок у окраин поселков Настолово и Красино. 373-я, по нашим данным, - невдалеке от двух домиков. Они хорошо видны из гондолы.

Наконец докладываем Жданову о готовности к работе.

И настает день...

Погода, помню, была как по заказу. Видимость, как говорится, до горизонта. По команде с КП в воздух сдали сразу три аэростата. В первой гондоле - Крючков, во второй - Битюк, в третьей - Кириков.

Из окна штаб-квартиры мне хорошо были видны устремляющиеся ввысь оболочки-сигары. И вот слышу:

- "Арбуз"! Первый к корректировке готов!

- Второй готов!

- Третий готов!

И тут же другое:

- Батареи к стрельбе готовы!

Оперативный надсадно кричит артиллеристам в трубку!

- Залп! - и чуть погодя заносит в таблицы первые данные корректировщиков.

- Данные принял! - Мы тут же пересчитываем полученные результаты и выдаем их артиллеристам: - Юг - сто метров! Запад - тридцать пять!

И снова залп. Снова корректировка. Потом третий, четвертый...

Фашисты спохватились, начали бить по подъемным полям. Поздно!

Слышу от Кирикова долгожданное:

- Товарищ майор! Товарищ майор! В районе цели двести три наблюдаю взрыв!

То же повторяют Крючков и Битюк. Цель уничтожена! Аэрофотосъемки на другой день подтвердили это.

Полный успех! Вот что значит продуманная подготовка. Но каким бы радостным ни был первый день боевой работы по новому методу, мы не забываем о том, что еще две цели ждут своего часа. И конечно, дождутся. В конце октября будут уничтожены и они.

Третья цель навсегда замолчит при непосредственном участии в стрельбе генерала Жданова. Вот как много лет спустя он расскажет об этом в книге "Огневой щит Ленинграда":

"Запомнились мужество и отвага, находчивость и искусство наблюдателей-корректировщиков 1-го воздухоплавательного дивизиона капитана М. П. Крючкова, старших лейтенантов Е. А. Кирикова и А. К. Ферцева, лейтенанта Ф. Е. Иняева. С ними связано у меня воспоминание об одной стрельбе на уничтожение вражеской батареи, чрезвычайно активной в обстреле Ленинграда...

Для корректирования огня сначала предполагалось использовать самолет и аэростат артиллерийского наблюдения 1-го воздухоплавательного дивизиона. Но, как оказалось, самолет не мог обеспечить надежное корректирование из-за сильного зенитного огня противника и активных действий его истребителей...

Вот тогда-то и родилась мысль использовать для корректирования огня три аэростата, организовав с них своего рода сопряженное наблюдение. Определять отклонения разрывов от цели было решено с помощью радиальных сеток".

Генерал припомнит тот день, 27 октября 1943 года. Он подробно расскажет, как наши корректировщики готовились к работе, как на командном пункте воздухоплавательного дивизиона мы получили первые сигналы, как результаты наблюдений наносились на радиальные сетки, с помощью которых было определено положение разрывов, наконец, как батареи 73-го артполка одновременно обрушились на врага и мощным огневым ударом заставили вражескую цель замолчать навсегда.

"Большое значение, - напомнит генерал, - имело для успешного решения огневых задач тесное боевое содружество и полное взаимопонимание артиллеристов-огневиков и наблюдателей-корректировщиков 1-го воздухоплавательного дивизиона и подразделений корректировочной авиации.

Своей отличной работой они внесли большой вклад в борьбу с артиллерией противника".

Вот так расчищался путь к полному освобождению Ленинграда от блокады, так уничтожалось все, что могло стать помехой, преградой в наступлении наших войск.

И мы ждали этого наступления.

Разгром врага у Ленинграда

Подготовка к наступлению. Полное снятие блокады. Бои под Псковом. Передислокация дивизиона

В канун Нового года у нас вновь "новоселье". Штаб 3-го артиллерийского корпуса, куда придан наш дивизион, размещается в здании школы в Володарке, и по приказанию генерала Жданова туда перебираемся и мы со своим КП. Фронт готовится к прорыву мощной вражеской обороны с ораниенбаумского плацдарма, и в корпусном штабе у нас идет подготовка к наступлению с командирами и начальниками штабов частей корпуса.

В конце декабря ложная наступательная операция. Направление - Красное Село. Задача - отвлечь противника от предполагаемого удара и выявить как действующие, так и новые огневые средства.

...После артподготовки наши части пошли в атаку. Фашисты действительно сочли, что началось наступление, и ввели в бой свою основную артиллерию. Наземная разведка и два наших аэростата зафиксировали больше десяти новых батарей - до этого они ни разу не проявляли себя. Замысел ложного наступления был оправдан.

Скоро наступать по-настоящему. Командиры отрядов и политработники разъясняют бойцам характер предстоящих боев. За два с лишним года стабильной обороны воздухоплаватели конечно же успели узнать чуть ли не каждый холмик, каждый куст на занятой врагом территории, не хуже своих знают его батареи и когда стреляют, и как стреляют.

Но в то же время за эти два долгих года в отрядах привыкли к оседлой жизни. А ведь в наступлении не то что каждый час - каждая минута может явить свой сюрприз. И это надо довести до сознания каждого.

31 декабря на своем КП я провожу последнее в минувшем году совещание с комсоставом и политработниками отрядов и дивизиона. И вот в ясную морозную ночь, незадолго до Нового, 1944 года, поздравляем друг друга, горячо желаем боевых успехов. Затем все офицеры разъезжаются по своим отрядам.

Забот с подготовкой отрядов хватает и после Нового года. Связисты готовят свою технику - основной упор на радиосвязь. Капитан Бауров хлопочет, чтоб во всех отрядах и на КП были рации, их питание. Майор Иванов озабочен обеспечением отрядов газом. С химического завода до Красного Села и Гатчины газ будет доставляться в газгольдерах. Но в отрядах надо иметь запас баллонов, с тем чтобы в них доставлять газ далее, уже по прямому назначению. В дальнейшем продвижении зампотех части капитан Торба должен организовать добычу газа полевыми заводами ВУГ-120.

Притопывая на снегу ногами, скорее, больше от нетерпения, чем от мороза, меня окружают, обдавая парком дыхания, краснощекие девчата аэростатчицы. Узнаю Еремееву, Мартынову, Иванову, Лисицыну...

- Что стряслось, девушки?

Взволнованно перебивая друг дружку, сетуют, что трудно, мол, с транспортировкой газгольдеров на далекие расстояния. А ведь на каждый аэростат их надо четыре-пять.

- Не то что до Гатчины, нам и до Красного Села их не дотянуть, уверяет Шура Еремеева. - Мы его и мешками с балластом загружаем, но чуть посильнее ветерок - газгольдер так и норовит из стороны в сторону, так и рвется из рук, особенно на открытом месте. Девчата прямо виснут на поясных все равно тащит и тащит... невесть куда.

- Конечно же, поможем, девчата, - заверяю я и поручаю зампотеху Торбе облегчить им труд.

Сообразительные механики Забелин и Шакин приспосабливают для газгольдеров обыкновенную лебедку. Получилось просто и надежно.

С парашютами сложнее. Ведь через строго определенный инструкцией срок парашют должен быть проверен, просушен, переложен от слеживания. Работа, что и говорить, ответственная, требует не только знаний, но и большого практического опыта, точности и любви к делу, к своим товарищам, которые доверяют тебе жизнь.

Доверенное лицо у нас по этой работе - парашютоукладчик Илья Тарасов. Воздухоплаватели знают: не было и не будет случая, чтобы уложенный им парашют не сработал. Но для большей уверенности и спокойствия в воздухе мы, посоветовавшись с Тарасовым и Торбой, решаем, что лучше укладывать парашюты в тылах дивизиона - на Яшумовом переулке, в бывшем музыкальном техникуме, куда мы переехали с тылами. А для доставки их в отряды выделить машину.

Хозяйственники капитана Шальопы изготавливают удобный передвижной командный пункт (ПКП) на шасси автомобиля ЗИС-5. Плотники Миронов и Панов отделывают его изнутри. На ПКП есть все необходимое для оперативной работы и телефонная, и радиосвязь, и планшеты, и документация. Даже электрическое освещение провели. Здесь же хранится и наше Боевое Знамя.

Этот ПКП пройдет с нами от Невы до самых берегов Эльбы.

* * *

И вот генерал Жданов ставит нашему дивизиону боевую задачу:

- Двумя отрядами и одним звеном работать с двенадцатым и четырнадцатым гвардейскими и семьдесят третьим артполками. Они нанесут удар в направлении Красного Села, Рошпи и Пушкина. Одним отрядом и звеном обеспечить наступление второй ударной армии с ораниенбаумского плацдарма на Ропшу, Дятлицы. Командному пункту передвигаться вместе с КП корпуса...

Близи гея, близится долгожданный день. Это заметно даже по настроению, какой-то особой подтянутости людей. Многие воздухоплаватели дивизиона вступают в ряды Коммунистической партии. Членами ВКП(б) становятся моторист Лещенко, связист Шувалов, воздухоплаватели Ферцев, Грановский, Крючков. Вступают в комсомол связист Васин, шоферы Разгуляев, Королев и многие другие.

И все-таки на душе беспокойно: вдруг что упустил, недоглядел, не проверил?.. Ведь какие события подступают! Решаю съездить в отряд Кирикова. Заодно прихватываю с собой запасную оболочку и газ в баллонах.

По льду Финского залива добираться приходится ночью, с затемненными фарами, и потому очень осторожно - можно угодить с машиной в воронку от снаряда. А воронок этих и справа, и слева - тут уж гляди в оба...

В отряде Кирикова, как обычно, порядок. И люди, и техника в полной боевой готовности. Все ждут сигнала к бою.

И тут мне на ум приходит, что ведь где-то здесь, в районе 2-й ударной армии, корпус генерала П. А. Зайцева. А что, если повидаться с ним? Поговорить о завтрашнем дне...

По рации выхожу на связь со своим штабом. И. Карчин, вновь назначенный начальник штаба, сообщает, что все отряды специальным донесением доложили о готовности. Уверенный, деловитый его голос сквозь легкие потрескивания эфира приглушает мое беспокойство. Все вроде складывается так, как и должно быть. Но к генералу Зайцеву ехать я все-таки не решаюсь - как-нибудь потом...

Не доведется мне повидаться с генералом. В самых жестоких, самых отчаянных боях на Невском пятачке ни одна пуля не задела Пантелеймона Александровича, а вот под Нарвой погибнет генерал смертью храбрых.

Много лет спустя мы придем отдать долг нашему командиру, и я спрошу у служащей Александро-Невской лавры:

- А где захоронен генерал Зайцев?

- Вот там, на пятачке, - ответит она, и я даже вздрогну от этого слова "пятачок". И действительно, рядом с собором, где захоронены прославленные русские полководцы и герои нашей истории, отведен среди деревьев пятачок там покоятся герои недавнего прошлого.

За оградой трехметровый обелиск, на нем надпись:

Генерал-майор

ЗАЙЦЕВ Пантелеймон Александрович,

1898 года рождения.

Убит - 1 марта 1944 года.

Сорок шесть лет было нашему генералу. Не дожил он до Дня Победы.

...Но пока еще январь сорок четвертого. Утром 14 января тысячи орудий и минометов начнут артподготовку с ораниенбаумского плацдарма, а мы, как при прорыве в январе сорок третьего, вступим в боевую работу чуть позже. Кромешная снежная пелена, ветер - погода для аэростатов негодная. Не работала первый день и авиация.

15 января в 9 часов 25 минут - огневой удар артиллерии 3-го арткорпуса и 42-й армии со стороны Пулкова. 2300 орудий и минометов работают на семнадцатикилометровом участке. Сто минут они крушат вражеские укрепления, доты и дзоты.

Погода здесь, в отличие от других районов города, сносная, работать можно и воздухоплавателям, и тут мы на высоте! Особенно перед фронтом, где наступает прославленный 30-й гвардейский корпус генерала Н. П. Симоняка.

Артиллерийский удар настолько эффективен, что стрелковые части к исходу дня продвигаются на пять километров.

16 и 17 января наши части штурмуют опорные пункты в направлении на Пушкин. Разрушать дворцовую часть города артиллеристы не хотят, а наблюдатели с аэростатов приходят на помощь - переносят огонь в необходимое направление. Они непрерывно находятся в воздухе, спускаются на землю лишь для смены экипажей.

А мне приходит приказ о передислокации отряда Шестакова на аэродром у Пулковских высот. Срочно выезжаю в штаб артиллеристов, который расположен в конце проспекта Стачек. Вижу там аэростат в воздухе. Фашисты бьют по батареям, которые в городе, бьют по аэростату из дальнобойных орудий. Здесь и там, в дыму и грохоте, рвутся снаряды, разрушая дома, сея по проспекту осколки и смерть. Цепочка бойцов невдалеке жмется к стене дома. Я тоже вылезаю из машины и спешу в ближайшее укрытие.

И тут из-за угла не спеша, по-деловому, гляжу, выходит человек с метлой. На нем фирменный фартук, на груди - бляха. Ба, да это дворник!

Усердно помахивая метлой как ни в чем не бывало, он основательно сметает осколки и прочий мусор. И удивительное дело, сколько же сразу уверенности придает он всем нам таким вроде бы неприметным своим подвигом! Именно подвигом - ведь никто ему не приказывал мести под обстрелом. Казалось бы, сиди себе на здоровье в бомбоубежище, зачем понапрасну рисковать жизнью?

Но нет, если подумать, то совсем уже не таким напрасным и неоправданным окажется риск этого неизвестного труженика, ленинградца...

18 января 12-му гвардейскому артполку приказано обеспечить штурм Вороньей горы, той самой горы, откуда гитлеровцы руководили обстрелом Ленинграда из дальнобойных орудий. Командир полка Потифоров выдвигает вперед два передвижных артдивизиона с аэростатом Шестакова. В воздухе поочередно Битюк, Ольшанский, Гречаный. И на рассвете другого дня гвардейская дивизия полковника Щеглова поднимает над Вороньей горой красный флаг.

Мы наблюдали работу артиллеристов-гвардейцев с нашей корректировкой: прямые попадания в орудия противника и в склады с боеприпасами - это не такая уж плохая работа! За нее и нашим воздухоплавателям была объявлена благодарность. Лучших наградили орденами и медалями.

,20 января соединились в Ропше части 42-й и 2-й ударной армий. Петергофско-стрельнинская группировка противника была отрезана и уничтожена.

Но борьба за Ленинград еще продолжалась. Шли бои у 12-го гвардейского артполка - у деревни Долговка. Там помогал вести огонь В. Битюк. А передвижная группа этого полка с аэростатом В. Шестакова буквально сопровождала пехоту.

Каждый день теперь приносит нам новые освобожденные от врага города, населенные пункты. 22 января противнику в последний раз удалось обстрелять Ленинград восемью снарядами из Пушкина. 24 января этот город был освобожден.

В этот же день Иняев и Ферцев просто блестяще корректируют огонь по дотам противника западнее Гатчины. Фашисты здесь принесли немало беды нашим наступающим частям. И вот решительный налет двух артдивизионов 12-го гвардейского полка - и доты разрушены.

26 января освобождены Гатчина и Тосно.

На машинах не столько по снегу, сколько по обугленным обломкам мы продвигаемся по освобожденной земле. Куда ни глянь - взорванные доты, дзоты, исковерканные орудия, разбитые обгорелые машины, повозки, глыбы вывороченных камней. Такова дорога в Гатчину.

Во что же фашисты превратили старинный русский город!.. Горят дома, взрываются фугасы, догорают почерневшие стены дворца. Два с половиной года варварского хозяйничанья, и вместо города - прифронтовой кабак. Взывают к мести, вознеся свои обугленные остовы, печные трубы. И мы продолжаем громить врага...

А 27 января все заслушали приказ Военного совета фронта. Он гласил:

"В итоге двенадцатидневных напряженных боев войсками... решена задача исторической важности: город Ленинград полностью освобожден от вражеской блокады..."

В тот день вечером Ленинград салютовал доблестным войскам фронта двадцатью четырьмя залпами из трехсот двадцати четырех орудий. Такого мощного салюта в Ленинграде еще не было. Радостно встретили мы и другой приказ, которым наш 1-й воздухоплавательный дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения был награжден орденом Красной Звезды.

* * *

В конце января полностью очищается от врага Октябрьская железная дорога - путь на Москву открыт! А наши войска все преследуют и преследуют противника. Наступление настолько стремительно, что у нас получается заминка: одно звено из отряда Крючкова, поддерживая наступление на Вырицу, оказывается оторванным от КП дивизиона. К нему на подмогу я назначаю командиром Скачкова, который так рвался в бой. И это подразделение показывает себя во всем мастерстве при взятии городов Толмачева, Луги. Там блестяще проводится корректировка огня старшим лейтенантом А. А. Можаевым: наши артиллеристы уничтожают батареи противника, мешающие продвижению пехоты в боях за Толмачево.

Луга... Стоит ли говорить, с какой болью встретил я город своей юности, как много было связано у меня с этим тихим, уютным в своей зелени местом на земле! Там служил и работал до войны мой брат, там когда-то начинал знакомство с воздухоплаванием и я. Кажется, будто прошла целая вечность, будто все происходило в иной жизни...

* * *

42-я армия уже наступала на Псков. Тяжело шло это наступление. Разбитые дороги, незамерзшие болота... Зачастую к батареям просто нельзя было подвезти снаряды. Порой приходилось передавать их по цепочке - из рук в руки - от намертво севших в грязь тягачей к орудиям.

По непролазной топи тащили тягачи и наши лебедки, газозаводы, прочее хозяйство. И аэростаты разведки не прерывали. Больше того, они в том положении оказались чуть ли не единственным для этого средством.

Через полтора месяца непрерывных боев уже под Псковом наш КП обрел временную "прописку" в поселке Елизарово. Впервые появилась возможность подвести итоги боевой и политической работы.

Командующий артиллерией фронта генерал Г. Ф. Одинцов приказал изучить все артиллерийские позиции противника, с которых обстреливался город во время блокады, и определить их истинные координаты. И выявилось, к немалой гордости всех разведчиков, что расхождения в данных всего-то пять - десять метров. Работали разведчики, как говорится, на совесть.

...Наступила весна. Работы прибавилось. В штаб дивизиона ежедневно поступали приказы на подъем наших аэростатов, и воздухоплаватели действовали в интересах артиллерии четко, с боевым настроем - ведь теперь мы наступали!

В один из мартовских дней на задание ушел старший лейтенант И. Решетников. Обнаружив скопление машин и живой силы противника, он вызвал огонь наших батарей, но тут же вражеский зенитный снаряд прямым попаданием поджег его аэростат. Решетников, как и положено по инструкции, не мешкая выбросился с парашютом из огненного смерча и аккуратно приземлился. Действия воздухоплавателя в этой ситуации можно было назвать прямо-таки классическими - все точно по инструкции. Но война не вписывалась в параграфы и пункты. Чаще воздухоплаватели попадали в такие ситуации, которые не предполагала ни одна инструкция, более того, именно по таким неординарным, непредвиденным ситуациям и разрабатывались наши руководящие документы. Одну из таких инструкций поручили разработать и мне. Тогда вот невольно и припомнился "классический случай" Решетникова: он среди других закладывал основу для раздумий и выводов.

К слову, со времени наступления у нас это была первая потеря аэростата. Когда мой помощник майор Н. М. Иванов подал акт на списание в расход оболочки и корзины, штаб тыла фронта неожиданно предложил сдать опаленную и пробитую осколками корзину в музей артиллерии.

Если вам доведется побывать в Военно-историческом музее артиллерии в Ленинграде, не спешите пробежать мимо этого неброского экспоната. Хитрое сплетение тонких прутьев ивняка местами пробито, местами опалено. Представьте хотя бы на миг себя в летном комбинезоне и шлеме, с ранцем парашюта в этой корзине, которую воздухоплаватели солидно именовали гондолой, висящего живой мишенью в поднебесье на лютых ветрах и морозах, и, может, тогда вы пристальней вглядитесь в потемневший ее номер АН-Я-421807 и, может, яснее предстанут в воображении трудные людские судьбы, которые не раз и не два зависели от надежности этой вот обгорелой корзины.

Ну а что касается инструкций, которыми руководствовались воздухоплаватели, то писали их по таким вот не "типовым" примерам нашей боевой работы.

...На рубеже у реки Великой старшему лейтенанту Гречаному из отряда Кирикова предстояла ночная разведка шоссе и сбор данных о возможной перегруппировке сил противника.

Днем хоть и робко пока, но все же пригревало мартовское солнышко бередило весну, а ночи стояли еще по-февральски морозные, но уже по-мартовски глухие. Трудно в такие ночи что-либо разглядеть. Но на то и разведка.

Настраивая себя на работу, Гречаный неторопливо натягивал лямки парашюта. Откуда ни возьмись появилась ефрейтор Лариса Дашко и просит Кирикова разрешить и ей подняться в корзине. Оказывается, она давно потихоньку училась у воздухоплавателей читать карту, вести разведку. А теперь вот решила, что пора бы и в воздух.

- Незачем! - растревоженно вмешался моторист Николай Заруба. - Баба в корзине - все одно что на корабле: одни неприятности от этих затей...

- Не слушайте его, - отмахнулась от смурного Николая девушка. - Ну, товарищ капитан, ну, пожалуйста, я справлюсь.

- Давай! - великодушно взмахнул рукой Кириков. - Ежели не боишься...

- Есть, в воздух! - радостно крикнула Дашко. Недовольный Заруба что-то еще бурчит, однако аэростат пошел на высоту...

Уже полчаса висят над передним краем Гречаный и Дашко. Шоссе лишь изредка просвечивают фары машин, идущих на запад от Пскова, да время от времени темноту ночи озаряют разноцветные всполохи ракет. Ларисе хорошо в такие мгновения видно извилистую ленту реки Великой - она пересекает древний русский город Псков. Здесь, с высоты восемьсот метров, кажется, что название свое река получила в шутку - не такая она вроде бы и великая.

С северо-востока до разведчиков донесся гул самолета. Судя по звуку, это По-2.

- Наш... - спешит успокоить и обнадежить новичка в небе старший лейтенант Гречаный.

Но тут аэростат вдруг резко рвет вниз, Дашко инстинктивно хватается за его борт, стропы тут же свободно повисают, и становится на удивление тихо. Только прибор показывает, что идет быстрый набор высоты. Ефрейтор Дашко тревожно озирается, выглядывает из корзины вниз и недоуменно спрашивает Гречаного:

- Это что, Заруба так пугает меня? Дергает корзину...

- Да не совсем, - старший лейтенант Гречаный пытается быть игриво-беззаботным, - самолет оборвал наш трос, понимаешь ли. Мы, так сказать, в свободном полете. Летим, правда, к переднему краю. Очевидно, придется прыгать...

Девушке все еще не верится, что заманчивый на земле ночной полет обернулся в воздухе такой пугающей неожиданностью. Она медлит. Затем тряхнув головой - эх, была не была! - решительно переваливается через борт. Гречаный слегка подталкивает ее в ночную зияющую пустоту и напутственно кричит вдогонку:

- Не забудь дернуть за кольцо!

Некоторое время он напряженно вглядывается вниз, и вмиг с его лица смывает всю игривость - где же купол? Купола парашюта на фоне мутной снежной пелены он так и не замечает. А высота уже два с половиной километра.

Тогда воздухоплаватель вскрывает аэростат при помощи разрывного устройства, собирает карты и выбрасывается через борт сам.

Глубокий снег смягчает удар. Гречаный освобождается от парашюта и, вобрав в себя сколько хватило сил морозного ночного воздуха, зычно призывает девушку. В ответ - лишь жутковатое в ночи, приглушенное эхо да таинственные лесные шорохи и вздохи.

С девушкой могло случиться что угодно. Ведь опыта парашютных прыжков никакого, а тем более ночных. Но кто же думал-гадал, что придется прыгать? Гречаный, потоптавшись на месте и покричав до хрипоты, решает прокладывать себе дорогу по ветру. Тяжел ночной мартовский снег, унты вязнут в сугробах, проваливаются в невидимые под снегом звериные норы, дышится тяжело...

Много ли, мало проходил Гречаный, но усталость сковала все тело верный признак того, что не так уж и мало, и тогда он, достав пистолет, стреляет в воздух. Невдалеке послышался радостный девичий возглас:

- Я здесь!

Вот тебе и на! Он спешит на зов и замечает наконец в темноте ефрейтора Дашко. Она, оказывается, при прыжке потеряла унт, боится идти дальше.

- На вот, держи мой носок шерстяной, - снова обретает утраченную было бодрость Гречаный, и вместе они отправляются на поиски отряда...

Что тут говорить - прав был моторист Заруба или не прав, в чем-то, видимо, и не ошибался, опыт уже подсказывал. Ну а соответствующей строкой лег в инструкцию воздухоплавателей и этот эпизод.

* * *

Получив срочный вызов в штаб артиллерии 42-й армии, я явился и доложил о прибытии генералу М. С. Михалкину, никак не предполагая, чем вызвана эта срочность. За два года совместной работы многое узнал я об этом незаурядном в своей профессии артиллеристе. Еще до революции он трудился на Пулковском заводе, в восемнадцатом добровольцем вступил в Красную Армию и с тех пор уже не снимал шинели. Начинал солдатом - стал генералом.

Особенно прославился Михаил Семенович при отражении вражеских атак у Пулково в сентябре сорок первого года, когда дневал и ночевал на передовом наблюдательном пункте у развалин обсерватории. Он был в курсе всех боевых дел на своем фронте, а хозяйство ею немалое. Командиров частей, как правило, вызывал к себе на КП. Глаз - у стереотрубы, ухо - у телефонной трубки. Тут у него и карта огней под руками, тут принимает решения, отдает команды...

Мы, воздухоплаватели, уважали требовательного генерала за оперативность, четкие и ясные распоряжения и, главное, умение использовать наши аэростаты. Михаил Семенович в свою очередь умел ценить самоотверженность корректировщиков и всегда благодарил нас за выполнение поставленных задач. Приятно было и приказы его выполнять, и просто общаться как с человеком.

В тот раз генерал Михалкин не сразу назвал причину вызова. Вымеряя шагами землянку, сначала сообщил, что наша 42-я армия вместе с 67-й и 54-й переходят в подчинение вновь образованному 3-му Прибалтийскому фронту, что командующим его назначен генерал И. И. Масленников.

У меня невольно вырвалось:

- А что же ждет нас, воздухоплавателей?

Михаил Семенович озабоченно поворошил седую прядь, которая резко высвечивала в темной шевелюре, и ответил:

- Поработаем с тобой на Ленфронте. Там еще много незавершенных дел...

Конечно, жаль было расставаться с друзьями-артиллеристами, но приказ есть приказ.

Генерал проинформировал меня о предстоящих наступательных операциях фронта на Карельском перешейке. Дело в том, что руководители реакционного правительства Финляндии отвергли условия нашего правительства, на которых она могла бы выйти из войны против СССР, поэтому Ставка Верховного Главнокомандования поставила задачу провести Выборгскую наступательную операцию по разгрому финнов на Карельском перешейке, освободить советскую территорию, восстановить государственную границу и заставить Финляндию выйти из войны.

- Выезжай, Филиппов, срочно в штаб артиллерии фронта - там получишь все необходимые указания о передислокации дивизиона, - заключил генерал Михалкин. - Отряды должны сняться с позиций скрытно и строго секретно. Все карты с нанесенными целями противника передай в разведотдел майору Огурцову. А на Третьем Прибалтийском фронте будет работать восьмой дивизион Басалаева.

В подробности генерал не вдавался, а я вопросов больше не задавал и, получив предложение отправиться с ним завтра же утром, с готовностью согласился.

Поездка с Михаилом Семеновичем запомнилась мне во многих подробностях. Хороший рассказчик, он интересно умел говорить, казалось бы, о простых наших буднях войны. Многое я узнал и про военные дела, и про его жизнь, многое неожиданно рассказал и о себе, о том, как воевал сапером в сорок первом сорок втором. Генерала это совсем не удивило. Он, выяснилось, тоже когда-то был сапером и даже кавалеристом, служил здесь, на Псковщине, вместе с Рокоссовским. Не удивило его и то, что я не кадровый офицер и не "коренной" воздухоплаватель и что в нашем дивизионе много таких, призванных во время войны.

- Известно, - после короткого раздумья заметил генерал, - что противник полагал, будто потери в командных кадрах в начале войны невосполнимы. А получилось так, что командный и рядовой состав из запаса быстро освоил военные специальности. Вот хотя бы в вашем дивизионе. А такое ведь во всех родах войск. Скорое становление воинов - мастеров своего дела - ныне типичное явление. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Есть где учиться, есть у кого учиться. Расскажу такой случай. - Михаил Семенович поудобнее умостился на сиденье и поведал мне одну историю.

В конце сорок третьего, перед самым началом наступления, он узнал от комдива Введенского о старшем сержанте - командире полкового орудия, который за десять дней разбил девятнадцать - девятнадцать! - огневых точек врага.

Урвав время - а в те дни его явно не хватало, - генерал выбрался на Пулковские высоты в полк, где и служил этот старший сержант. Его вызвали. И вот, пригнув голову под косяком, в землянку вошел несмело худощавый пожилой боец с лихими, прямо молодецкими усами, которые броско смотрелись на морщинистом лице.

"Вы же герой!.." - начал было беседу Михалкин. "Ай, какое там... ответил старший сержант. - Расплачиваюсь вот за двенадцать дырок, которые схлопотал еще в первой мировой".

После встречи генерал Михалкин доложил командующему и члену Военного совета о мужественном артиллеристе. Тут же получил для вручения ему орден Красного Знамени, и на другой день - вновь на Пулковских высотах - вызывает старшего сержанта: "А ну снимите ватник!" Снимает артиллерист как-то нехотя, и Михалкин крепит к его гимнастерке орден. Но вот пальцы натыкаются на что-то металлическое, и он спрашивает: "Что там у вас, под гимнастеркой?" Смущенно расстегивает старый артиллерист воротник, в Михалкин видит на внутреннем кармане четыре Георгиевских креста и медали.

"И все ваши?" - ахает удивленно. "Мои".

А под Псковом Михаилу Семеновичу вновь напомнили о доблестном командире расчета - он подбил два танка!

Генерал решил обязательно поехать и лично вручить ему новую награду. Но на день-два задержался, а когда приехал, узнал, что герой накануне погиб...

Долго проклинал Михаил Семенович свою нерасторопность и забывчивость запамятовал вот имя сержанта, настоящего русского воина. Мирный мужик, который не гонялся ни за воинской славой, ни за воинскими подвигами, когда пришла пора, незаметно вроде день ото дня вершил он этот подвиг за свободу Отечества.

Сколько же таких солдат шло дорогами войны!..

На Карельском перешейке

Передислокация. Прорыв трех полос линяя Маннергейма. Штурм Выборга. Поездка в Москву. Встреча с главным маршалом артиллерии Н. Н. Вороновым. Дивизион передается в распоряжение командующего артиллерией 2-го Белорусского фронта

В Ленинграде у нас - тыловая база снабжения дивизиона. Она размещается в здании музыкального техникума в Лесном. Когда я добираюсь сюда, мой помощник по тылу майор Н. М. Иванов докладывает, что получен приказ фронта на передислокацию дивизиона из-под Пскова по железной дороге в Ленинград. А затем отрядам предстоит расположиться на Карельском перешейке вдоль бывшей государственной границы. Ведь именно там передний край ближе всего к Ленинграду - в тридцати километрах.

В штабе артиллерии от полковника Витте узнаю, что дивизион наш поступает в распоряжение командующего артиллерией 21-й армии.

- А кто будет командовать артиллерией 21-й армии? - интересуюсь я.

- А разве Михалкин вам не сказал? - удивился Витте. - Он и назначен на эту должность. Театр боевых действий ему знаком еще по финской... Тогда он был начальником артиллерии корпуса, а командующий фронтом Говоров в то время возглавлял штаб артиллерии седьмой армии, в которую входил корпус Михалкина. Он его хорошо знает.

"Не расходятся, выходит, у нас с Михалкиным фронтовые дороги, - подумал я. - Опять будем воевать вместе..."

Передислокация отрядов проходила тяжело. Весенняя распутица была в самом разгаре. Она размыла, расхлябала все дороги. Лебедки, газозаводы, другую технику - все это к вагонам буксировали артиллерийские тягачи по жидкой и топкой грязи. Но блестяще проявили свое умение скрытно сниматься с позиций воздухоплаватели дивизиона. В двухдневный срок перебазировались мы без потерь, организованно и, как было приказано, тут же принялись за подготовку к новым боевым делам.

Работать нам предстояло на четырех точках, поэтому штаб дивизиона предложил создать три отряда и звено под командованием Кирикова, Шестакова, Ферцева и Баурова. Два отряда закрепили за 3-м артиллерийским корпусом и отряд со звеном - за артиллерией 21-й армии. Много пришлось поработать штабу, для того чтобы обеспечить отряды запасными оболочками, газом в баллонах и газгольдерах, картами с разведданными целей противника.

В штабе артиллерии 21-й армии нас проинформировали о действиях артиллерии в предстоящей наступательной операции. Дивизиону была поставлена первоочередная задача - до 9 июня уточнять цели (вести разведку), а за день до начала артподготовки корректировать огонь на их уничтожение. Многое невольно удивляло и заставляло задуматься: ведь за десять-одиннадцать дней нам предстояло пройти с армией от Сестрорецка и Белоострова более ста километров, освободить северные районы Ленинградской области и штурмом взять Выборг.

И вот воздухоплаватели принялись изучать укрепления Карельского перешейка. Здесь у финнов стояли и дот-"миллионер" с двухметровыми железобетонными перекрытиями, и другие чудеса трех полос обороны. В финскую войну этот район был освобожден за три с половиной месяца, а сейчас его предстояло взять всего за десять дней.

Конечно, учитывался большой опыт войск Ленинградского фронта, да и выделялось на эту операцию немало - 5,5 тысяч орудий и крупнокалиберных минометов, около 900 реактивных установок, около 1000 самолетов. И все же задача стояла очень сложная: за десять дней с боями - до Выборга!..

Для большей оперативности руководства отрядами наш ПКП с развитием боевых действий решено было держать вместе со штабом артиллерии 21-й армии, а отрядам продвигаться вместе с артчастями.

Надо сказать, что сама природа Карельского перешейка - густые леса, изрезанный рельеф - идеальная маскировка позиций, и противник так хорошо использовал это, что даже с самых ближних наземных наблюдательных пунктов отыскать его было очень непросто. К тому же звукометрическая разведка не успевала развертываться. Так что надежда на нас была основная.

В целях скрытности подготовки к наступлению работать воздухоплавателям пришлось ночами. А ведь июнь-то месяц белых ночей. Лишь полчаса, которые отводил поэт ночи, помните: "Одна заря сменить другую опешит, дав ночи полчаса" - использовали мы на совесть. Одиночные подъемы - в основном с целью разведки - до 9 июня. А с 9 июня наша дальнобойная артиллерия начала методическое разрушение обороны врага, и уже все аэростаты отрядов день и ночь в воздухе. Но это еще шла только предварительная обработка позиций: выявлялись огневые средства противника, ранее скрытые.

На следующий день в шесть утра началась артиллерийская подготовка. Несколько тысяч наших дальнобойных орудий и минометов ударили по укреплениям первой оборонительной полосы и обрабатывали ее более двух часов. Затем пошел в наступление корпус генерала Симоняка.

К 12 июня гвардейцы штурмовали особо мощный узел обороны у Кивеннапа (Первомайское) - это в 25 километрах от второй полосы вражеской обороны. Здесь насчитывалось до пятнадцати мощных дотов на километр фронта с системой рвов, надолб, траншей. А воздухоплаватели то и дело отыскивали еще батареи противника и в глубине их обороны.

Наступление наших войск тем не менее развивалось быстро: пока поступит то или иное донесение, глядишь, ситуация изменилась. Огонь артиллерии на подавление и уничтожение врага вызвать порой было просто невозможно. ПКП дивизиона превратился в настоящий узел связи - командиры артполков то и дело требовали нашей работы в их секторах, но воздухоплавателей не хватало, постоянные выводы из строя аэростатов задерживали подъемы. Что делать?..

Было решено артиллеристов прикомандировывать прямо к нам. Они вместе с нашими воздухоплавателями стали корректировать огонь прямо с воздуха.

Но если в начале операции нас беспокоила только артиллерия противника и наши лебедочные мотористы приноровились к обстрелам, и Никоненко с Рыжковым, Лещенко с Дубовцом и Васютиным лихими маневрами по высоте и по земле уходили от разрывов, то с развитием боевых действий начала активизироваться авиация противника, и мы начали нести потери. То одна, то другая оболочка черной тучей распластывалась в небе, и все замирали в тревоге, устремив вопрошающие взгляды в поднебесье - ну, прыгай же!.. Мгновения нужны корректировщику, для того чтобы собрать в планшетку карты, артпанораму, другие драгоценные сведения, но эти мгновения порой казались вечностью.

У Кивеннапа в воздух поднялся Федор Иняев. Взяв с собой только фотоаппарат, планшет ПУАОС с картами и бинокль, он выполнил фотосъемки и решил подняться выше. Выбросил два балластных мешка. Аэростат пошел на высоту, и вскоре Федор заметил стреляющую по нашим колоннам артбатарею, скопление вражеских танков, машин. Он запросил огня и удачно скорректировал его. Но тут другая батарея открыла огонь по лебедке. В сплошном грохоте разрывов со стороны нашего тыла внезапно вынырнули три вражеских истребителя. Иняев заметил их, но что из этого, если в корзине воздухоплавателя, кроме пистолета, ничего нет.

Аэростат уже обложило клубками разрывов наших зениток - зенитчики всегда старались выручить нас, однако самолеты противника сделали свое дело и ушли.

Оболочку аэростата охватило пламенем, кто-то из связистов еще передавал артиллеристам наблюдения, переданные Федором: "Цели накрыты! Давай беглый огонь!.." А из пламени и дыма вывалилась человеческая фигурка и, не раскрывая парашюта, падала к земле. Секунда, вторая... Пора бы раскрыть парашют, и Федор это выполнил, но "мессеры" будто того и ждали - парой пошли в атаку на зависшего в воздухе нашего товарища...

По-всякому заканчивались такие неравные поединки. Тогда один из "мессеров" был сбит нашими зенитками и упал на лес. Невдалеке приземляется Федор.

Вот она война. Все просто. Было и будто не было... Но за первые пять дней наступления так вот примерно мы потеряли шесть аэростатов. Воздухоплавателям пока везло. Бишоков, Киприянов, Клишин, Кириков, Битюк, Можаев, Белов, Ольшанский - все оказались удачниками в боях, да и парашюты наши срабатывали безотказно - спасибо Тарасову!

О больших потерях аэростатов я доложил командующему артиллерией фронта, поставил вопрос о необходимости более сильной защиты аэростатов зенитными средствами, а при выполнении особо сложных заданий - и истребителями: наши счетверенные установки станковых пулеметов не давали должного эффекта в борьбе с самолетами врага. По армии без промедления был издан приказ: всем зенитным средствам, какие только будут находиться во время нашей работы вблизи аэростата, непреклонно отражать нападения вражеской авиации!

Налеты на аэростаты, конечно, продолжались, но стараниями зенитчиков спесь у "мессеров" поубавилась.

* * *

12 июня генерал Н. Н. Жданов приказал соединениям и частям своего корпуса в двое суток передислоцироваться с центрального направления Выборгского шоссе, где был нанесен первый удар, на левый приморский фланг 21-й армии. Отсюда планировалось нанести главный удар по прорыву второй полосы обороны, так как разведка установила, что в направлении Выборгского шоссе противник подтянул большие резервы.

На следующий день генерал Жданов вызвал меня и приказал зачитать воздухоплавателям телеграмму главного маршала артиллерии Воронова, в которой нас и артиллеристов поздравляли с успешными боевыми действиями.

- А завтра с утра, - поставил новую задачу генерал Жданов, - будете вести разведку в районе прорыва. Для прикрытия от "мессеров" за вашим дивизионом закреплены зенитки...

И вот 14 июня утром - прорыв второй полосы вражеской обороны. Посменно поднимаются на задание Шестаков, Кириков, Битюк, Белов, Можаев, Гречаный, Когут. В корзине с нашими воздухоплавателями артиллеристы - они дело свое знают!

И все же как ни хорошо работают зенитчики, а приходится покидать горящие аэростаты в этот день и Можаеву, и опять Федору Иняеву, и раненому Когуту. Но наступление продолжается, значит, продолжаем работать и мы. Более того, поступает приказание усилить разведку: пехоту удерживает вражеский огонь.

В районе Сийранмяки работу 151-го артполка обеспечивает отряд Шестакова. Он располагается на опушке леса, метрах в двухстах от батареи.

Вместе с лейтенантом Дурницыным на задание поднимается и командир батареи артполка капитан Позомик. Четко работают они, корректируя огонь артиллеристов, но неожиданно показываются самолеты с красными звездами на крыльях и открывают по аэростату огонь. Это оказались "мессеры".

Выгадав миг растерянности зенитчиков, они атаковали и подожгли аэростат. Капитану Позомику так и не пришлось прыгать с парашютом. Убитый наповал, он упал вместе обгорелой корзиной невдалеке от своих батарей.

И тут, словно спохватившись, ударили все шестнадцать пулеметов прикрывавшей нас роты ДШК и батарея МЗА-8. Двумя самолетами поплатился враг за смерть Позомика. Горящие, они врезались на наших глазах в землю.

А в воздух на боевое задание пошел лейтенант Немещаев. Бой разгорался. Несмотря на мощь заградительного огня наших зенитчиков, в сплошном грохоте и реве моторов его аэростат атаковали уже три "мессершмитта".

Зенитчики сбили ведущего - он упал в озеро. Но два других все-таки подожгли аэростат. Тогда снаряжается новый - со старшим лейтенантом Можаевым. Ему тоже приходится прыгать с парашютом - осколок бризантного снаряда перебивает трос аэростата. В последний миг Можаев все-таки успевает клапаном стравить газ и вскрыть аэростат при помощи разрывного устройства. Оболочка спасена. Она быстро восстанавливается и наполняется водородом для немедленного подъема.

Трудный это был день. Одиннадцать подъемов, шестнадцать корректировок по выявленным батареям противника. И непрерывное движение вперед.

К шести часам вечера наши войска штурмом овладели Кутерселькя, Мустамяки (Горьковское) и Саха-Кюля (Мухино).

На следующий день был взят форт Ино (Приветненское). Потерь в этот день у нас не было, и к вечеру начальник штаба дивизиона М. Скачков и его оперативный помощник С. Тимошевский отправились в отряд А. Баурова передать распоряжения командования и запасные парашюты.

Дороги-то были запружены подбитыми орудиями, танками, автомашинами. Добираться группой решили по лесным просекам, а то и прямиком по лесу. Но случилось так, что ни в отряд не пришли, ни в штаб не вернулись. Не увидел я больше ни Миши Скачкова, ни Сергея Тимошевского. Наши боевые товарищи подорвались на мине.

Три долгих года вместе защищали Ленинград. Дождались наконец желанного наступления, о котором мечтали с первых дней войны, и вот...

Похоронили мы своих товарищей прямо на месте гибели, у воронки. Сколько еще останется таких могил по дорогам войны!..

А уже 18 июня 1944 года. В этот день - прорыв третьей Маннергеймовской полосы обороны, и у нас напряженная работа. Во время подъема Шестаков и Бауров замечают с воздуха кочующие батареи, отдельные кочующие орудия, и я доношу об этом в штаб артиллерии армии. В разведотделе сомневаются. Данные звукометристов они считают более точными.

Но мы оказываемся правы, и в этом артиллеристы убедились сами сразу же после прорыва. Противник таким способом пытался создать видимость насыщенности своей артиллерией. Не помогло. Не устояла перед мощью нашей техники и обновленная, усиленная маннергеймовская линия. Все ближе и ближе подступали мы вместе с артчастями к Выборгу.

Только за три дня до штурма этого города в отрядах Кирикова и Ферцева аэростаты с воздухоплавателями А. Можаевым, Ф. Иняевым, В. Киприяновым, А. Клишиным и другими поднимались на задания девятнадцать раз. И молодые, и опытные "старички" задания артиллеристов выполняли отлично. Не одну благодарность получили тогда от них и от командования армии.

Хотя порой случалось и такое. Как-то выбрали мы очередную площадку для бивака и подъемов у местечка Кутерселькя. Подходит один из любопытствующих пехотинцев и допытывается:

- И что же вы собираетесь делать с этой грозной техникой?

- Как "что", воевать, - отвечают воздухоплаватели.

- Воюют на переднем крае, - не без иронии замечает служивый.

Но первый же подъем "разъясняет" недоверчивым пехотинцам, где и как воюют. Обстрел аэростата и подъемного поля заставляет с уважением взглянуть на нашу работу. Особенно когда один снаряд, предназначенный нам, угождает в походную кухню пехоты...

Война - везде война. У нас она и в воздухе, и на земле.

* * *

Все светлые июньские ночи дивизион воздухоплавателей вел боевую работу. Активные действия наших бомбардировщиков и прикрывающих их истребителей были надежной защитой и нам, а укрываться и уходить маневрами от артобстрелов мы научились.

Начался штурм Выборга - последнего опорного пункта противника на Карельском перешейке.

К этому времени из госпиталя вернулся М. П. Крючков и вступил вновь в командование отрядом. Грамотный артиллерист-воздухоплаватель, он умел держать свой отряд всегда в боевой готовности, четко ставить конкретные задачи, указывать на то главное, что должен делать на определенном этапе боевой работы каждый воин.

Помню, когда я приехал в отряд Крючкова, неожиданно налетели "мессершмитты". Михаил Павлович распоряжался огнем счетверенных установок, и один самолет удалось обить. Задымил и второй "мессер", но аэростат наш противник все-таки подбил.

Пришлось Крючкову срочно готовить к подъему новую оболочку, только что мной привезенную. А команды на подъем долго ждать нам почти не приходилось. Из штаба артиллерии просили срочной корректировки огня для 5-го гвардейского артдивизиона особой мощности.

И вот серебристое тело аэростата, удерживаемое девчатами, готово к подъему. В корзине Когут и Гречаный проверяют связь с лебедкой, артдивизионом. Командир подъема лейтенант А. Можаев сообщает артиллеристам координаты аэростата и четко подает команды.

Мне очень нравился своей работой лейтенант А. Можаев.

Пришел он к нам в начале 1943 года. Не очень видный, по-мальчишески щупленький, розовощекий. Огромные тупоносые сапоги с широкими голенищами еще больше подчеркивали его мальчишеский вид. Да что там говорить, Анатолию Можаеву не исполнилось тогда и девятнадцати лет. На фронт он попал после окончания артиллерийской спецшколы и ускоренного курса военного училища и как-то сразу в дивизионе пришелся ко двору. Бывалые воины были значительно старше Можаева, но признали его своим командиром. Жадно впитывал Анатолий наш боевой опыт, изучая новое для себя воздухоплавательное дело, и скоро стал одним из ведущих аэростатчиков. Я не мог не радоваться успехам лейтенанта.

И в тот раз он действовал четко, уверенно.

Ориентиры под Выборгом были хорошие - малые озера да постройки пригорода. Так что воздухоплаватели быстро обнаружили цели, которые веля огонь по нашим наступающим частям, сообщили отклонение снарядов артдивизиону, и тот перевел огонь на поражение.

Это была последняя корректировка нашего дивизиона при взятии Выборга.

Но война за Карельский перешеек еще продолжалась. Как-то, ведя разведку, Киприянов, Смагин и Клишин в разное время заметили западнее Танхары взлеты и посадки самолетов. Доложили наблюдения. Наши летчики слетали туда, сфотографировали район и зафиксировали большой... сад.

Но вот 21 июня из этого "сада" выскакивает истребитель и атакует наш аэростат. Когда бомбардировщики как следует обработали весь район, оказалось, что за садом скрывался хорошо замаскированный полевой аэродром.

Еще больше меня удивило, когда на следующий день на правом фланге нашего отряда неожиданно поднялся в воздух неизвестно чей аэростат. "Это что же еще такое?" - недоумевали воздухоплаватели дивизиона. В разведотделе армии я узнал, что в прибывшей 59-й армии действует отряд 8-го дивизиона под командованием капитана Е. Юлова, Но работать нашим товарищам - увы! - долго не пришлось. Группа "юнкерсов" под прикрытием четырех Ме-109 принялась бомбить наши батареи. Один из "мессеров" спикировал и на аэростат 8-го дивизиона и поджег его. На мгновение только опоздала пара наших истребителей. Врезавшись в строй самолетов противника, "яки" сбили три бомбардировщика и один "мессер". Понемногу воздушный бой смещался на территорию врага, но вот через несколько минут в нашу сторону с ревом на огромной скорости, чуть ли не задевая верхушки сосен, пронесся "як". Чуть поодаль от него на небольшой высоте - два Ме-109.

На другой день мы встретились с двумя техниками, которые искали не вернувшийся на базу самолет. Оказалось, что мы видели краснозвездный истребитель, которым управлял летчик Серов. Не раз он защищал и наши аэростаты.

А немного погодя из фронтовой газеты я узнаю о присвоении звания Героя Советского Союза летчику-истребителю старшему лейтенанту Серову, сбившему 39 вражеских самолетов!

Два из них в последнем бою он сбил на моих глазах.

* * *

За одиннадцать дней войска Ленинградского фронта продвинулись в глубь Карельского перешейка на 110-130 километров, освободили Выборг, всю северную часть Ленинградской области.

Нами за эти дни было проведено 302 подъема аэростатов наблюдения, 85 раз мы корректировали огонь наших батарей, при этом была подавлена 61 батарея противника и уничтожено 11 целей.

Приказом Верховного Главнокомандующего от 21 июня тридцати трем наиболее отличившимся в боях соединениям и частям присвоили наименование Выборгских. С этого дня и наш дивизион стал именоваться 1-й Выборгский ордена Красной Звезды воздухоплавательный дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения.

Пятьдесят три воздухоплавателя были отмечены орденами и медалями. Наградили и меня - вторым орденом Красного Знамени.

Надо сказать, большая нагрузка в период наступлений выпадала на наши технические и хозяйственные службы. При больших потерях материальной части майорам Е. Шальопе и И. Торбе требовалось без задержек обеспечивать отряды оболочками, парашютами, химикатами, газом. И наши отрядные техники Г. Шакин, А. Забелин, Н. Чайко, Л. Парчуф с газодобывателями М. Еремеевым, Н. Куракиным, Г. Гришко в труднейших полевых условиях, зачастую при обстрелах и налетах самолетов, днем и ночью вели газодобывание на полевых газозаводах ВУГ-120. А девушки-аэростатчицы доставляли в газгольдерах газ до отрядного бивака. Они прошли в дивизионе большую школу боевой работы и уже нисколько не походили на тех беспомощных девчушек, которых обучал у Поклонной горы лейтенант Грановский. Девушки стали настоящими солдатами, умело действовали на многих ответственных наших работах. Я не могу не назвать их. Это С. Салихова, А. Кириевская, М. Мосалева, Е. Гробовская, В. Костоусова, М. Михайлова, А. Еремеева, О. Мартынова, З. Гусева, Л. Гуревич и многие другие.

А как не отдать должное и нашим врачам, фельдшерам, медсестрам! Участник гражданской войны майор медицинской службы Сергей Федорович Шишко и фельдшер Александра Ивановна Смирнова прекрасно организовали в дивизионе медицинское обслуживание. Отрядные фельдшера лейтенанты медицинской службы Валентина Малоземова, Игорь Данилов, Григорий Лютцев, Дина Соболева, Федя Лутин помогали раненым, заботились о нашей постоянной боевой форме. За все время боевых действий на Ленинградском фронте у нас в дивизионе не было никаких серьезных заболеваний.

Словом, боевой коллектив воздухоплавателей обрел опыт, мастерство. Немало сделали мы и для пополнения специалистами вновь сформированных дивизионов. Так что, когда мне пришло распоряжение явиться в ГУКАРТ, в Москву, я понял, что это - предвестие каких-то новых перемен, возможно, передислокации нашего дивизиона.

...Впервые с начала войны из окна вагона смотрел я на искромсанную, словно оспой, покрытую воронками бомб и снарядов железнодорожную насыпь. Движение хотя и было налажено, но скорый поезд добирался до столицы больше чем пятнадцать часов.

В оперативном отделе ГУКАРТа меня ждали. Встретил подполковник Степан Михайлович Шилин, воздухоплаватель еще тридцатых годов. От него узнал, что главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов хорошо осведомлен о работе воздухоплавательных частей и доволен нашей работой не только по отчетам и оперативным сводкам, но и по отзывам командующих артиллерией фронтов. Что ж, такое слышать было отрадно.

Степан Михайлович заметил, что главный маршал артиллерии подробно ознакомился с моей докладной, в которой приводились итоговые данные работы дивизиона по годам. Я приведу несколько цифр этого документа войны. 1942 г. 1943 г. 1944 г. проведено подъемов 2620 1702 1022 время нахождения в воздухе (часы) 3710 1757 1153 обнаружено батарей 739 864 230 проведено корректировок 405 444 205 подавлено батарей 345 285 131 уничтожено целей противника 33 51 24 В оперативном отделе меня кратко ознакомили с обстановкой на фронтах, рассказали, какие предстоят боевые действия. Узнал я, какие дивизионы и отдельные отряды, сформированные еще в сорок втором - сорок третьем годах, работают на других фронтах.

Летом 1944 года при освобождении Карельского перешейка и Южной Карелии на участок станции Свирь-3 был передислоцирован 3-й воздухоплавательный дивизион.

Во время Свирской операции, а она длилась с 21 июня по 16 июля, наблюдатели дивизиона провели в воздухе 88 часов. С их помощью артиллерия уничтожила пять минометных и три артиллерийских батареи врага, до двух батальонов пехоты, разбила одну переправу. Дивизиону было присвоено почетное наименование "Свирский", и он был награжден орденом Красной Звезды.

В мае 1944 года на базе двух других воздухоплавательных отрядов сформировался 10-й дивизион. Позже он будет участвовать в Львовско-Сандомирской операции и с боями пройдет до Берлина.

Здесь же, в ГУКАРТе, выяснилось, что артиллеристы 2-го Белорусского фронта, которому предстояло освобождать северную часть Польши (Померанию), пока не имели воздухоплавательной части и потому при формировании армий на этом направлении намечалось придать фронту наш, 1 ВДААН.

На совещании работников управления я встретил своих боевых товарищей Осадчего, Черкасова, Кораблева.

Всех нас здесь приветствовал главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов. Его я видел впервые и, признаться, волновался.

А главный маршал с интересом расспрашивал меня о разработанных нами приборах и о фотопанорамах, о применении ложных аэростатов. По разговору я понял, что расспрашивает меня человек, хорошо осведомленный в наших делах. Сравнив стоимость уничтоженных противником пяти старых оболочек аэростата АН-350 со стоимостью его трех самолетов (не считая того, что на ложные аэростаты враг истратил восемь тысяч снарядов!), главный маршал заметил:

- За такую инициативу надо бы награждать.

Я ответил, что о наградах для воздухоплавателей заботился генерал Одинцов, хотя для нас это было, конечно, не самым важным.

Н. Н. Воронов в конце беседы предложил мне доложить начальнику отдела обеспечения генералу А. А. Сахарову о наших нуждах по материально-техническому снабжению. Так что возвращался я к своим товарищам в дивизией с интересной информацией о новых аэростатах АН-640, которые уже были приняты на вооружение, которые уже и оформил, с обещанием доставки техники по месту нашей новой дислокации.

Вперед на запад!

Воздухоплаватели над польской землей и над Восточной Пруссией. Впереди Данциг. Трехсоткилометровый марш. Форсирование Одера

С ноября 1944 года в дивизионе началась подготовка к возможной передислокации. Хозяйство у нас не такое уж и малое - о многом предстояло позаботиться, все продумать. Сказывались и потери в боях, и отсутствие Кирикова, Битюка, Когута, которых послали на курсы переподготовки для работы с новой техникой. Требовалось переукомплектовать и отряды, и штаб.

И вот приходит приказ. У генерала Одинцова мне зачитывают телеграмму главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова о передаче нашего дивизиона в распоряжение командующего артиллерией 2-го Белорусского фронта. Срок прибытия на новое место дислокации - в город Острув-Мазовецки - до 15 января 1945 года.

Приказ этот воодушевляет воздухоплавателей. Еще бы, скоро мы будем громить фашистов на их собственной земле!..

* * *

14 января еще на подходе к Острув-Мазовецки слышим из теплушек грохот орудий. "Неужто опоздали?" - тревожно спрашиваем друг друга. Ведь должны были приехать до 15 января, с тем чтобы иметь несколько дней для подготовки и связи с артчастями 2-го Белорусского.

Чуть позже в штабе артиллерии фронта я узнаю, что Ставка перенесла срок наступления. А пока что мы срочно разгружаемся, Ночь промозглая, валит мокрый снег, к утру все окрест застит туманом. Он словно накатывает гигантскими волнами, поднимаясь перед глазами призрачной седой пеленой. От коменданта получаем команду колонной продвигаться к месту сосредоточения, населенному пункту Пожондзе. Мы удивлены таким названием польской деревни. Оно нам кажется грузинским. Узнаю я от коменданта также, где размещается штаб фронта - в лесу, у местечка Другоседло.

Размещаются все отряды в землянках танкистов и артиллеристов, тылы которых ушли вперед - фронт-то врага, уже прорван. Ну а для штабистов Шальопа находит в деревне добротный дом. Хозяин-поляк радушно угощает нас чаем, то и дело повторяя при этом "добже, пано, добже". Понимаем мы их с трудом, но радость на лицах нескрываема. Да и как не радоваться изгнанию фашистов с польской земли, как не приветствовать нас, своих освободителей!