Воздушные рабочие войны

Оценив обстановку и полностью убедившись в том, что перетянуть линию фронта не удастся, подаю команду:

- Экипаж, покинуть самолет!

Через секунду-другую почувствовал удар в лицо струи свежего воздуха и понял, что штурман покинул самолет. Взглянул на высотомер и зафиксировал 2100 метров.

Надо прыгать и мне. Быстро оцениваю обстановку.

Самолет находится в левой спирали. Следовательно, прыгать надо влево. Но там бушует пламя. Можно сгореть в воздухе. Прыгать вправо. Что же делать? Где выход?!

Лихорадочное течение моих мыслей прерывает радист:

- Командир! Стрелок лег на пулемет, боится прыгать и мне не дает!

На самолете Ил-4, чтобы открыть нижний входной люк в кормовой кабине, надо поднять вверх и застопорить пулеметную установку. По СПУ требую: "Вася, постарайся вытолкнуть стрелка из люка. Только не забудь дернуть за кольцо, чтобы парашют раскрылся. И прыгай сам. Я подержу самолет".

Мучительно долго тянутся секунды ожидания. Высота катастрофически падает. Уже горят фюзеляж и кабина. Задыхаюсь от едкого дыма. В любое мгновение могут взорваться бензобаки. Напряжение доходит до крайнего предела. Дальше ждать уже невозможно. Спрашиваю: "Вася, как там у тебя?" - "Мертвая хватка у него, отвечает радист. - Ничего поделать не могу. Прыгай, командир, и прощай!" "Сбрось колпак турели и прыгай вверх! - кричу я. - До встречи на земле!"

Бросив взгляд на высотомер - 400 метров! - я отпустил штурвал. Самолет сразу же начал переворачиваться. Сомнений нет - надо прыгать вправо! Открываю фонарь и приподнимаюсь с сиденья. Встречный поток воздуха тут же выбрасывает меня из кабины.

Стремительно лечу вниз и пытаюсь правой рукой отыскать вытяжное кольцо парашюта. Но его на положенном месте не оказывается! Где же оно?! Искать некогда. Времени - считанные секунды. Тогда левой рукой нащупываю на ранце парашюта вытяжной тросик и резко дергаю за него. Слышу шум строп, вытягиваемых куполом из ранца, - парашют раскрывается! В голове лишь одна мысль: только бы он успел раскрыться полностью до удара о землю. Но вот чувствую наконец долгожданный (каждая секунда казалась вечностью) и хорошо знакомый аэродинамический удар - купол наполнился воздухом. Понял: я спасен! И тут же еще удар. На этот раз о землю...

Когда пришел в себя, то совсем рядом услышал перестрелку. Не мои ли это товарищи отбиваются от немцев? Надо спешить на помощь. Быстро освобождаюсь от подвесной системы парашюта. При этом чувствую сильную боль в позвоночнике этого еще не хватало! Пытаюсь стянуть купол парашюта с деревьев - ничего не получается. Правой рукой и зубами (пальцы левой руки не сгибаются) перезаряжаю пистолет и направляюсь в сторону, где слышны выстрелы.

Метров через сто наблюдаю догорающие обломки самолета. Периодически взрываются патроны в пулеметных лентах, отсюда впечатление перестрелки. Людей поблизости не видно. Подхожу ближе и под одной из сосен вижу обгоревший труп человека.

Кто же это? Узнать невозможно. Осматриваю все вокруг и нахожу часть поясного ремня и кобуру с пистолетом. Сомнений нет: это наш радист Василий Сорокодумов. Перехватило дыхание. Всего лишь несколько минут назад разговаривал с человеком, и вот...

Однако надо принимать какое-то решение. В сложившейся ситуации у меня было два возможных варианта действий. Первый - не теряя времени, идти на восток, к своим, и попытаться перейти линию фронта. Второй - искать встречи с партизанами. Мне было известно, что они находятся в лесах в районе западнее населенного пункта Сенно, до которого напрямую около сорока километров. Но где, в каком именно лесу разыскивать партизанские отряды? Сколько дней и ночей уйдет на это? Где брать продукты, чем питаться? В прифронтовой полосе немецкие войска расположены почти во всех населенных пунктах. Поэтому заходить в них нельзя. Заниматься же охотой небезопасно: можно привлечь внимание врага.

Взвесив хорошо все эти обстоятельства, я из двух вариантов выбрал первый: идти к линии фронта!

* * *

Я прекрасно понимал, что до рассвета мне необходимо постараться как можно дальше уйти от места падения самолета. Направление движения определяю по звездам. Но идти было очень тяжело: сильно болела левая нога. Мало того, что вывихнул несколько пальцев, так еще и сапог потерял; сорвало, когда покидал самолет. А ступать босой ногой в темном лесу по сухим сучкам и сосновым шишкам - почти то же, что идти босиком по колючей проволоке. С каждым шагом боль в ноге усиливалась. Стало ясно, что долго так не протяну. Но идти надо. Любой ценой, но идти. Тогда я присел на кочку, снял нательную рубашку и обмотал ею ступню левой ноги. Подобрал подходящую палку для опоры и продолжил движение на восток.

Пройдя два-три километра, решил передохнуть, сделать малый привал. Выбрав место посуше - местность была сильно заболочена, - присел, перемотал левую ногу и решил немного вздремнуть. Сон, как известно, лучший отдых.

Когда проснулся, солнце уже высоко забралось в небо и порядком пригревало. Быстро сориентировавшись, я снова двинулся в сторону линии фронта.

Шел очень осторожно, оглядываясь по сторонам и ловя каждый шорох. Тишину, окружавшую меня, ничто не нарушало, и казалось, лес не таил в себе никакой опасности.

И вдруг совсем близко я услышал немецкую речь. Тут же бросился на землю и быстро пополз в кустарник, росший метрах в трех впереди. Переведя дыхание и осмотревшись, увидел слева двух немецких офицеров, медленно ехавших на велосипедах по проселочной дороге и громко что-то обсуждавших.

Переждав несколько минут, я поднялся и, быстро перейдя дорогу, через густой колючий кустарник выбрался к небольшой, метров 5-7 шириной, речушке. Напившись, прошел немного вдоль берега и перебрался через реку вброд. Метрах в трехстах от реки пролегала грунтовая дорога, а сразу за ней начинался густой лес.

В лесу я почувствовал себя спокойнее, но продолжал двигаться очень осторожно, прислушиваясь к каждому звуку, каждому шороху.

Уже довольно отчетливо стали слышны звуки артиллерийской канонады. Следовательно, иду в правильном направлении. Линия фронта все ближе.

Во второй половине дня почувствовал голод и усталость. Чтобы немножко подкрепиться и отдохнуть, выбрал заросли погуще и присел на землю. Из комплекта НЗ съел немного шоколада и пару сухих галет. Хотелось пить. Но воды не было. Ничего не поделаешь, надо терпеть. Подумал: как все же нужна фляга с водой или чаем для летного состава на такой вот аварийный случай. Она всегда должна быть при тебе, как и пакет НЗ, в кармане комбинезона или летного костюма. Но по табелю оснащения фляга летчикам не полагалась. А жаль.

Когда начало темнеть, я, соблюдая все меры предосторожности , продолжил движение в сторону линии фронта. Вскоре лес начал постепенно редеть, и я оказался на опушке. Впереди, сквозь сетку редкого кустарника, просматривался небольшой холм. Неожиданно с холма выстрелило артиллерийское орудие. Через несколько секунд, с небольшим интервалом - еще два выстрела. Видимо, в холме был оборудован дот. Следовательно, идти прямо нельзя. Тогда я двинулся вправо вдоль опушки леса и вскоре вышел к сплошной траншее, тянувшейся с севера на юг. Прижавшись к дереву, внимательно осмотрелся вокруг. Траншея имела вид ломаной линии и была оборудована в полный профиль. Длина прямых участков не превышала 15 метров. Сверху, в целях маскировки, траншею накрыли жердями и ветками. Вдали слева виднелась едва различимая фигура солдата - должно быть, охрана, выставленная у командного пункта.

Впереди этой траншеи, метрах в 20-25, была вырыта еще одна, такая же: похоже на вторую полосу обороны. За ней лес кончался, местность резко понижалась и переходила в болото, поросшее кустарником и редкими небольшими деревьями. Перед болотом я обнаружил довольно сложную систему проволочных заграждений. Самым трудным препятствием оказалось проволочное заграждение спирального типа: одна спираль здесь входит в другую, причем витки их намотаны в разные стороны, а диаметр внешней спирали около метра. Ни перешагнуть, ни обойти невозможно, так как по обе стороны спирали колючая проволока натянута крест-накрест на колья и рогатки разной высоты. Значит - только вперед, несмотря на разодранную в клочья одежду и кровоточащие царапины на теле.

За проволочными заграждениями начиналось болото. Что ж, придется преодолеть и это препятствие...

Из болота я выбрался промокшим до нитки и сразу же почувствовал, как тяжело стало идти. Ватный комбинезон набух и сковывал движения. Поэтому я снял его и, аккуратно свернув, спрятал в густом кустарнике.

Наступал самый ответственный момент - переход переднего края. До своих оставалось каких-нибудь 2 - 3 километра. Днем, по хорошей дороге, такое расстояние можно преодолеть минут за двадцать-тридцать. А сколько времени потребуется мне? Не знаю. И никто не знает. Ясно одно: к рассвету я должен быть у своих.

По-прежнему мучительно хотелось пить. В горле пересохло настолько, что трудно стало дышать. И тут меня осенило - роса! Роса на траве. Пусть и не напьюсь, но хоть немного да утолю жажду.

Дальше двигался с еще большей осторожностью. Вскоре отчетливо услышал немецкую речь и увидел мерцающие огоньки сигарет. Пришлось постоять несколько минут, прижавшись к дереву, чтобы разобраться в обстановке и выбрать правильное направление дальнейшего движения.

Минут через десять огоньки исчезли, разговор прекратился, и все стало тихо. Очевидно, немецкие солдаты ушли в землянку.

Взяв немного влево, я продолжил движение в направлении передовой.

Лес внезапно кончился, но местность впереди не просматривалась: мешал земляной вал. Перебежками достиг препятствия, ползком забрался на него и оказался на насыпи шоссейной дороги. В этом районе в направлении с севера на юг проходит лишь одна магистраль - Витебск - Орша. Сомнений нет - это она и есть. С насыпи, как с наблюдательного пункта, мне открылась величественная ночная панорама линии фронта, линии боевого соприкосновения воюющих сторон. Впереди, метрах в трехстах слева и справа, периодически били немецкие пулеметы. По светящимся трассам их пуль, хорошо видимым в темноте, можно было определить, что пулеметы станковые и пристреляны днем: между ними распределены секторы обстрела. Трассы шли над землей ровным веером, и там, где кончался сектор одного пулемета, начинался сектор второго. Точно так же прочесывали позиции немцев и наши пулеметчики. Это действовали дежурные огневые точки. Стрельбы из других видов оружия пока не велось ни с той, ни с другой стороны.

Спустившись с насыпи, я оказался в редком кустарнике. Кое-где угадывались окопы. Людей в них не было. Через несколько минут вышел к траншее. Внимательно осмотревшись - пока в округе все было спокойно, - я перепрыгнул через нее и в нескольких метрах впереди увидел еще одну траншею. Это была первая траншея первой полосы обороны немцев. Дальше - нейтральная земля.

Шагнув за бруствер, я неожиданно споткнулся и покатился вниз по крутому песчаному откосу. Не успел сообразить, что к чему, как в небо с шипением взлетела осветительная ракета. Я вжался в землю и замер. Когда ракета начала гаснуть, слегка приподнял голову и осмотрелся вокруг.

Оказалось, что я нахожусь на берегу небольшой реки, почти у самой воды. За ней - несколько сот метров ничейной земли, и свои... Там спасение!

Я решил раздеться, уложить одежду и кобуру с пистолетом в сапог и, удерживая его левой рукой над водой, переплыть реку.

Выйдя из воды и быстро одевшись, я по-пластунски пополз по ничейной земле. С обеих сторон продолжали бить пулеметы. Пули пролетали так низко, что казалось, чуть подними голову, и получишь порцию свинца. Поэтому ползти пришлось очень осторожно. Местность была ровная, сухая, с травяной растительностью.

Через несколько десятков метров я наткнулся на какую-то проволоку. Движение вперед прекратил, даже отполз немного назад, замерев на мгновение в ожидании вспышки очередной ракеты. Теперь-то ее свет мне просто необходим. В темноте больше ни одного движения! Очень было похоже на то, что я оказался на минном поле.

При свете ракеты хорошо рассмотрел тонкую проволоку, натянутую в траве поперек направления моего движения на высоте 10-15 сантиметров от земли, и задумался над тем, как ее преодолеть. Если верхом, то попадешь под пулеметную очередь, если же низом, то обязательно зацепишь за проволоку и подорвешься. Ни тот, ни другой вариант не подходил. И тогда принимаю соломоново решение.

При свете ракеты ползу вдоль натянутой проволоки до мины и переползаю точно через нее. Растяжки у мин находятся у самой земли, поэтому приподниматься почти не приходится.

Так от мины к мине преодолевал я минные поля ничейной земли. Но чем дальше отдалялась от меня первая немецкая траншея, тем темнее становилось вокруг. Иногда я даже терял из виду проволоку...

Вдруг высоко в небе, как по заказу, вспыхнули десятки ярких фонарей. И тут же в районе опорных пунктов немцев начали рваться тяжелые авиабомбы.

Это была работа наших ночных бомбардировщиков авиации дальнего действия. Немного позже мне стало известно, что этим бомбовым ударом они взламывали оборону противника на участке прорыва наших войск: на рассвете 23 июня 1944 года началась операция "Багратион".

И вот сейчас я был свидетелем отличных действий наших экипажей, которые и не подозревали, какую величайшую услугу они оказали лично мне. Своими точными бомбовыми ударами летчики загнали, фашистов в землю. Стрельба с немецкой стороны полностью прекратилась. А зажженные САБ отлично освещали все пространство вокруг, как бы призывая тем самым меня к дальнейшим решительным действиям.

Вскоре "люстры" погасли, бомбардировка прекратилась, и наступила непривычная для линии фронта тревожная тишина. К этому времени исчезла и натянутая у земли проволока. Было похоже на то, что я преодолел все минные поля, и путь к своим теперь свободен.

Продолжаю ползти, плотно прижимаясь к земле. Приподнимаю голову и сквозь пелену утреннего тумана метрах в пятидесяти впереди вижу возвышающийся бруствер передней траншеи наших войск. Вот оно, спасение!

Но тут я вдруг понял, что в данный момент опасность мне грозит... от своих. В самом деле: со стороны минных полей от противника в темноте ползет человек. Разбираться, кто он такой, никто не будет. Как только заметят, сразу же откроют огонь.

Чтобы этого не произошло, громко кричу: "Братцы! Не стреляйте, я свой!" "Какой там еще свой?" - доносится в ответ. "Да свой я, свой, не стреляйте!"

Услышав этот диалог, немцы открыли по мне бешеный минометный огонь. Но продолжался он недолго, всего несколько минут. Правда, мне они показались вечностью.

Когда обстрел прекратился, я услышал окрик из передней нашей траншеи: "Эй, кто там?! Ты жив?.. Подползай ближе!"

Преодолев по-пластунски последние 15-20 метров, я перевалился через бруствер и оказался на руках наших бойцов. Со всех сторон сразу же посыпались вопросы: документы? оружие? кто такой? откуда?

Предъявив документы и отдав пистолет, я кратко рассказал о случившемся. Два солдата тут же подтвердили, что действительно вчера ночью видели падающий горящий самолет километрах в двадцати на запад от линии фронта. Лейтенант, оказавшийся здесь старшим, сказал мне: "Вы очень хорошо сделали, что дали знать о себе, подползая к первой траншее. Иначе наши бойцы могли бы вас пристрелить - на этот счет есть строгий приказ".

Лейтенант хотел добавить еще что-то, но в это время немцы начали артиллерийский и минометный обстрел нашей линии обороны. К нам подбежал запыхавшийся солдат и доложил: "Товарищ лейтенант! Немцы ведут разведку боем, слева и справа они ворвались в переднюю траншею и завязали бой, прямым попаданием снаряда полностью уничтожен второй минометный расчет". Лейтенант передал мои документы и пистолет с запасными обоймами молодому солдату и приказал ему доставить меня в блиндаж комбата, остальным скомандовал: "За мной!" - и маленький отряд исчез за поворотом траншеи.

Мой сопровождающий, показав автоматом на ход сообщения, приказал: "Вперед! Бегом! Быстро!"

Но быстро не получилось - давала о себе знать поврежденная левая нога. Однако короткими перебежками мы кое-как все же добрались до блиндажа комбата. После моего доклада о случившемся передо мной разложили карту и попросили отметить на ней все, что я заметил в системе обороны противника.

Я попросил указать мне точку нашего местонахождения, и как бы ведя отсчет в направлении, обратном своему маршруту, подробно рассказал о системе немецкой обороны. Показал на карте, как проходят траншеи первой полосы обороны, где располагаются на ней станковые пулеметы, где видел землянки, вблизи которых курили солдаты, по какому рубежу проходит вторая полоса обороны, рассказал о характере проволочных заграждений перед ней и указал место расположения дота. Выслушав меня, комбат попросил уточнить: где именно находятся землянки с личным составом и где расположен дот? Я взял карандаш и небольшими овалами обозначил на карте местонахождение землянок и долговременной огневой точки.

Комбат поблагодарил меня и, крепко пожав руку, сказал, что все эти сведения представляют большой интерес. Одному из офицеров он вручил карту с моими пометками и приказал немедленно доставить ее в штаб полка. Затем командир батальона обратился ко мне с вопросом:

- Объясните, пожалуйста, как вам удалось преодолеть ничейную землю? Ведь там находятся два немецких и три наших минных поля.

Я рассказал, как переползал от мины к мине вдоль натянутой проволоки в то время, когда местность освещалась немецкими ракетами, а затем и САБ наших бомбардировщиков.

- Вы уверяли, что наши минные поля непреодолимы, - сказал комбат, обращаясь к одному из офицеров. - Летчик доказал обратное. Он доказал, что непреодолимых препятствий нет, и этим совершил настоящий подвиг. Правда, у него был лишь один шанс из тысячи, но он очень умело использовал его... Вам необходимо отдохнуть, - продолжил майор, показывая мне на двухъярусные нары. Скоро за вами придет подвода и отвезет в медсанбат, а у нас свои неотложные дела.

Комбат отдал необходимые распоряжения офицерам, и почти все они покинули блиндаж. Ко мне подошел оставшийся в укрытии лейтенант:

- Из вашего доклада майору я понял, что вы базируетесь где-то в районе Калинина. Приходилось ли вам бывать в самом городе и как он сейчас выглядит?

- Да, приходилось. В городе есть небольшие разрушения, но уже ведутся восстановительные работы, все предприятия работают, ходит трамвай, - коротко ответил я.

- Видите ли, - объяснил лейтенант, - в Калинине живет моя мать. Не могли бы вы зайти к ней, рассказать о нашей встрече на переднем крае. Она будет очень рада узнать, что я жив и здоров.

- Постараюсь, конечно. Как только доберусь до своей части и представится хоть малейшая возможность.

- Тогда я сейчас напишу вам ее адрес.

Но не успел он раскрыть полевой сумки, как его вызвал майор, отдал короткий приказ, и лейтенант пулей вылетел из блиндажа, так и не сообщив мне адрес своей матери. Больше мы с ним не встречались.

Отдохнуть мне не пришлось: воздух наполнился воем мин и грохотом разрывов снарядов - началась знаменитая операция наших войск по освобождению Белоруссии под кодовым названием "Багратион". Но, разумеется, в то время я ничего об этом не знал - все держалось в строжайшей тайне.

Когда шквал огня переместился на вторую полосу обороны противника, я вышел из блиндажа и увидел удивительную картину: на западе стояла сплошная темная стена пыли, и горизонт совершенно не просматривался. Справа и слева двигались танки и подразделения пехоты со средствами усиления и поддержки - минометами и орудиями разных калибров. В воздухе сплошным потоком на разных высотах летели самолеты: на бреющем, как всегда, штурмовики, выше - бомбардировщики и истребители. Зрелище, прямо скажем, было впечатляющее. Начался штурм обороны противника. Минут через 30 в обратном направлении проследовала небольшая колонна раненых. Меня посадили на телегу и отправили вместе с ней. Вскоре мы прибыли в ближайший медсанбат, где всем раненым была оказана необходимая врачебная помощь. Дальнейшее лечение продолжалось уже в смоленском эвакогоспитале.

К товарищам в родной полк

В госпитале я прошел обследование и необходимый курс лечения. Пролежал там чуть больше месяца. Дольше меня держать не стали. Врачи говорили: "Что могли, мы сделали. Остальное за нас сделает время".

И вот, получив направление в свою часть, я прибыл на железнодорожный вокзал Смоленска. Уже начинало темнеть. До отхода поезда оставалось два часа. Но... Вместо вокзала я увидел груду камней, искореженные рельсы и разбросанные обгоревшие остовы товарных вагонов.

Расспросив нескольких человек, узнал, что прошлой ночью немецкие бомбардировщики произвели налет на Смоленский железнодорожный узел. В результате этого налета было полностью разрушено здание вокзала, разбомблены все пристанционные постройки и большинство путей, уничтожены два эшелона с боевой техникой и боеприпасами. Пассажирские поезда на Москву временно будут отправляться со станции, расположенной в десяти километрах восточнее Смоленска.

Да, положение, прямо скажем, не из приятных. Принимаю решение переждать ночь здесь, на "вокзале", а утром идти вдоль железной дороги до упомянутой станции.

На рассвете стал собираться в путь. Но до Москвы мне на этот раз так и не суждено было добраться. Не успел я пройти и десяток метров, как в небе появился мой старый знакомый - самолет Ил-4. Он пролетел немного в стороне от города по кругу на высоте примерно 400 метров. Через 10-12 минут тот же Ил прошел со снижением в направлении северной окраины Смоленска.

Почему-то я решил, что этот самолет обязательно должен быть из нашей дивизии. Впрочем, думать так у меня были веские основания. Во-первых, дивизия действовала именно на этом направлении - Смоленск - Минск - Берлин. И это мог быть подбитый самолет, который произвел посадку на ближайшем к линии фронта аэродроме. Во-вторых, наши войска продолжали наступление и к концу июля освободили всю Белоруссию. Поэтому и 48-я дивизия авиации дальнего действия должна была перебазироваться вслед за наступающими частями. Стало быть, во что бы то ни стало надо добраться до аэродрома. Направление планирования самолета - это и есть направление на аэродром, а я его хорошо запомнил.

Миновал черту города, прошел развилку дороги и вскоре вышел прямо на КПП контрольно-пропускной пункт аэродрома. Метрах в двухстах за ним на аэродромном поле стоял Ил-4.

Незаметно проскользнув через КПП, направляюсь к ближайшей землянке. Над входом в нее висит небольшая табличка с надписью: "Технический пункт". Открыв дверь, оказываюсь в небольшом помещении для посетителей. Далее - сплошная перегородка с дверью и окошечком, в котором видна русая голова и погоны старшего лейтенанта. Офицер громко разговаривал по телефону и одновременно что-то записывал. На меня он не обратил никакого внимания. А стоило бы. Выглядел я далеко не по-строевому: заштопанные в нескольких местах хлопчатобумажные брюки, гимнастерка без погон и разные сапоги - на правой ноге кирзовый, а на левой - брезентовый, подарок наших артиллеристов в медсанбате; за плечами вещмешок с продуктами и махоркой, в руке палка для опоры.

Оценив обстановку, я вплотную подошел к окошку и, не наклоняясь к нему, спросил:

- Этот самолет Ил-4 прилетел из Калинина?

- Да, из Калинина. Экипаж заблудился, и у него не хватало горючего, чтобы добраться домой. Я им выписал четыре тонны бензина. Сейчас заправятся и улетят, - дал сам не зная кому исчерпывающую информацию старший лейтенант, продолжая при этом усердно заниматься своими делами.

Что ж, как говорится, нет худа без добра. Не было счастья, так несчастье помогло. Не уехал поездом, так улечу самолетом. Буду доставлен прямо на аэродром, к дому. Быстро, как только могу, иду к бомбардировщику, хотя знаю, что он еще не заправлен. Чувство радости и большой удачи переполняет меня.

У самолета никого не было. Осматриваю все кабины - они открыты: тоже никого. Видно, от расстройства ребята, как и тот старший лейтенант, потеряли бдительность. Нельзя же оставлять самолет без присмотра на чужом аэродроме. В экипаже четыре человека. Хотя бы воздушного стрелка оставили для охраны.

Кладу свой солдатский вещмешок с провизией на землю под самолет, на вещмешок - палку и начинаю ждать прихода экипажа. Ко мне подходят несколько молодых летчиков-истребителей в комбинезонах и интересуются некоторыми техническими характеристиками Ила. Я охотно отвечаю на их вопросы, прекрасно понимая, что каждый летчик, а тем более истребитель, должен хорошо знать как самолеты противника, так и свои. Иначе может повториться то, что случалось в начале войны, когда истребители сбивали свои же бомбардировщики. Летчики, естественно, заинтересовались кабиной пилота и попросили разрешения осмотреть ее. Я разрешил и уж кстати подробно объяснил назначение всех приборов. Один из самых любопытных, обратив, наверное, внимание на мою внешность, спросил:

- А вы кем летаете на этом самолете?

Раскрываться не было смысла, и поэтому я скромно ответил, что летаю стрелком.

- Надо же, стрелок, а как здорово знает весь самолет! Даже кабину пилота! Видно, требовательность у них высокая, - услышал я разговор летчиков между собой.

Поблагодарив меня, они ушли к своим истребителям. А я отошел метров сто за самолет и лег в густую, нагретую солнцем траву. Клонило ко сну. Тишину на аэродроме нарушали лишь голоса птиц. Все располагало к тому, чтобы немного отдохнуть. Но можно прозевать вылет самолета. Ведь никто из экипажа не знает о моем пребывании здесь.

Я вспомнил о вещмешке, оставленном под самолетом. Экипаж должен заинтересоваться, кому он принадлежит и где его хозяин. Но это в том случае, если вещмешок заметят. А если нет? Продолжаю рассуждать дальше. Нахожусь я недалеко от самолета. Следовательно, должен услышать не только шум моторов после их запуска, но и почувствовать струю воздуха от винтов, А это значит... А это значит, что самолет без меня не улетит, и можно чуточку вздремнуть.

Разбудил меня чей-то громкий разговор. Открыл глаза и вижу: у самолета стоят пять человек и оживленно что-то обсуждают. Быстро встал и пошел по направлению к ним. Все пятеро сразу же повернулись в мою сторону и стали очень внимательно меня рассматривать.

Вдруг один из них радостно закричал:

- Купцов! Ребята, это же лейтенант Купцов! Ура-а-а!!!

Все одновременно рванулись мне навстречу. Крепкие рукопожатия, дружеские объятия, поцелуи.

- Как здоровье? Где был? Что так долго? - забросали меня ребята вопросами.

- В полку знают, что ты жив, и давно ждут. Обязательно полетишь с нами. А под самолетом случайно не твои вещи? Мы здесь спорили, что это может быть?..

Я ответил, что вещи мои. Подошел, взял вещмешок, раскрыл и показал всем его содержимое. Там был армейский сухой паек на трое суток, солидный кусок хорошего сала и большой кисет с махоркой. Всем этим меня снабдили на дорогу мои соседи по госпитальной койке.

Уложив все обратно в вещмешок, я вручил его присутствовавшему при этом шоферу бензозаправщика.

- Это тебе подарок от сбитого летчика. Пока я сажусь в самолет в качестве пассажира, но скоро опять буду бить фашистов до полного их разгрома, - сказал я ему, крепко пожав руку.

Быстро заправив самолет, мы взлетели и взяли курс на Калинин. Я находился в кабине радиста и стрелка. После посадки, при рулении к месту стоянки самолета, радостный и широко улыбающийся радист неожиданно выскочил из турельной установки и, обращаясь ко мне, громко сказал:

- Вы только посмотрите, что делается на аэродроме!

Встав на его место, я через колпак турели увидел на аэродроме целую толпу людей: летчики, техники и даже офицеры штаба полка. С той стороны, где должен был встать на свое место самолет, находился командир авиаполка подполковник В. К. Юспин. Люди все прибывали и прибывали. Было похоже, что личный состав полка собирался на митинг. Но по какому поводу? Об этом известно, похоже, одному радисту - у него такой вид, будто он только что выиграл крупную сумму по государственному займу. Воздушный стрелок ничего, конечно, не знает. Он сидит спокойно, вид у него совершенно безразличный. А я начал смутно догадываться: сердце подсказало - оно стало биться быстро и сильно и, казалось, готово было вот-вот выскочить из груди.

После остановки самолета и выключения двигателей я вылез из кабины через нижний входной люк и, прихрамывая, направился к командиру полка, чтобы доложить, как это положено по уставу, о происшествии и прибытии в часть.

Виталий Кириллович шел мне навстречу с распростертыми по-отечески объятиями. И тут я не выдержал. Бросился к нему на грудь и заплакал от радости.

- Успокойся, успокойся. Все самое страшное уже позади, - крепко обняв меня, приговаривал Виталий Кириллович. - Жив добрый молодец. А мы так за тебя переживали. Твой штурман уже здесь, он нам все рассказал. Знали, что ты жив, находишься в госпитале, и ждали твоего возвращения.

Вот видишь, сколько людей пришло тебя встречать, - обводя рукой вокруг, сказал командир полка. - Это все благодаря радисту, который на КП открытым текстом передал всего два слова: "Везем Купцова". Через полчаса об этом знал уже весь полк. И вот результат: без всякой команды на аэродром пришел почти весь личный состав. Поговори с людьми, а потом - домой. На квартиру тебе привезут новое обмундирование и сапоги. В штаб полка явишься завтра.

Не успел комполка отойти, как я оказался в объятиях своих товарищей. Здесь были члены экипажа Володя Кулаков и Саша Карелин, мои давние друзья Леонид Касаткин, Владимир Потапов, Александр Корнилов, Михаил Баскаков, Николай Великий и многие, многие другие. Всем хотелось пожать мне руку, поздравить с возвращением в часть и высказать добрые пожелания.

Вначале это импровизированное торжество происходило на аэродроме, у самолетов, а затем мы медленно начали перемещаться в близлежащий городок. Получилось нечто вроде торжественного шествия.

В комнате на втором этаже одного из домов, где мы с Надюшей свили свое гнездышко, никого не было. Надя в это время находилась на работе, и ей еще не успели сообщить о моем прибытии. Вскоре принесли новое обмундирование, и кто-то из друзей сказал:

- Давай-ка, Николай, пойдем на Волгу. Погода солнечная, вода в реке теплая. Помоешься с мочалочкой и мылом, а потом уж и все новое наденешь. - Я согласился, и большой компанией мы направились к Волге.

Наш штатный воздушный стрелок Саша Карелин, не участвовавший в трагическом полете, был угрюмее обычного.

Как мне рассказали, он очень переживал, когда узнал, что самолет сбили. Ему казалось, что будь он с нами, ничего бы не случилось. Сохранили бы и самолет, и товарищей.

Что ж, могло быть и так.

Штурман Володя Кулаков поведал о своих приключениях после того, как покинул горящий самолет. Приземлился он на редкий заболоченный кустарник, не получив при этом ни одной царапины. Собрав и надежно спрятав в кустах парашют, решил укрыться в чаще леса. Там ему попалась полуразрушенная заброшенная землянка, где на следующую ночь он испытал весь ужас бомбового удара наших тяжелых бомбардировщиков.

Чтобы не быть заживо погребенным в земле, он вышел из землянки и пошел на запад - в сторону от линии фронта, решив, что там будет безопаснее. Пройдя 5-6 километров, на рассвете вышел к небольшой деревне, внимательно осмотрелся вокруг - никого, и постучал в окно крайнего дома.

- Есть ли в деревне немцы? - спросил он вышедшего на крыльцо старика.

Тот ответил, что в их деревне немцев нет, но в соседней есть, и много. Тогда Володя попросил разрешения войти в дом и обогреться. Хозяин дома оказался смелым человеком. Он не только обогрел, накормил и напоил молоком советского летчика, но и предложил ему укрытие в подполе собственного дома. А такое, как известно, каралось фашистами смертной"казнью.

Но Володе, к великому его счастью, не пришлось долго прятаться. В полдень того же дня в деревне появились краснозвездные советские танки. Все население вышло встречать своих освободителей. У многих на глазах были слезы радости таким волнующим был этот памятный для всех момент.

Танки шли без остановки. Но вот один из них вышел из колонны, и вылезший из него офицер обратился к собравшимся:

- Кто староста? Как он относился к людям? Есть ли в деревне полицаи?

Жители деревни ответили, что назначенный немцами староста ко всем относится хорошо, даже сам укрывал советского летчика, а полицаев в деревне не было и нет, да и немцы сюда наведывались нечасто.

Затем к офицеру-танкисту обратился Володя Кулаков и рассказал о том, как он сюда попал. Очевидцы случившегося подтвердили рассказ штурмана. Офицер крепко пожал Володе руку, поздравил с благополучным для него исходом и дал указание старшине выписать все необходимые документы для следования Владимира в свою часть.

Решено было также организовать поиски членов экипажа. Прочесали лес и обнаружили останки радистов Василия Сорокодумова и Вячеслава Свидельского. Захоронение произвели у деревни Погребенки, что на автомагистрали Витебск Орша. Поиски командира никаких результатов не дали.

* * *

На следующий день моего пребывания среди боевых друзей я узнал приятную новость.

Командование полка решило предоставить мне отпуск сроком на 10 суток. Когда выписывали отпускной билет и готовили проездные документы, спросили, где сейчас находятся мои родственники и куда бы я хотел поехать. Ответил на это, что мой отец и два младших брата на войне, а мать и сестра живут в Болшеве, под Москвой. Поэтому хотел бы навестить свою мать, а также мать жены, которая живет в Туношне, под Ярославлем, и у которой муж и трое сыновей на фронте. Как я просил, так все документы и оформили. Возвращаться мне приказали на аэродром Шаталово, что в 60 километрах юго-восточнее Смоленска, так как через неделю весь полк будет уже там.

Надя тоже оформила отпуск на 10 дней, и на следующий день рано утром мы поездом выехали в Москву.

Не успели мы с Надей почувствовать себя беззаботными отдыхающими, как начались неприятности, испортившие весь наш краткосрочный отпуск. Часа через два у меня начались приступы лихорадки. Вначале я почувствовал сильный озноб. Меня всего трясло. Мышцы помимо моей воли судорожно сокращались. Нижняя челюсть прыгала, а зубы выстукивали мелкую дробь. Я не знал, где и как можно согреться. Теплых вещей у нас не было, и укрыться было нечем. Надя плотно прижалась ко мне сбоку и обняла обеими руками, чтобы мне было хоть немного теплее. А соседи, забрав свои чемоданчики, на всякий случай покинули купе вдруг тиф!

Озноб продолжался минут тридцать-сорок. Затем меня бросило в жар. Лоб покрылся испариной. Сильно хотелось пить.

Когда поезд прибыл в Москву, двигаться самостоятельно я уже не мог. Вызвали санитаров. Они положили меня на носилки и доставили в медпункт Ленинградского вокзала. Дежурный врач провел осмотр, измерил температуру - она была выше сорока градусов, и поставил диагноз: малярия. Нужна срочная госпитализация!

Вот она - расплата за болотную эпопею.

Моя милая Надя вся в слезах. В Москве у нее знакомых нет, меня она покидать не хочет, а в госпиталь со мной ее не положат. Где же выход? Что нам делать? Если меня госпитализируют, то к? к быть с женой? Не далее, как вчера, я узнал ее маленький секрет: Надя готовится стать матерью, поэтому всякое волнение ей противопоказано. А она плачет навзрыд. Мне плохо - я заболел. А ей, может быть, еще хуже. Следовательно, вывод один: оставлять ее одну я не имею права, мы должны быть вместе!

Прошу врача не направлять меня в госпиталь, а отпустить к матери, где за мной будет обеспечен хороший уход. Врач, уступив моей настойчивой просьбе, хотя и не сразу, но все же соглашается.

У моих родных мы пробыли двое суток, а затем поехали к Надиной матери Аполлинарии Яковлевне. У нее гостили почти неделю. Приступы лихорадки прекратились, и мне стало лучше. Срок отпуска кончался, пора было возвращаться в часть.

Менее двух недель прошло с того дня, когда я был на полностью разрушенном железнодорожном вокзале Смоленска. Сколько же изменений с тех пор! Организовано движение товарных и пассажирских поездов во всех четырех направлениях: на Москву, Минск, Витебск и Рославль. Четко функционируют все службы, которые должны быть на крупной железнодорожной станции в военное время. Располагаются они пока во времянках и палатках. И не было, как прежде, мусора, щебня, битого кирпича - все тщательно убрано.

Поезд на Рославль отправлялся поздно вечером, поэтому на станцию Шаталово мы прибыли в полночь. Боевых вылетов в эту ночь не было, и все уже отдыхали. Мы нашли дежурного по батальону аэродромного обслуживания (БАО), и он определил нас на ночлег в одну из землянок.

Утром Надя направилась в штаб БАО, к месту работы, а я - в свою часть. Полк уже несколько ночей действовал с аэродрома Шаталово по военно-морским базам, железнодорожным узлам и аэродромам Прибалтики и Польши.

Жилой городок и все аэродромные постройки немцы при отступлении превратили в руины. Штабы, командные пункты и личный состав частей разместились в землянках. Офицерские кадры авиаполка частично были расквартированы также и в ближайших населенных пунктах. В лазарете, куда меня направил врач полка, находился в это время с травмой правой руки командир полка подполковник В. К. Юспин. Через несколько дней Виталий Кириллович покинул лазарет, а меня врачи держали еще целых две недели.

К середине августа дело пошло на поправку: организм окреп, раны зажили. После тщательного врачебного осмотра меня допустили к полетам. Правда, временами беспокоили еще боли в позвоночнике, но об этом никто не знал. Я принимал различные меры предосторожности: не прыгал, не делал резких движений, не поднимал тяжести и был уверен, что со временем все придет в полную норму.

Получив три контрольных полета по кругу, я потренировался в районе аэродрома днем, затем ночью и был готов к выполнению боевых заданий.

Снова в строю

После двухмесячного перерыва, в конце августа 1944 года, экипаж снова вошел в строй. Состав его немного изменился: вместо погибшего радиста старшины Василия Сорокодумова нам был придан радист старшина Михаил Сорокин. Прежде он летал в экипаже капитана Василия Щербины и не был новичком в выполнении дальних маршрутов и установлении радиосвязи на большом удалении от КП полка.

Ранее существовавшую порочную практику "вывозки" радиста-новичка к тому времени уже отменили, и наш воздушный стрелок старший сержант Александр Карелин теперь всегда и везде - на земле и в воздухе - был рядом с нами.

Первый боевой вылет мы совершили на железнодорожный узел Тильзит. И в первый же полет к нам в экипаж подсадили штурмана-стажера Сашу Дуракова.

Примерно через час полета (а до цели лететь около трех часов) Володя Кулаков докладывает:

- Командир, у стажера распустился парашют. Что делать?

"Вводная номер один, - подумал я. - Наверняка будут и другие, посложнее".

- Парашют сам распуститься не мог, - отвечаю штурману. - Надо быть осторожнее при перемещениях. Пусть стажер сидит спокойно на месте. Сейчас посмотрю и скажу, что надо делать.

Пригнув голову, внимательно осмотрел кабину штурмана. На шторках входного люка кабины, словно курица, прикрывающая крыльями своих цыплят, пристроился на белом куполе парашюта стажер. Но стропы парашюта вытянуты еще не были. Они находились в ранце. Володя спокойно сидел на своем обычном месте.

Оставлять штурманов в таком положении нельзя. В аварийной ситуации никто из них не сможет покинуть самолет, так как распустившийся купол полностью закроет входной люк. Поэтому отдаю распоряжение:

- Возвращаться не будем. Штурманы, поменяйтесь местами. Володя, помоги стажеру уложить купол .парашюта в чашку сиденья. Если придется покидать самолет, то первым прыгает штурман-инструктор, вторым - стажер.

Укротив непослушный шелк парашюта, штурманы поменялись местами и успокоились. А впереди уже видны прочерчивающие небо разноцветные трассы идет воздушный бой между немецкими истребителями и нашими бомбардировщиками. Как всегда в таком случае, начинаю выполнять противоистребительный маневр и говорю по СПУ:

- Экипаж, в воздухе истребители противника! Усилить осмотрительность!

С каждой минутой напряжение нарастает. Крепко сжав штурвал, перекладываю самолет из крена в крен.

- Истребитель справа, сверху, сзади! - кричит радист.

Не теряя ни секунды, вращаю штурвал вправо, отдаю от себя и ныряю под истребитель. И тут же огненные трассы проходят метра на два выше правой плоскости.

Внутри у меня, да и у штурмана тоже, как он позже признался, как будто что-то оборвалось. И каждый из нас подумал: "Неужели опять придется прыгать с парашютом?!"

А пришлось бы, промедли я с маневром или заметь радист истребитель противника на какую-то долю секунды позже. К счастью, на этот раз все обошлось. Мы опередили противника.

- Бомбы! Бросай бомбы! - не выдержали нервы у радиста. Штурман хорошо знал мой голос, поэтому, естественно, не выполнил этой команды.

- Прекратить панику, радист! Мы бомбы в стороне от цели никогда не бросали и бросать не собираемся. Запомни это хорошенько и внимательно следи за воздухом, - говорю я совершенно спокойным голосом.

При противоистребительном маневре мы потеряли около пятисот метров высоты, а до цели оставались считанные минуты полета. Впереди уже видны были лучи прожекторов и разрывы бомб. Идем в самый разгар битвы. Медлить нельзя. Цель отлично освещена. Наши бомбардировщики наносят удар за ударом по скоплению эшелонов на железнодорожном узле. Экипаж преодолевает сильный заградительный огонь зенитной артиллерии и прицельно сбрасывает бомбы.

Всполохи мощных взрывов на земле вновь озаряют темное безоблачное небо.

Выполнив задание, ложимся на обратный курс.

В начале сентября 1944 года в моей жизни произошло важное и радостное событие: меня приняли в члены ВКП(б). Вместе со мной стал коммунистом и штурман Владимир Кулаков. Воздушный стрелок Александр Карелин был принят кандидатом в члены партии.

Секретарем партийной организации нашей эскадрильи в то время являлся один из самых опытных штурманов полка капитан Георгий Степанович Лысов. После войны он был уволен в запас, окончил Высшую партийную школу. Работал редактором областной газеты, затем редактором газет "Вечерний Минск" и "Минская правда". Георгию Степановичу присвоено высокое и почетное звание "Заслуженный деятель культуры БССР".

В середине сентября наш экипаж в полном составе перевели в формировавшийся в то время 330-й авиаполк 48-й авиадивизии дальнего действия. Командиром полка был подполковник Иван Устинович Петруня, его заместителем подполковник Василий Васильевич Вериженко. Меня назначили заместителем командира первой эскадрильи, которой командовал майор Сергей Александрович Карымов.

330-й авиаполк - третий полк дивизии формировали на базе уже существовавших полков в основном из молодого летного состава, имевшего боевой опыт. Цель - освоение нового бомбардировщика Ер-2.

Вместе с нами в полк прибыли экипажи лейтенантов Александра Скороходова, Анатолия Ожгибесова, Василия Казанцева, Петра Глебова, Виктора Никольского, Михаила Редунова и других. Все члены экипажей были в возрасте 22-23 лет, полны сил и энергии, выполнили по 50-60 боевых вылетов. Многие имели правительственные награды.

Самолет генерального конструктора Ермолаева - Ер-2 - это двухмоторный двухкилевой цельнометаллический моноплан со средним расположением крыла в плане. В 1944 году на самолет установили два дизельных мотора АЧ-30Б конструкции Александра Чаромского. Экипаж самолета состоял из пяти человек: два летчика, штурман, радист и стрелок.

Бомбардировщик Ер-2 имел значительные преимущества по сравнению с Ил-4. Он обладал большей скоростью и высотностью, большей - причем почти в два раза грузоподъемностью. Бортовое оружие Ер-2 включало турельную пушку калибра 20 миллиметров и два крупнокалиберных пулемета. И еще один весьма важный фактор преимущества: в качестве горючего на новом самолете вместо бензина использовалось дизельное топливо. А это означало резкое снижение вероятности возникновения пожара.

За время переучивания у летного состава полка были, конечно, ошибки в технике пилотирования, случались и отказы авиационной техники, приводившие к поломкам и даже к разрушению самолетов. Но ни разу Ер-2 при аварии не вспыхнул, не загорелся и не взорвался.

Несмотря на то, что техника пилотирования самолета Ер-2 была более сложной, чем бомбардировщика Ил-4, хорошо подобранный летный состав быстро освоил новые боевые машины. В апреле 1945 года 330-й авиаполк в полном составе был готов к выполнению любых заданий командования. Летчики рвались в бой.

Но стремительно развивавшиеся события опередили нас. Советские войска в первых числах мая 1945 года окончательно разгромили немецко-фашистскую армию. Пришел наконец столь долгожданный день Великой Победы.

История создания в конце войны 330-го авиаполка, вооруженного новой техникой отечественного производства, а также аналогичных полков как в авиации, так и в других родах войск показывает, что в распоряжении Верховного Главнокомандования к моменту полного разгрома немецко-фашистской армии были еще значительные хорошо обученные свежие резервы.

Это говорит о мудрости и дальновидности нашей Коммунистической партии, хорошо понимавшей, что наличие таких резервов гарантирует страну от всяких случайностей.

После окончания Великой Отечественной войны проходило быстрое и очень значительное сокращение Вооруженных Сил. Это коснулось, конечно, и авиации. Из нашего экипажа были уволены в запас радист старшина Михаил Сорокин и воздушный стрелок старший сержант Александр Карелин. Провожали их однополчане очень торжественно, как самых близких друзей. Мы со штурманом продолжали крепить мощь наших Военно-Воздушных Сил - обучать молодые экипажи и вместе летать вплоть до 1948 года. Затем наши жизненные пути разошлись, но мы встречались и встречаемся до сих пор как старые боевые друзья.

* * *

Более двадцати пяти лет после войны мне довелось летать на самых современных для своего времени самолетах, в том числе, конечно, и реактивных. Более двадцати пяти лет после Великой Отечественной отдал я службе в наших Вооруженных Силах. Но всегда, куда бы ни бросала меня военная судьба, поддерживал я связь с однополчанами.

Нас, ветеранов, не забывают. Ежегодно приглашают на День Победы, другие торжества. Встречаясь с гвардейцами, рассказывая им об огненных годах войны, передавая молодым летчикам накопленный опыт, мы каждый раз убеждаемся в том, что грозное современное оружие находится в надежных руках.

Уже более сорока лет наша страна занимается мирным созидательным трудом, более четырех десятилетий Европа не знает войны. Но угроза ее не исчезла, она существует, и не считаться с этим нельзя. Пока империалистические круги Запада не оставили своих попыток добиться над нашей страной военного превосходства, пока не прекратилось милитаристское бряцание оружием, мы будем постоянно крепить мощь наших Вооруженных Сил, делать все, чтобы в любой момент быть готовыми дать сокрушительный отпор любому агрессору.

Служить только на "отлично"! - таков наказ ветеранов воинам восьмидесятых.