Леса́ вдали́ видне́е,
Сине́е небеса́,
Заме́тней и черне́е
На пашне полоса́,
И де́тские звонче́е
Над луго́м голоса́.
Весна́ идёт сторо́нкой,
Да где ж сама́ она́?
Чу, слы́шен го́лос зво́нкий,
Не э́то ли весна́?
Нет, это зво́нко, то́нко
В ручье́ журчи́т волна́…
«Зо́лото, зо́лото па́дает с не́ба!» —
Де́ти крича́т и бегу́т за дождём…
— По́лноте, де́ти, его́ мы сберём,
То́лько сберём золоти́стым зерно́м
В по́лных амба́рах души́стого хле́ба!
Ма́льчик пойма́л на огоро́де бе́ленькую ба́бочку и принёс к отцу́.
— Это превре́дная ба́бочка, — сказа́л оте́ц, — е́сли их разведётся мно́го, то пропадёт на́ша капу́ста.
— Неуже́ли э́та ба́бочка така́я жа́дная? — спра́шивает ма́льчик.
— Не са́мая ба́бочка, а её гу́сеница, — отвеча́л оте́ц. — Б́абочка э́та нанесёт кро́хотных яи́чек, и из яи́чек вы́ползут червячки́: и́х-то и зову́т гу́сеницами. Гу́сеница о́чень обжо́рлива: она́ то́лько и де́лает, что ест да растёт. Когда́ она́ вы́растет, то сде́лается ку́колкой. Ку́колка не ест, не пьёт, лежи́т без движе́ния, а пото́м вы́летит из неё ба́бочка, така́я же, как вот э́та. Так превраща́ется вся́кая ба́бочка: из яи́чка в гу́сеницу, из гу́сеницы в ку́колку, из ку́колки в ба́бочку, а ба́бочка нанесёт яи́чек и замрёт где́-нибудь на листе́.
Где гну́тся над о́мутом ло́зы,
Где ле́тнее со́лнце печёт,
Лета́ют и пля́шут стреко́зы,
Весёлый веду́т хорово́д.
«Дитя́, подойди́ к нам побли́же,
Тебя́ мы нау́чим лета́ть,
Дитя́, подойди́, подойди́ же,
Пока́ не просну́лася мать!
Под на́ми трепе́щут были́нки,
Нам так хорошо́ и тепло́,
У нас бирюзо́вые спи́нки,
А крылышки то́чно стекло́!
Мы пе́сенок зна́ем так мно́го,
Мы так тебя́ лю́бим давно́ —
Смотри́, какой бе́рег отло́гий,
Како́е песча́ное дно!»
Когда́ в со́лнечное у́тро, ле́том, пойдёшь в лес, то на поля́х, в траве́, видны́ алма́зы. Все алма́зы э́ти блестя́т и перелива́ются на со́лнце ра́зными цвета́ми — и жёлтым, и кра́сным, и си́ним. Когда́ подойдёшь бли́же и разгляди́шь, что э́то тако́е, то уви́дишь, что э́то ка́пли росы́ собрали́сь в треуго́льных листа́х травы́ и блестя́т на со́лнце.
Листо́к э́той травы́ внутри́ мохна́т и пуш́ист, как ба́рхат. И ка́пли ката́ются по листку́ и не мо́чат его́.
Когда́ неосторо́жно сорвёшь листо́к с роси́нкой, то ка́пелька ска́тится, как ша́рик све́тлый, и не уви́дишь, как проскользнёт ми́мо сте́бля. Быва́ло, сорвёшь таку́ю ча́шечку, потихо́ньку поднесёшь ко рту и вы́пьешь роси́нку, и роси́нка э́та вкусне́е вся́кого напи́тка ка́жется.