Эдмонд Гамильтон. Всемирный атавизм

Эдмонд Гамильтон Всемирный атавизм

^{© Edmond Hamilton, World Atavism, 1930}

^{© Андрей Березуцкий (Stirliz77), перевод, 2026}

Предисловие

Я пишу эти строки в комнате, расположенной на верхних этажах одного из самых высоких небоскрёбов Нью-Йорка. Подо мной, в угасающих лучах предзакатного солнца, раскинулась исполинская громада великого города. Это Нью-Йорк — но такой Нью-Йорк, какого ещё не доводилось видеть человеку. И именно сейчас, созерцая эту привычную и в то же время бесконечно чуждую панораму, я начинаю летопись Великих Изменений.

Меня зовут Аллан Харкер. Можно сказать — доктор Аллан Харкер, ведь прошло уже семь лет с тех пор, как я получил степень и вместе с ней место на биологическом факультете Манхэттенского университета. То был великий день. Манхэттенский университет считался одним из самых прославленных вузов на востоке страны, а его биологический факультет, в частности, был известен учёным по всему миру. И дело было не только в непревзойдённом оснащении лабораторий, но прежде всего в двух людях, работавших там: докторе Говарде Гранте, возглавлявшем отделение, и его коллеге, докторе Рэймонде Ферсоне. Я чрезвычайно гордился тем, что столь скоро получил возможность работать рядом с этими всемирно известными биологами. Но ещё больше гордился тем, что в последующие годы моя работа постепенно связала моё имя с их именами.

Грант, Ферсон и Харкер — нас знало научное сообщество доброй половины мира. Конечно, больше всех был известен Грант, наш старший коллега. Высокий шотландец с суровым лицом и мрачно сдвинутыми бровями, он стал среди нас притчей во языцех из-за своей абсолютной, доходящей до фанатизма страсти к исследованиям. Поговаривали — правда, не в его присутствии, — что Грант подверг бы вивисекции собственную бабушку, если бы надеялся вывести из этого какой-нибудь новый закон природы. Все уважали его самого или, по крайней мере, его достижения, но он не имел и сотой доли той популярности, коей пользовался Ферсон. Ферсон являл собой полную противоположность своему начальнику: невысокий мужчина средних лет, с вечно всклокоченными волосами и бородой, и тёплыми, дружелюбными карими глазами. Что до меня, третьего в этом трио, то я не обладал ни блестящим научным умом Гранта, ни проницательностью Ферсона. Однако благодаря неустанной, кропотливой работе над однообразными задачами я сумел заработать репутацию, поставившую моё имя в один ряд с их именами.

Помимо наших профессорских обязанностей в университетских аудиториях, у каждого из нас была своя собственная работа. Я корпел над скучными экспериментами по группировке клеток, рассчитывая, что когда-нибудь они приведут к теории, способной поразить всех цитологов. Время от времени я получал помощь в трудных вопросах от Ферсона, который и сам был погружён в попытки опровергнуть теорию ревертебрации Снелсена-Моррса, исследуя внутреннее строение бесчисленных, никому не известных видов ящериц. Грант, однако, никогда не принимал помощи и не предлагал её сам, держа свои изыскания в строгом секрете. Из его редких намёков мы понимали, что он месяцами бьётся над одной из общих проблем эволюционной науки, но это было всё, что нам известно, и мы, как и все остальные, были поражены, когда Грант опубликовал заявление, раздувшее пламя сенсационной «эволюционной дискуссии».

Нет нужды пересказывать здесь все подробности. Достаточно сказать, что в своей публикации Грант объявил: ему наконец удалось разгадать величайшую загадку биологии — он открыл причину эволюции.

Можно представить, какой переполох вызвало это заявление — да и не могло не вызвать. Ведь первопричина эволюционных изменений всегда оставалась величайшей проблемой биологии. Давным-давно Дарвин, Уоллес, Ламарк и их коллеги открыли процесс эволюции. Они показали изумлённому миру, что жизнь на Земле не статична, что формы, которые существовали всегда и должны были существовать вечно, — это миф: жизнь постоянно меняется и движется вперёд, принимая всё новые и новые обличья. Эогиппус — древний предок лошади — изменился, эволюционировал в лошадь, а в грядущие эпохи станет чем-то иным. Крупные кошачьи, некогда бродившие по Земле, эволюционировали в более мелкие формы и в итоге превратились в домашних кошек. Одна из ветвей обезьяноподобных существ превратилась в огромных волосатых троглодитов, а затем — в современных людей. Вся жизнь на Земле непрерывно меняется, эволюционирует, неумолимо продвигаясь по разветвляющимся путям эволюции к новым, иным формам.

Но что за сила толкала земную жизнь по путям перемен? Что за сила стояла за этой грандиозной, медлительной трансформацией земных существ — сила, что зародилась вместе с первыми желеобразными комочками жизни и гнала этот жизненный прилив от них к нынешним формам, продолжая медленно менять их и сегодня? На этот вопрос не мог ответить никто. Окружающая среда не давала объяснения: хотя она и оказывала определённое влияние на живые организмы, она не могла быть в ответе за этот глубокий, мощный прогрессирующий поток эволюции. Менделизм на какое-то время, казалось, предложил решение, но в конечном счёте не оправдал ожиданий. Все знали, что существует некая великая сила, неизменно направляющая жизнь по пути совершенствования, но никто не мог даже догадаться о её природе. В конце концов, проблему признали одной из неразрешимых задач науки. И вот теперь Грант утверждал, что решил её!

«Долгое время, — говорилось в заявлении Гранта, — я придерживался убеждения, что коль скоро эволюционные изменения, несомненно, вызваны некой определённой и вездесущей силой, воздействующей на всё живое, то природу этой силы возможно постичь. Я не буду описывать многомесячную работу, проделанную мной в поисках этой силы, но скажу, что в конце концов мне это удалось. Я выявил силу, являющуюся, как показали мои эксперименты, вне всяких сомнений единственной причиной неустанного хода эволюции на Земле. Сила имеет волновую природу; это излучение, неизвестное земным физикам до моего открытия, и источником его является Солнце!

Как мы знаем, Солнце представляет собой гигантскую массу раскалённого вещества, непрестанно излучающую часть своей материи, преобразованной в энергию. Образующаяся таким образом энергия, распространяясь во все стороны от Солнца по космическому пространству, принимает различные формы. При определённой частоте колебаний она принимает форму света и освещает наш мир. При другой частоте колебаний она представляет собой тепловое излучение, согревающее наш мир. В ином варианте она преобразуется в недавно открытые космические лучи. Существует и множество других форм, известных нам, и ещё больше таких, о которых мы пока не имеем представления, — целый поток волновых сил, беспрерывно исходящих от Солнца. И одна из этих волн — та, которую мы с полным правом можем назвать эволюционной волной, — и ответственна за эволюционные изменения всей жизни на Земле.

В этом нет ничего удивительного. Различные волновые силы Солнца глубоко влияют на все живые существа на Земле, причём каждая по-своему. Без световых волн жизнь на Земле угасла бы и погибла — со временем отсутствие ультрафиолетовых волн стало бы смертельным. Без тепловых излучений вся жизнь замёрзла бы. А без этой эволюционной волны, непрерывно воздействующей на Землю, вся жизнь на ней перестала бы продвигаться вперёд по путям эволюции и стремительно скатилась бы назад, назад по тем бесчисленным дорогам, по которым она шла вперёд так долго. Ибо это эволюционное излучение не только толкает земную жизнь вперёд по пути изменений — именно оно удерживает жизнь на Земле от скатывания назад!»

Таково было заявление Гранта. Для нас с Ферсоном оно стало столь же ошеломляющим, как и для остального учёного мира, ибо лишь теперь мы узнали, над чем Грант трудился столь долгое время. И всё же, полагаю, даже мы двое не ожидали того резонанса, что вызвало это заявление. До сих пор труды доктора Гранта принимались почти без возражений — столь высок был его авторитет и столь блестящи достижения. Однако с публикацией этой поразительной теории затаённая неприязнь к нему, всегда бродившая в научных кругах, вырвалась наружу шквалом критики.

Наличие новой волновой силы, открытой Грантом, признали почти сразу — другие учёные, работая с его данными, подтвердили существование этого излучения. Но многочисленные критики Гранта в один голос отрицали, что эта сила является тем, за что он её выдаёт — первопричиной эволюционных перемен. Невозможно, заявляли они, чтобы так называемое эволюционное излучение на самом деле определяло ход развития жизни на Земле. Но ещё более абсурдным им казалось утверждение Гранта о том, что если эта сила исчезнет — если поток этих волн, идущий от Солнца, иссякнет, — то живые существа на планете начнут стремительно регрессировать, откатываясь назад по пути былых изменений.

Полемика вокруг этого вопроса достигла такой степени ожесточения, какой ещё не знала история научных дискуссий; горечи в споры добавляли комментарии самого Гранта, человека мрачного и крайне вспыльчивого. В серии сардонических выступлений он сравнивал своих критиков с теми, кто когда-то высмеивал Дарвина и его сподвижников, не гнушаясь при этом довольно едких переходов на личности. Это, в свою очередь, провоцировало ещё более яростные нападки, и всё дело быстро переросло в какую-то неприглядную интеллектуальную потасовку. Нам с Ферсоном всё это казалось бессмысленной тратой времени, поскольку рано или поздно эксперименты других учёных окончательно подтвердят или опровергнут теорию Гранта. Однако ни один из нас не отважился сказать это нашему озлобленному начальнику. Так перепалка набирала обороты день ото дня, пока внезапно не наступила развязка.

Решительный оборот делу придал престарелый ректор Манхэттенского университета Роджерс. Он и другие официальные лица университета проявляли всё большее беспокойство из-за того шквала критики, что обрушился на учебное заведение из-за полемики с Грантом. В конце концов Роджерс предложил провести собрание, на котором Грант смог бы во всей полноте представить свои теории и данные коллегам-учёным. Грант согласился; согласилось и большинство видных биологов, находившихся в пределах разумного расстояния от Нью-Йорка — столь широко разошлись круги от этого скандала. И вот в назначенный день Грант поднялся за кафедру в одной из университетских аудиторий, оказавшись перед лицом нескольких сотен собравшихся учёных, чтобы объяснить суть своего открытия.

Нет нужды подробно описывать, что происходило на том собрании, что посетили и мы с Персоном. Как только доктор Грант появился в зале, его противники, собравшиеся в аудитории, разразились критикой в его адрес, и не успел он проговорить и четверти часа, как в зале поднялся такой шум, какой редко можно было услышать на научных собраниях. Дважды Грант пытался продолжить, и каждый раз его голос тонул в буре яростных выкриков. Ректор, председательствовавший на собрании, тщетно взывал к порядку, стуча по столу; Грант же просто стоял, неподвижно взирая на беснующуюся толпу. В его глазах застыло холодное презрение, сквозь которое пробивался странный, пугающий огонь. Он спокойно свернул листы со всеми выкладками, сунул их в карман и так же спокойно подошёл к самому краю трибуны. Что-то в его осанке и выражении лица заставило шумную толпу мгновенно замолкнуть.

Его ясный безэмоциональный голос разнёсся по залу.

— Вы требовали доказательств, но так и не дали мне их представить, — произнёс он.

Ректор подошёл к нему и что-то быстро проговорил, но Грант лишь спокойно покачал головой.

— Я знаю, что ни одно доказательство, которое я могу предъявить вам здесь, не убедит вас в истинности моей теории, — сказал он затихшей толпе. — Но я всё же докажу свою правоту! Вам и всему человечеству я явлю такое доказательство, какое мир ещё не видывал!

Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он сошёл с трибуны и покинул зал. Тотчас поднялся гул возбуждённых голосов — посыпались комментарии и новые критические замечания. Прошло несколько часов, прежде чем нам с Ферсоном удалось вырваться с собрания и добраться до лаборатории Гранта. Но его там не оказалось.

Спустя сутки мы, как и все в университете, узнали, что доктор Грант исчез. После собрания он зашёл в лабораторию, сжёг часть бумаг, а оставшиеся забрал с собой. Затем он отправился к себе на квартиру, наспех собрал чемоданы и уехал. Он не оставил ни записки, ни какого-либо сообщения. Его поступок стал апогеем того скандала, который он сам же и разжёг; многие критики сочли бегство Гранта признанием ложности его теории. У него не было близких родственников, способных инициировать поиски, и хотя нам с Ферсоном его странное исчезновение казалось поразительным, мы понимали в происходящем не больше остальных. Постепенно шумиха утихла, и Ферсон был назначен главой кафедры вместо пропавшего учёного. Мы снова погрузились в работу. И уж конечно, ни Ферсон, ни я, ни кто-либо другой не догадывались, что на самом деле скрывалось за странным исчезновением Гранта.

Спустя шесть месяцев после отъезда Гранта начались большие перемены.

Первый тревожный сигнал поступил от одной из нью-йоркских газет. В сенсационной статье под заголовком «На нас надвигается новая волна преступности?» говорилось, что за последние несколько дней произошло беспрецедентное количество насильственных преступлений.

Особый ужас внушало то, что многие из них казались совершенно лишёнными мотива. В одном только Нью-Йорке за эти несколько дней произошло более дюжины убийств — в основном с применением дубинок или ножей, — судя по всему, спровоцированных незначительными причинами. В Чикаго почтенный клерк средних лет из-за какого-то пустяка внезапно набросился на своих коллег и раскроил черепа троим из них тяжёлым металлическим ломом. Из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса приходили известия о полудюжине кровавых расправ, в ходе которых один из членов семьи убил или попытался убить всех остальных. Со всех концов страны поступали сообщения о леденящих душу преступлениях, подавляющее большинство которых, казалось, были совершены по самым ничтожным поводам.

И эта волна кровожадной одержимости, похоже, захлестнула весь мир! Как будто у сотен людей на Земле внезапно помутился рассудок и разгорелась жажда крови. Не менее трёх добропорядочных лондонских домовладельцев сошли с ума и в приступе садистской ярости (слово садизм, от которого произошло это прилагательное, — это психическое отклонение, проявляющееся в склонности к жестокости) убили по меньшей мере полудюжину человек. Парижская полиция выловила из Сены больше человеческих тел, зачастую ужасающе изувеченных, чем когда-либо находили за столь короткий срок. Германия была потрясена двумя массовыми убийствами, совершёнными с неслыханной жестокостью. Они произошли в деревнях, расположенных в Рейнской области и в Силезии. Приходили вести о ещё более жуткой резне в Калькутте; сообщения о не менее страшных злодеяниях поступали почти из каждой страны на земном шаре.

И не только убийства охватили Землю: грабежи, совершаемые с особой жестокостью, случались ещё чаще. Несмотря на то, что они меркли на фоне более страшных преступлений, они были не менее поразительными по своей природе. Все они, как и убийства, казались результатом пробуждения внезапных животных инстинктов или желаний, не сдерживаемых более разумом. В американских и английских городках лавочников забивали до смерти из-за совершенных пустяков. В магазинах больших городов находились те, кто, подобно детям, хватали то, что им хотелось, и пытались сбежать, не имея ни единого шанса на успех. В этом и заключалась главная особенность всех этих грабежей, всех этих преступлений — их неразумная детская жестокость. Ведь большинство из них совершались при обстоятельствах, которые должны были бы подсказать даже самому недалёкому человеку, что шансов на успех нет.

По всей земле прокатилась волна странных и ужасных преступлений. Вскоре газеты стали писать только о них. Они искали объяснения. Что стало причиной внезапного всплеска самых жестоких страстей у бесчисленного множества людей? Ответов было много. Один выдающийся учёный заявил, что нервное напряжение, вызванное развитием современной цивилизации, достигло такого уровня, что человеческий разум больше не может его выдерживать и даёт сбой. Многие писали в прессу серьёзные письма, осуждая кинематограф за пропаганду преступности. Другие его защищали. И пока шли споры, волна преступности и полного беззакония, прокатившаяся по земле, казалось, лишь продолжала набирать силу.

Число насильственных смертей, регистрируемых каждый день, достигло ужасающих масштабов. Убийства стали обычным явлением во всех крупных городах мира. Люди вцеплялись друг другу в глотки, казалось бы, из-за одного слова или жеста. Но и это было не всё. Странное, непредсказуемое безумие, похоже, охватывало всё больше и больше людей по всему земному шару. Власти получали бесчисленные сообщения о пропавших без вести — о тех, кто беспричинно покинул свой дом и семью. Дороги мира заполнились небывалыми толпами бродяг.

Но спустя ещё несколько дней даже эта поразительная волна ужасающих преступлений отошла на второй план перед лицом ещё более удивительных и страшных событий. Несчастные случаи, многие из которых заканчивались гибелью людей, начали происходить по всему миру с невероятной частотой.

Более ста человек погибли в результате столкновения двух пассажирских поездов в Колорадо, трагедия произошла из-за того, что машинист не обратил внимания на очевидный сигнал семафора. В двух железнодорожных катастрофах на севере Англии погибло почти такое же количество людей, сообщения о подобных крушениях приходили и из других частей света. Во всех случаях причиной аварии была необъяснимая халатность людей: диспетчер, стрелочник или машинист не выполняли свои обязанности, а ведь в силу привычки они должны были выполнять их автоматически. В одном из случаев — при катастрофе в Австрии — причиной аварии стало внезапное помешательство стрелочника, из-за какой-то мелкой обиды направившего длинный пассажирский состав прямо под откос.

Не менее страшные вести приходили и с морей. Эфир был переполнен радиограммами о судах, из-за роковых ошибок рулевых или навигаторов разбивавшихся о скалы и мели. Большая часть из них, к счастью, была грузовыми судами малого и среднего водоизмещения, но одна трагедия заставила содрогнуться весь мир, и без того охваченный ужасом. Огромный трансатлантический лайнер «Гарония», шедший в Саутгемптон, ночью врезался в южное побережье Ирландии; три четверти из тысячи находившихся на борту людей погибли. И эта катастрофа, как и все остальные, произошла из-за совершенно необъяснимой халатности экипажа.

Менее масштабными, но унёсшими гораздо больше жизней были бесчисленные аварии, произошедшие в густонаселённых и высокомеханизированных странах Северной Америки и Европы. Число смертей в результате автомобильных аварий, и без того ошеломляющее для Америки, в те последние роковые дни сентября достигло невероятных масштабов. Авариям было не счесть числа, и наезды на пешеходов стали обычным явлением. Многие автомобили прокладывали кровавый путь по улицам и тротуарам, прежде чем остановиться, — водители, по всей видимости, внезапно теряли всякую способность управлять ими.

На фабриках, в цехах и мастерских смерть косила людей не менее безжалостно. Люди, от которых зависели жизни многих, внезапно теряли контроль над машинами, обрекая окружающих на смерть. Бесчисленное множество людей были искалечены или раздавлены огромными механизмами, с которыми они годами работали без каких-либо происшествий. Авиакатастроф стало так много, что во многих частях света были введены запреты на полёты до тех пор, пока не будут установлены причины происходящего. Казалось, что всё больше и больше людей теряли способность управлять механизмами и выполнять операции, с которыми они справлялись годами. Неужели человечество охватило коллективное безумие?

Похоже, что безумие действительно охватило всю планету. В те дни то тут, то там вспыхивали небольшие беспорядки, но первая крупная волна прокатилась по Лондону только после первого октября. Толпы бродяг, мужчин и женщин, начали грабить магазины, бить витрины. Беспорядки быстро распространялись. Настолько быстро, что к тому времени, когда на место прибыли войска, призванные их подавить, в массовых грабежах участвовали уже тысячи людей. По команде «пли!» солдаты открыли беспорядочный огонь, убив несколько десятков человек, но в последовавшей за этим ожесточённой схватке многие военные перешли на сторону мародёров. Противостояние толпы и армии было забыто: битва превратилась в дикое побоище, оргию неописуемой жестокости и насилия, где сотни людей были убиты или растоптаны. В конце концов, чтобы их разогнать, пришлось применить пулемёты.

Аналогичную по масштабу вспышку насилия, охватившую Нью-Йорк, удалось быстро подавить с помощью самолётов и слезоточивого газа, но уже через два дня в Чикаго возникли массовые беспорядки невиданной жестокости, унёсшие жизни нескольких тысяч человек и обернувшиеся пожаром, спалившим треть города. Начавшись как расовые беспорядки переросшие в жестокие грабежи, они оказались примечательны тем, что войска, призванные их подавить, разбежались ещё до того, как прибыли на место, солдаты присоединились к грабящим и сражающимся толпам. Десятки крупных беспорядков в других городах мира привели к схожим последствиям.

Цивилизация рушилась на глазах; её организация и общественные институты стремительно распадались. Неужели человечество и впрямь лишилось рассудка? За несколько дней до этого в Нью-Йорке была созвана конференция самых известных учёных мира. Им предстояло объяснить происходящее и, если возможно, остановить эпидемию безумия, с каждым днём охватывавшую всё больше людей и разрушающую цивилизацию.

Но когда учёные встретились, мир узнал, что у них есть сотня разных объяснений происходящего, и ни одно из них не совпадает с другим. Знаменитый американский психиатр, высказавший своё мнение несколькими днями ранее, вновь твердил о том, что разумы людей массово не выдерживают тягот современной жизни. Румынский бактериолог заявлял, будто всё происходящее — результат распространяющейся по планете новой заразной болезни мозга, и даже утверждал, что сумел выделить вызывающую её бактерию. Учёные, словно охваченные той самой странной формой помрачения рассудка, что они пытались объяснить, яростно спорили о своих теориях, порой кидаясь друг на друга. Английский физик, предположивший, что Земля проходит через странные воздействующие на сознание космические газы, подвергся нападению со стороны сторонника другой теории. Ещё более яростным и скептическим, как стало известно всему миру, был приём, оказанный объяснению нью-йоркского биолога по фамилии Ферсон, который утверждал, что весь этот ужас — результат того, что человечество откатывается назад по пути эволюции!

— Всемирный атавизм! Возврат всей земной жизни назад по путям эволюции! — вот что, как стало известно, прокричал Ферсон собравшимся учёным. — Всё живое на Земле начинает откатываться назад, и человек, как самое позднее порождение эволюции, начал этот процесс первым. Он движется вспять, к дикому состоянию, к пещерному человеку, к троглодиту, к обезьяне! Теряя разум, он теряет контроль над своими страстями — вот причина насилия, захлестнувшего мир! Он утрачивает интеллектуальные способности современного человека — вот почему он больше не может управлять сложными машинами! Это всемирный атавизм, начавшийся с атавизма человеческого рода!

— Но что могло вызвать такой всемирный атавизм? — недоверчиво воскликнули учёные.

— Эволюционная теория моего бывшего коллеги, доктора Гранта... — начал Ферсон, но его прервал хор насмешливых возгласов, вызванный упоминанием учёного, чья нелепая теория считалась опровергнутой.

В итоге разъярённые учёные, сами охваченные тем же безумием, что поразило весь мир, выставили Ферсона из зала. На следующий день они продолжили выдвигать и обсуждать свои теории, становящиеся всё более невероятными и бессвязными, а затем собрание переросло в массовую драку спорящих учёных. Учёные, как и всё остальное человечество, оказались более не способны к спокойным размышлениям и холодному, беспристрастному анализу. Двое погибли, задушенные в потасовке, положившей конец собранию, а остальные разбежались. Никто их не преследовал и не пытался наказать за содеянное: распад человеческих институтов достиг такой степени, что преступления более не привлекали внимания.

Люди словно состязались друг с другом в безумии поступков. Помешательство, охватившее Землю, не щадило ни верхи, ни низы: кабинеты министров и конгрессы десятков стран объявляли войну другим народам по ничтожнейшим поводам, а то и вовсе без таковых. Англия, США, Франция, Германия, Италия, Турция, Япония, Китай и ещё десяток других стран разразились безумными и бессвязными призывами к оружию. Но на них не обращали внимания! Даже угрозы войны не могли достучаться до разумов людей, утративших способность мыслить. Армии распадались, дисциплина и организованность канули в небытие. Те немногие, кто пытался держать солдат в повиновении, обнаруживали, что люди больше не могут обращаться с крупнокалиберными орудиями и военной техникой и большинство не способно даже выстрелить из винтовки!

Цивилизация разваливалась под аккомпанемент грохота рушащихся законов, общественных институтов и обычаев, эхом разносившегося по всему миру. Поскольку привычные способы производства и перевозки грузов окончательно разладились ещё несколько дней назад, поток продовольствия в большие города внезапно иссяк. Жестокие толпы, заполнявшие города, какое-то время существовали за счёт грабежа оставшихся запасов, но вскоре и те истощились. Тогда на улицах закипели страшные битвы за еду. Это были сражения орд оборванных чудовищ, дикарей, дравшихся ножами или голыми руками прямо на улицах. Лишь изредка слышались выстрелы, потому что почти не осталось никого, кто обладал достаточными остатками разума, чтобы обращаться с огнестрельным оружием.

В тени высоких башен Нью-Йорка, среди кирпичных и каменных кварталов Лондона и на бульварах Парижа кишели тысячи и сотни тысяч подобных дикарей, а улицы были забиты трупами убитых. По ночам они в страхе прятались в коридорах, кабинетах и холлах огромных городов, лежавших тёмными и безмолвными громадами под звёздным небом. В некоторых из них ночами стали замечать тени рыщущих хищников. Ни одно колесо во всём мире больше не вращалось, потому что, казалось, не осталось никого с уровнем разума достаточным для того, чтобы управлять даже простейшей машиной.

И эти толпы, некогда бывшие людьми, менялись и внешне. Люди обросли густой щетиной и стали заметно волосатее. Многие сбросили с себя одежду, сохранив лишь грубые пояса с ножами и другим подобным оружием. Теперь они передвигались, пригнувшись, их шаг стал настороженным, звериным. Из-под косматых бровей они исподлобья следили друг за другом. Кое-где держались вместе маленькие, примитивные семейные группы, в которых самец бился с другими за обладание пищей. Те, кому удавалось убить зверя, носили на себе шкуры.

Они стали троглодитами — миллионами троглодитов, существами, подобными тем, что мир видел тысячи лет назад, когда человечество было на заре своего существования. Они бродили по городам и селениям, построенным ими, с изумлением и страхом глядя на вещи, назначение которых не могли понять. Впрочем, большинство не испытывало даже удивления — лишь тупое безразличие ко всему, кроме еды, спаривания и сна. Не горели даже костры, потому что все разучились пользоваться огнём и теперь боялись его.

Движимые голодом, огромные толпы людей покидали города и устремлялись в сельскую местность, чтобы добывать себе пропитание, охотясь на мелкое зверьё, собирая травы и выкапывая корешки. Первое время они строили себе грубые жилища, но потом побросали их и перебрались в пещеры и расщелины в скалах. Они перестали пользоваться ножами и копьями, а могли лишь швырять друг в друга большие камни, размахивать случайно подобранными палками или драться голыми руками.

Среди тех, кто остался в городах, тоже не утихали драки. С каждым днём, казалось, люди изменялись всё сильнее, всё дальше отступая назад по долгому пути развития, по которому человек так медленно поднимался на протяжении веков — и по которому теперь столь стремительно откатывался назад.

На улицах Нью-Йорка, Глазго, Константинополя и Иокогамы можно было увидеть этих звероподобных обезьяно-людей, рыщущих повсюду. Они действительно становились всё более похожими на обезьян: их тела покрывались всё более густой шерстью, они всё чаще пригибались к земле и бегали на четвереньках. От одежды они отказались полностью. Фрагментарная, невнятная речь, использовавшаяся ими ещё несколько дней назад, сменилась бессмысленной мешаниной из отрывистых выкриков и воплей, в интонациях которой можно было опознать примитивные попытки общения. Они бродили по огромным городам небольшими группами или стаями, и в каждой был свой сильнейший — тиран, признанный вождь.

А перемены продолжались. Люди всё чаще передвигались на четвереньках, всё реже ходили прямо. Человеческие расы прошли путь от человека к троглодиту, от троглодита к обезьяне, а теперь скатывались обратно к животным, от которых произошли обезьяны! Всемирный атавизм стирал с лица земли последние человекоподобные формы жизни!

Я, Аллан Харкер, был свидетелем этих великих перемен, что за считаные дни отбросили человечество назад к примитивным формам жизни, существовавшим в незапамятные времена. Ведь именно в Нью-Йорке впервые заметили ранние проявления этих изменений — растущую волну ужасных преступлений, вскоре прокатившуюся по всей Земле.

Разумеется, в те первые дни ни я, ни Персон не подозревали о подлинных масштабах происходящего. Мы, как и большинство людей в мире, с изумлением следили за поразительным ростом преступности и разгулом насилия, но это казалось нам далёким от наших интересов, ведь мы оба были слишком поглощены экспериментальной работой. Более того, в те дни мы посвящали ей даже больше времени, чем прежде, — возможно потому, что и Ферсон, и я, похоже, начали утрачивать часть наших привычных навыков и знаний. Я знаю, что он замечал за собой необъяснимые промахи, а я, обычно самый терпеливый из биологов, разок-другой забывался во внезапном приступе ярости и крушил стоявшие вокруг реторты и пробирки. Конечно, ни один из нас не догадывался, что мы сами уже находимся под воздействием тех же странных сил, что высвободили в человечестве его страсти, превращая мир в безумный карнавал преступлений.

Но когда чуть позже огромная волна преступности, превратившая Землю в ад, стала ещё более ужасающей из-за бесчисленных необъяснимых катастроф и несчастных случаев, Ферсон задумался. Он оставил облицованные белым кафелем лаборатории ради университетских кабинетов психологического тестирования с их диковинными самописцами и проводил там долгие часы, ставя сложнейшие опыты по регистрации психических реакций — как своих, так и других людей. Спустя два дня таких экспериментов, в то время как фатальные несчастные случаи, происходящие повсюду, ежедневно уносили тысячи жизней и когда почти вся промышленная деятельность замедлялась и останавливалась из-за них, Ферсон вернулся. Я никогда прежде не видел у него такого выражения лица.

— Я нашёл причину, Аллан, — тихо сказал он. — Причину всего этого ужаса — бесчисленных преступлений, несчастных случаев и бунтов.

— Причину? — непонимающе повторил я, и он кивнул.

— Да, и эта причина — всемирный атавизм! Атавизм, откат назад по эволюционному пути всего живого на Земле. Он начинается с человека как самого свежесформировавшегося вида и происходит прямо у нас на глазах! Более того — происходит и в нас самих!

— Всемирный атавизм! — ахнул я. — Но, Ферсон, чтобы такое произошло… это немыслимо!

Он покачал головой.

— Вовсе нет. Помните Гранта и его теорию о том, что эволюционные волны, исходящие от Солнца, подтолкнули земную жизнь на путь эволюции? Помните, Грант говорил, что, если бы эти эволюционные волны перестали доходить до Земли, вся земная жизнь стремительно скатится обратно по этому пути?

— Помню, — ответил я, — но как такое могло случиться? Что вообще способно остановить поток солнечного излучения?

Взгляд Ферсона помрачнел.

— Я не знаю, что способно, — медленно проговорил он, — но мне кажется, я знаю, кто способен!

Ферсон! — воскликнул я. — Вы же не думаете всерьёз, что Грант…

— Именно так я и думаю, — отчеканил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Грант открыл существование эволюционного излучения; он один из всех людей в мире знал о нём всё. Помните, что он сказал на том собрании, когда ему не дали объяснить теорию? Он сказал: «Я всё же докажу свою правоту! Вам и всему человечеству я явлю такое доказательство, какое мир ещё не видел!»

У меня голова пошла кругом.

— Значит, вы думаете, что, когда Грант исчез… он…

— Я думаю, то самое «доказательство», которое Грант в гневе пообещал явить миру — это и есть всемирный атавизм, обрушившийся на человечество! Я убеждён, что Грант каким-то непостижимым образом использовал свои знания и способности, чтобы отклонить или ослабить эволюционные волны, идущие к Земле от Солнца, и что именно из-за отсутствия этих волн жизнь на Земле регрессирует!

— Но когда это прекратится? — воскликнул я.

— Это не прекратится, Харкер, — всё только начинается. Человек, как самое недавно возникшее существо, меняется первым и будет откатываться назад — через троглодита, через обезьяну, к ещё более ранним формам, через цепь всё более примитивных животных. К тому времени начнут изменяться и остальные живые существа Земли, отброшенные назад по пути эволюции, — и этот великий атавизм будет продолжаться до тех пор, пока вся жизнь на Земле не вернётся к тем первым грубым протоплазматическим формам, из которых она возникла миллиарды лет назад!

— Но что мы можем сделать? — воскликнул я. — Должен же быть какой-то способ это остановить!

— Есть только один способ, — сказал он. — Грант вызывает этот величайший всемирный атавизм, отсекая эволюционные волны Солнца от Земли. Он, без сомнения, проецирует в сторону Солнца некое мощное подавляющее или нейтрализующее излучение, заглушающее их и уничтожающее волны прямо в их источнике. Мы должны определить местонахождение Гранта и уничтожить всю аппаратуру, используемую им!

— Но если меняются все… значит, и мы с вами тоже меняемся! — воскликнул я, и он кивнул.

— Мы двое уже в некоторой степени затронуты этим процессом, как и всё человечество. Наши провалы в памяти, трудности, испытываемые нами в работе — всё это результат всемирного атавизма, пробуждающегося в нас, точно так же, как он пробуждается в тех, кто совершает преступления по всей Земле. Что бы мы ни предприняли, мы обязаны защитить себя от этих колоссальных изменений, ведь только у нас есть шанс остановить чудовищный замысел Гранта. Мир никогда не поверит в реальность этой угрозы, пока не станет слишком поздно, а значит, мы не должны измениться!

Затем Ферсон быстро изложил свой замысел. Он предлагал создать два небольших излучателя, каждый из которых будет автоматически непрерывно генерировать искусственное эволюционное излучение — то самое, что раньше изливало на Землю Солнце, но в ограниченном радиусе. Эти компактные приборы можно будет скрытно носить на теле; они постоянно будут удерживать каждого из нас в поле действия жизненно важных волн. Таким образом, на нас не повлияет глобальное отсутствие того фактора, что вызвал всемирной атавизм. Какую бы мощную гасящую волну ни посылал Грант в сторону Солнца для нейтрализации его излучения, она, разумеется, не могла затронуть излучение от наших маленьких приборов.

Следующие два дня мы провели за работой над созданием этих приспособлений. Способ получения эволюционных волн нам был известен: как я уже упоминал, после первого заявления Гранта физики сумели в небольшом масштабе воспроизвести их искусственно. Поэтому уже ко второму дню наши излучатели были готовы — небольшие плоские чёрные футляры, незаметно закреплённые на ремнях. В каждом находились крошечные, но удивительно мощные батареи, служившие источником энергии, и компактный генератор, автоматически непрерывно испускавший жизненно важные эволюционные волны на расстояние в несколько футов. С этими работающими устройствами, защитившими нас от воздействия ужасного атавизма, охватившего человечество, мы приступили к своей главной задаче — поиску Гранта и аппарата, с помощью которого он, подавляя солнечные волны, обрушил этот кошмар на Землю.

Ибо это был уже подлинный кошмар, и мир начал осознавать его истинную природу, когда по всей планете посредством чудовищных преступлений вырвались на волю самые жестокие страсти, а необъяснимое скудоумие людей стало причиной ужасающих катастроф. Десяток крупнейших правительств объединились и созвали в Нью-Йорке конференцию с участием величайших учёных мира, чтобы найти причины происходящего или хотя бы остановить ужас, охвативший планету. На эту конференцию они прибыли с самыми разными, порой невероятными теориями, объясняющими происходящее. Мы с Ферсоном отправились туда, чтобы предоставить им истинное объяснение и подтолкнуть их к поискам Гранта, ведь это был единственный путь, что мог спасти человечество. Но эти объяснения так и не прозвучали, потому что первое упоминание Ферсоном всемирного атавизма было встречено недоверчивыми выкриками, а когда он назвал имя Гранта, поднялась такая буря насмешек, что его силой выставили вон. Учёные остались яростно спорить о самых нелепых теориях, доказывая свою правоту или оспаривая чужую при помощи кулаков.

Ибо они, как и всё человечество, уже были неспособны к ясному и последовательному мышлению. Ферсон и я, работая день и ночь в изолированных верхних лабораториях Манхэттенского университета, могли ясно видеть, что происходит вокруг. К тому времени мы уже жили, ели и спали прямо в лабораториях, потому что транспорт и промышленность практически прекратили существование. Огромные массы людей бродили по улицам города: одни сбивались в банды, превращая жизнь остальных в сущий ад, другие предавались беспорядочному грабежу. Великий лондонский бунт и неудавшееся восстание в нижнем Нью-Йорке уже произошли, и всем было ясно, что последние остатки законности и порядка исчезают — так как всё больше солдат и полицейских, призванных поддерживать их, сами присоединялись к погромщикам.

В течение нескольких дней ещё выходили новости — в виде бессвязно написанных и неряшливо напечатанных листков, — и так мы узнали о грандиозном чикагском бунте и последовавшем за ним пожаре. Это стало началом конца. Через несколько дней в Нью-Йорке воцарилось полное беззаконие, на улицах лежали трупы, повсюду хозяйничали мародёры. Университетские здания, покинутые всеми, кроме нас, лишь изредка подвергались нападениям грабителей — в них не было ни еды, ни иных ценностей. У нас с Ферсоном в лаборатории были винтовки и пистолеты, и с помощью них мы были способны отбиваться от тех оборванных и жестоких банд, что могли попытаться на нас напасть.

В те страшные дни мы были всецело поглощены поисками Гранта и того механизма, с помощью которого он обрушил эту погибель на человечество. Ферсон предположил, что мощное ослабляющее излучение, должно быть, посылаемое Грантом к Солнцу, чтобы остановить бесконечный поток его эволюционных волн, должно влиять на определённые регистрирующие приборы — если удастся подобрать правильную частоту для их контуров. Обнаружив её, можно было бы, по степени воздействия этих волн на приборы в разных точках, вычислить и с некоторой точностью нанести на карту источник этих высокомощных подавляющих волн. Шанс казался мне ничтожным, но я, как и Ферсон, понимал, что это единственный путь. Мы знали, что Грант наверняка защитил себя, как и мы, небольшим переносным излучателем волн.

И потому в эти ужасающие дни мы не отходили от приборов, проводя опыт за опытом в поисках хоть какого-нибудь признака той силы, источник которой мы пытались обнаружить. Весь массив гигантских строений Нью-Йорка, тянувшийся к югу от нашей лаборатории, теперь каждую ночь тонул в непроглядной тьме. Последние привычные признаки цивилизации исчезли в нём, как и повсюду. По городу бродили оборванные орды дикарей — лохматых, сгорбленных, с жестокими лицами, с каждым днём всё более выступающими вперёд челюстями, с покатыми лбами и звериными глазами. Мы понимали, что это троглодиты, пещерные люди, такие же, каким человечество было много веков назад и каким оно теперь стало на всей Земле.

Мы изредка видели, как они бродят по университетскому городку в поисках пропитания, направляясь к нам с угрюмым видом, готовые напасть, едва завидев нас, но в страхе разбегаясь, когда мы стреляли поверх их голов. Ни один из них уже не был способен справиться с такой сложной вещью, как огнестрельное оружие. Сотни миллионов людей по всей Земле рыскали такими же примитивными стаями, отброшенные в развитии назад, к состоянию, в котором человек находился до зари истории. И они становились всё более свирепыми, волосатыми и звероподобными, откатываясь ещё дальше — от троглодита к обезьяне. Человечество исчезло, превратившись в этих всё ещё меняющихся существ, — все, кроме нас с Ферсоном.

Я не в силах теперь полностью описать те ужасные последние дни изменений — дни, когда нам довелось воочию увидеть, как существа вокруг делают следующий страшный шаг назад: от троглодита к обезьяне. Мы с Ферсоном работали со скоростью, продиктованной полнейшим отчаянием. Ведь даже если бы чудовищный труд Гранта был остановлен и эволюционное излучение Солнца вновь начало достигать Земли, потребовались бы неисчислимые эпохи для того, чтобы эти звероподобные создания снова поднялись до уровня людей. Человечество уходило, оно уже превратилось в звероподобных существ, рыщущих вокруг нас, и всё же ради них — ради того человечества, что могло бы вновь возникнуть в туманном будущем — мы продолжали борьбу, пытаясь остановить эти ужасные перемены, которые в противном случае продолжались бы до тех пор, пока на Земле не остались бы только протоплазменная слизь.

Мы подобрали нужную частоту для контуров наших регистрирующих приборов и в лихорадочной спешке расставили их с интервалом в милю, работая всю ночь напролёт. То была самая странная работа в мире: улицы и здания исполинского города, погружённые в ночное безмолвие, и бесчисленные орды зверолюдей, некогда всё это построивших, а теперь в обезьяньем страхе жавшихся к стенам перед лицом таинственной ночи. Мы сняли показания, поспешили обратно в лабораторию, и на рассвете уже переносили данные на подготовленную карту-схему этого района. Мы знали — и первые же замеры подтвердили это, — что Грант со своим ужасным механизмом скрывается где-то здесь, неподалёку от Нью-Йорка. И теперь, когда мы с Ферсоном дрожащими руками начертили графики на большой карте, мы на мгновение замерли, глядя на неё в полном молчании.

Все линии сходились к одной точке — к кварталу в центре города, расположенному от нас в южном направлении и занятому одним гигантским зданием, чья устремлённая ввысь башня была видна из окон нашей лаборатории!

Несколько мгновений мы с Ферсоном молча переводили взгляд с карты на башню. Затем без лишних слов мы развернулись, проверили магазины пистолетов, висевших у нас на поясах, и вышли из лаборатории навстречу яркому солнечному свету. Всё так же безмолвно мы двинулись на юг.

Даже если бы моя жизнь продлилась тысячу лет, из моей памяти никогда не изгладилось бы то путешествие на юг мимо безмолвных башен Нью-Йорка, которое мы с Ферсоном совершили в тот день. Ибо великий город, застывший вокруг нас в ослепительных лучах полуденного солнца, был городом невообразимого ужаса. Трупы густо устилали его улицы, а среди них стаями бегали свирепые огромные собаки, выглядевшие странно и больше походившие на волков. На каждом перекрёстке громоздились ржавеющие остовы разбитых автомобилей. Ни одно окно из тех, мимо которых мы проходили, не уцелело; тротуары и мостовые были засыпаны ковром из битого стекла. На западе, за рекой, бушевал огромный пожар, выбрасывая в небо огромные столбы чёрного, пронизанного языками пламени дыма. Но страшнее всего этого были полчища существ, сновавших по улицам и переулкам, — несметные толпы созданий, когда-то бывших жителями этого города!

Это были крупные, обезьяноподобные создания — не те обезьяны, что были прекрасно известны людям, а подобия тех пращуров, от которых люди произошли эоны лет назад. Они бродили по городу группами и стаями, насчитывавшими десятки особей. Покрытые густой шерстью, сутулые, пригибающиеся при ходьбе, в обрывках одежды, которую они носили, будучи людьми, они совершенно утратили человеческий облик. Они неуклюже переваливались с ноги на ногу, периодически пригибаясь, чтобы опереться волосатыми передними конечностями о землю. Они яростно рычали и лаяли или что-то бессвязно и громко бормотали. Большинство из них рылись в разграбленных магазинах в поисках остатков еды. Остальные бродили по улицам в поисках мелких животных и даже насекомых.

Пока мы с Ферсоном продвигались к своей цели, стаи этих существ с яростным рычанием периодически бросались на нас, но каждый раз выстрелы из пистолетов заставлял их отступить. Мы шли дальше, не произнося ни слова. На лице Ферсона застыла маска ледяного спокойствия, а у меня голова шла кругом от увиденного. Наконец мы достигли подножия гигантского здания. В нём, как мы знали, должно было находиться то самое устройство, при помощи которого Грант лишил Землю эволюционного излучения.

Ферсон впервые за долгое время заговорил со мной.

— Где-то здесь, — прошептал он. — Мы должны обыскать всё, Харкер… найти аппарат Гранта…

— А если он будет рядом с ним? — спросил я, но в ответ он лишь крепче сжал пистолет в руке.

Мы вошли в мраморный вестибюль огромного здания, погружённый в полумрак, и, спотыкаясь, стали пробираться мимо распростёртых на полу мертвецов. Быстро миновали разграбленные, разрушенные помещения первого этажа, где когда-то располагались роскошные магазины. Затем, обнаружив лестницу, стали подниматься вверх, этаж за этажом, обыскивая бесчисленные офисы и помещения этого гигантского здания. В одной-двух комнатах лежали мёртвые, кое-где царил разгром, но ни в одной части здания, казалось, не было тех обезьяньих орд. Это почему-то придало нам уверенности, и мы с учащённо бьющимися сердцами продолжили подъём.

Этаж за этажом. Мы были уже высоко; из-за пирамидальной формы здания площадь этажей становилась всё меньше. Но из темноты, окружавшей нас, не доносилось ни звука, не было никаких признаков того, что мы искали. В нас начало зарождаться отчаяние, ведь мы были уже в самой высокой части шпиля, венчающего башню, но так ничего и не нашли. Мы упрямо пробирались сквозь сумрачные залы и безмолвные комнаты, залитые золотом клонящегося к западу солнца. Но когда мы начали подниматься по узкой лестнице к последнему, самому верхнему уровню величественной башни, в глазах Ферсона, как и в моих, вспыхнул огонёк.

Сверху до наших ушей донёсся звук — размеренное, медленное тиканье, будто огромные часы отсчитывали время. С пистолетами наготове мы поднялись выше и оказались в небольшом холле у вершины башни. Рядом зияла шахта неработающего лифта, а неподалёку находилась лестница, ведущая на крышу. Прямо перед нами была единственная дверь, судя по всему, открывающая доступ ко всему пространству верхнего этажа. И из-за неё доносилось это медленное тиканье!

В едином порыве мы пересекли холл. Рука Персона легла на ручку двери — она медленно повернулась, и, к нашему удивлению, так же медленно распахнулась дверь. От изумления мы на мгновение опустили оружие и, переступив порог, остановились. В дюжине футов перед нами стоял Грант; в руке он сжимал тяжёлый автоматический пистолет, направленный прямо на нас.

Молчание. В этом молчании глаза Гранта встретились с нашими. Его суровое, волевое лицо светилось греховным триумфом и саркастическим ликованием. Я увидел, что перед нами всё пространство самого верхнего уровня башни, объединённое в один огромный зал. Огромные мощные батареи в чёрных корпусах были выстроены рядами по одной стороне помещения. Бронированные кабели шли от них через бесчисленные генераторы и трансформаторы к большому объекту в центре зала. Он был похож на гигантский прожектор, диаметром в дюжину футов или больше, закреплённый в раме, напоминающей карданные подвесы, — так, чтобы его можно было повернуть в любом направлении. Двенадцатифутовый диск внутри него беззвучно сиял белым светом, и вся эта машина была точно направлена на заходящее на западе солнце. Она медленно следовала за опускающимся светилом, плавно поворачиваясь под действием огромного часового механизма, чьё тиканье всё так же громко отдавалось в наших ушах.

Мы с Ферсоном и Грантом молча продолжали неподвижно стоять, пока Грант не заговорил. Его сдержанный голос был полон металла и издёвки.

— Ферсон и Харкер, — произнёс он. — Ферсон и Харкер, оказывается, поверившие в мою теорию… в мою силу… тогда как никто другой на Земле не поверил. Вы создали такие же излучатели, как тот, что ношу я, и избежали той погибели, что я обрушил на мир. Избежали — и пришли искать меня, с пистолетами в руках!

Мой мозг лихорадочно соображал. Я понимал: любая попытка поднять оружие означает мгновенную смерть. Сардоническая усмешка Гранта внезапно сменилась гримасой презрения.

— Пробираться через город к этому зданию, паля из пушек! — издевался он. — Выстрелы, конечно, заставили тех звероподобных тварей внизу разбежаться — и в то же время предупредили меня о вашем приближении! Вы так неуклюже подкрадывались ко мне, думая застать врасплох и положить конец трудам, которые ещё далеки от завершения!

— Это зашло слишком далеко, Грант, — медленно произнёс Ферсон. Голос его звучал странно. — Пора положить вашим трудам конец.

— Пора? — раздался в ответ полный горечи голос. — Вы ошибаетесь, Ферсон, — это должно продолжаться. Кем они стали теперь? Скотами? Животными? Мир людей, что высмеял и отверг мой труд — а ведь я мог превратить их в богов! Животные… и они станут ещё примитивнее, отступая всё дальше из одной формы в другую, пока не превратятся в первобытную протоплазму. Они требовали доказательств... и я дал им эти доказательства, отбросил человечество на эоны назад по пути прогресса! И я отброшу их и всю земную жизнь ещё дальше! Этот великий проектор… он стоит тех месяцев, что ушли на его постройку, — месяцев, когда я трудился здесь и притворялся учёным, изучающим электрические явления, работая над завершением проектора, чтобы наконец направить мощный гасящий луч в сторону Солнца! Волна, настроенная так, чтобы нейтрализовать и уничтожить ту часть солнечного эволюционного излучения, что идёт к Земле! Вы проиграли, Ферсон… Харкер… ибо вы оба умрёте в это самое мгновение, а проектор будет и дальше лишать Землю эволюционных сил, пока жизнь на нашей планете не будет отброшена этим всемирным атавизмом назад, к первичной протоплазме! Пока я один не останусь в живых на нашей…

Его пистолет громыхнул — именно в этот миг Ферсон бросился на него. Но даже пуля не смогла остановить прыжок Ферсона — настолько быстрым и неожиданным он был, — и он ударил Гранта, отбросил его назад. Я бросился к проектору.

Пистолет Гранта продолжал палить, даже когда его сбили с ног, и на полпути к машине меня словно что-то сильно ударило дважды чуть ниже плеча. Я пошатнулся, но, спотыкаясь, добежал до проектора и, оказавшись под ним, вцепился в идущие к нему кабели. Грант уже поднимался на ноги, целясь мне в голову. Но позади него Ферсон, с окровавленными губами и грудью, приподнялся, и его пистолет заговорил. Грант пошатнулся, обмяк и упал; чёрный компактный футляр на его поясе, защищавший его, оторвался при ударе об пол и отлетел в сторону.

Персон, слабея, не отводил от меня угасающий взгляд, пытаясь что-то сказать. Я потянулся, схватил кабели, дёрнул раз, другой, и они оторвались. Белое сияние диска внутри великого проектора погасло, а механизм, вращавший его, перестал тикать. Всемирный атавизм, отбросивший расы людей назад, к состоянию, в котором они были эоны лет назад, наконец-то закончился! Ферсон, глядя мне в глаза, слабо улыбнулся в знак одобрения. Затем его тело тихо опустилось на пол, и он замер, безмолвный и неподвижный, как и Грант.

Послесловие

Я пишу здесь, в этой безмолвной комнате, уже некоторое время — как долго, не могу сказать. На западе солнце уже коснулось горизонта, и его косые лучи пронизывают зал, скользя по великому проектору и по телам Ферсона и Гранта, что недвижно лежат передо мной.

Моя жизнь стремительно угасает, и всё же, ведомый древним человеческим инстинктом, я изо всех сил стараюсь успеть оставить этот отчёт о огромном изменении, чтобы люди будущего когда-нибудь, в далёкие времена, смогли его прочесть.

Люди будущего! Ибо они будут, они должны быть. Восходящее движение эволюционного прогресса было прервано, отброшено назад здесь, на Земле, но теперь оно вновь начинает своё медленное восхождение — с остановкой этого проектора, с возвращением эволюционных волн, снова воздействующих на Землю. Подо мной, в безмолвном городе, кишат обезьяноподобные орды, когда-то бывшие человечеством, но в грядущие века они снова поднимутся по эволюционной лестнице от троглодитов и диких варваров к человеку!

И именно для этих людей далёкого будущего я из последних сил пишу эти строки, как свидетельство произошедшего и предостережение, что я заключу в стальной ларец подле себя.

Пусь они будут предупреждены, и их цивилизация никогда не скатится от человека к животному, как это случилось с нашей. И если Бог даст, они прислушаются к этому предупреждению, и никто из них никогда не умрёт так, как умираю сейчас я, последний из всех людей, взирающий сквозь закатное зарево на знакомый, но бесконечно чужой город, где бродят стаи тех, кто когда-то был людьми. Закат! Закат для нашей цивилизации, для наших рас, как и для всей Земли. Но, умирая, я знаю, что после их исчезновения на медленной эволюционной лестнице появятся новые расы, новые цивилизации, как после заката и ночи обязательно наступает…