Второй вариант

Карянов лежит на спине, чтобы лучше видеть проволоку, ждет пулеметные очереди и под их шумок у самого столба режет колючку. Калинин удерживает туго натянутую, рвущуюся из рук нить, отводит конец в сторону и приматывает к верхнему ряду. Холодное железо прихватывает, сдирает кожу с пальцев, а перчатки не наденешь, руки без помех должны чувствовать ножницы, проволоку, иначе можно нашуметь.

Андрейчуку и Тинибаеву проще. Они слушают, подставляют рогатки под верхние ряды и следят, не тянутся ли от колючки тонкие проводки к минам, не подвешены ли к ней консервные банки? И кажется слухачам, что резаки работают медленно, они бы справились с делом быстрее. И Шарапов так думает. Поманив за собой Шиканова, выбирается из-под обрывчика и ползет к заграждению, чтобы подогнать Карянова, а может, и самому взяться за ножницы.

Шесть человек у проволоки, и пройден ее последний ряд. Калинин-его задача обезвредить мины - чертит в воздухе большой круг, и Полуэкт догадывается, что мины противотанковые. У них могут быть три взрывателя. Верхний Калинин вывернул быстро. Бокового не оказалось. А вот есть ли донный? Боясь подорваться, немецкие минеры, учил сапер, их ставят редко, но проверить надо, на кусочки раздолбить, раскрошить ножом промерзшую землю, сделать "проход" руке, чтобы она могла ощупать дно мины. Взмок Калинин, пока убедился, что нет донного взрывателя. А сколько на это ушло драгоценного времени!

Полуэкт послал Шиканова за группой нападения, и уже подползла она к проволоке, как что-то встревожило "Мефодия". Пустил ракету. Сначала в одну, потом в другую сторону побежали от нее по снегу тени столбов и исчезли. Пулемет зачастил. Соседи стали бросать ракеты, и светло, как днем, стало на берегу.

Почувствовав неладное, Лобатов приказал проиграть "Катюшу". Соседи притихли, а "Мефодий" гонит и гонит в ночь ракеты, и одна, не догорев, раскаленным метеоритом упала у заграждения, подпрыгнула и угодила на спину Скубе. Дернулся было Костя, чтобы сбросить ее, и застыл в неудобной позе. Масккостюм прогорел мгновенно, зашаяла телогрейка. Еще меховой жилет на парне, гимнастерка, теплая нательная рубаха, но долго ли продержится человек с костром на спине? А не выдержит, вскрикнет от адской боли, шевельнется даже всех изрешетит "Мефодий". Каких-то шестьдесят метров до ствола его пулемета.

Вжались в снег разведчики, слились с ним, не дышат. И Скуба лежит, зажав крепкими молодыми зубами рукав масккостюма и закрыв глаза, чтобы не передалась его боль товарищам и не натворили они чего не надо. Полуэкт непроизвольно тоже хватает зубами свой мокрый рукав.

"Шахту" прокрутили на своем берегу, "Город". Стихла оборона врага, догорела последняя ракета. Тут же накрыли, содрали со спины Кости факел, задавили руками, дыру на телогрейке засыпали снегом. А горелой ватой на всю округу несет. Хорошо, что ветер от немцев, а то бы...

Связисты заканчивали концерт. Над обоими берегами неслась песня о родной стране. Под ее шумок Шарапов добрался до Скубы.

- До лодок сам можешь?

Не разжимая рта, Костя кивнул.

- Там перевяжут, но придется нас дожидаться.

Снова кивок.

Надо бы еще что-то сказать Скубе, но не находит Полуэкт нужных слов и вместо них осторожно, выше локтя, пожимает Косте руку, боясь и этим легким прикосновением причинить боль.

Костя ползет медленно, неестественно прямо держа обожженную спину, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.

Непредвиденные задержки выбили из графика. "Мефодия" упустили. Через несколько минут пост примет "Николай". Придется ждать, пока он освоится и перемерзнет как следует. Под разрывы немецкой артиллерии, нащупывающей громкоговорящую установку, отошли к обрывчику.

Пока ползли, чуть-чуть согрелись. Но ненадолго. Холод шел сверху, от узкого рогатого месяца, и морозил спины. Он донимал снизу, от заледенелой земли. Встречный ветер пробирался в рукава масккостюмов, под шапки, в рукавицы, проникал в голенища сапог.

Перед выходом на задание растерлись спиртом, в портянки заложили сухую горчицу, но мороз усиливался, телогрейки и жилеты давно не держали тепло, ноги пристывали к подметкам сапог, особенно у тех, кто набрал в них воду.

Пролежали час, снова прошли проволоку, минное поле и наткнулись на малозаметное препятствие, противопехотные мины под ним. Сделать проход и обезвредить мины в двадцати - тридцати метрах от бдительного "Николая" нечего было и думать.

Шарапов махнул два раза рукой - вступал в силу второй вариант поиска. "Сухие" отошли к обрывчику, "мокрые" покинули спасительное убежище и сосредоточились у проволоки, где Бахтин успел вырыть неглубокий окопчик.

Выждал Вася, пока "мокрые" отдышались, приготовились к стрельбе, и стукнул автоматом о проволоку. "Николай" будто того и ждал. Взвилась в небо осветительная ракета, над головой засвистели пули. По пулемету ударили из автоматов. Поперхнулся и смолк. От соседа слева взлетела зеленая ракета и была продублирована соседом справа. Сигнал опасности и одновременно обозначение места нападения - догадались разведчики и, чтобы сбить вражеских солдат с толку, дали несколько ракет в другом направлении. Немецкая оборона притихла. Хлопают лишь ракетницы.

Разрядив диски, "мокрые" продемонстрировали паническое бегство. Шарапов бежал с ними последним. У обрывчика, за которым укрывались "сухие", вскрикнул и, изображая раненого, беспомощно взмахнул руками, упал лицом к реке.

По пути к Волхову кого-то ранили или убили по-настоящему - было видно, как его подхватили и потащили к лодке. Добежали! Дали красную ракету, и, не успела она погаснуть, из-за реки понеслись снаряды, стали крушить дзоты и траншеи врага.

Снова все небо в осветительных ракетах, но сколько ни вглядываются оставшиеся на нейтральной полосе разведчики в узкую полоску реки, лодки не видно. Мечется она где-то вдоль берега, спасаясь от огненных струй пулеметов, от мин и снарядов, и неизвестно, доплывет ли до своих. Еще ждать, терзаться сомнениями, пока не взлетят на своем берегу две зеленых ракеты - сигнал о возвращении первой лодки и о продолжении работы по второму варианту.

Есть две зеленые! Живы ребята! Прорвались! Скубу уже в медсанбат повезли!

Повеселели оставшиеся, сбились в кучу, прижались друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла, и стали ждать, когда начнет действовать Вася Бахтин.

Немецкие артиллеристы постреляли еще немного для острастки и успокоились. И пулеметы замолчали. Русские разведчики убежали, остаток ночи пройдет спокойно. Можно и о доме подумать, и на звезды полюбоваться.

А поиск продолжался. Сначала тихо, потом громче и с такой болью в голосе, что показалось, будто и на самом деле ранен, застонал Вася Бахтин. Правдиво стонать его учили долго, и ничего не получалось, а тут откуда что и взялось? Не может здоровый человек изобразить такую боль, разве что перемерз окончательно.

Будь проклята эта ночь и чертовы фрицы! Раненый разведчик у самого дзота "остался", а они нос из траншеи боятся высунуть. Несколько раз подал голос Бахтин - не идут. Галдеж только устроили. Может, не знают, как пройти минное поле, и послали за саперами?

Пристыли к спинам гимнастерки, свело руки и ноги, закоченели тела, но надо лежать и ждать. Жда-ать! Шарапов не сводит глаз со светящихся стрелок трофейных часов. Еще пятнадцать минут, десять, пять, три, минута, и он даст команду на отход. Проходит это время, назначает новое: тридцать секунд, еще тридцать... Последний раз - три минуты,- и пропади все пропадом! Но истекает и этот срок, а он снова медлит.

Приглушенные голоса? Скрип снега под ногами? Неужели пошли? Идут! Точно идут! Уже видно!

Автоматная очередь у проволоки. Из ППШ. Бахтинская! Скорее туда, пока нет ракет, пока не разобрались фрицы, в чем дело. Каким-то чудом ожили ноги, стали послушными тела, сердца захлестнул азарт. Второй вариант прошел: трое, скошенные очередью на снегу, четвертый пытается вырваться из-под Бахтина.

Связывать и заталкивать кляп некогда. Схватили пленного за руки, за ноги, побежали.

От множества ракет ночь вновь превратилась в день, и рвут ее пулеметные очереди, разрывы мин и снарядов. Поняли немцы, как их перехитрили, неистовствуют.

Недалеко уже до реки, но и пулеметные очереди вот-вот перекрестятся на отходящих. Сошлись, прижали к земле.

- Командир, пленного ранили! И наших троих!

- Бербиц!

Бербиц тигром метнулся к немцу, поднял на руки и побежал, защищая спиной от новых пуль. Ребята подхватили раненых. Быстрее, быстрее к лодке! Едва спрыгнув под обрыв, Шарапов кинулся к Бербицу:

- Живой? - спросил о пленном.

- В грудь ранило. Хрипит пока.

- Неси в лодку. Осторожно.

Лодка отчалила от берега и закружилась, заныряла, кренясь то на один борт, то на другой, среди рвущихся к небу фонтанов воды, возникающих и исчезающих на глазах водяных воронок.

Полуэкт проснулся от негромкого разговора. Карянов допытывал Бахтина:

- Вася, а ты его каким приемом свалил?

- Каким? - хмыкнул Бахтин.- Я так продрог, что все приемы забыл. Сбил как-то, прижал к себе, чтобы ножом не пырнул, и молил бога, чтобы вы скорее прибежали.

- А если бы их больше пришло?

- Вначале я тоже этого боялся, а потом, думаю, пусть хоть взвод, лишь бы поскорее. Как вспомню, чего мы натерпелись и все коту под хвост пошло, так заплакать хочется. Я еще в лодке знал, что "язычок" наш на тот свет отправился, но не хотел расстраивать командира.

Шарапов прикрыл глаза рукой, поглотал подступающий к горлу комок, и ему тоже захотелось зареветь, как маленькому. На этот раз он ни в чем не мог упрекнуть ни себя, ни подчиненных. Классическую разведку провели, а вернулись снова с одними документами. Вспомнил, как уходили в поиск, и того горше стало. А уходили необыкновенно. Разлили по кружкам водку, постояли тесным кругом, спели "Волховскую застольную" и поставили кружки до возвращения.

У лодок командира полка увидели. Сам отдал приказ на разведку и пожелал успеха. Совсем воспрянули духом, поверили, что захватят пленного и взяли, а привезли никому не нужный труп. Нелепая случайность, или снова допустили какую-то ошибку? Пожалуй, не надо было в кучу сбиваться. Потащил бы "языка" сразу один Бербиц, может, и обошлось, а возможно, и еще хуже получилось бы. Нет на этот вопрос ответа. И не будет. А что невезучий он, так это точно. Не одно так другое, и все к нему прилипает.

Перевернулся на другой бок и охнул. Каждая мышца болела и ныла, словно его цепами молотили.

Глава седьмая

1

Всю осень дивизию готовили к наступлению. Полки поочередно выводили в тыл на учения с боевыми стрельбами, с точным подсчетом пробитых мишеней, разбитых дзотов, разрушенных ходов сообщений и с преследованием "отступающего противника". Приучали пехоту ходить вслед за огневым валом, и поняли солдаты, что так и надо наступать - безопаснее и надежнее.

А взвод Шарапова в середине декабря почему-то перебросили под Новгород, в район бывшей деревни Городище, где во время похода на Новгород останавливался Иван III, а позднее чинил расправу над непослушными боярами Иван Грозный. Разведчики должны были наблюдать за противником и засекать его огневые точки.

Пришли на новое место ночью и ничего как следует не рассмотрели. Утром первым делом поднялись на вал недостроенной дороги и ахнули: до города рукой подать и через Волхов шагают на тот берег быки недостроенного моста.

Поначалу освещенный лучами восходящего солнца, запорошенный свежим снегом, украшенный десятками белоснежных церквей Новгород показался целехоньким, однако первая радость узнавания длилась недолго: сколько ни смотри в бинокль, целого здания не увидишь. Мертвый город простирался перед разведчиками. Черные трубы над сгоревшими крышами, просматриваемые насквозь остовы разбитых зданий, сбитые, исковерканные маковки церквей.

Прищуренными от гнева глазами рассматривали вражескую оборону. Она начиналась на той стороне реки Юрьевым монастырем, левее которого виднелось озеро Ильмень, напротив быков подходила несколькими дзотами на валу. С юго-восточной части город прикрывал старинный земляной вал, а перед ним, на вытянутом с юга на север острове между рукавами Малого Волховца, Левошней и Правошней, подступы к валу сторожил Кириллов монастырь.

Шарапов разыскал командира местной роты и убедился, что огневые точки фашистов он знает плохо.

- Да и вы их не засечете. Сегодня стреляет из одной, завтра из другой. У них в каждом доме по несколько амбразур приготовлено, любая церковь - и наблюдательный пункт, и пулеметное гнездо. Последнее время и совсем редко стреляют,- уверял командир роты.

Через несколько дней и в другом пришлось убедиться. Выскочил утром Шарапов свежим снежком бодрость нагнать, поднял глаза и застыл, голый по пояс и с полотенцем за спиной: с вала с поднятыми руками и в каком-то странном одеянии - серая куртка с капюшоном, серые же брюки и белые бурки - спускался немец ростом едва ли не с Бербица, а от него со вскинутой навстречь винтовкой пятился щупленький солдат, не то узбек, не то таджик. Заметив Полуэкта, расплылся в улыбке:

- Товарищ младшая лейтенанта, моя пленного поймала!

- А что же ты задом от него идешь?

- Дистанция надо держать? Надо. А в канаве как разойдешься?

- Молодец! - похвалил Полуэкт солдата.- Веди его в нашу землянку - нам "язык" вот так нужен,- полоснул ладонью по горлу.

Но номер не прошел. На смуглом лице солдата лишь на секунду появилась растерянность, потом он хитро прищурил глаза и заявил:

- Нельзя, товарищ младшая лейтенанта, я к своему командиру вести должна.

И "язык", целый, невредимый, прошествовал мимо.

При допросе перебежчика выяснилось, что он раньше служил на аэродроме под Харьковом и там был ранен. После госпиталя получил отпуск и ездил домой. Его город разбомбили американцы, три брата погибли на Восточном фронте, и мать очень просила его не воевать больше, а при первой возможности сдаться в плен, что он и сделал.

Жил перебежчик в землянке за быками, утром покинул ее, перешел Волхов, поднялся на вал и еще долго плутал по нему, прежде чем увидел солдата, который привел его на КП роты. Все это- немец поведал спокойно, лишь изредка умолкая, чтобы подобрать нужное слово. О своем необычном костюме рассказал:

- Первой авиаполевой дивизии видаль зимняя форма. Ошень, ошень удобна. Куртка теплая и с капюшон. Обратно вывернешь - белая. Шапка тоже карош. Уши! Уши! - Шапка была типа финской, с козырьком и опускающимся на уши и затылок задником.

Утреннее происшествие взбудоражило всех, о нем то и дело заходил разговор и в землянке разведчиков: добровольно немцы переходили на нашу сторону крайне редко.

- Не тот стал фриц! - подвел итог случившемуся Шибаев.

- Почему не тот? - не понял Карянов.

Шибаев ответил не сразу. Подбросил в печку дров, прикурил от добытого из нее уголька, затянулся два раза крепко-накрепко.

- А потому что без веры уже воюет. Из-под палки, можно сказать. В сорок первом, во время контратаки, я в воронку заскочил, а там немец. Я в полном здравии, у него вся грудь в крови и пулемет рядом разбитый. Теперь бы такое случилось - он бы руки вверх поднял, "Гитлер капут!" залопотал, а тогда приказывает на чисто русском, будто в Подмосковье родился: "Иди сюда - помоги перевязаться!" Сам перевяжешься, говорю, я тебя к нам не звал. Зубами заскрипел, глазищами сверкает, здоровой рукой шарит, чем бы в меня запустить, шипит: "Наши придут, я из тебя ремней нарежу!" Вот какие они были в сорок первом.

- Дал ему девять граммов? - поинтересовался Карянов.

- Чесались руки, но сдержался. Раз русскому выучился, пусть поговорит хорошие "языки" и тогда нужны были.

- Не нравится мне эта история,- как всегда тихо и внушительно продолжил разговор рассудительный Вашлаев, поглаживая небритый подбородок.

- Какая? Что не шлепнул?

- Сегодняшняя. Фриц через Волхов перешел, на минном поле не подорвался, в наши окопы залез, и никто этого не заметил. А если бы десяток разведчиков вместо него пожаловали? Что бы они натворили! У меня предложение есть.

- Выкладывай,- не сдержал улыбки Шарапов. Вашлаев начал неторопливо обосновывать свое предложение:

- Пока мы на КП полка жили, там и без нас сторожей хватало. Здесь, поскольку хозяева ненадежные, надо одного в траншею на вал определять, а второго у землянок. Вот так я думаю, а то спим, храпим и в ус не дуем.

Стоять на постах разведчики не любили, но на этот раз Вашлаеву возражать не стали.

- Все, командир? - спросил Бахтин.- Тогда, кто хочет побороться на сон грядущий под охраной двух надежных часовых, за мной.

- Кто желает поползать, на выход,- поднялся Шиканов.

- У кого есть силенки меня из траншеи на божий свет вытащить, прошу до меня,- пробасил Бербиц и, не увидев желающих, пожаловался:- Командир, они боятся.

- А ты не очень свою силу показывай,- посоветовал Шарапов.- Идем, охотники найдутся.

Бербиц хорошо прижился во взводе. С ним стало даже веселее. Повесят носы ребята, Миша им парочку анекдотов подкинет, и смех в землянке. Нравилось и то, что он умел подтрунить над собой. Первыми начинали смеяться глаза, посматривая на собеседников хитровато и с обещанием - а я вас сейчас ошарашу! - потом начинал подрагивать горбатый нос и слышалось хорошо знакомое: "Гы-ы".

Один недостаток был замечен за Бербицем - он боялся снарядов. "Если погибну, то от артиллерии",- говаривал Миша. У всех в памяти был недавний случай на занятиях. Немцы повели обстрел, но снаряды ложились так далеко, что никто и бровью не повел. Бербиц же сразу прыгнул в окоп и залег там намертво. Потом разрывы приблизились, и все - чем черт не шутит - тоже укрылись в окопе. Один Бахтин остался наверху, стоял на бруствере, покусывал соломинку и пытался "завязать" разговор с Бербицем: "Миша! Мишенька, вылезай ко мне, маленький. Я тебе бумажку дам, ты закуришь моего табачку, у меня даже спички есть". Ребята хохотали, а Бербиц даже не огрызнулся. И раньше, стоило на немецкой стороне раздаться орудийному выстрелу, Миша начинал искать для себя спасительную ямку. Можно было просто крикнуть: "Летит!" - и он бросался на землю. От таких шуток отвадил Вашлаев:

- Чего ржете? Он большой, а в большую мишень и попаданий больше,- сказал шутливо, а когда стали возражать, спрашивать, почему Бербиц пулеметов не боится, разъяснил серьезно:- Он вам говорил - пуля его не возьмет. Это проверено - с простреленной грудью сам до своих дополз и в госпитале два месяца всего пролежал. А на снаряды у него предчувствие. Будто у вас его не бывает.

Разведчики в предчувствия верили и перестали подсмеиваться над Бербицем: пусть чудит, кому от этого плохо?

Лобатов вернулся из полка озабоченным:

- Ермишев далеко, но нас не забывает,- сказал Полуэкту.- Приказал еще одни "занятия" провести: сходить на тот берег Ильменя.

- Все?

- По пути проверить состояние льда на озере. И доложить.

На это задание Шарапов взял с собой новеньких и Бахтина с Каряновым. К вечеру, перед выходом, занялся легкий ветерок, пошел снег. Без происшествий сходить можно, не таясь, но Лобатов такой погоде не обрадовался:

- Будь моя власть, отменил бы вашу "прогулочку", да наверху опять что-то приспичило,- сказал хмуро.

- Почему отменили бы? - не понял Шарапов.

- Да потому, что буран будет.

- Пойду спрошу у Тинибаева. Он у нас мастер по погоде.

- Ты мне эти шуточки брось, - рассердился ПНШ-2.- У Тинибаева он спросит! Наша разведка уже блуждала. На Северо-Западном, под Старой Руссой вышла. Свои едва ее не побили. Так что глаз с компаса не спускай и предупреди, чтобы тебя контролировали.

Ширина Ильменя в месте перехода около трех километров. На случай, если кто провалится, прихватили веревку. Взяться за нее пришлось на своем берегу: погода резко испортилась, все смешалось в непроглядной мгле и злой круговерти.

На озере и совсем почувствовали себя беспомощными. Ветер - хоть руками раздвигай, тело ощущает каждый шов на одежде. Провалишься, так никто не увидит и не услышит, разве что веревка спасет. А толку от этого. На таком ветродуе все равно загнешься. Осторожно шли, ощупью. Лед походил под ногами и окреп, но при подходе к западному берегу снова стал истончаться. "На глазах", если было бы что видно. Сказывается течение Волхова, догадался Полуэкт. Пришлось растянуться, чтобы н.е угодить двоим, а то и троим, в одну полынью, и ползти.

Шарапов вытащил нож, ударил им вполсилы и пробил лед насквозь. Снова ударил - то же самое. Помедлил, соображая, стоит ли двигаться дальше, но приказ был "сходить на тот берег", а не просто "побродить по -озеру". Надо его выполнять. А если кто провалится? Не отогреть ведь и всей кучей. Лед, словно живой, изгибался под телами, но командир полз вперед, и разведчики тянулись за ним. По одному, с облегчением, только теперь понимая, какая беда их миновала, выбирались на спасительную землю.

На берегу отдышались, покурили не торопясь и без опаски - в такой метели немецкие часовые не рассмотрят огоньки цигарок - и еще полежали: не хотелось снова ступать на ненадежный лед. Вперед пропустил. Выпустит ли обратно? Двинулись наконец по своим следам, растянувшись еще более, поползли с великой осторожностью, не дыша, распластываясь на снегу, чтобы хоть этим уменьшить нагрузку на лед. Поднялись, не веря в свое спасение, лишь почувствовав надежную твердь под ногами. Освобождая натруженные шеи, автоматы закинули за спины.

Погода стала еще хуже. Ветер изменился и дул с севера. Снег превратился в крупку. Она больно била по глазам. Шли, отвернув от нее головы вправо, защищая лица руками. Скоро берег, по нему до дома доберутся быстро. От этой мысли и сил вроде прибавилось, и чуть посветлело, показалось Шарапову, будто луна пробила толщу туч и дала ничтожный свет земле. Он оторвал левую руку от лица, чтобы взглянуть на компас, и увидел немцев. Немцы шли левее, и было до них не более десяти метров, иначе бы не рассмотрел их. В белых масккостюмах, с автоматами наперевес.

Вражеская разведка!

Тело стало невесомым, сердце, сделав громадный скачок, застряло где-то у горла, дыхание затаилось. В такие минуты мозг работает с быстротой молнии: "Немцы заметили их раньше. Они подошли с наветренной стороны и находятся в более выгодном положении. Автоматы у них наготове, а огня открывать не собираются, давая этим понять, что хотят разойтись. Он обнаружил их случайно, ребята могут и не видеть. ППШ у всех за плечами, пока их достанешь... Надо пропускать!" Десятки других "за" и "против" пронеслись в голове, и правая рука, впившаяся пальцами в веревку, готовая дернуть ее, замерла, ноги продолжали идти в том же размеренном темпе.

Передний, офицер, поравнялся с Шараповым, смотрит в упор. И другие вцепились глазами. Второй миновал, третий, пятый, седьмой, десятый, двенадцатый. Последний скрылся в ночи.

Разошлись!

Вздохнул полной грудью и, увлекая за собой разведчиков, бросился влево, чтобы оказаться с наветренной стороны. Упал с автоматом на изготовку. В ту же секунду, еще не понимая, в чем дело, залегли все.

Лежал, до рези, до светлых огоньков в глазах всматриваясь в метельную мглу: немцы могли уклониться от боя, не зная, много ли русских, а теперь, убедившись, что силы почти равны, могли и переиграть.

Немцы огонь не открыли, и Полуэкт начал сомневаться, видел ли он их. Спросил у ребят. Они недоверчиво закрутили головами - мало ли что померещится в такую погоду.

- Тогда и мне "померещилось". Рядышком прошли,- возразил Карянов.

Разведчики не поверили и ему. Полуэкт приказал искать следы. Они нашлись и привели к берегу. Метрах в ста от него вражеские разведчики постояли кружком и пошли назад. Похоже, тоже лед проверяли.

Всю оставшуюся дорогу Шарапов шел в подавленном состоянии. Встретились две разведки и благополучно разошлись, как расходятся на многолюдной улице случайные прохожие. Ни читать, ни слышать ни о чем подобном ему не приходилось. Да и возможно ли такое, допустимо ли? Разведчики шли с этими же мыслями и потому просили утаить от Лобатова о случившемся:

- Ему это знать ни к чему.

- Опять яриться будет.

Полуэкт и хотел промолчать, но не смог, и все, как на духу, выложил Лобатову. Ждал, что полезут вверх тонкие брови ПНШ-2 и сломаются в негодовании. Полезли и сломались, но по другой причине:

- Правильно поступил. Молодец! Полуэкт не поверил своим ушам и спросил первое, что пришло в голову:

- А почему немецкий офицер не навязал нам бой?

- Да потому, Шарапов, что он вас тоже в самый последний момент увидел, иначе обошел бы стороной, и понимал, что ты начнешь с него, а умирать дуриком кому хочется? Побили бы друг друга гранатами, порезали автоматами и все на льду остались. Пронесло вас от такой беды, что ты и не представляешь.

Полуэкт недоуменно помаргивал воспаленными, избитыми крупкой веками, виновато улыбался, а Лобатов продолжал:

- Есть такая поговорка: "Умный найдет выход из затруднительного положения, а мудрый не попадет в него". До мудрости тебе далековато, в уме же на этот раз не откажешь. Иди, отдыхай.

Разведчики не спали и встретили командира настороженным молчанием.

- Все в порядке. Даже похвалил,- сказал Шарапов.

- Не может быть! И не ругался?

- Я вам врал когда-нибудь?

Во все еще недоверчивой тишине раздался размеренный голос Вашлаева:

- Лобатов тоже может быть человеком. Почаще бы это случалось. А вообще, утро вечера мудренее. Давайте-ка спать ложиться.

Полуэкт долго не мог согреться, все крючился на нарах и кутал в шинель ноги. Заснул позже всех, и снились ему немцы. Шли они гуськом по льду озера в ясный солнечный день, и было их так много, что последние еле виднелись, а ему отказали и руки и ноги, не мог даже до гранаты дотянуться. Но и немцы не стреляли, проходили мимо, чтобы оставить у себя в тылу и взять в плен живым.

Проснулся весь в поту-Вашлаев только что сменился с поста и вовсю раскочегарил печку. Он.брился. И так ловко у него это получалось, что Полуэкту тоже захотелось попробовать. Пора было и начинать - уже и усы чернели, и о подбородок рука кололась.

Бритва была острой и без порезов не обошлось, но Шарапов остался доволен. С лицом, украшенным бумажными наклейками, показался себе очень даже значительным и взрослым. Несколько седых волосков в висках заметил и совсем обрадовался. Еще позаглядывал в обломок зеркала и чуть не хватил себя по лбу: день рождения у него сегодня!

Сказать ребятам? Не стоит, пожалуй. Если бы двадцать исполнилось, еще лучше двадцать один - другое дело, пока же лучше помалкивать. А вот домой, в городок Данилов хоть на часок заглянуть, отца с матерью, сестренок повидать захотелось до смерти. И, как наяву, увидел всех, дом свой, недалекий сквер, в котором играл с ребятами в сыщики-разбойники, школу, лыжню, что, поплутав по городу, в лес уводила. Пушка к чему-то самодельная вспомнилась. Смастерил ее с друзьями в летние каникулы после окончания финской войны. На пробный выстрел пороха не пожалели, вместо ядра натолкали в ствол камней и гаек, пыжи забивали поленом и до того усердно, что застряло оно и не вынималось. Побились, потужились с ним и бросили - заряд все равно выбьет.

Пушка бабахнула сильно, весь городок содрогнулся, а она целехонькой осталась. Прибежали милиционеры и конфисковали смертоносное орудие. "Артиллеристы" разбежались и порку от родителей получали вечером, а он даже подзатыльника не схлопотал. Отец уехал в командировку, а мать по-своему рассудила: "Что мне с тобой делать, прямо и не знаю,- начала советоваться с ним.- Нравится мне, что ты всем интересуешься - пригодится когда-нибудь, но почто же вы, дурьи головы, пороха-то столько натолкали? Сыпанули бы немного, и ладно. Все равно бы бабахнула".- И, задумавшись о чем-то своем, забыла про него.

Он любил и уважал отца, а мать считал необыкновенной женщиной, подлинным самородком. Она вышла замуж из большой семьи и работу знала всякую, а расписаться не могла. Стала учиться. Сначала ликбез закончила, потом на домашний рабфак поступила, а когда ему исполнилось десять лет и родились двойняшки, Аля и Вера, мать решила, что ей надо учиться дальше. Кто будет помогать детям, если сам все время в разъездах? Пошла в вечернюю школу. И очень гордился Полуэкт, что перед этим она не с отцом, а с ним посоветовалась: "Возьмешь на себя новую обузу - пойду, а откажешься, так не знаю, что и делать. Нинушке бы надо нянчить, девчонка все-таки и на год всего младше, но с тобой мне как-то надежнее".

Зашлось сердце от такой похвалы и доверия такого, пообещал: "Учись, чего уж там. Я справлюсь". И справлялся. Вечерами с маленькими сестренками возился, днем и в школу успевал сходить, и в магазин за продуктами, и уроки приготовить, и в футбол поиграть, и на лыжах походить.

Хорошая жизнь была до войны. В детстве.

2

Время было послеобеденное, ленивое. Поели без аппетита. Если повар свой и готовит по заказу, а между завтраком и обедом можно чаи погонять, сильно не проголодаешься. Не спеша помыли котелки. Кому положено- ушли на посты, кому стоять на них ночью - спать завалились. Бахтин попросил Бербица, чтобы анекдоты потравил, но тот рыкнул, чтобы Вася отвалил.

Последнее время перепалки между Андрейчуком и Тинибаевым отошли на второй план, а вот если схватывались Бахтин с Бербицем, тут было что послушать. Но Вася почему-то промолчал, взял гармонь, поперебирал лады, откинул назад челочку и тихо запел:

Многие из девушек никогда не думают,

Что, когда за Родину грянет жаркий бой,

Ты за них, за девушек, в первом же сражении

Кровь прольешь горячую, парень молодой...

Эту перефразированную каким-то обманутым женихом песню во взводе любили и пели тревожно, словно в предчувствии будущих измен. Но какое отношение она имела к Бербицу? Ему лишь моргнуть, и любая на якоре будет. Вася, видно, это понял и завел другую, и тоже где-то с середины:

И в грудь навылет раненный,

Скомандовал: "Вперед!

За Родину, за Сталина!"

Упал на пулемет.

Бербиц открыл глаза и насторожился.

Однажды утром раненых

Полковник навестил.

- Откуда ты, отчаянный?

Он ласково спросил.

Спел Бахтин еще один куплет, сжал меха и вздохнул:

- Хотел Мишу развеселить, да все слова не те попадаются. "И в грудь навылет раненный" - подходит, а дальше? Полковник его не навещал, и не с Васильевского острова Миша, и пулемет он только издали видел.

Бербиц не откликался.

- Миша, тебя, часом, пчелы не покусали? Нет? А что ты такой тихий и печальный? Не отвечает. Заснул,- понизил голос Бахтин,- Тогда я вам, ребята, об одной охоте расскажу. Леса вокруг нашей деревни гу-стущие, и чего в них только нет, а уж медведей! Летом к ульям как тракторы прут и ничего не боятся. Так вот, собрались мы зимой одного из берлоги поднять, а он храпит, аж в Москве слыхать...

- Ты, конечно, в группе захвата был? - не удержался Бербиц.

На него зашикали - не мешай, дай высказаться.

- Я его должен был раздразнить, Миша, чтобы он из берлоги вылез. Вырубил жердинку подлиннее, один конец заострил, и как пикой его под седьмое ребро.

Взревел так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Снег от его рева обвалился, и в берлоге как бы амбразура получилась. Лапа из нее показалась, вторая, и вылезает из берлоги прямо на меня Миша-Бербиц.

От потрясшего землянку хохота проснулись спящие, стали спрашивать, что случилось? Отвечать было некому, даже Бербиц покачивался из стороны в сторону, его глаза довольно поблескивали, а нос возбужденно подрагивал.

- И дальше что было? - спросил Миша у Бахтина, когда смех пошел на убыль.

- Больше ничего. На этом все и кончилось,- уже чувствуя какой-то подвох, настороженно ответил Бахтин.

- Ну, не скажи, Василек. Вылезал я, если ты помнишь, не прямо, а чуть-чуть накось. Вылез и попер на Васю, как трактор. Он жердинку в сторону, валенки - в другую, чтобы бежать было легче, и босиком, аж пятки сверкают. До дому, значит. Зачем, вы думаете? В огород. В самый дальний угол, под дырявый навесик, который они уборной называют. И потом еще целую неделю через час туда бегал,- перекрывая смех, рокотал Бербиц.

Ребята катались на нарах, охали, повизгивали.

- Побрил он тебя, Вася, по-бри-ил,- стонал повар Забаров.- Ой, держите меня - упаду.

Всхлипывал, словно икал, Вашлаев. Сгибаясь и разгибаясь, отвешивал поклоны Шиканов.

В шуме и не заметили, как в землянку вошел связной полка, достал из противогазной сумки пачку писем, газеты и стоял, помаргивая и не понимая, почему так развеселились разведчики. Постоял, постоял и гаркнул:

- Тихо! Почта пришла!

Письма разбирали, еще похохатывая, поглядывая на Бербица - надо же, как вывернулся, самого Бахтина на лопатки уложил. Начали было читать послания из дому и прервались, услышав от Шарапова:

- Письмо от Скубы, ребята!

- Читай, командир. Вслух читай.

Костя писал, что спина его поправляется, скоро обещают выписать, и он желал бы вернуться в свой взвод, если, конечно, примут.

- Какой разговор? Пусть возвращается!-обрадовались разведчики.

- С Костей можно в разведку ходить. Я думаю, командир, надо написать хорошее письмо и всем подписаться. Попросить, чтобы приезжал к нам. Вот так я думаю,- сказал Вашлаев, оглядел всех ясными голубыми глазами и добавил:- Как хотите судите, но я тогда загадал: выдержит Скуба - живой с войны вернусь, нет - пропасть в ту же ночь. И вот видите - живой! Хорошее письмо надо написать.

- Договорились, а что с фрицами будем делать? - Противник упорно не раскрывал свои огневые средства, и начатая было схема оставалась почти пустой.- Как раздразнить их, чтобы взбесились? - продолжал свою мысль Шарапов.

- Я давно говорю, что надо костерок запалить на нейтралке, так вы не соглашаетесь,- укорил Бахтин.

- Правильно. Кубометров двадцать дровишек погрузить на сани, Вася на тракторе их в любое место доставит, а Карянов на его пути будет мины снимать,гоготнул Бербиц.

- Согласны, если ты костерок поджигать будешь,- рассмеялся Карянов.

- Костерок ерунда, а вот дымовые шашки можно попробовать. И тащить легче, и в разных местах гореть будут. На них лучше купятся,- перевел разговор в деловое русло Спасских.

- А ты подумал о том, что пока шашки растаскивать будем, все минные поля перепашем,- возразил Вашлаев.- Тут надо все основательно взвесить.

- Пока ты "взвешиваешь", командиру втык сделают.

- Ребята, взгляните-ка на этот рисунок, - снова подал голос Карянов.

На только что полученном с Урала конверте была карикатура на Гитлера.

- Хочешь фрицам письмо отправить в этом конверте? - усмехнулся Шарапов.

- Да не-е-ет. Нарисовать покрупнее и повесить. Вот тут-то они огонь откроют!

Конверт пошел по рукам. Ребята загорелись. Половину разведчиков война, как и Шарапова, оторвала от школьных парт, и поозорничать они любили, а тут представлялась такая возможность. Даже старички, Родионов и Селютин, одобрили предложение Карянова, даже Вашлаев не предостерегал, а Латыпов предложил:

- Если рисовать, так мою.- Достал давно вырезанную из журнала карикатуру на Гитлера и пояснил:- Это он после Сталинграда. Все лицо в наклейках.

- А где найти художника? - голосом Вашлаева спросил Полуэкт.

- Фью, сами будто не нарисуете? - разведчики давно обращались к нему на "ты", но иногда по непонятным причинам начинали вдруг "выкать".

- На листок бы перерисовал, а тут же большую надо.

- Сумеете, товарищ младший лейтенант. Здесь важно главное сходство уловить, а чем дурнее получится, тем лучше.

Один раз Полуэкт карикатуру рисовал. В третьем классе, на Мистера Твистера, бывшего "министра" и миллионера, и получил за нее первую премию линейку и резинку. Домой мчался со всех ног, распахнул дверь и крикнул с порога: "Мама, мне премию дали! Вот посмотри!" Протянул зажатые в вспотевшей руке сокровища. Мать поняла его возбужденное состояние, полюбовалась подарками и похвалила: "Постарался - и получил. Надо, сынок, все хорошо и по уму делать, в любую работу усердие вкладывать, тогда и уважение к тебе будет". Слова матери запомнились.

Мистер Твистер у него получился, а Гитлер?..

- Не нарисовать мне, ребята. Да и на чем?

- Сходите к ПНШ-2. Пусть простыней привезет. Остальное сами достанем.

Упоминание о Лобатове и совсем расхолодило. Высмеет, детский сад упомянет... А ребята завелись, им не терпелось действовать. Они бунт подняли, грозили, что сами пойдут к ПНШ-2 и рисовать будут сами, если он отказывается. Пришлось пойти. Лобатов, пойми его попробуй, тоже в азарт вошел:

- Дело придумали! На Новый год мы им такой "праздничек" устроим, что не вытерпят, раскошелятся.

Не откладывая дела в долгий ящик, съездил Лобатов в тыл, привез четыре сшитые вместе простыни и ведро колесной мази. Взводные умельцы тут же растолкли ее, добавили уголь, чтобы была почернее, сделали кисти и выровняли площадку. Все готово, рисуй, командир!

Он хотел сначала сделать углем контур, но всмотрелся в карикатуру и решил, что этого носатого изверга "схватит" и без наброска. Храбро ступил на полотно, фуражечку помятую с высокой тульей нарисовал, челочку из-под нее растрепанную выпустил, нос, глазки маленькие и растерянные изобразил, поднялся на вал к многочисленным зрителям, чтобы взглянуть на работу издали, и дальше рисовал еще смелее. И получилось! Подпись после жарких споров сделали самую простую: "Не стрелять!" Решили на психику давнуть, чтобы упрямство фашистское взыграло. Ночью вывесили карикатуру на берегу Волхова.

Первый день нового, тысяча девятьсот сорок четвертого года начинался медленно и неуверенно. Долгое время карикатура была не видна, разведчики забеспокоились даже, не сняли ли ее немцы ночью, но вот огромное красное солнце приподнялось над землей, бледнея, поползло вверх, на какое-то время скрылось за тучей, а когда вышло из-за нее, высветило полотно так, что рисунок стал виден и с обратной стороны.

Ликующие возгласы пронеслись по окопам, а на обороне противника первозданная тишина. Как будто ничего не случилось, как будто не карикатуру, а настоящий портрет повесили русские, и все радуются этому и почтительно взирают на своего фюрера. Полуэкт недоуменно взглянул на Лобатова.

- А ты как думал? Стрельни, и загремишь в концлагерь, если на месте не шлепнут.

- Согласовывают. К начальству побежали,- расплылся в улыбке Латыпов.

Через час с южной окраины без маскхалатов - не оказалось, видно, под рукой, поползли шестеро. Это днем-то, при ясном солнышке!

- Не стрелять! - крикнул Лобатов.- Пусть поползают в праздничек.

- Надо было мины поставить, маленькие, пехотные.. Почему не подсказал, Вашлаев? - подковырнул, приплясывая от холода и нетерпения, Тинибаев.

- И без них не снимут,- не сводя глаз с немцев,, отмахнулся Вашлаев.

С остановками, медленно, немцы ползли вперед и были уже метрах в ста от столба, на котором висела карикатура, когда Лобатов попросил пулеметчиков пугнуть их. Очередь только началась, а шестерка вскочила и, петляя, понеслась назад под улюлюканье и свист разведчиков. Через полчаса еще четверо показались. В маскхалатах. Эти сначала двигались короткими перебежками, затем деловито поползли. Шустряков пришлось отгонять по-настоящему. Одного убили или ранили, и снова наступила тишина.

В полдень гитлеровцы где-то в глубине улицы установили противотанковую пушку. Первый снаряд продырявил Гитлеру щеку, второй - слизнул челочку. Появилась дыра на подбородке, слетела фуражечка, но, видно, подрагивали руки у наводчика, отказывал глаз - не мог попасть он в столб или перекладины, а от соприкосновения с тонкой простыней снаряды не рвались, и карикатура продолжала висеть, пока не была искромсана в клочья.

Номер не прошел: систему огня фашисты не раскрыли даже частично. Но стрелять по Гитлеру им все-таки пришлось, и разведчики были довольны. Латыпов и Шиканов на радостях устроили борьбу. Тинибаев кружился в каком-то казахском танце. Андрейчук передразнивал его. Глядя на них, посмеивался Вашлаев, улыбался даже самый невозмутимый и тихий во взводе Селютин.

Глава восьмая

1

На четвертый день нового года Лобатова и Шарапова неожиданно вызвал командир полка. Едва поздоровались, объявил:

- Обстановка сложилась так, что через три дня, не позднее, "язык" должен стоять вот тут,- ткнул пальцем на дверь землянки.- Никакие трудности и чрезвычайные обстоятельства во внимание приниматься не будут. За пленными пойдут разведчики всех полков, но пора его взять и нам. При выполнении задания отличившихся представим к награде, а тебе, Шарапов, при первой возможности сверх того обещаю отпуск на десять дней. При невыполнении - не взыщи.

Обратную дорогу ехали в кошеве бок о бок и молчали. Полуэкт успел прикинуть несколько вариантов поиска, выбрать наиболее выгодный и подумать о том, как хорошо бы съездить в отпуск, появиться дома в новеньком обмундировании, с погонами на плечах и наганом на боку. Замечтавшись, спросил:

- Как вы думаете, товарищ старший лейтенант, Ермишев не обманет?

- Ты о чем? - не понял Лобатов.

- Отпуск даст, если притащим пленного? Лобатов отстранился от него, чтобы рассмотреть получше.

- Дитя ты, дитя. Поманили красивой игрушкой - и обрадовался. Какой отпуск, если со дня на день наступление начнется? К маме ему захотелось!

- Точно, товарищ старший лейтенант, я ее почти год не видел. А вам разве не хочется побывать дома?

- Мне отпуск не обещали,- отрезал Лобатов.- Я кто? Всего ПНШ-2, все время "околачиваюсь" в тылу, с артиллеристами, чтоб вас лучше прикрыли, договариваюсь, простыни шью, колесную мазь ворую.- В голосе Лобатова звучала обида, но закончил он мирно, хотя и не без иронии:- Обмозговывай операцию со своими орлами и приходи.

Лобатов предлагал обсудить предстоящий поиск с разведчиками! Это было до того ново, что Полуэкт не нашелся, что и ответить.

А разведчики засиделись без дела, и известие о новом и спешном задании восприняли с радостью. Выдвинутое для затравки предложение брать пленного на той стороне Волхова, в районе быков, отвергли категорически.

- На тропу надо идти. Мы уже думали. Шарапов сидел веселый, светлые глаза его довольно щурились и поблескивали.

- Интересно у вас получается: я всего два часа назад о задании узнал, а вы уже все решить успели.

- Так ведь не отдыхать нас сюда послали,- отозвался Вашлаев,- когда-то и поработать надо.

- Ну что ж, давайте обсуждать конкретно,- предложил Полуэкт, убедившись, что разведчики пришли к той же мысли, что и он.

О тропе в Кириллов монастырь рассказали местные солдаты. Шла она почему-то не напрямик от вала в восточной части города, где между ним и монастырем было кратчайшее расстояние, а с южной стороны, подходила к левому рукаву Волховца Левошне, какое-то время тянулась вдоль нее, потом пересекала речку и устремлялась к монастырю. Ходили по ней немцы два раза в сутки, в вечерние и утренние сумерки. Видимо, доставляли гарнизону пищу и боеприпасы. Подходы к тропе тоже казались удачными: от вала недалеко до Правошни, по ней пройти к Левошне и там, где тропа ближе всего подходит к берегу, сделать засаду. Крюк придется большой делать, но зато под прикрытием берегов можно идти в рост. И мин на речках наверняка нет.

- А если тропа прикрыта спиралью и заминирована?- вспомнил Шарапов о первой неудаче под Зарельем.

- Так сейчас у нас все саперы, командир. Разминируем.

О деталях договорились быстро, а вот сколько народа брать, Шарапов решил не сразу. Встреча предстояла скорее всего с большой группой противника, но есть ли смысл уравновешивать силы? Не лучше ли отобрать самых надежных? Меньше будет шума, потерь и всяких неожиданностей. Еще раз взвесив возможности каждого, объявил:

- На задание пойдут: Спасских, Бахтин, Бербиц, Тинибаев с Андрейчуком, Карянов с Калининым, Латыпов и Шиканов. Идем завтра. Готовыми быть всем. Вопросы есть?

- А нас когда возьмете? Мы тоже хотим,- обиделись новенькие.

- Не беспокойтесь. Еще находитесь.

- Хоть бы фриц попался маленький да тощенький, чтобы тащить легко было,пробасил из своего угла Бербиц и этим как-то смягчил возмущение "обойденных".

Утром разведчики, к удивлению местных солдат, высыпали из землянки в сапогах. Вырядились в них потому, что всю ночь топили печку и сушили валенки в мокрых, как ни осторожничай, снег скрипит под ногами.

К четырем часам дня поисковая группа была готова. Встали кругом и тихо запели любимую песню волховчан:

...Вспомним о тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло ломая врагу.

Пусть вместе с нами семья ленинградская

Рядом сидит у стола,

Вспомним, как русская сила солдатская

Немцев за Тихвин гнала.

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мерзлых лежал блиндажах,

Бился на Волхове, бился на Ладоге

Не отступал ни на шаг...

Вспомним и чокнемся кружками стоя мы

В братстве друзей боевых,

Выпьем за мужество павших героями,

Выпьем за славу живых!

Хороша песня, будто специально для разведчиков написана. Перед поиском ее только и петь, когда жизнь свою наизнанку выворачиваешь, перебираешь по косточкам и гадаешь: вернешься невредимым, калекой или фриц тебе на тот свет подорожную выпишет. Разбередила душу песня почти до слез, и не удержались, повторили две последние строчки:

Выпьем за мужество павших героями,

Выпьем за славу живых!

Вышли из землянки, на вал поднялись, от него на Правошню двинулись. Берега ее оказались не такими высокими, как предполагали. Местами пришлось в три погибели сгибаться, кое-где и ползти. Из Левошни, еще светло было, разглядели спины четырех немецких солдат. Они опередили группу. Полуэкт не выдержал и побежал, и бежал до тех пор, пока не схватил его за руку Спасских:

- Не успеть!

Еще раз прикинул расстояние. Чуть-чуть бы пораньше выйти! Пришлось залечь и пропустить четверку в монастырь. Может, еще пойдут? Другие?

На тропу сползал Спасских и доложил:

- Метров пятьдесят до нее. За тропой на кольях телефонная связь. Удобное местечко!

Часа три пролежали в засаде - и новые не идут, и те четверо не возвращаются. До утра остались в монастыре, а возможно, и до следующего вечера.

На обратном пути, чтобы выиграть время при следующем выходе, спрямили угол между Левошней и Правошней, проторили между ними борозду и как-то не особенно расстроились, что вернулись пустыми. Настроения не испортил даже Лобатов, накинувшийся на Шарапова:

- Надо было дождаться возвращения четверки, а то сходили на прогулочку.

- Вот утром и дождемся.

- Если они опять раньше вас не проскочат.

В землянке, остыв после стычки с Лобатовым, Полуэкт поделился с разведчиками мыслями, которые донимали его всю обратную дорогу:

- А что, ребята, на тропе "языка" взять можно. Если даже пошлют погоню, то она нас в Левошне искать станет, а мы в это время уже в Правошне будем.

- Возьмем, командир, такого вариантика у нас еще не было, но бери-ка ты нас всех, чтобы в случае чего. и от погони отбиться.

- Правильно! Пойдем всем взводом!

Ребята предлагали дело, и Шарапов с ними согласился.

Остаток ночи прошел в тихих разговорах, а под утро, когда настала пора собираться в дорогу, дремавший Вашлаев вдруг поднял вверх указательный палец:

- Лучше на вечер отложить, командир, чтобы впереди ночь была, а не светлое утро.

- Проснулся! И как всегда вовремя!-развел в крайней досаде руками Спасских.

- Я не спал. Я думал, как сделать лучше, а вы смотрите,- миролюбиво возразил Вашлаев.

- Стратег! - всегда спокойный Спасских вскочил, чтобы сказать кое-что покрепче. Вместо этого продолжил с сожалением в голосе: - А ведь он прав, ребята.

Спасских недолюбливал Вашлаева, однако был справедлив и объективен даже в гневе. А вот что скажет ПНШ-2?

Лобатов, узнав о новом решении, взвился по-настоящему:

- Вы же там наследили! Нельзя тянуть до вечера!

- Следы заметены. Не обнаружат.

- У тебя все легко получается, вот только дела не видно.

- Товарищ старший лейтенант! - повысил голос Полуэкт, но Лобатов оборвал его:

- Тебе старшего лейтенанта мало, тебе надо с командиром полка поговорить. Я ему сейчас и доложу о твоих фокусах.

И доложил. С улыбкой протянул трубку:

- Ему все объясни, если ты такой грамотный. Пришлось выслушать еще один разгон.

- Что молчишь? Я тебя слушаю,- раздался сердитый голос Ермишева.

- Товарищ пятый, задание будет выполнено. Откладываю его по сложившимся обстоятельствам. Больше по телефону ничего добавить не могу.

Ермишев долго молчал, потом жестко сказал:

- В случае срыва пеняй на себя. Миндальничать больше не буду.

- Приказал идти утром? - с надеждой спросил Лобатов.

- Нет, пойдем вечером,- подражая в тоне Ермишеву, ответил Шарапов.-Вы-то чего боитесь, товарищ старший лейтенант? Вся ноша теперь на мне, а с вас как с гуся вода: "Не послушал, сделал по-своему".

- Но-но-но, не зарывайся.

- Где уж мне. Разрешите идти?

- Иди иди,- с угрозой в голосе разрешил Лобатов.

Плохо начинался этот день для Полуэкта. К ругани Лобатова он привык и сносил ее легко, осадок же от слов командира полка и особенно от его тона остался тяжелый. Не заходя к себе, поднялся на вал: еще раз прикинуть план операции, новую расстановку сил, и не успел. Деньги к деньгам, беда к беде. В траншее вдруг появился незнакомый младший лейтенант, маленький, худощавый. Спросил неожиданно громким басовитым голосом:

- Где здесь разведчики располагаются?

- А тебе зачем? - учитывая возраст и равное звание, сразу перешел на "ты" Шарапов.

- Назначен командиром взвода.

- Вот как?! Ну что ж, пойдем провожу к ПНШ-2.

Еле затолкал бинокль в футляр и пошел, придерживаясь рукой за стенки окопа, ненавидя и себя, и своего преемника, который заявился на все готовенькое и вечером, конечно же, возьмет пленного. Обида копилась в сердце и толчками отдавалась в висках: "Лобатовское дельце! Позвонил Ермишеву и еще что-нибудь наябедничал".

- А что случилось? - заметил младший лейтенант необычное состояние Шарапова.

Он не ответил, дверь землянки ПНШ-2 рванул без стука, вошел в нее с полыхающим лицом.

- Прибыл новый командир взвода. Знакомьтесь, товарищ старший лейтенант,со злостью выговорил Лобатову. Увидел, как у того забегали глаза, как суетливо он заперебирал какие-то бумаги, опасливо взглянул на телефон. Еле сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего, спросил:-Разрешите идти?

- Погоди, Шарапов, надо объясниться.

- Зачем? Мне все ясно.

- Далеко не все. Товарищ младший лейтенант, посидите у меня. Мы скоро вернемся.- На улице предложил: - Вот на бревнышке и устроимся. Садись, Шарапов.

- Перед начальством привык стоять,- продолжал дерзить Полуэкт.

- Да не петушись ты! Нашел время. Да, я просил дать еще одного офицера, но не на должность командира взвода, а дублером, помощником, если хочешь...

- Вместо Спасских? Так Олег же раз-вед-чик, а этот пока кот в мешке,неприязнь к Лобатову невольно перешла и на младшего лейтенанта.- Два офицера в одном взводе! Это что-то новое, товарищ старший лейтенант.

- Опять за свое,- повысил голос и Лобатов.- А нового-то как раз ничего и нет. Ты был стажером-наблюдателем? В стрелковых взводах были стажеры при командирах? Вот и его считай стажером. Ты не двужильный, а взводу скоро придется действовать на два фронта. Разве плохо, если вторую группу поведет офицер? И, если откровенно, все мы под богом ходим, Шарапов. Сегодня ты есть, а завтра тебя нет. Кого тогда прикажешь назначить командиром взвода?

В словах Лобатова была своя логика, но было и такое, что не укладывалось в сознании Полуэкта, и он решил выяснить все до конца.

- Кто поведет разведку?

- Ты, ты, а Смирнов возглавит группу прикрытия. Сразу и проверим, на что он способен.

- Вы могли об этой "операции" раньше сказать? - еще не уступал Полуэкт.

- Мог, и надо было, но не хотел тебя волновать до разведки - Смирнова позднее должны были прислать. Удовлетворен?

- Не знаю, как его примут ребята. Мне они вон какую проверку устроили.

- А вот это во многом будет зависеть от тебя,- отрезал Лобатов.

- Хвалить должен? А за что? Я же его не знаю.

- Сейчас узнаешь. Остыл? Тогда пойдем побеседуем.

Новенький оказался вологодским пареньком. До ранения служил в разведке, имел звание старшины, участвовал в четырех поисках, в одном из которых был взят пленный. За эту операцию награжден медалью "За отвагу", а офицерское звание получил после окончания курсов. Держался Смирнов независимо, чувствовалось, что парень с характером. Понравилось Шарапову и то, что известие о стажировке Смирнов принял без обиды, даже с некоторой радостью. И отошла, смягчилась готовая озлобиться душа Полуэкта, на веселых ногах побежал подготовить ребят к встрече с новеньким, расположить к нему, дела кое-какие сделать - и нос к носу столкнулся с Селютиным. Разведчик попросил не брать его на операцию.

- Почему, Селютин? - удивился Полуэкт.- Все рвутся, даже повар Забаров решил отличиться, а вы?

- Предчувствие имею плохое, товарищ младший лейтенант.

Шарапов взглянул на него внимательнее, вспомнил, что дня два уже Селютину не по себе, он старался уединиться, беспрерывно курил, представил, как нелегко было Селютину обратиться с такой просьбой, и сказал как можно мягче, чтобы не обидеть человека:

- Мне кого-то надо оставить у пулеметчиков. Вот вы с ними и побудете, пока ходим. Договорились?

- Спасибо, товарищ младший лейтенант,- повеселел разведчик,- а то давит меня и давит, как будто смерть свою чувствую.

- Ладно, чего там. Со всяким бывает. Вы не переживайте.

Известие о Смирнове разведчики встретили холодно, но, когда узнали, что он "из своих", потеплели и спросили, посмеиваясь:

- Испытывать будем?

- Обязательно. Возглавит группу прикрытия.

- Так сразу?

- Он же разведчик.

- Так-то оно так, но надо бы присмотреться.

- Вопрос решен.

- А как с Лобатовым?

- "Заложил" я себя и без пленного не вернусь. Прихвачу сухарей, ночь пролежу, но возьму.

- Не переживай, командир, и мы прихватим. Надо будет, все останемся.

- Спасибо, ребята!

Вышли на этот раз пораньше. Знакомая дорога давалась легко, и в Левошне оказались быстро. Но едва Шарапов выглянул из-под берега на поле, увидел идут восемь человек, и почти там же, где и вчера. Выдохнул:

- Группа нападения за мной! Прикрывающим не шуметь!

И снова бегом к месту засады. Только бы успеть, только бы не упустить! Сердце рвется и режет в груди, не хватает дыхания. Скорее! Скорее! Вот оно, место засады. Опередили!

Рядом задышливо падали разведчики. Пока бежали, группы нападения и прикрытия перепутались и залегли не в том порядке, как намечали, но перестраиваться поздно. Сойдет.

Немцы приближались. Тропа все ближе подводила их к берегу. Метров на десять еще можно подпустить и - подавать команду. И тут не выдержал нервного напряжения, нажал на спусковой крючок повар Забаров. Ему дали тумака, но дело было сделано, пришлось пустить в ход автоматы, нападающим ринуться на немцев положение мог спасти лишь стремительный бросок на сближение. Справа от Полуэкта, грудь в' грудь, неслись Спасских, Бахтин, Бербиц, Андрейчук и... Смирнов! Он-то почему? Крикнуть, вернуть назад некогда, и сердцу не выдержать крика - и так бьется в груди молотом.

Фашисты лежат как поленья. Крайний слева вскакивает, оглядывается, чтобы бежать, и меняет решение. Хлесткая автоматная очередь от живота, удар в челюсть. Кровь заливает лицо, но Шарапов продолжает бежать. Бежит от него и немец, спотыкается, падает. На ходу автоматом по голове ему и дальше к проводу. Связь не должна работать - эта обязанность на нем. Выпластал кусок гупера, осмотрелся.

Двое фрицев убегают. По ним не стреляют, чтобы не вызвать ответный огонь. Правильно. Четверо, кажется, убиты, а один окружен, но не дается. Бербиц валит его мощным ударом. "Не убил бы, черт окаянный!"- вздрагивает Полуэкт, но немец кошкой вскидывается с земли, выхватывает гранату. Еще удар. Лежит. Его подхватывают и волокут к реке.

Хорошо сработали. Молодцы! И еще одного можно прихватить, которого он автоматом стукнул. Шарапов бежит к нему. Не двигается. Притворяется, гад! Проверил пульс, дыхание. Мертвый! Со страха, что ли, скончался? Он же совсем легонько ударил. Забрал автомат, документы и бегом к реке. Там собрались уже все.

- Отходим. Быстро! - командует Полуэкт, а Смирнову напоминает: - Ты возглавляешь прикрытие. Бербиц взваливает пленного на плечи, как когда-то Бахтина, и бежит первым. Пропустив вперед группу нападения, отходит и Шарапов, на ходу бинтуя голову. Рядом пристраивается Карянов.

- Еле иду,- жалуется,- так пнул фриц чертов, что чуть ногу не сломал.

В землянке Шарапов увидел кровь по правому боку и рукаву Бербица.

- Тоже ранили? Сильно?

- От него вон,- кивнул Бербиц головой на пленного.

У Полуэкта подкосились ноги:

- Опять ранен? Куда?

- Сейчас посмотрим. В ногу, кажется. Стянули с дрожащего пленного белые, все в крови, бурки.

- Икра прострелена, командир,- поднял голову Бахтин и рассмеялся:-Мужественным разведчиком Забаровым.

- Посмотрите, нет ли еще ран? По-русски понимаешь? - спросил у пленного.

Тот промычал что-то невразумительное.

- Все остальное в порядке. Пахать на нем можно,- доложил Бахтин.

Шарапов облегченно вздохнул и, почувствовав головокружение, слабость, привалился к стене. Рана начала рвать и "токать".

Сестра прибежала, взглянула на него и рассмеялась:

- Кто это вас так укутал, товарищ младший лейтенант?

- На ходу бинтовался. Сначала его перевяжите,- указал на пленного.

- Вот еще! Подождет, - фыркнула сестра и, все еще посмеиваясь, начала разматывать бинт. Осмотрела рану и сдвинула брови: - Будь иной поворот головы, и не в ухо бы вышла, а в затылок. Повезло вам, товарищ младший лейтенант!

- Повезло?! Если так везти будет, то, пока до Берлина дойдем, без ушей останемся,- не согласился Вашлаев.

Засмеялись. И шутка была удачной, и настроение подходящее.

- Его перевяжите, укол и все, что надо, сделайте,- снова попросил сестру Шарапов, боясь, чтобы не началось заражение и не умер первый пленный.

Бербиц уже давно нетерпеливо поглядывал на пустые кружки, нос его подрагивал, глаза горели.

- Где наш лихой разведчик? Забаров, приступай к исполнению и доложи, почему без команды огонь открыл? Наливай полнее - сегодня за удачу пить будем! И ему плесни,- повел густыми черными бровями на пленного.

Забаров нынче послушен и нем как рыба. Пытаясь улыбнуться, протягивает пленному кружку, заранее приготовленный хлеб с маслом. Пленный отталкивает то и другое.

- Нихт! Нихт! -на лице ужас.

- Командир, он не пьет!

- Ты бы его поменьше бил,- вставляет словечко Бахтин.

- Я его бил? - возмущается Бербиц.- Да я всю дорогу молился: только бы не убить, только бы не убить, даже ничего не повредил, когда брал.

- Может, боится, что водка отравлена? - догадывается Андрейчук.

- Верно,- соглашается Бербиц.- Расступитесь-ка. Смотри, Ганс ты или Фриц.Бербиц в несколько глотков опорожняет почти полную кружку, вытирает рукавом губы и, помогая себе жестами, напрягая голос, будто разговаривает с глухим, объясняет: - Не отравлено! Понимаешь? Я выпил, не закусил и тебя вижу.

- Нихт! Нихт! - испуганно отодвигается пленный.

- Командир, он с сержантами и даже старшинами не хочет,- смеется Бахтин.Может, с тобой выпьет?

Полуэкт пил редко, не больше двух глотков, но увидел в глазах ребят ожидание и нетерпение - очень уж им хотелось переупрямить пленного - и лихо, как не умеющие пить люди, ополовинил кружку, тяжело дыша, приказал:

- Пей, фриц!

И пленный послушался. Сначала осторожно пригубил, потом медленно выпил и удивленно похвалил.

- Гут! Кароша! - потянулся за хлебом.

- Еще бы! Не ваш шнапс! - пророкотал Бербиц и, будто видел впервые, внимательно оглядел пленного:- Не очень щупленький, кажется, даже не вшивенький, и взяли его аккуратненько, без грубостей.

Землянка дрогнула от хохота. Не смеялись только Андрейчук и Тинибаев - они опять о чем-то спорили.

Пленный оказался ефрейтором все той же 1-й авиа-полевой дивизии. Он был светловолос, голубоглаз и довольно высок ростом. Посмотреть на него сбежались местные солдаты, в землянке не протолкнуться, в ней дым коромыслом. Все довольны, ни у кого никаких огорчений, пока сквозь общий шум не прорывается голос прибежавшего пулеметчика:

- С фрицем пьете, а вашего разведчика убило! Эх, вы...

Голос хлестнул, как удар бичом.

- Когда?

- Где?

- Кого?

Оказалось, Селютина. Пока были на нейтралке, немец бил по валу. Вспомнили, что и разрывы слышали, и свежие воронки видели - одну совсем недалеко от землянки,-да на радостях не обратили на нее внимания. По той же причине и о Селютине забыли. Что ему сделается, если дома остался?

Ринулись на вал, в траншею. Выбросило из нее Селютина взрывной волной и изрешетило так, что сразу и не узнаешь.

В тыл на одной подводе ехали четверо: Лобатов и пленный в штаб полка, Шарапов туда же, а потом в медсанбат, Селютин в свой последний путь на кладбище дивизии в деревне Мшага. Разведчики похоронят его завтра.

Полуэкт лежал рядом с Селютиным и ругал себя за его смерть. "Помог, называется, человеку. Оставил дома!" Понимал, что вины его в случившемся нет, но все равно не по себе, как будто вина его в чем-то и была.

Откажи он в просьбе, и жив бы остался Селютин, веселился бы теперь вместе со всеми. Смерть свою он чувствовал верно, а где от нее спасение, не отгадал.

- Как Смирнов? - прервал тяжкие размышления Полуэкта Лобатов.

- Все в порядке.

- Вот видишь,- обрадовался Лобатов.- Человек в деле побывал и себя показал. Легче ему с твоими орлами управляться будет.

- Да, все так,- согласился Шарапов и не стал рассказывать о том, как Смирнов, забыв о своих обязанностях, ринулся на немцев с группой нападения.Все хорошо получилось,- подтвердил он, прислушиваясь ко все усиливающейся боли.

Глава девятая

1

"Счастливая рана" Шарапова оказалась серьезней, чем думала сестра, и отлеживаться пришлось не в медсанбате, а в челюстно-лицевом отделении госпиталя, только успевшего развернуться в недалеком от Новгорода поселке Пролетарий. Начальником отделения был старший лейтенант медицинскиой службы Жабин, молодой брюнет с черными веселыми глазами, старшей сестрой - высокая и тонкая Надя Иванова, а санитаркой- пухленькая девчушечка из местных - Вера. Раненые еще не поступали, и Жабин осмотрел Полуэкта немедля.

- Прошла хорошо, но осколочек кости оставила. Придется делать иссечение.

- Э, нет,- прикрыл рукой Полуэкт рану,- лучше какой-нибудь проволочкой выколупайте, чтобы лицо не портить.

Жабин рассмеялся:

- Нет у нас колючки. Винтовочная?

- Из автомата.

- Ишь ты! А чего же одна? Ты мне не мешай - не тяни руку-то, убери ее за спину.

- Остальные мимо прошли.

- Это хорошо. И с большого расстояния?

- Метров с десяти.

- Почему же всего одна? - вскинув глаза, повторил Жабин.

- Так закон рассеивания.

- Хорошо, что есть такой закон,- промычал сквозь зубы Жабин и показал зажатый в пинцете осколок кости:- Вот он, а пули нет, так что извини - на память подарить не могу. Перевяжите,- приказал Наде Ивановой и убежал добывать для отделения людей и медикаменты.

- Почему-то считают, что у нас раненые все легкие, ходячие, сами себя обслужить могут, и ничего не дают,- пожаловалась Надя Иванова и коротко хохотнула:- А Жабин всегда такой: пока зубы заговаривает - и дело сделает. Хороший хирург!

Полуэкту Жабин тоже понравился, а через неделю, когда началось наступление и стали прибывать раненые, они сошлись накоротко. Прибежал тогда Жабин с просьбой:

- Самому больных таскать приходится. Помоги, разведчик?

Полуэкт тут же и подхватился, а потом в привычку вошло: чуть запарка, бегут за ним: раненых привезли, носить надо. Так и коротал размеренное и пустое госпитальное время, томясь вынужденным бездельем и каждый день ожидая весточки из полка. И она наконец-то пришла. Ребята писали, что наступать полку пришлось через Ильмень, а после освобождения Новгорода дивизию повернули на юг, и теперь очищает она Приильменье, продвигается с боями к Шимску. Потерь во взводе почти нет, больше царапинами отделываются, а пехоту выбило крепко.

Прочитал Шарапов коротенькое, наспех написанное Спасских письмо, и зачастило, тревожно забилось в груди сердце, как во время поисков в самое напряженное время, как двадцатого января, когда Левитан на всю страну торжественно читал приказ Верховного об освобождении Новгорода. И так потянуло в полк, что еле дождался, пока Жабин выйдет из операционной. Остановил его.

- Когда выписывать будешь?

- Когда рана заживет,- склонив голову набок, весело разглядывал Полуэкта Жабин.

- "Когда рана заживет"! Раненых я таскать могу, а воевать нет - так, по-твоему?

- Правильно. Здесь ты под наблюдением, а там кто за тобой следить будет? Из тебя еще гной идет. Понял?

- Нет, не понял.

- Тогда я тебе вот что скажу по-дружески: скандалить будешь, я тебя еще месяц продержу или в тыловой госпиталь отправлю. Даю слово.- Жабин обошел Полуэкта и снова скрылся в операционной.

Шарапов еще не остыл от письма, от разговора с Жабиным, как к нему подошел старший лейтенант, командир батареи зенитных орудий, обнял на правах старшего за плечи, дружески заговорил:

- Куда рвешься, дурачок? Зачем смерти ищешь? Давно я приглядываюсь к тебе и предлагаю должность командира огневого взвода. Стоим мы неподалеку, охраняем мост через Мету с сорок первого года. Рыба рядом, бабы - тоже. Не жизнь, а малина. Пойдешь?

Уж очень неподходящее время для оскорбительного предложения выбрал зенитчик. Хотел Полуэкт отшутиться, но не получилось.

- Пошел-ка ты знаешь куда? - скинул с плеча руку старшего лейтенанта, в палате бросился на койку и пролежал до вечера.

Скоро еще одно письмо пришло, коллективное, какое отправляли когда-то Скубе. Ребята поздравляли Шарапова с присвоением звания лейтенанта и с награждением орденом Красной Звезды, писали, что вся группа захвата уже ходит с медалями "За отвагу", Смирнов хорошо прижился во взводе, но и "товарищу лейтенанту время бы возвращаться домой".

Нетерпение вновь охватило Шарапова, но на этот раз он не стал "наскакивать" на Жабина, а покрутился около хирурга, выбрал благоприятный момент и добился выписки с направлением для продолжения лечения в медсанбате дивизии. Так быстро уговорил Жабина, что даже неинтересно стало. Жабин рассмеялся.

- Воображаешь поди, что подъехал ко мне лисонькой - и по-твоему вышло? Черта с два! Госпиталь ближе к фронту переезжает, всех на днях рассортировывать будем,- и расхохотался.

На другой день Полуэкт распрощался с товарищами по палате, поблагодарил Жабина, пожал руку Наде и толстушке Вере, спустился со второго этажа школы, где размещался госпиталь, вдохнул полной грудью морозный воздух и захлебнулся им - такой он был чистый и свежий, не пах ни карболкой, ни кровью, ни гнойными бинтами. Пожмурился от удовольствия и непередаваемого чувства свободы и поспешил на дорогу.

Машин в Новгород шло много, и через пять минут Шарапов лежал на горе новеньких полушубков, крепко увязанных поверху толстой веревкой. После своротка на Новоселицы прямая как стрела дорога понеслась к городу. Слева остались дома деревни Мшага, еще несколько километров, и машина выскочила на простор. Вдали замаячили маковки церквей и соборов.

Шарапов невольно вцепился в веревку, напрягся, чтобы в любую минуту прыгнуть за борт. Он знал, что в городе и далеко за ним давно нет немецких батарей, но не мог переубедить себя в этом и все ждал орудийного выстрела, свистящего полета тяжелого снаряда, который разобьет грузовик вдребезги.

Миновали Малый Волховец, слева остались развалины Кириллова монастыря. Машина въехала в город. Месяц назад Шарапов часами разглядывал его в бинокль, запомнил многие разрушения и привык к ним, но то, что увидел теперь, потрясло: города не было совсем.

Со стесненным сердцем и горечью в душе пошел посмотреть кремль. Увидел то же, что и всюду: взорванные и покалеченные дома, башни, крепостные стены, в здании театра глыбы навоза и остатки сена - здесь была конюшня, ободранные, ранее золотые купола знаменитой на весь мир Софии. Напротив нее в снегу чернел разобранный на части и приготовленный к отправке в Германию памятник Тысячелетию России. Сфотографировать бы все это и показать снимки ребятам, чтобы дрались еще яростнее и беспощаднее!

Добраться до места на попутке не удалось. Километров десять, сказал шофер, придется потопать. На машине, может, и десять, а на своих двоих все пятнадцать будет, прикинул Шарапов и не ошибся. В госпитале он все время занимался гимнастикой, давно считал себя вполне здоровым, но так только казалось. Непривычная тяжесть разливалась по телу, пришлось пересиливать себя, чтобы ни присесть где-нибудь.

Ясный февральский день начинал блекнуть, когда вдали, за белым косогором, показались крыши большой деревни, может Малиновки, в районе которой должна находиться дивизия. Пошел быстрее, и все мысли были уже в полку, уже видел и слышал своих разведчиков, пытался представить встречу с ними и не мог, даже начал беспокоиться, что произойдет она совсем не так, как думалось. Он месяц бездельничал, потому и соскучился, а они при деле были и все вместе, поди и не обрадуются его возвращению? И передовую, самое войну не мог создать в воображении. В обороне все было ясно и привычно, а в наступлении?

Нетерпение гнало Шарапова вперед, а ноги спотыкались все чаще, и он то и дело оглядывался, не едет ли кто, не подкинет ли до деревни, где, пожалуй, и заночевать придется. Уже недалеко до нее было, когда позади раздался скрип полозьев. Черная лошадка бежала резво, в кошеве сидели двое. Вгляделся и узнал знакомого командира пулеметной роты. С ним ехала какая-то девушка, санинструктор, наверно. Капитан придержал лошадь:

- Садись, лейтенант, подбросим.

А он заметил, как девушка отстранилась от капитана, догадался, что будет лишним, и, вместо того чтобы завалиться в сани, отказался:

- Езжайте. Мне спешить некуда.

Капитан пожал плечами, но уговаривать не стал, поторопился даже хлестнуть лошадку. Полуэкт поплелся следом, на чем свет стоит ругая себя: "Оболда Оболдуев! Дурень стоеросовый! Не помешал бы, если до деревни довезли, а и помешал, так беда небольшая". Шел, понуря голову от усталости и от своей оплошности: не поехал - ладно, так не спросил даже, Малиновка впереди или какая-то другая деревня.

Правее, над лесом, шла стая "юнкерсов". Шарапов равнодушно присмотрелся к ней и отвернулся, но скоро пришлось остановиться - самолеты входили в боевой разворот, послышались взрывы, пулеметные очереди, в разных концах деревни поднялись в небо огненные языки.

Деревня оказалась не Малиновкой, и военных в ней не было. У горящих домов стояли женщины и ребятишки и скорбно смотрели, как огонь пожирает деревянные жилища. С другого конца улицы неслись причитания и крики. Капитана и его повозки не видно. "Успели проскочить",- порадовался Полуэкт и пошел дальше, решив не ночевать в этой деревне. В конце ее на всякий случай спросил согбенную, всю в черном старушку с палкой в руке, не видела ли она кошевы с военными.

- Как это не видела? - удивилась та.- Они у нашего дома в проулок сиганули от бомб. Там их и убило. Мужик-то в годах, а девка совсем молоденькая, и румянец во всю щеку.

У разведчиков была поговорка в ходу: "Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь..." Верно ведь, черт возьми! Еще как верно и точно!

2

В поздние сумерки на какой-то пробитой недавно в снегу дороге Шарапов встретил старшину первой минометной роты Рыбакова. Было Рыбакову за сорок, в плечах он узок, сутуловат, лицо худощавое, нос же задиристый и широкий, весь в черных точечках, как весенний снег. Минометчики звали его Гаврюшей и Рыбаком и уважали за то, что в любую погоду и в любых условиях они без мин не останутся, термоса со щами и кашей старшина тоже доставит вовремя.

Рыбаков был при лошади и в коробе саней вез какое-то барахло.

- Здравия желаю, товарищ лейтенант! - поприветствовал простуженным голосом, покосился на старенький бушлат Шарапова.- "Раздели" вас в госпитале-то?

- Раздели и вот одели. Шинели даже не нашлось,- покраснел за чужую вину Полуэкт.

- Жулья там немало на складах развелось,- согласился старшина.- Хотите телогреечку? Почти новая, и вам в ней сподручнее.

- Давай, если не жалко. До штаба далеко?

- Километра три. Только в обратную сторону,- усмехнулся Рыбаков.- А передовая рядом. Вчера ночью ваши туда проходили. Может, все еще там лазят. Если в штаб, то нам по пути.

Шарапов заколебался: воз у старшины тяжелый, идти придется, передовая ближе, и ребята там.

- Масккостюм и что-нибудь скорострельное найдется?

- Найдем, найдем,- проговорил старшина, ныряя головой в короб.- Вот автоматик, вот халатик и пара "лимонок" на закуску. Вы по этой дороге идите, потом влево тропка пойдет, а там у солдат спросите, где ваши.

Телогрейка пришлась впору, масккостюм - тоже, а когда Полуэкт почувствовал на шее привычную тяжесть автомата, и совсем повеселел.

- Откуда добра столько? - спросил у старшины.

- Дык валяется. Вперед мины вожу, а обратно - что попадется, а то засыплет снегом, и пропадет. Уперлись тут немцы, и сбить пока не можем.

Шарапов распрощался с щедрым старшиной, прошел немного и услышал, как впереди "максим" "Чижика-Пыжика" завел, и так хорошо, что хоть пляши, хоть подпевай.

У станкача оказалось двое чем-то похожих друг на друга молодых солдат. Один назвался Колькой Баламутом. Второй улыбнулся на это:

- Шутит он, товарищ лейтенант. Багмут у него фамилия, а Баламутом в роте прозвали. А вы кто будете? О, так мы ваших знаем. Казах, Тинибаев, кажется, и Андрейчук ваши? Были у нас. Стреляют ничего, но до Кольки им далеко.

- Ну уж,- ревниво отозвался Шарапов.

- Они днем приходили. Тоже моей стрельбой заинтересовались,- вступил в разговор Багмут.- Говорили, сколько мне патронов выпустить. Я стрелял. Потом они. Ничего, получалось. А вот в сочетаниях три-пять-два-сёмь-четыре и так далее - не потянули, меня победителем признали.

- Даже так можно? Ну-ка, покажи,- не поверил Шарапов.

Багмут мгновенно сменил обычные патроны на трассирующие.

- Как стрелять?

- Два-четыре-один-три-два,- назвал Полуэкт небольшие цифры, чтобы считать было легче, а стрелять труднее.

Багмут задрал ствол пулемета в небо и сыпанул желтыми светлячками точно по заказу. Увидев восхищенное лицо лейтенанта, расплылся в улыбке:

- Хотите "Барыню"?

Безошибочно отбил ее, потом "Барабанщика", и в заключение сыпанул такую очередь, которая могла скосить на своем пути все живое.

- Молодец! Ну и молодец! - не удержался от похвалы Шарапов.- Не знал, что на пулемете можно выделывать такие штучки. Вам бы позицию почаще менять. Пусть фрицы думают, что здесь несколько "максимов".

- Не получится. Они мой почерк знают.

- Жаль. Оборона у вас тут не очень.

- Зато поле чистое и до немцев с километр. Пока дойдут, я их в поленницы уложу.

- Это днем. А ночью?

- Пробовали и утерлись.

- Немцы мстительны. Будьте осторожнее,- сказал Полуэкт и покачнулся, очутившись в чьих-то медвежьих лапах. Вырвался. Увидел сияющее лицо Скубы.

- Товарищ лейтенант, вы как здесь оказались? Я бачу - знакомый кто-то.-Повернулся к Багмуту:- А ты что лупишь, як скаженный? Мы думали, ЧП у вас.

- Тоже мне разведчики! Было бы ЧП, он бы по-другому разговаривал,- ласково кивнул Багмут на "максима".

Снова кто-то обхватил Шарапова сзади, оторвал от земли и закружил, обдавая смешливым и жарким дыханием.

Андрейчук! Его сибирская хватка!

- Потощал, командир, на госпитальных харчах. Легонький стал,-смеялся Андрейчук, ставя Полуэкта на землю.

А ему тепло и счастливо от объятий ребят. Хотел сказать что-нибудь хорошее, да Скуба перебил:

- Откормим. Только что вспоминали, а он и легок на помине.

- Как взвод, Костя? Потери большие?

- Пока все живы.

- Смирнов как?

- Хороший парень. Старается. Мы рядышком стоим, а Смирнов с остальными дальше.

- Что делаете на передовой?

- Да на задании.

Во взводе никогда не говорили "идем в разведку". Всегда: "на задание", "на работу". Но теперь это "на задании" неприятно кольнуло. Шарапов уже дома себя почувствовал, прикидывал, как бы забрать к себе понравившихся пулеметчиков, и вдруг, как от чужого, отмахнулся от него Скуба. Мог бы и сказать, на какое задание прибыли на передовую. И о другом подумал Шарапов: как к его приходу отнесется Смирнов? Вряд ли ему будет приятно возвращаться на роль стажера.

- Идем, командир. Нам пора,- позвал Скуба.- А ты,- повернулся к Багмуту,в случае чего "Чижика" сыграй, чтобы мы зря к тебе не бегали.

- Пошли, командир. Устроим ребятам праздник,- обнял Шарапова за плечи Андрейчук.

И второй раз за этот день Полуэкт сказал и поступил не так, как хотел и думал.

- Я на должность еще не назначен, а вы "на задании". Вот завтра схожу в штаб, тогда и к вам приду.

- При чем тут штаб? Все равно к нам назначат, не в пехоту же,- возмутился Андрейчук.

- Устал я, ребята, мне бы куда-нибудь кувыркнуться поскорее,- сгладил отказ Полуэкт.

- Да где вы ночевать будете?

- У пулеметчиков и пересплю.

- Правильно,- обрадовался Багмут,- у нас рядом отличная землянка есть. Ребята покажут.

Обиженные разведчики проводили Полуэкта до места и по пути оттаяли, сообразив, что и правда устал командир, отдохнуть ему надо, а к ним попадет, так разговоров до утра не оберешься. Часового предупредили:

- Ты лейтенанта зря не буди. Дай ему выспаться как следует.

Простились хорошо, как будто и не было никакой размолвки.

У часового была странная фамилия - Змий, он тоже обрадовался новому человеку и говорил без умолку.

- Может быть, Змей? - переспросил Полуэкт.

- Нет, Змий. Я украинец,- привычно пояснил сержант.

- Ну Змий, так Змий. Сторожи хорошенько, чтобы меня немцы не утащили,пошутил Шарапов и пошел спать.

"Отличная", землянка оказалась наспех вырытой ямой, покрытой "в один накат" тоненькими жердями, кое-как присыпанными сверху землей и снегом. Слева от входа, завешенного плащ-палаткой, был оставлен земляной выступ, для мягкости застланный ветками лозняка. У самой двери, уткнувшись лицом в стену, спал сменщик Змия. Посередине, воткнутый одним концом в стену, коптил телефонный провод.

- Сгоришь тут,- вслух сказал Полуэкт и загасил его. Потом, рассмеявшись, спросил у темноты:- А кофе будет?

В госпитале на третий день наступления рядом с ним положили старого солдата. Чтобы как-то завязать с ним разговор, спросил, откуда тот родом. Раненый не ответил. Полуэкт подумал, что он к тому же контужен, и несколько дней они провели в обоюдном молчании. Но однажды, после обеда, сосед вдруг заговорил: "А кофе будет?" В палате засмеялись: "Будет, со свежими сливками".

"Папаша", к всеобщему удивлению, оказался немцем. Он был ранен днем, до ночи скрывался в лесу, потом вышел на дорогу, проголосовал и оказался на госпитальной койке. "Так ты же был в немецкой форме!" - не поверили ему. "Сказал, что из разведки".- "Угу, а документы у тебя, конечно, не догадались проверить?" - "Разведчики ходят без документов или, как это, с фальшивками",резонно возразил немец. "Рана у тебя не ахти какая, мог бы и к своим утопать".- "Зачем? В плену лучше. Жизнь, жизнь! Я и в ту войну был, знаю". - А где простыни, одеяло, подушка? - вновь спросил Шарапов голосом старого немца, рассмеялся, потом забрался на нары в дальний от двери угол, скинул автомат, блаженно вытянулся и мгновенно заснул.

Проснулся оттого, что кто-то стаскивал его с нар. "Уже утро,- удивился Полуэкт,- и этот чертов Скуба не может разбудить по-человечески!"

Направленный в глаза луч сильного электрического фонарика заставил зажмуриться и потянуться к автомату. Его не оказалось, и до скованного сном, не проснувшегося окончательно Шарапова дошло, что не Скуба его будит, а немцы!

Они были мастера. Завернули руки назад и повели из землянки. Луч света выхватил из темноты скрюченную фигурку солдата. Его лицо и шинель были в крови. Из траншеи передали из рук в руки и погрузили спиной к спине на немца ростом с Бербица. Второй, поменьше, поддерживал сзади ноги. Еще двое бежали чуть сзади. За ними поднялась и стала отходить группа прикрытия.

"Командира взвода разведки выкрали немцы! Завтра об этом узнает весь полк! Стыд-то какой, позор!" Шарапов представил искаженное гневом лицо Ермишева, вздернутые вверх брови Лобатова, виноватые лица ребят. Вторая мысль пронеслась в мозгу яркой вспышкой: "В левом кармане гимнастерки карточка кандидата в члены ВКП(б), офицерская и вещевая книжки!"

Одежда задрана вверх. Незаметно дотянулся подбородком до кармана документы на месте! Они не должны попасть в руки врага. Но как это сделать? Закричать, позвать на помощь? Нельзя! Засунут кляп или пристукнут как следует. Нейтральная полоса около километра. Время есть...

Голова работала ясно, по привычке анализируя создавшуюся ситуацию. Дать заднему ногой, а "носильщика" перебросить через себя? Не по-лу-чится! Руки намертво прижаты к бокам противника, и вес в его пользу. Ударить первого головой? Свой затылок расколешь, а ему что сделается?

Луна вышла из-за туч. Светит ярко. Подрагивает над головой небо - устал "носильщик". И задний все время спотыкается. Скоро должны меняться. Надо усыпить бдительность, притвориться беспомощным, потом отпрыгнуть в сторону, выхватить гранату, упасть на нее и уничтожить себя вместе с документами... Идиот! Граната для немцев - полная неожиданность! Если испугаются- должны испугаться! - побегут или залягут, хозяином положения станет он! Вот где выход! А то - упасть, подорвать себя... Дурное дело - не хитрое...

Скоропалительный треск ППШ прорезал морозный воздух, звонким эхом пронесся над землей. Запели над головой пули. Ребята! Видят, если ведут прицельный огонь. И не от страха, а от дикой радости забилось сердце. Один из бежавших следом немцев по-звериному рыкнул и ткнулся головой в снег. Второй склонился над ним, потащил. Они начали отставать.

Автоматные очереди приближались. Шарапов догадался, что ребята нашли в землянке его шапку, организовали погоню и бросились на выручку.

Так и есть! Снаряды плотной стеной встали на пути немецких разведчиков. Они кинулись назад, потом побежали влево. Куда-то исчезла группа прикрытия. Всего двое с ним! Обстановка изменилась. Смена "носильщика" отпала. "Надо начинать, пока снова не сбежались,- решил Полуэкт.- Заднего бью ногой, а с передним что делать? Придется все-таки головой..."

Ослепительно яркая вспышка внизу. Грохот. Взрывная волна подбрасывает немца вместе с Шараповым. Мрак и тишина, словно в могиле. Соленый привкус крови во рту. Руки свободны! Начинает прорезываться звездное небо. Глухо доносятся разрывы снарядов. Выхватил гранату.

Рядом голос:

- Иван, сдаюсь! Сдаюсь!

Занесенная для удара рука повисает в воздухе - второй немец лежит на боку. Он ранен. А где "носильщик"? Сбежал!

Шарапов выхватывает у раненого автомат. Под его стволом немец ползет обратно.

- Шнель! Шнель,- подгоняет его Шарапов.

- Я бистро, бистро,- отвечает немец на русском.

- Цурюк! - приказывает Шарапов, а сам бросается в снег, кричит:- Ребята, не стреляйте!

Автоматы смолкают. Шаги. Или ему кажется? Да нет, он слышит, а подняться и идти навстречу сил нет.

К нему бежит Скуба.

- Ранен, командир?

- Живой!

- Он еще и с пленным! - оборачивается Скуба к Андрейчуку.

Тот Снимает шапку и надевает ее на командира.

- Уши не поморозил? Холод сегодня наш, сибирский. А я слышу - ползет кто-то. Думаю, не немцы же, и тут твой голос,- не упускает случая похвастаться острым слухом Андрейчук.

В землянке он осматривает раны пленного и ворчит:

- Вся стопа разворочена, и выше колена рана большая. Придется жгут накладывать. Снарядом, что ли?

- На мине.

- А ты как же?

- Я на немце верхом ехал. Контузило только маленько.

Андрейчук перевязывает раны пленного и между делом успевает рассказать:

- Хотели фрицы взять пулеметчиков, но те открыли огонь. Резанули ребят из автоматов, побежали по траншее. Часовой у землянки стал гранаты кидать. И его кончили. Мы поняли - что-то неладно, но пока бежали.." Быстро сработали, сволочи!

Полуэкт слушал Андрейчука и только теперь, в спокойной обстановке, взглянув на происшедшее с ним как бы со стороны, осознал, как ему повезло.

- Спасибо, ребята! Если бы не вы и не мина...- выговорил с трудом, утирая со лба пот.

- На вас всегда страх позднее находит, когда уже все кончится. Почему так, не понимаю? - развел руками Тинибаев.

- Молодец, земеля, в яблочко попал,- хлопнул его по спине Скуба и, довольно улыбаясь, протянул Полуэкту зеркало:- Взгляни-ка на себя, лейтенант. Чистой воды трубочист!

Полуэкт скинул весь в копоти масккостюм, телогрейку и пошел умываться. Распахнутое настежь небо начинало бледнеть, уступая место скорому утру. Шарапов засмотрелся на опрокинутый ковш Большой Медведицы, вспомнил, как качалась она, когда его тащили немцы, Багмута и его напарника вспомнил, словоохотливого Змия, и звезды расплылись, затуманились и заплясали в глазах.

Он поспешил нагнуться за пригоршней свежего снега.

Несколько дней прошло после возвращения Шарапова из госпиталя, не успел он привыкнуть к условиям временной обороны, снова новичком себя чувствовал, как получил приказ - "срочно пленного". Срочно,- значит, этой же ночью, без подготовки, без наблюдения. Вернулся во взвод расстроенным, а ребята, выслушав его сетования, посмеивались:

- Какая подготовка, какое наблюдение, лейтенант? Здесь не через Волхов плыть, не от Кириллова монастыря брать. Пойдем на запад и где-нибудь найдем, но предупреждаем: орденов и медалей за "языков" уже не дают, кончилось наше время.

Разведчики были в благодушном настроении, смеялись, подначивали его и, казалось, совсем не думали о ночном поиске. Раньше всегда переживали, а нынче будто в гости собирались. Или он что-то не понимает, или у ребят от успехов голова закружилась - на непрочной обороне немцы еще бдительнее должны быть. До сумерек, однако, снарядились, попрыгали, не бряцает ли что, и пошли к реке Мшаге, где у Спасских оказалось "в заначке" хорошее местечко. Здесь под берегом, ютясь в снежных норах, стояло заслоном отделение второго батальона. Грязные, в прожженных шинелях, заросшие щетиной старички-поскребыши из тыловых служб полка так обрадовались разведчикам, словно те им письма из дома доставили. - Сменять нас прибыли, да?

- Нет, папаши, пленного брать.

- Тоже хорошо. Мы хоть на живых людей посмотрим. Стоим тут, как на необитаемом острове. По стрельбе знаем, что и справа наши есть, и слева, а кто где, сам черт не разберет. Не найдется ли у вас закурить, ребятки?

- Началось! Нет ли у вас бумажки закурить вашего табачку, а то у нас спичек нету,- пробурчал Бербиц, но папаши его "не услышали".

- Третий день без махорки и на одних сухарях сидим,- с наслаждением задымили, закашлялись натужно и дальше свою линию повели:- Поди у вас и фронтовые имеются? Нам по сто не надо, нам бы и по половиночке хватило для сугрева души и тела.

При этих словах Бербиц поднялся и, заинтересовавшись чем-то, пошел "наблюдать за противником".

- Бербиц,- окликнул его Шарапов.

- Что Бербиц, Бербиц? Если мы всех поить будем, так нам в святые надо записываться,- не сразу отозвался добытчик и хранитель водочного запаса взвода.

- Бер-биц! - построжел голос Шарапова и сразу смягчился:-Ты же старшиной на складе был, ты все можешь, и запасец у тебя имеется.

- Запас карман не дерет. А если ранят кого и тоже "для сугреву" потребуется?

- Что-то много разговариваешь, Миша. Вот оставлю тебя комендантом этой "крепости", тогда по-другому запоешь.

- Я о себе забочусь, да? - еще сопротивлялся скупой на водку Бербиц, но руки стали развязывать затянутый морским узлом мешок проворнее, и тот наконец распахнулся.- Пожалуйста, пожалуйста. Если всем до Проньки, то и мне тоже.

Нахохлившиеся солдаты оживились, вожделенно завздыхали, а когда увидели, что своенравный старшина стал вдруг щедрым и наливает по полной мерке, совсем повеселели.

- Пейте, пейте, солдатики - бравые ребятики, не думайте, что Миша Бербиц скупой рыцарь, что ему больше всех надо,- приговаривал Бербиц, наполняя очередную мерку и с ехидцей поглядывая на Шарапова.- У нас лейтенант рубашку последнюю отдаст, он всех обнять готов. Кому мало, еще добавлю.

Тут уж разведчики встревожились - раздаст все, чтобы досадить командиру. И солдаты забеспокоились:

- Вам-то останется?

- А нам не надо. У нас до задания - сухой закон, а потом... если доживем, то посмотрим.

Выпили солдаты, согрелись и рассказали, что против них, на той стороне излучины, немцев немного, тоже не больше отделения. Постреливают редко, и они не усердствуют во избежание потерь. Подобраться к фрицам можно берегом, если идти в обход и нападать с тыла, можно и напрямую. До них близко. Гранаты, конечно, не докинешь, но каждый звук слыхать.

Еще побеседовали, и на той стороне котелки забрякали. Решение созрело немедленно. Вася Бахтин предложил:

- Рванем напрямую, а? Пока не пбужинали.

Рванули, на ходу побросали гранаты, нагрянули на немцев так неожиданно, что те бросились наутек. Один только, раненный в ногу, убежать не смог. На плащ-палатку его, и быстренько в полк.

Видя такую легкую победу, солдаты прибежали, термоса с горячей пищей в свои норы поволокли, одеяла из землянок, гранаты немецкие с деревянными ручками, даже часы настенные.

- Зачем таскаете? - пытался остановить их Шарапов.- Занимайте землянки и оставайтесь здесь.

- Да, вы уйдете, он нас и выкурит. Мы уж лучше дома побудем.

И то верно: немцы привыкли к тихим солдатам, не ожидали от них активных действий и прозевали разведчиков, а когда разберутся, что к чему, выбьют папаш из своих землянок. Разведчики между тем обследовали берег. Землянки, неглубокие окопы, никаких минных полей и никакой проволоки. Невдалеке пушка подбитая. Латыпов сразу к ней. Прицела нет, поворотный механизм не работает, но если развернуть, стрелять можно.

- Старшина Бербиц, "на выход"! Требуется пять лошадиных сил,- скомандовал Бахтин.

- Есть, товарищ командир отделения,- козырнул Бербиц, схватил Бахтина за шиворот и потащил к пушке, приговаривая: - Не брыкайся, Вася, наводчиком будешь, а Латыпов начальником артиллерии. Приказывает командир крепости Бербиц.

Снова прибежали солдаты, смеются, помогают развернуть пушку на немцев.

- Ты, Вася, в ствол гляди. Как увидишь бугор, останавливай. Через ствол наводка самая точная,- советует Латыпов.

Гомонят разведчики, радуются. Из всех видов оружия настрелялись вдоволь, а пушка в руках впервые, ждут не дождутся, когда фрицы контратаковать начнут. Они уже, кажется, собираются. Слышно, как кто-то команды подает, в кучу всех сгоняет.

Вылезли из-за бугра, в цепь развернулись. Пошли!

- Наводчику Бахтину, орудие на-во-дить! - кричит во все горло "начальник артиллерии" Гриха Латыпов.

- Товьсь,- отвечает Бахтин.

- По своей земле, но по фашистам, огонь!

И пушка выстрелила, оглушила, ослепила мгновенной вспышкой. И снаряд из нее вылетел, блеснул впереди редкой цепочки противника пламенем, взметнул к небу комья земли и снежную пыль.

- Выше, Вася, бери. Огонь! - снова командует Латыпов.

Но что-то заело у Бахтина, и пока копался, вгонял новый снаряд, фрицы за бугор попрятались.

- Еще полезут, стреляйте, а мы из автоматов врежем, чтобы туда-сюда не бегали,- приказал Шарапов.

Еще раз ахнула пушка, автоматные очереди положили немцев на землю, и уж не убегали, а отползали они под прикрытие бугра и больше не показывались.

- Вы не уходите, побудьте с нами до утра. Выспитесь хорошо, а мы вас покараулим,- просят солдаты.

До полка идти далеко, и добрая землянка там разведчиков не ждала, а здесь целых три и все теплые. Почему бы и не поспать? Задание выполнено, имеют они право один раз в жизни выспаться по-настоящему? Остались. Часового на всякий случай своего поставили, печки подтопили и со спокойной совестью засвистели простуженными носами.

А Шарапову не спалось. По пути из училища на фронт пришлось ему заночевать в Крестцах, небольшом районном городке, в войну ставшем важным железнодорожным узлом. Хозяйка долго и пытливо приглядывалась к нему и в конце концов поделилась затаенными мыслями: "До чего же похожий! Прямо братья родные! Вначале я даже сомлела вся!" "На кого похожий?" - не понял он. "Ночевали у меня днями лейтенантики, и один спал на лавке, где тебе стелю. А ночью фашист налетел, в наш дом, слава богу, не попал, а осколок бомбы, большой такой, меж бревен угодил и прямо тому лейтенанту в голову. Видишь, дыру какую сделал, я ее тряпками заткнула. Молоденький был и невысокий, как ты, только волосы светленькие. Не брат твой? Ну и хорошо, а то стелю и думаю, а вдруг как снова?"

Он понял, чего опасалась женщина, хотел попросить постелить на пол, но постеснялся, спросил о другом. "Он спал?" - "Спал, спал, и ты спи - я рано поднимусь. А смерть у него легкая была, будто и не жил".

Так нелепо погибнуть! В ста километрах от фронта! Не мог заснуть в ту ночь Полуэкт, до утра прокрутился на злополучной лавке, все щупал дыру рукой и ждал налета немецких самолетов.

Эта история первое время гнала сон и в полку. Обычная ночная стрельба немецких пулеметчиков казалась зловещей, все думалось, что перешли фашисты в наступление и вот-вот появятся на КП. Позднее, после того как сходил в первую разведку, обжился на переднем крае, эти опасения прошли, и смерть безвестного лейтенанта перестала казаться неожиданной и нелепой, а сегодня вот снова вспомнилась и зацепила. Мерещилось, что немцы, получив подкрепление, могут вернуться и тоже напасть неожиданно. Выходил наружу, слушал тихую ночь, проверял часовых и удивлялся беспечности храпевших разведчиков. Неуютно ему было в немецкой землянке, тревожили чужие запахи, шуршание и писк мышей. Не спалось.

Глава десятая

1

Еще под Шимском ходили упорные слухи, что дивизию отведут на формировку, однако свежие части прибыли, а ее в тылу не оставили, стали пополнять на ходу, и около месяца разведчики вели полк по следам отступающего противника, то и дело вступая в стычки с вражескими заслонами, группами диверсантов и выходящими из окружений отдельными разрозненными частями. Остались позади города Сольцы, Дно, Порхов. И всюду на дорогах, в лесах, в городах и деревнях мины. Ни в один дом не зайдешь без проверки. Веревку за ручку двери, сами за угол соседнего дома. Распахнется дверь без взрыва, можно и порог миновать.

На днях увидели опрокинутую взрывом машину. Ящики, галеты, буханки хлеба и даже бутылки вокруг нее. Между разбросанным добром следы сапог, будто кто ходил от кучки к кучке не то отыскивая что-то, не то пряча. Следы и насторожили. Даже Бербиц не захотел поинтересоваться содержанием бутылок. Прошли вперед несколько сот метров, и позади прогремел взрыв - какой-то солдат решил запастись на'дорогу пачкой галет.

Чуть раньше на краю гибели были и разведчики. В небольшой, покинутой жителями деревушке проникли в дом через выбитое окно, чтобы не возиться с веревкой. Послушали - часового механизма не слышно, проверили подозрительные места миноискателем, завесили окно и спокойно улеглись на полу, кроватях и на теплой еще печке. Засыпать начали, и вдруг котенок замяукал. При приближении фронта жители часто уходили в леса и возвращались, когда бои откатывались на запад. Наверное, так поступили и хозяева, а котенка, чтобы не замерз, в русскую печь за заслонку упрятали.

- Если до нашего ухода не явятся, заберу его с собой и буду для тепла таскать за пазухой,- загорелся Гриха Латыпов и направился к печке, но путь ему преградил Вашлаев.

- Не трожь заслонку!

- Это почему?

- Не мне тебе объяснять,- отрезал Вашлаев.

- Ой, прости. Не учел,- начал заводить Вашлаева Гриха.- Немцы поймали котенка, привязали ему к хвосту противотанковую мину и спрятали в печь с надеждой, что зайдет Иван погреться, откроет заслонку, котенок выскочит, вильнет на радостях хвостом, мина ударится о печку и взорвется. Так, Вашлаев, да?

- А ты не смейся. Не слышал разве, что такой же олух полез в печь за щами, а похлебать не удалось.

- Слышал звон, да не знаешь, где он. Не так все было.

- Так или не так, а человека нет. И не одного. Пять, если не шесть, солдат в той хате находились. Надо проверить, лейтенант,- решительно заявил Вашлаев.

Шарапова одолевал сон, гудели натруженные за день ноги, он спросил, чтобы отвязаться от Вашлаева:

- Что предлагаешь?

- Покинуть дом, а заслонку открыть, как двери. Вставать, вылезать на улицу и мерзнуть там никому не хотелось. Лейтенанту тоже.

- Послушай, Вашлаев,- сказал раздраженно.- Может, сначала поспим, уходить будем, тогда проверим. Но упрямец не сдавался:

- Заснешь тут, на горячих уголечках. Вы как хотите, а я лучше на улице у костерка посижу.

До чего вредный человек! Вечно что-нибудь придумает, и не отвяжешься от него.

- Всем подняться, вещички с собой - Вашлаев "проверять будет"! - приказал Шарапов.

Ох и повспоминали бога и его мать, и позлословили над Вашлаевым, пока он осторожно крепил веревку к ручке заслонки, вылезал из окна, привязывал к одной веревке другую, чтобы укрыться подальше, а потом, когда поднялась и осела от взрыва избенка, его едва не затискали в объятиях, даже в небо побросали, чего еще ни с кем не проделывали.

Весь день свежий, уже отдающий голубизной снег слепил глаза, заставлял смеживать веки. К вечеру на небе вновь начали гнездиться тучи. Разведчики спешили к деревне со странным названием Лютые Болота. В ней полк должен остановиться на ночлег. Шли из последних сил. На жилах, говорил Бахтин. Как верблюды, уточнял Тинибаев.

Задубели на злобных февральских ветрах лица, усохли, почернели от скороспелых привальных костров, обросли щетиной. Пообносилась одежда, зияла прожженными дырами, пошла пятнами от наложенных заплат. Ковыляли по проселочной дороге всем взводом. Впереди двое дозорных, столько же по бокам. За ними ядро головного, бахтинского, отделения, еще дальше - остальные и лошадь с небогатым скарбом. На санях дымилась походная кухня - отощавший больше всех повар Забаров обещал накормить до отвала.

Недалеко от деревни дозорные остановились на развилке. Лейтенант и Смирнов - он все еще ходил в стажерах - поспешили к ним. На новой дороге четко вырисовывались "теплые" следы саней и сапог с тридцатью двумя гранеными шпильками. Прошли еще с километр, и дозорные дали знать, что видят противника.

За опушкой простиралось поле, и по нему, в пробитой в глубоком снегу дороге, левой стороной обтекал Лютые Болота длинный обоз. Увидел его Полуэкт, и зашлось, азартно забилось в предчувствии выгодного боя уставшее от переходов сердце. Метнул взгляд на деревню: одни трубы торчат.

Послал Латыпова предупредить первый батальон, добавил по одному человеку в боковые дозоры, а Шиканов уже нетерпеливо протягивал снайперскую винтовку.

Шарапов обзавелся ею вскоре после возвращения из госпиталя, и сколько раз она выручала, сказать трудно. Особенно дозорных. По ним первым открывают огонь. Они далеко впереди, противник еще дальше. Десять, даже двадцать автоматов создадут шум и ничего более. Из винтовки же если и не убьешь пулеметчика, то прижмешь так, что прицельно бить не сможет. Снайперская винтовка заменяла взводу ручной пулемет, и разведчики называли ее выручалочкой. О том, что когда-то обозвали дурой, постарались забыть!

Полуэкт установил прицел, бинокль отдал Смирнову - следи! И дерево подходящее нашлось, с которого можно бить стоя и с упора, но первый выстрел сделал через силу, превозмогая себя. Более пятидесяти уничтоженных фашистов было засвидетельствовано в его снайперской книжке, но стрелять по лошадям не приходилось. И хотя передовым шел могучий, с лоснящейся от пота черной короткой шерстью немецкий битюг, нажал на спусковой крючок с непривычной робостью и сомнением, целя точно в голову.

- Есть! - как-то тускло сказал Смирнов.

Он и сам видел, что "есть": битюг с силой рванул постромки и завалился. Выбил вторую и третью лошадей, чтобы пробка была понадежнее, и перенес огонь на середину обоза. За считанные секунды сделал десять выстрелов, и каждый раз Смирнов подтверждал:

- Есть!

- Есть!

- Есть!

- Веди на сближение,- крикнул ему, вставил новый магазин и, пока ребята бежали к обозу, продолжал выбивать новые повозки и суетившихся возле них фашистов.

Впереди затрещали автоматные очереди, под прикрытием их побежал к ребятам и не заметил, не услышал, как сзади, из леса, вышли и остановились на опушке два танка. Оглянулся на них, когда за спиной зашлись длинными очередями пулеметы и забили по ушам орудийные выстрелы. Танки были не наши, не походили и на немецкие. Стреляли по обозу.

- Американцы второй фронт открыли! - смеялся щелочками глаз Тинибаев.

Танки и на самом деле оказались американскими, на резиновых траках и со слабенькой броней, но пушки у них работали, пулеметы - тоже, и полетели к небу остатки саней, узлы и тюки, человеческие тела и обрывки одежды. Треск пулеметных и автоматных очередей, выстрелы пушек и разрывы снарядов, дикие, нечеловеческие вопли, ржание и визг искалеченных лошадей - все слилось воедино.

Повозочные в ужасе разбегались от дороги и зарывались в снег, но уже появился пулемет, за ним второй, пушка открыла огонь по танкам, и те попятились в лес. Бой пошел на замирание. Подоспевшие начальник штаба полка капитан Цыцеров и командир первого батальона капитан Демьянюк приказали и совсем прекратить огонь, чтобы не ввязываться в затяжной бой. Сегодня растрепали, и ладно, а завтра добьем - на ночлег все равно где-нибудь остановятся,- разумно решили они.

Еще сыпал снег, но и рваные тучи стали появляться на небе, луна все настойчивее пробивалась к земле, и, когда находила окна, было видно, как быстро несутся облака, как истончаются на глазах. Разгонит их ветер, прояснится небо, и снова стынь наступит на земле, и опять придется ночевать в снегу.

Разведчики все были невредимы, не оказалось только Литвиненко. Этот пожилой солдат напросился во взвод сам, когда Шарапов был в госпитале. Ребята рассказывали, что вначале посмеялись над ним: "Куда тебе, папаша, мы ведь разведчики. Не выдержишь". "Нашему теляти да волка бы зъесть,- ответил Литвиненко.- Я ще в ту германскую пластуном був. Подкоп под вражеский окоп зумеите вывисти? Ни. Под снегом ползать? Ни. А я до самой Германии, мать ее в душу, допилзу. Вот побачите". И правда, боднул снег головой, и нет его. Метров через тридцать вынырнул: "Что, зъели?" Говорил Литвиненко уверенно, Германию к слову помянул, с вида был крепок и совсем покорил своим трюком - такой пригодится. Особенно ратовали за него Скуба и Капитоненко - свой все-таки чоловик и украинские песни знает. Уговорили Смирнова. Однако бойкий на слова Литвиненко оказался совсем не тем, за кого его приняли. Оказалось, что на задания его брать опасно, потому что он прикуривает одну цигарку от другой, а на ночь табак еще и за щеку закладывает. Табачный дух от него такой, что фрицы за версту учуют. Это бы куда ни шло, другое в новоявленном разведчике обнаружилось: как идти на дело, так у него что-нибудь заболит и он запричитает: "Я вам, парубки ридные, такой борщ сварю, пальчики оближете. Оставьте меня на этот раз дома". Наступит "другой раз", выразит желание маскхалаты починить, валенки подшить. И все сделает аккуратно, не придерешься. Терпели: услужлив, тих, никому не перечит и зла не делает. Так и прижился во взводе как портной, сапожник, чистильщик оружия, истопник и прочих дел мастер. Под огонь попал впервые и исчез. Может, в лес со страха драпанул, а может, и не выходил из него, отсиживается где-нибудь до лучших времен?

- Кто видел Литвиненко? - спросил Полуэкт.

- Я,- подал голос Андрейчук,- неподалеку от меня лежал.

- Пошли искать, ребята.

- Вот здесь лежал я,- показал Андрейчук,- а вот его ямка. И нора в ней. Литвиненко, вылезай! - Нора молчала. Андрейчук озлился:- Ну подожди, гад ползучий, я до тебя доберусь, я тебя выпотрошу!

Он полез за Литвиненко, ухватил его за валенок и получил удар другим. Вконец разозлившись, стукнул прикладом по ногам. Раздался глухой вопль, и Литвиненко в мгновение ока вынырнул наружу. Лицо испуганное, все в снегу, дрожит осиновым листом, разутую ногу пытается пристроить на оставшийся валенок - цапля на болоте.

Настороженное поле взорвалось от хохота разведчиков, и в ту же секунду плеснула от обоза пулеметная очередь, потом вторая, третья - и упал, не ойкнув, Вашлаев.

В лес возвращались с замкнутыми лицами, прищуривали глаза в спину семенящего впереди Литвиненко, несли Вашлаева, вспоминали его неизбывное: "А вы подумали о том, что?.." Негромкогласный был, но разведчик! И так нелепо погиб из-за этого услужливого и пронырливого. Бугрились желваки на скулах Капитоненко, все поигрывал он автоматом, и лейтенант держался поближе к нему, чтобы не натворил что в горячке. Скуба шел, задрав почему-то голову кверху. Бахтин не сводил глаз со своих валенок.

В лесу, само собой получилось, встали в круг, и в центре оказался Литвиненко.

- Почему дезертировали с поля боя? - сдерживая голос, спросил Полуэкт у провинившегося.

- Хотел наикраше изделать, к обозу близенько под-пилзти,- прикинулся овечкой, развел руками Литвиненко.

- А нора почему в лес вела? - задохнулся от возмущения Шарапов.

- Трошки ошибся в маневре, товарищ лейтенант. С каждым случается.

Что с такого возьмешь? Ползает, как уж, и живет так же. Разведчики, будто впервые увидели, угрюмо разглядывали Литвиненко, перебирая в памяти другие его "ошибки".

- Убирай от нас эту вонючку, командир, а то я сам это сделаю,- взорвался Капитоненко.

- Как, ребята?

- А что тут митинговать? В тракторе вот маленькая деталь испортится - и он стоит, пока ее не сменишь,- ответил за всех Бахтин, ткнул автоматом в спину Литвиненко, приказал:-Идем, покажу, где Вашлаеву могилу копать,- замахнулся прикладом и едва сдержался, чтобы не поторопить замешкавшегося Литвиненко.

Похоронили Вашлаева не спеша и от могилы не расходились долго.

Шарапов стоял над свежим холмиком, одиноко чернеющим близ усыпанной свежим снегом дороги, и не выходил у него из головы разговор о Вашлаеве со Спасских при первом знакомстве со взводом: "Этот вологодский. Исполнительный, аккуратный, уравновешенный. Все делает без срывов, но на среднем уровне. Резонер".- "Как это понимать?" - "Да загадки любит загадывать,- рассмеялся Спасских.- Договариваемся о чем-нибудь, обсуждаем, он помалкивает, а под конец брякнет: "А вот об этом вы подумали?" И такое завернет, что все перекраивать приходится. Стратег, одним словом!"

Точную характеристику дал тогда Олег. От многих бед предостерег Вашлаев, а погиб - не успели глазом моргнуть.

Утром дорога чернела воронками, разбитыми повозками, ящиками и сундуками, валялись на ней какие-то тюки, увязанные в одеяла узлы, катушки с телефонным кабелем, противогазы, чугунные печки. Ни одного убитого немцы не оставили крайне редко, когда нет никакой возможности, оставляют они мертвых на поле боя.

За деревней, почти у самого леса, разведчики наткнулись на трупы девяти парней и двух девушек. Лежали они раздетые, со связанными проволокой руками и смотрели в утреннее серое небо мертвыми глазами. Ступни ног неестественно, под прямым углом, поднимались вверх, лица изуродованы ударами прикладов.

Постояли, сняв шапки, дали короткий залп и пошли дальше, а через сутки на лесной дороге увидели остатки обоза и занесенные снегом трупы фашистских солдат. Видно, узнали партизаны о мученической смерти своих товарищей и разбили обоз так, что некому стало подбирать и увозить убитых.

Полдня разведчики шли густым корабельным сосняком, потом он стал редеть, обрастать пышными кронами и кудрявиться, что указывало на близкий конец леса. Так и оказалось. Впереди простиралось неоглядное поле. Прямая снежная канава начиналась на опушке у поленницы дров и исчезала на половине высокого взгорка.

Пошли по ней. Канава перешла в нору, нора закончилась сенями с деревянной дверью, за ней, как в сказке, жили старик со старухой. Разведчикам обрадовались несказанно, особенно старик, у которого кончилась махорка. Не знал куда посадить и чем попотчевать, а угощение было одно - холодная картошка.

- Вот говорил, что дождемся, и дождались! - выговаривал старухе.Освобожденные мы теперь? - спрашивал, пытливо заглядывая в глаза.

- Полностью и навсегда.

- А когда "Пантеру" будете брать?

- Какую еще "Пантеру"? Где она?

- За моим бугром поле, за ним и она. Новая оборона германцев. Почище линии Маннергейма будет. Не слыхали разве?

- Да нет... Посмотрим.

- Посмотрите, а дом наш за этой "Пантерой" был. Сожгли его, проклятые.

В новом "жилище" старики поселились осенью. Место высокое, сухое, и бурт картошки рядом. Разведчики посоветовали уйти в освобожденную деревню. Дед отказался:

- Где там жить будем и кто нас кормить станет? Да и привыкли здесь.

- Бои начнутся, вас и побить могут.

- Э, сынки, я тоже воевал и соображаю, что к чему. За бугром мою земляну ни один снаряд не достанет. Переживем как-нибудь.

На этом и расстались.

"Пантеру" войска пробовали брать с ходу. Не получилось. Она строилась основательно: густо заминированное широкое предполье, глубокий ров, вал за ним с укрытиями от бомб и снарядов, многочисленными дзотами, бронированными полусферическими колпаками, привезенными из Германии, открытыми и закрытыми площадками для пушек и минометов, и за всем этим еще несколько запасных линий в глубине.

В конце марта начался новый штурм "Пантеры" более мощными силами. После небывалой артиллерийско-авиационной подготовки померк солнечный день, черная пелена заволокла землю и поднялась в небо. По нему невиданно и страшно, накатываясь друг на друга, заходили черные волны. Казалось, такой густоты и силы огонь сметет все, от фашистских укреплений останутся рожки да ножки, но вражеская оборона выстояла, ответила жесточайшим контрударом. Изнурительные бои закончились с наступлением весенней распутицы; раньше времени разверзлись хляби земные. Наступило затишье.

В отпуск бы теперь! Сутки туда, сутки обратно, денек дома побыть! Больше и не надо. Не успел так подумать Шарапов, как вызвал его командир полка, пряча в усах улыбку, спросил:

- Ты о моем обещании не забыл? Собирайся. Как отведут полк во второй эшелон, так и отпущу.

- Спасибо, товарищ подполковник! - гаркнул что есть мочи Полуэкт.- Большое спасибо,- повторил потише, и весь мир показался ему радостным и прекрасным, как будто война кончилась.

Прямо от Ермишева побежал к портным - шинель новую, после возвращения из госпиталя полученную, на комсоставскую перешить, к сапожникам - хромовые сапоги заказать, и нигде не получил отказа. Знали его в полку и ценили, а тут такой случай! Поколебавшись, письмо домой настрочил, излил в нем восторг свой и радость, а побывать дома не удалось.

Разведчики еще были на передовой, спорили, чтр лучше приготовить из конской ноги, и, как на грех, показался наш "ястребок". Он летел низко и, миновав передовую, упал на поле. Побежали к нему посмотреть, что случилось, если надо, летчику помочь. Он без сознания, голова в крови, видно, при приземлении ударился, а фонарь не открывается. Гриха Латыпов на крыло запрыгнул:

- Уйдите-ка отсюда, не мешайтесь.

Поколдовал над хитроумным запором, и фонарь отодвинулся.- Командир, у него и ноги перебиты!