Выигрыш

– Завтра! Морген! Доброе утро! – хрипел в кустах, как взойдет луна, постаревший Йохан. Его голос зашершавел и походил на шелест листьев.

Жертвы редко встречают убийцу соответствующей реакцией. Они не знают, какое у него к ним дело. Будь оно иначе, над землей висел бы вечный вопль ужаса.

Кролики, видя Ханса, связывали его появление с обычным: с куском брюквы, клоком сена. Их первый и единственный опыт насилия был забыт. Они не помнили своего детского кошмара при процедуре определения пола, когда, закатив глаза, долго висели вниз головой, туго зажатые коленями Ханса. Он въедливо колупался под их дрожащими хвостами, не всегда верно решал, девственны они или мужественны, и рассаживал по отдельным интернатам. Ханс не баловал кроличий народец. Его лицо хозяина и правителя, обращенное к кроликам, было суровым. Как иначе смотреть на неунывающих бездельников, жрущих в долг? Которые к тому же в любой день могут подохнуть, не рассчитавшись. Они были только мясо, которое до поры живенько прыгает в шкуре, во всем задолжав Хансу.

Наступала пора, и обреченный положить жизнь в кастрюлю встречал хозяина, как обычно: вставал на дыбы, барабанил лапками в сетку, дергал усами, гремел щеколдой. Дверца открывалась, но в морду не летела корочка хлеба. В клетку ныряли растопыренные пустые руки. Кролик, пометавшись, забивался в глубину, к задней стенке.

Ханс выковыривал его из угла орудием убийства – толстой палкой. Сжимал кроличьи уши в кулак, тянул вместе с подстилкой. Кролик упирался и тормозил всеми лапами. Обсыпанный навозом, Ханс нес кролика на место убийства, в заброшенную теплицу, держа за уши обеими руками. Там вспоминал, что оставил палку в клетке. Кролик дергался на весу, раздирал когтями задних лап рубашку.

– Шайзе! – визжал пораненный Ханс и выпускал уши. Кролик пускался в бега по теплице, получив свободу и надежду, что хозяин просто временно спятил, так странно с ним обращаясь.

Урсула различала сквозь обомшелую пленку теплицы кидающуюся в разные стороны фигурку, падающую, снова бегающую. Слышала пронзительные индейские вопли. Кто визжал? Сосед или кролик?

Ханс пытался подработать. Стал разносить газеты и рекламу. Сначала дело показалось несложным. Ездил на велосипеде по свежим улочкам. Сзади, в проволочном ящике, приделанном к багажнику, – стопы газет, перетянутые резиновыми шнурами.

Хорошо, когда рано. Никого нет. Улитки и слизни еще ползают по дорогам и тротуарам. Оставляют сопливые следы. Авто поедут и передавят. В прошлом году, как ни закрывал щели в теплице, пробрались. Объели все огурцы. Лучше не сажать. Как хрустят под колесами. А слизни, им наплевать, что переедешь. Живучие. Некоторые ставят ловушки. Пиво в тарелках. Слизни пьют, тонут. Еще чего, пиво. Ножом их, пополам.

Работа разносчика газет доставляла и другие радости. Проходя через сады, поднимаясь на крылечки, уставленные цветами в горшках, Ханс неприметно цакал твердыми ногтями и отсекал череночки приглянувшихся растений. От клематиса и бегонии, или – верхушку пеларгонии, или на редкость густомахровую петунию, или веточку от… – забыл название, но видел на садовом рынке, деревце очень дорогое, может, приживется. Он приезжал домой за новой партией газет с полными карманами.

Но в оплату за доставку входила еще и сортировка. В каждую газету нужно было вложить по шесть-восемь рекламных листков. Ханс не справлялся. После трех недель езды по местечкам и ночного стояния за длинным обеденным столом, заваленным разноцветными кипами, стержень в руке больно напомнил, что получает пенсию, содержит весь дом и организм и терпение его не беспредельно. Несколько раз Ханс выбрасывал ночью связки неразнесенной рекламы в уличный контейнер для бумаги и был однажды пойман на месте полицейским. Бледный Ханс залепетал об инвалидности и кредите. Полицейский отпустил нарушителя. Его объяснения не годились ни в какой протокол. Потом немного заплатили, но подработка на этом закончилась. Счастьем было, что не наказали.

А потом повезло. Важный Тамплон взял Ханса мыть вагоны. На две недели. Их отцы когда-то водили знакомство, оба были военнопленными.

Ханс увидел машину, узнал лицо, замахал. Тамплон сбавил ход, и Ханс побежал, держась за дверцу медленно едущего автомобиля, торопливо и сбивчиво заговорил об отцах и желании работать. Лицо Тамплона будто треснуло, когда он узнал в тощем старичке Ханса. Улыбнулся, остановил машину. Договорились, что Ханс поработает по-черному, потом Тамплон заедет и рассчитается наличными. А там будет видно. Ханс постоял еще, посмотрел вслед черному, присадистому BMW, сливавшемуся с тенями густых каштанов и сверкавшему, как молния, когда он вылетал на залитую солнцем дорогу.

Хорошая машина, хорошо бегает. Лучшая немецкая машина. А не похоже, что Тамплон – ровесник. Моложе. Лицо круглое. Абажур. Ясно, раньше работал на бойне. Ели много мяса. Вместе со своим отцом. Тот еще злее пришел из плена. Вся семья по струнке. Как поглядит кому-нибудь в лоб, все по углам. Крепкий был, жесть. Все равно умер. Сегодня румяный, завтра мертвый. Такова жизнь. Теперь фирма. Очистка, уборка. Два дома построил. Толстый бумажник на сиденье. Наверно, в карман не влезает.

Полмесяца Ханс честно шоркал полки, обтирал поручни, мыл окна и стены вагонов. Он боялся ненароком провиниться, сделать что-нибудь не так и был очень старателен. Рядом мыли женщины, молодые и не очень, шутили, перебрасывались словами, но только когда кончилась работа, тогда Ханс вспомнил, что не закинул ни одной удочки, не подбил ни одного клина, никому не строил куры, не напрашивался в гости, ни на миг не отвлекался от дела. Так напугал проклятый полицейский, поймавший на недобросовестности. Даже нигде не зазудело, чтоб какую-нибудь ласково по задку. А так удобно подставлялись. И ни одну не пригласил к себе в дом. Самому есть нечего.

Он садился в сторонке во время обеда, когда все раскрывали свои пластиковые коробки с едой и развинчивали термосы с кофе. У него были несладкий чай и бутерброды с маргарином. Его стали угощать, он не отказывался, но приятного сближения на этой почве не наступило. Стержень в руке тоже не зудел. Работа была не тряская, не тяжелая, мягкая. Вода, тряпки. Зато – новость – закололо сердце.

Миновали трудовые недели, и Ханс начал ждать заработанного. Прошло два дня, а Тамплон все не ехал. Перетрясывая вечерами свою бухгалтерию из ларчика, изождавшийся Ханс заодно начал вести дневник о своем должнике.

17-е. Денег от Тамплона нет.

18-е. Денег пока нет.

Ведение дневника успокаивало, в нем было много скрытого удовольствия. Хансу никогда и никто не был должен. Исключая алкоголика. Но там сразу было ясно, что хоть деньги взял, но считать его должником – безнадежное дело. Не зря на каждом углу – плакаты. Алкоголизмус – это болезнь! Больной.

Как на давней своей, единственной свадьбе, Ханс снова ощущал себя значительным лицом. Женихом, от которого ничто не уйдет – ни праздничный стол, ни невеста. Тамплон – солидный человек. Не может обмануть. Портмоне из свиной кожи, два дома. Видная фигура. Куда он сбежит. Не кролик. Вот какой человек должен! Еще денек потерпеть.

Жизнь стала преподносить сюрпризы. На один из столбиков пограничного забора Урсула уже давно вешала корзинку с картофельными и морковными очистками, с капустными листьями и кочерыжками для кроликов. Теперь в корзинке часто лежала добавка: пакетик с куском кухена, парой сосисок или со связочкой шпагеля. Приятно, но их хватало на один зуб, желудок подвывал и требовал еще.

Ханс голодал, потому что уже не мог убивать кроликов так же часто, как хотел есть. Устал. Победы давались трудно. Набегавшийся и окровавленный, он подолгу сидел в теплице, слушал, как колотится сердце, и опасался за здоровье. Чтобы снять шкурку, нужно было набраться сил. На время даже пропадал аппетит. Он разрезал питомца поперек, чтоб только вошел в кастрюлю. Экономя воду и электричество, наливал немного, на самое дно. Садился рядом с плитой, часто тыкал кролика вилкой и грелся в небольшом тепле от конфорки. Глаза не всегда вываривались. Одного кролика ему хватало на два дня.

Денег не было, выигрыш запаздывал. Ханс мобилизовал все, что мог. Подключил темную мощь магов из “Эзотерического сервиса”, чтоб каждый маг за двадцать евро в месяц сражался с враждебными Хансу инфернальными силами, препятствующими удаче. Он вглядывался в портреты беспощадных колдунов, молодых волшебниц и старых ведьм. Читал их сообщения, как полководец – сводку с поля боя. Писал письма и, как простой солдат, спрашивал, что делать дальше. Долго еще ждать?

– Терпение, уважаемый херр Шванц! И еще раз терпение! – отвечали ему и присылали сильнодействующие амулеты: блестящие куски граненого стекла, желтые медальки с иероглифами, золотые шнурочки, завязанные в магические узлы. Все это следовало носить на голом теле или класть в кошелек, рядом с деньгами или вместо них.

Еженедельное “Астрологическое письмо” за двадцать пять евро доносило Хансу о тайных и явных перемещениях звезд, указывая, в какой день нужно вклиниться между ними со своим гороскопом, чтоб отхватить куш на этой планете.

Под попонкой было хорошо. Холод в доме почти не беспокоил Ханса, исключая минуты редких набегов на ледяной унитаз. Тогда Ханс чувствовал эффект экономности: зад сжимался в кулачок, а гениталий, изнывая, просил персонального тепла. Ханс поглядывал на телефон. Утешитель был отключен за долги. Шайзе! Молчали жаркие дорогие голоса распутниц. Ханс задолжал и Секс-сервису, и Телекому. Не было никаких денег, даже на благотворительную еду. По всей стране супермаркеты ломились от провианта. Люди, каждый третий – тучный, везли к автомобилям миллионы тележек с тоннами еды. Трепетала реклама, призывающая к облегченной пище как к последнему средству защиты нации от ожирения. А Хансу было нечего есть.

Задремав на диване после полудня, он проснулся от шума. Сонно поглядел в окно. На лужайке возле его дома кружилась косматая старуха с лилово-черными глазами и губами. Ханс вздрогнул. Вау! Ведьма, амулет, гороскоп, магия тут! За ведьмой припустила другая, за ними побежали маленькие черти, вскрикивая по-детски, и тут Ханс вспомнил. Фуй, ну, да. Сегодня же этот дурацкий американский праздник. Ряженые мамаши, в париках и лохмотьях из Мэкгайста, – и эта дрянь, к слову, совсем не дешевая, – ходят по домам соседей со своими бесенятами с рожками на головах. Веселятся. Развлекаются. А детей надо угощать сладостями. Ханс попятился от густой шторы в глубь гостиной. Он видел на газоне тень орехового дерева Урсулы, выше вставали красные черепицы крыш, изгиб дороги, наконец, удаляющиеся фигуры. Его не побеспокоили. Нет, позвонили. Ханс осторожно пригляделся. А-а, это Герхард. Вот кстати.

Герхард был не наряженный, в комбинезоне. Он навещал больного мужа Урсулы. С ним можно было не хитрить, и Ханс сразу попросил взаймы. Тот тотчас достал кошелек.

Долговязый, всегда улыбающийся Герхард прежде часто бывал у соседей. Он любил говорить о счастье. “Йа-йа”, – соглашалась Урсула, будто он читал вслух научную брошюру, не имеющую никакого житейского смысла. Герхард никогда не был женат, не имел подружек, жил в родительском доме бобылем, читал книги, как школьник, – неинтересно!

Но не только поэтому Ханс относился к целомудренному Герхарду снисходительно. Герхард никогда не брал денег за услуги! Чинил ли он в домах друзей проводку, ставил розетки или ремонтировал бытовые приборы, он предпочитал плате – чашку кофе и задушевную беседу о счастье. Он так высоко ценил дружбу с Урсулой, с ее мужем, своим коллегой, что его расположение перенеслось и на Ханса – соседа таких замечательных друзей. Герхард всегда завязывал дружбу со всеми.

С годами разговоры его многочисленных друзей свелись к недовольству ценами, Евросоюзом и к воспоминаниям о крепкой марке. Жизнь оборачивалась все большими подлостями, и всем хотелось жить еще дольше. Это значило – изо всех сил бороться с болезнями, глотать капли и пилюли. Домашние доктора за десять евро в квартал стали единственно необходимыми собеседниками. Вечно свежая тема Герхарда для большинства обветшала и годилась, как облупленная погремушка, разве что внукам на забаву. Его самого, говорящего о счастье, наконец стали считать чудаком, очень занудливым, заехавшим в придурь. Он мог рассуждать о счастье часами, воодушевленно глядя и в пол, и на потолок, и на друзей, потерявших всякое терпение. Он раздражал своей верой в гармонию и любовь.

В его годы это даже неприлично. Надоело и то, что он всегда носил только комбинезоны, и не популярного синего цвета, а темные, как у могильщиков. Будто он поминутно ждал поломок, перегораний и замыканий и был рад оказаться в полной форме для немедленного ремонта, так же как и для дружбы со всеми на свете. Но некоторые – среди них была и Урсула – принимали Герхарда по-прежнему радушно, полагая, что чудак на деле знает толк в счастье, потому что, прожив один и всегда работая, имеет в банке, наверное, такую сумму, которая на любого нахлобучит гармонию со всем миром. А Ханс поражался: как так, не брать денег?! Чудак, йа-йа!

Они разговорились. Ханс, за неимением Урсулы, погруженной в заботы о муже, пожаловался Герхарду на газ и электричество, на Тамплона, зажавшего выплату, на кредит, на отключенный телефон, на безработицу, которой раньше, в ГДР, никто не знал.

Ханс был краток – он уже получил деньги. Герхард кивал. Он сказал, что Ханс, если хочет, может стать его напарником. Фирма не возьмет еще одного человека, но он, Герхард, всегда рад помочь другу и будет делиться с ним своим заработком. Ханс без колебаний нашел вариант подходящим, согласился и поблагодарил. Герхард подарил свой сотовый. У Ханса нет никакого телефона, а у Герхарда есть еще один. Вызов на работу может быть в любой час.

После ухода гостя во всех движениях Ханса проступило радостное оживление, придавая ему крайне пройдошливый вид. Четверть часа играл с сотовым, набирал номера, прижимал кнопку и представлял, как кто-то суетится, бежит на звук мелодии или шарит по карманам, хи-хи… Потом зазвонил его телефон. Пожилой голос просипел:

– Маргарет Граб. Вы мне звонили?

Ханс ответил театральным басом:

– Ошибка, мадам, извините.

Почему сказал басом? Почему “мадам”? А, хорошее настроение. В руках – подарок, как с неба свалившийся. В портмоне – двадцать неожиданных евро. Счастье, хи-хи…

Он навестил оставшегося кролика, старину Джонни. Даже пошутил, потрепал по шерстке. Вот скоро выиграем – опять заведем гарем. И беленьких, и сереньких, и рыжих.

– Йа-йа, Джонни, и черненьких тоже. Любишь черненьких?

Съездил, купил еды в приватном магазинчике автозаправки. Очень вкусно поужинал, как всегда не скупердяйничая, если делал покупки на занятые, не свои, деньги.

Уже в сумерках Ханс разобрал эзотерическую почту. Достал билеты и отдельный листок. Все номера заранее выписаны, столбиком. Включил телевизор, надел очки, приготовил ручку. Дождался очередного объявления выигрышей Lotto. И вдруг увидел, что все номера в одной строчке совпали. Выиграл! Выи… Руки затряслись, он поднес дрожащий листок к самым глазам, отставил подальше. Цифры плыли. Свет! Надо больше света!

Он сорвался с дивана и, пока бежал до выключателя и обратно к столу, почувствовал, что сердце заходится в горле бешеным стуком, что он жует его. Но лукавые значки, обманчиво сложившиеся под настольной лампой в счастливое сочетание, под светом люстры снова приняли невыигрышный вид. Только на миг фальшиво сверкнули богатством и снова затаились в безрадостном начертании.

– Никаких денег!

Не один раз он перепроверил записи – нет, не сходились, ни одна цифра. Ни одна! Сердце все стучало и стучало. Значит, это знак! – решил он. Писали же ему разные маги из Эзотерического сервиса, что все кругом – в знаках, надо только понять, когда начинается полоса везения, зацепиться за нее и отдаться воле высших сил. Да-да, выигрыш рядом! Ведь никогда еще не случалось такое, чтоб он своими глазами увидел, чтоб пальцами почувствовал, чтоб в зубах забился пойманный горячий ком удачи. Он раскрыл кошелек, глянул на свой талисман, стеклянный бриллиант.

Стекло дало пару обнадеживающих бликов.

– Морген! Морген! – будто за плечом, внезапно каркнул голос Йохана. Ханс вздрогнул.

– Полицай! Полиция! – привычно громко крикнул он.

Зашуршали кусты. Так все отпугивали Йохана, когда он подбирался под окна.

Придя в себя, он отыскал в груде бумаг на столе свой дневничок. Может, Тамплон завтра заплатит. В конце концов, эка невидаль, долг, вдруг великодушно подумал Ханс, чуть не сорвавший джекпот. Все кругом должны. Должник на должнике. Но порядок есть порядок. И рука вывела:

23-е. Тамплон еще не заплатил.

В полночь позвонил Герхард – поступила работа, и через полчаса подъехал к дому Ханса.

Мимо проплывали ночные, ярко освещенные пустынные городки. Вдоль улиц длинными рядами стояли автомобили, лунный свет скользил по их крышам. В домах ни огонька. Ханс пытался поговорить, но Герхард сказал, что должен следить за дорогой и не отвлекаться. Он педантично следовал знакам и снижал скорость в каждом селении.

Герхарда томило беспокойство. Как отнесется Ханс к беседам, которые он ведет с друзьями, бережно надевая на них последние земные одежды? Ведь Герхард понимает, о! Его живые знакомые стали не так добры, как раньше. Он замечает многое. О, да! Ханс тоже живой. Тоже может косо поглядеть и ухмыльнуться. Это бьет, как током. Если это так больно ударяет по живому, то каково мертвому!

Автомобиль въехал на стоянку. Кругом темнели ели. Прошли наискосок, мимо какого-то низкого здания, потом – прямо, и Хансу показалось, будто он бывал здесь раньше. Наверно, когда это было с отцом. Или с матерью. Он вытащил из кармана бумажную салфетку, высморкался, – подготовился к встрече с мертвецом, которая, как ни говори, не из приятных. Он нисколько не трусил или думал, что не трусит. Это работа, и такую надо кому-то делать. Переодевать покойников. Герхард зашел в морг первым, Ханс за ним.

Если б Ханс мог вскрикнуть, он бы закричал. Но дыхание перехватило. Покойник, лежащий на столе, был Тамплон.

– Вы знакомы? – спросил Герхард, будто хотел представить их друг другу. Он заметил, как изменилось лицо Ханса, и отвернулся, стал вынимать из большой кожаной сумки одежду для мертвого.

Ханс не услышал вопроса. Так же, как при случившейся с ним аварии, так же, как на рыбалке, когда улетал в реку спиннинг, так же, как в одинокой любви с телефоном, он попал в положение, когда нужно сосредоточиться на главном, а где оно? Столбняк, охвативший его, был следствием зазора между тем, что видели глаза и что должна была догнать медленная мысль. Он смотрел на Тамплона, не отрываясь.

Был ли он, как все люди, поражен тем, что совсем недавно видел человека, а тот вдруг мертв? Ведь Тамплон был живым всего четыре часа назад, когда Ханс писал о нем в дневничке. И вдруг он покойник. Что нужно было понять? Что Тамплон не отдаст или что Тамплон умер? Целая пропасть ожидания наглухо сомкнулась, вырвалось острое жало отчаяния и пронзило, как штык. И Тамплон – покойник, и – никаких денег от него! Потому что Тамплон умер! Судорога прошла сквозь Ханса, поднялась в желудок, во рту забилось сердце, он охнул от боли, колени ослабли, он упал.

Герхарду показалось, Ханс нагнулся – что-то выронил, но через мгновенье понял, Ханс лежит без движения. Перевернул на спину. Не дышит. Поискал пульс на шее, на руке. Нет пульса. Послушал грудь. Ни стука. На быстро бледнеющем лице, которое лежало перед Герхардом, медленно исчезало притворство жизни.

Он крикнул, позвал ночного дежурного, смешливого, ко всему равнодушного парня, который подрабатывал в морге за один евро в час и, похоже, покуривал травку.

– Инфаркт, наверно, – поглядел дежурный и ухватил тело за ноги. Герхард взялся за теплые плечи. Они подняли Ханса и опустили на свободный стол.

Растерянный Герхард вышел на крыльцо. Дежурный – следом. Закурил и стал cгибаться, захохотал. Пробовал говорить, его гнули приступы смеха.

– Я… Я его знаю… История… Одна девка из пуфа рассказывала… Про него… Ходил в пуф. Она, она сказала… Что хрен… Ха-ха…Что такой хрен не бывает, что это… Хи-хиии…

Смеясь, он махал сигаретой, чертил в темноте огненные зигзаги. Смеясь, отбросил окурок. Ушел. Затихли шаги.

Земля лежала молчаливым понимающим другом. Ночной свод мерцал миллионами чудесных знаков. Легким дымом через небо тянулась туманная полоса. Лицо Герхарда, поднятое вверх, светлело и прояснялось, как у музыканта, уловившего горние звуки.

О, нежный, нежный Моцарт! Чуть слышно он запел простую мелодию. Ла-лала, ла-ла… Одинокое чувство несло его к наслаждению предстоящей работой, как поэта в миг озарения. Да-да, и Гете! Всхлипнул. И пусть потомок наш возвеселится, узнав, что и за гробом дружба длится! Мудрый Гете! Там, в высоте, среди светил!

Колокол кирхи отбил ночной час. Ла! Ла! Ла! Тихая радость овладела им, как Урсулой перед грудой грязных простыней, которые станут безупречными и взметнутся по ветру к небу, словно чистые листы. Он опустил голову, послушал тишину и снова поглядел вверх. Млечный путь! Вытер слезу. Да-да. Именно так. Счастье.

Примечания

Адвент – четыре праздничных недели перед католическим Рождеством.

Весси – от вест, запад. Так называют западных немцев, из бывшей ФРГ.

Дамен унд херрен – дамы и господа.

Дорф – деревня, небольшое местечко.

Зюссе – сладкий, милый, нежное обращение.

Кухен – сладкий пирог.

Мэкгайст – сетевой магазин дешевых мелочей.

Осси – от ост, восток. Немцы из бывшей ГДР.

Пинорек – любой выступающий, продолговатый стерженек. Например, у обувной пряжки и т. п. В другом значении – аналог, обозначающий мужской член.

Рипербан – улица публичных домов в Гамбурге.

Херр – господин.

Шванц – здесь фамилия. Прямое значение – хвост. В бытовой речи – аналог мужского “хвоста”.

Шпагель – спаржа.

Шацхен, шацци – сокровище, ласкательное обращение.

Шайзе – популярное бытовое ругательство, дерьмо.

Шпаркасса – сберкасса.

Штази – КГБ ГДР.