Взгляд за линию фронта

ИНВЕРСИЯ Рассказ

Село Балыбино довольно большое — четыре сотни домов с разноцветными черепичными крышами. Километрах в полутора от него начинается зона нашего временного аэродрома. Хорошо сверху видна взлетно-посадочная полоса, поблескивающая на солнце яркой голубой лентой. Я примериваюсь к ней, снижаюсь плавно, постепенно убирая обороты двигателя «мига», склонив его нос, словно хочу подцепить эту ленту трубкой ПВД[4]. Шальная мысль развеселила: «Подарить, что ли, такого цвета ленту Светлане? Пусть вплетет она в свои пшеничные косы банты-васильки».

Всего на мгновение отвлекся от посадки, а подо мной уже гудит бешено мчащееся бетонное полотно. Ремни впились в плечи, сдавили грудь. Я увидел отраженные в круглом стекле глаза, совсем не похожие на мои: выпуклые, красные от напряжения. Я отпустил тормоза — хлопком выстрелил тормозной парашют.

Только тут включился эфир:

— Спокойно, Ноль-семнадцатый, — прохрипел голос Пал Палыча. — Зарулишь — и ко мне.

— Понял, — тоскливо пробормотал я в ответ, ибо по тону комэска, который руководил полетами, ощутил, что предстоящая встреча с ним не сулит ничего хорошего.

На самолетной стоянке техник Игнат Кравченко встретил меня молча. Обычно Игнат веселый. У него добрая, отзывчивая душа. Делает он все обстоятельно, а уж самолет свой лелеет, как невесту.

Сейчас Кравченко осуждающе помалкивал, протягивая мне бортовой журнал и отводя взгляд в сторону. А механика ефрейтора Жницкина вообще не было видно, только слышно его сопение из-под самолета: подсовывал колодки под шасси и тягостно кряхтел, когда притрагивался к натертой, наверное, до температуры кипятка резине. Я чувствовал ее жар лицом.

Что же мне сказать ему? Ведь что-то надо сказать, надо… Я исподлобья посмотрел на Игната. Он стоял огромный, как скала, и мне показалось, что никакое мое слово сейчас не пробьет его, даже если оно будет самым искренним, покаянным. Но почему я должен признавать ошибку?! Ну сел с превышением скорости… А может, еще и не засчитают как предпосылку к летному происшествию? Да и к лицу ли командиру оправдываться перед подчиненным?..

— Держи, — отдал Игнату журнал. — Меня комэск ждет, — поставил я точку после всех сомнений и, вскинув голову, решительно пошел к командно-диспетчерскому пункту.

КДП размещался в застекленной овальной чаше местного аэропорта. Здесь расселись двукрылые «стрекозы» сельскохозяйственной авиации. Трудяг уважают, даже бетонку для них уложили, и залетают теперь сюда пассажирские Ан-24, а два раза в неделю — Як-40. Этому безмерно рады в близлежащих деревнях. Вдобавок и мы еще режем здешнее небо форсажным жалом, от которого приуныли звонкоголосые балыбинские петухи, но зато радостно засветились глаза девчат.

Конечно, мы не предполагали тут оказаться, когда узнали, что наш военный аэродром на лето закрывается для ремонта полосы. Думали, полк наверняка перелетит на основную базу к штабу дивизии, потеснив соседей. Однако в последний момент решение было принято совершенно неожиданное: две эскадрильи шли, куда и намечалось, а наша, третья, в которой собралось больше всего молодых пилотов, — в Балыбино, где не такое тесное небо. Уж как договорилось наше начальство с гражданской авиацией — неизвестно, но теперь нам предстоит большая возможность сделать необходимый налет, чтобы заимели и мы классную квалификацию военного летчика.

Лишь только я протиснулся боком в полуоткрытую дверь КДП, как услышал:

— А, Калташкин! Не стесняйся, давай сюда, — позвал меня подполковник Сливов.

Такой талант Пал Палыча — видеть все благодаря какому-то двойному зрению — нас всегда поражал и восхищал. Мы даже спросили его как-то об этом умении, на что комэск, усмехнувшись, заметил: «Настоящий летчик должен видеть все!»

Да, Сливов — «старый шкраб», как говорят в авиации о человеке, и в достатке надышавшемся горячим аэродромным ветром, и попробовавшем вкус неба. Говорят, что если выстроить всех летчиков, у которых он был инструктором, то получится, по меньшей мере, целый полк только одних старших офицеров. Кстати, в свое время Сливов давал «провозные» и нынешнему командиру полка. Потому он и другое начальство, приезжающее из дивизии, величают нашего комэска уважительно, не иначе как Пал Палычем. Мы тоже так его зовем, только между собой…

И я, несмотря на вроде бы панибратское приглашение комэска «давай сюда», подошел к нему чуть ли не строевым шагом, щелкнув каблуками, доложил как положено:

— Товарищ подполковник, лейтенант Калташкин по вашему приказанию прибыл!

— Хор-рош! Тебе бы, Калташкин, на плац, к пехотинцам, — не то одобрительно, не то иронически сказал Сливов. — Значит, лихачить вздумал, Калташкин, или как?

Я опустил голову. Выручил Венька Болотов. В наступившем тягостном молчании я услышал через потрескивание радиостанции его доклад руководителю полетов: «… Занял зону… Разрешите начать работу?»

Пал Палыч тут же склонился к микрофону и дал «добро». Потом сказал, уже не глядя на меня:

— В общем, так, Калташкин, в первую шеренгу пилотов тебе пока еще рановато. С предпосылками, которыми ты нас всех одариваешь, в нее никак не попадешь. Ясно?.. — Он усмехнулся и продолжил: — Но помаршировать придется, товарищ лейтенант. Методом «пеший — по-летному», и не на плацу, а тут, — показал он рукой за окно. — Такая вот инверсия получается, товарищ лейтенант.

Не знаю, кому как, а мне этот метод — хуже наказания не придумаешь. Ходишь мелкими шажками, чуть ли не на цыпочках, по вычерченной на площадке схеме с деревянным самолетиком в руке — вроде бы летишь. Если б еще звук издавать губами: «Вжи-и-и…» — прямо как в детском саду мальцы «летают». Хорошо, если в паре с кем-то или звеном. Но один и когда за тобой наблюдают в балыбинских условиях еще и пассажиры местного аэропорта — совсем нет мочи переносить такую подготовочку.

Ну вот, так и знал. Лишь пошел «на взлет», как в пот бросило. Краем глаза увидел в раскрытом окне первого этажа, где размещался медпункт, Светлану в белом высоком колпаке.

«Ну чего ей не сидится дома? Загорала бы себе… Так нет же, практику еще одну устроила вместо каникул — уговорила местного врача. А кто же откажется от дармовых лишних рук?!» — клял я в сердцах ее появление в окне, но вида, что заметил Светлану, старался не подавать.

— Приветик, летчик Калташкин, — весело сказала она, — никак, победу в воздухе куете на земле?..

Я пробормотал что-то невнятное — мол, не вижу ничего смешного, попытался полностью переключить внимание на тренировку. Но сосредоточиться было трудно: мешал взгляд Светы, который я продолжал ощущать на себе. Знал, что за мной внимательно наблюдает и Пал Палыч и мое нерешительное топтание в конце концов взорвет комэска.

Так оно и случилось. Я услышал сверху его недовольный голос:

— Это не занятие, товарищ лейтенант! Сплошные зевки. Плохо спали или тепловой удар начинается?.. Заканчивайте! — Пал Палыч с силой захлопнул фрамугу, давая понять, что я свободен.

Светлана тоже поспешно принялась закрывать створки окна, будто ученица, нашкодившая, но всем видом показывающая, что к происшедшему не имеет никакого отношения. Настроение мое вконец испортилось — вот ведь день невезучий!

Я поплелся было к эскадрильской стоянке, но услышал:

— Петр, погоди!

Светлана выскочила из здания и побежала за мной. Я остановился.

Она подлетела и с ходу выпалила:

— Прости, это я во всем виновата.

Она вдруг привстала на носки и, дотянувшись губами до моей щеки, чмокнула. Потом смутилась, развернулась и пулей устремилась назад. Хлопнув дверью, скрылась, будто и не было всего этого.

Я растерянно озирался по сторонам.

«Что это с ней?.. — сильно билось сердце. — Ведь недотрога! Ну станцевал с ней несколько танцев «на расстоянии». Дважды позволила после них проводить себя».

Приземлился Венька Болотов. Я знал, что его полет значится последним в плановой таблице. Сейчас аэродром затихнет. Руля мимо меня, шагающего на стоянку, Венька показал большой палец: мол, ажур, дружище. За остеклением фонаря промелькнуло его довольное, улыбающееся лицо. Я тоже поднял руку с оттопыренным пальцем вслед пробежавшему по «рулежке» самолету. День почему-то теперь не казался смазанным неудачами.

«Ну случилась ошибка — с кем не бывает! Ведь умный человек сказал: «Не ошибается тот, кто ничего не делает», — рассуждал я, благодушно настраиваясь. — Ничего, Пал Палыч еще узнает, на что Калташкин способен. А то ишь, в пехоту, говорит… Рожденный летать — будет летать!.. А Светлана славная. Скорей бы неделя кончилась. Назначу свидание и признаюсь ей в своих чувствах!»

Тут я увидел Игната Кравченко. Он уже зачехлил самолет и скосил глаза в мою сторону, протирая ветошью свои чумазые руки. Что-то кольнуло у меня под ложечкой. Все же надо было сказать после посадки Игнату не те слова, надо было не пыжиться, а объясниться по-человечески…

Все последующие дни я летал на спарке. Пал Палыч решил сам «прокатать» меня. После первых полетов вылезал из самолета хмурым, на мой вопрос: «Разрешите получить замечания?» — бросал коротко:

— Внимательность вырабатывайте, Калташкин! Об остальном потолкуем на разборе.

Я тоскливо глядел, как вонзаются в небо на моей машине товарищи: умел Пал Палыч использовать самолетный парк на всю катушку. И на совесть отрабатывал внимательность на площадке для занятий «пеший — по-летному».

Видя мое усердие, Пал Палыч теплел. В четверг он объявил:

— Завтра, Калташкин, полетите самостоятельно.

Наконец-то!..

Утро выдалось сумрачное. Солнце закрыла лиловая туча. Громыхало. Как всегда, первым взлетел Пал Палыч. Мы с надеждой ожидали возвращения разведчика: а вдруг гроза пройдет стороной — тогда полеты начнутся в срок.

Вернулся из полета Сливов, ничего утешительного не сказал. Придется ждать, пока туча соизволит проплыть мимо. А может, ветер изменит направление?

Вот он засвистел, понес пыль по рыже-зеленому полю, через которое уложена бетонка. В поклоне изогнулись березки. Потемнело. Лишь только вбежали в палатку, как заколотили по ней крупные капли.

…Наверное, никогда я не торопился так к самолету, никогда не подгоняло меня такое сильное желание поскорее взлететь. Бетонка и травяной ковер вокруг нее, умытые дождем, искрились на солнце тысячами бисеринок. Небо, пока еще бледное, источало какую-то особенную нежность и доброту.

Дышалось легко, воздух пьянил озоном. Это вызывало во мне острую жажду действия, борьбы. Тем более что после переживаний, «провозных» Пал Палыча, шутливых подначек друзей, обогнавших меня по программе, я наконец-то опять шел в полет самостоятельно!..

И тут, на тебе, доклад Игната Кравченко, буквально вышибший меня из седла:

— Самолет к полету не готов!

— Что-о?! — Моему изумлению не было предела. Оно сразу же сменилось злостью и нетерпением: — Какого же лешего чешетесь, товарищ лейтенант! Разве мало времени на подготовку было?..

— Только что обнаружили, — перебил меня Кравченко. — Вот смотрите…

Я никак не мог понять, не хотел верить, что едва заметный волосок на лопатке турбины не что иное, как трещинка. Но откуда ей взяться? Ну понимаю, камешек там какой в сопло засосет, песчинку крупную — и то можно почувствовать. Не говоря уже о том, если птица: тут так тряхнет — движок размолотит запросто. Но накануне на самолете летали вовсю, все было в норме, никаких отклонений!

«Может, это и не трещина, — с надеждой подумал я, — а просто световой обман? Ведь просматривается только с одного положения. Будь они неладны, разыгравшиеся после грозы лучи. Ишь как струятся от светила! Конечно, наверняка обман зрения! — убеждал я себя. — Но как убедить в этом техника?! Игната на мякине не проведешь. И достаточно ему сейчас доложить на командный пункт инженера — машину тут же с полетов снимут до выяснения. А значит, сидеть тебе тогда, Калташкин, на травке, загорать, пока другие будут занимать места в первой шеренге пилотов…»

— Ну и глазастый же ты, Игнат, — издалека дружески начал я разговор с Кравченко, отбросив начисто официальное «вы» в надежде, что только так можно договориться с техником.

— Не мне, а Жницкину надо баллы начислять за безопасность полетов, — кивнул Кравченко в сторону механика. — Он углядел, можно сказать, в самый последний момент.

— Вот оно как! — искренне удивился я и смерил взглядом стоящего в сторонке белобрысого тихоню-ефрейтора.

Он понял, что речь зашла о нем, и явно смутился.

«Как девица красная, а все туда же — сует нос, куда не следовало бы», — с неприязнью подумал я о нем, чертыхнувшись с досады.

Меня поджимало время, вот-вот могли объявить: «Запуск!», и тогда уж что-то обязательно надо докладывать. Я сказал Игнату прямо, без обиняков:

— Ерунда все это. Наплевать и забыть — нет никакой трещины!

— Не понял?!

— Это всего-навсего обман зрения. Готовьте самолет к запуску! — строго-официально отрубил я и поставил ногу на стремянку, чтобы взобраться в кабину. Но Кравченко остановил.

— Не подумаю, — резанул меня его спокойный басок.

— Это приказ! — Я стал закипать. — Только попробуй его не выполнить!

— А случится что — меня швабрить начнут… Да и не в этом дело. Самолет угробишь! Себя… — Игнат с сожалением покачал головой: — Нет, я пошел докладывать.

— Постой!.. Ты ведь знаешь, я почти неделю самостоятельно не летал. Парни вперед все ушли. И сегодня из-за этой грозы плановая таблица в комок свертывается. Думаешь, мне кто-то уступит свой полет?.. Да и не случится ничего, машина надежная!

Но сколько я ни уговаривал, сколько ни молил — Игнат был непреклонен. В конце концов, разругавшись совсем, мы разбежались: он — к своему начальству по технико-эксплуатационной службе, я — к Пал Палычу «искать правду». По пути излил душу Веньке Болотову, который готовился к полету у своего самолета. Лучше бы я не останавливался.

— Зря на рожон лезешь, — рассудительно изрек он.

— Ха, Веня, а где же твой принцип: кто не рискует и тэ дэ, и тэ пэ?

— Я, между прочим, к старшим прислушиваюсь. Кстати, есть еще одно правило в авиации. — Болотов нравоучительно повел рукой с вытянутым вперед указательным пальцем. — Оно гласит: не рвись сам в полет ибо есть на то воля командира. Не напрашивайся в небо, не лезь поперед батьки в пекло — небо ведь и наказать может. Тогда покрутишься.

— Ты, Веня, де-ля-га… — сказал я и понес на него вовсю.

В общем, с Болотовым мы крупно поговорили, можно сказать, поссорились, хотя до этого у нас никогда размолвок не случалось. Наверное, в чем-то я тоже палку перегнул. Но он… Как он мог так рассуждать!

К Пал Палычу я не пошел. И думаю, потому, что встретил Светлану. А может, и не совсем так? Она стояла в коридоре в окружении экипажа Ан-2 и весело перекидывалась словечками. А мне, чтобы попасть к лестнице, ведущей на КДП, нужно было обязательно протискиваться между ними. И я повернул назад. Услышал, как Светлана крикнула вслед:

— Петр!

Я не остановился. Ушел. Приревновал? Что-то такое было, конечно. Скорее всего, потому, что внутри меня бушевали ветры разных скоростей и направлений. Я мог наговорить в ту минуту все что угодно и, остро почувствовав это, понял: надо взять себя в руки. Летчику распускать так нервы нельзя.

И уже спокойно наблюдал, как буксировали мой самолет в техзону — все-таки сняли с полетов, — как взлетали и приземлялись другие, и даже с напускной веселостью отпускал каламбуры ребятам по поводу своего «сидячего положения».

Когда в конце летной смены мне приказали приготовиться к вылету, ни один мускул не дрогнул на лице, только где-то глубоко внутри радостно защемило, и подумалось: «Есть справедливость на свете. Все-таки комэск у нас — мировой мужик!» А на Венькину ужимку: «Что, уговорил Сливова? Ну-ну…» — я вообще не прореагировал, тем более в его самолет усаживался — у него, выходит, отбирал полет…

…Удар молнии пришелся куда-то около стабилизатора. Я его почувствовал через педали и снова ничего не понял. Земля до этого предупредила: приближается грозовой фронт, возвращайся! Но небо было по-прежнему чистым и глубоким, только подо мной кое-где пучились облака, похожие на айсберги. Я выключил форсаж, начал снижение, И тут ощутимо хлопнуло по ногам, мелкими иглами закололо ступни. «Миг» плавно опустил нос, переходя в пикирование. Инстинктивно дернул ручку управления на себя — никаких изменений. Скорость продолжала расти: я падал.

Как мне захотелось в этот момент выпрыгнуть! Даже за скобы катапульты схватился: ну, думаю, дерну. Тут внутренний голос подсказал: «Не тушуйся. Высота еще большая. Доложи на землю как положено!»

Пал Палыч сразу же отозвался: «Молодец, Калташкин, что спокоен. Попробуй выпустить тормозной щиток. Не поможет — прыгай!»

С этой минуты страх отступил, в действиях появилась осмысленность. Захотелось поспорить со стихией. Щиток помог, самолет вышел в горизонтальный полет. Что у меня есть в активе? По крену «миг» послушно управляется ручкой. Обороты двигателя зависят от моего желания. Значит, нет только продольного управления — этот канал, видно, перебит. Но зато есть тормозной щиток!

«Попробую сесть», — решил я и доложил о своих соображениях Сливову.

— …Снижение до шестисот метров. Имитируйте посадку! — приказал руководитель полетов.

Выполнил. Появилась еще большая уверенность: при выпуске шасси нос машины задирается вверх. Порядок.

— Ноль-семнадцатый, посадку разрешаю, — дал «добро» Пал Палыч. И добавил как-то мягко, по-отцовски, нарушая правила радиообмена: — Только гляди, Петр, чуть что… не медли!

Заход к аэродрому прошел гладко. Балыбино открылось взору, как обычно, в изумрудном множестве тонов. Вот уже хорошо просматривается взлетно-посадочная полоса. Но чем ближе к ней, тем быстрее билось сердце и сильнее перехватывало дыхание, вязло во рту. В какой-то момент, когда до земли оставалось всего ничего, в голове заметалась мысль: «А не послать ли все к черту? Катапультируюсь — и делу конец!..» Но тут же другой голос одернул: «А самолет плюхнется на какой-нибудь дом… Да и как его бросить, это же не пустая консервная банка…»

Перед самой бетонкой «миг» заупрямился, тормозной щиток едва удерживал его в горизонтальном полете — явно не хватало скорости, хотя для посадки ее было с лихвой. Но когда колеса сначала с силой замолотили по земле, окутывая самолет и меня вместе с ним пылью — чуть-чуть не дотянул до полосы, — а потом вынесли на серое полотно, визжа и хлопая покрышками, оставляя за собой сноп искр и раздирающие звуки, — это было самым счастливым мигом. Машина спасена, мы еще полетаем!

Чувствовал ли я себя на вершине славы, героем дня?.. Что-то такое, наверное, было: столько рукопожатий, дружеских похлопываний по плечу, уважительной похвалы. До тех пор, пока старший лейтенант медслужбы, прикомандированный к эскадрилье, не затащил меня в санитарный пазик и не увез в здравницу. Вот ведь как: здоров, ни единой царапины — ан нет, дуй в профилакторий, обследуйся, отдохни после передряги, хочешь ты этого или не хочешь.

И вот я вторые сутки торчу тут. В дверь постучали.

— Разрешите? — пробасил Игнат Кравченко и как-то неуклюже, бочком, вошел в палату. За ним — Жницкин. Вот уж кого не ожидал увидеть!

Я засуетился, поздоровался, пригласил сесть, спросил о новостях. Разговор не клеился. Что-то мешало.

— Это вам, товарищ командир. — Жницкин поставил на тумбочку пол-литровую банку, завернутую в газету. Смущаясь, пояснил: — Варенье клубничное. Вы, знаю, любите.

— Точно, — удивился я. — Надо же, где раздобыли? Поди, в сельмаге?

— Да нет, мама прислала, ко дню рождения, — горячо и сбивчиво сказал ефрейтор, опасаясь, что откажусь.

— Спасибо, — поблагодарил я, краснея.

Подумал: «Вот, летчик Калташкин, еще тебе один урок. Ну что ты знаешь об этом парнишке? Только то, что скромен и трудолюбив… А он тебе — такое варенье!» — Кстати, день рождения-то когда? Надо ведь отпраздновать, — по-свойски сказал я механику и подмигнул: — Торт с меня!

Жницкин совсем смутился, опустил глаза. На помощь пришел Игнат:

— Прошел у него, командир, день рождения. Как раз во время вашего последнего полета был… А смущается за свою да и мою ошибку. — Игнат вздохнул и сказал, глядя прямо мне в глаза: — Не оказалось, командир, трещины на лопатке турбины. Проверили — можно было лететь. Так что прости.

Если бы я узнал об этом еще позавчера, до того полета, уверен, реакция моя была бы другой. Но переломилось что-то во мне, произошла переоценка поступков, отношений к людям, к делу.

— Вы правильно поступили, извиняться не за что! Действительно, в авиации нет мелочей, а уверенность в своем труде должна быть полная. — Я подошел и пожал им руки.

Потом приехал Пал Палыч. Обрадовал:

— Хватит курортничать. Завтра чтоб сидел на предварительной подготовке к полетам как штык. Ясно? И не кичись, Калташкин, что командир полка к награде тебя решил представить. Это дело неплохое, но на классность тебе самому сдавать…

Уже подходя к машине, Пал Палыч сказал:

— Да, ко мне тут Болотов приходил, рассказал о вашей размолвке. Ты, конечно, правильно его отбрил. Но он переживает. Особенно когда узнал, что не уговаривал ты меня дать тебе полет. Говорит, что «накаркал» на тебя молнию…

— Чепуха какая-то! — не сдержался я.

— Вот-вот, я ему тоже толковал об этом… А впредь, Калташкин, поделикатней с ним. Вник?.. — Комэск открыл дверцу газика, заглянул внутрь. Потом обернулся ко мне и, улыбаясь, заговорщически сказал: — Тут особа одна со мной напросилась. Говорит, что вы знакомы.

Он помог Светлане выбраться из машины, а сам легко вскочил в нее — и был таков. Только сизый дымок, пахнувший из выхлопной трубы, еще долго стлался по дорожке легким шлейфом. Я стоял перед Светланой истуканом и глупо, счастливо улыбался… А высоко в небе летел самолет, оставляя за собой белую полосу инверсионного следа, словно чертил новую линию в моей жизни.