Взгляд за линию фронта

ЧТОБЫ ВИДЕН БЫЛ САЛЮТ Рассказ

Разговор с командиром полка, как и предполагал майор Федорин, был трудным.

— Нет, Николай Петрович, — подвел черту подполковник Кузнецов, — об отпуске сейчас не может быть и речи. Комбату уходить в такое время нельзя…

Федорин, честно говоря, и не ждал другого ответа. Да всего лишь час назад и не собирался никуда ехать: отпуск по плану в этом году намечен на осень, а сам майор еще находился во власти полевых дорог, стрельб и учений. Они уже закончились. Батальон получил хорошую оценку. Но комбат, перебирая в памяти перипетии прошедших жарких дней, не мог не заметить кое-каких промахов и недостатков. Ну что ж, учеба есть учеба. Потому прав командир полка — дел впереди много.

— Все правильно… — тихо проговорил Федорин. — Только душу наизнанку вывернуло это послание, — нерешительно протянул Кузнецову письмо.

Командир полка с укоризной посмотрел на майора, но письмо взял. Бегло прочитал его, участливо заговорил:

— Понимаю, тяжело заболел человек… Видно, поэтому и не сам писал. — И вдруг вспомнил: — Пахарев, Пахарев… Знакомая фамилия!

— Не помните? — встрепенулся Федорин, вскинув чубатую голову.

Кузнецов отложил письмо и встал из-за стола. Подошел к окну, распахнул форточку, задумался, вдыхая полной грудью свежий воздух:

— Неужели это наш Евдокимыч, боевой старшина роты?!

— Так точно, товарищ подполковник.

— Нда-а… — протянул командир полка и потер пальцами переносицу, будто отгоняя нахлынувшее видение.

Окно выходило на полковой плац, и Кузнецову действительно привиделось, будто идет, чеканя шаг, его рота, которой, еще будучи капитаном, командовал, начиная службу в полку. Рядом со строем лихо вышагивает не по годам подтянутый прапорщик. Зычным голосом отдает команду: «Запевай!» И сам затягивает: «Этот День Победы порохом пропах…» Рота подхватывает. Гремит по всему городку, эхом разносится: «День По-бе-ды! День По-бе-ды! День По-бе-ды!..»

А вскоре на этом же плацу полк прощался с фронтовиком-старшиной, провожал его на заслуженный отдых.

«Летит время, — думал Кузнецов, — еще одна весна наступила… И все меньше и меньше в строю ветеранов-фронтовиков: уходят в отставку. Но разве их забудешь?! Того же Пахарева, который многим оставил частичку своего сердца…» Кузнецов отвернулся от окна, взглянул на майора. Тот стоял мрачный: густые черные брови сошлись у переносицы, лоб испещрили глубокие морщины.

— Откуда родом, Пахарев? — спросил командир полка, возвращаясь к столу.

— Тульский он, деревенька там есть… Но как уволился, поехал жить к сыну в Люберцы, под Москву. А что, телеграмму хотите послать?

— Телеграмму?.. — Кузнецов постучал пальцами о краешек стола. — Мы, конечно, ее отправим, всем полком подпишемся. А вы подавайте рапорт на отпуск. — Увидев на лице Федорина недоумение, добавил: — Может, и не стоило бы этого делать; служба есть служба, ее всегда хватает с избытком. Но Пахареву поддержка сейчас нужна…

Чем ближе Федорин подъезжал к Москве, тем чаще в памяти всплывала литая фигура прапорщика Пахарева. Воспоминания сильнее и сильнее захватывали майора, и он безропотно подчинялся им, устремив взгляд на темное окно купе, за которым не было ничего видно, кроме изредка мелькающих фонарей на проплывающих мимо полустанках.

С чего все началось? Неужели прошло уже больше десяти лет?..

Разными людьми они были: хмуро-молчаливый, медлительный Пахарев и горячий, детонирующий от любого пустяка Федорин. Кто бы мог подумать, что между ними возникнет дружба? Скорее, наоборот — полная несовместимость взглядов, характеров. Она и наметилась сразу же, как только после училища лейтенант Федорин прибыл в часть и принял взвод.

— Значит, вместе теперь будем служить, — оглядев Федорина цепкими глазами и представившись, сказал Пахарев: из командного состава роты он один находился в казарме, когда пришел лейтенант. — Сейчас с устройством обмозгуем. — Спохватившись, добавил: — Но поначалу отобедать следует. С дороги харч — первое дело.

— Спасибо, но харч мне не нужен, — отрубил Федорин и строго спросил: — Доложите, где командир роты?

Пахарев весь подобрался, встал по стойке «смирно»:

— Рота согласно распорядку на полевых занятиях, посему и капитан Кузнецов там же…

Энергично и без промедлений Федорин принялся за командирское дело. Решил: пусть взвод по штатному расписанию третьим числится — первым будет во всем остальном. Нажимал лейтенант вовсю. Заметит промах у солдата — сурово напомнит об этом. Взыскания раздавал громогласно, при всех, чтоб другим неповадно было. И не смущался, когда чувствовал, что палку перегнул. Иногда, правда, капитан Кузнецов дружески советовал: «Товарищ лейтенант, а ведь принцип убеждения действует очень эффективно…» «Но в сочетании с требовательностью», — парировал в ответ Федорин, а про себя думал: «Лучше всего убеждать приказом. Разглагольствовать тут некогда: учиться воевать надо».

Еще замечал он пристальные взгляды старшины Пахарева. Ох как тогда невзлюбил Федорин эти цепкие, колючие иглы. И не только их. Его коробило от пахаревских словечек, от этих «значит», «всяко», «посему», от тяжеловесной походки. А когда Пахарев сидел в кругу солдат в перерывах между занятиями и рассуждал напевным говорком о житье-бытье, Федорин вообще не мог находиться рядом. Отходил в сторону и тер рукой твердеющие, точно схваченные морозом, широкие скулы, пытаясь скрыть раздражение. В душе он досадовал, что взвод больше тянется к Пахареву, а не к нему, непосредственному командиру, и это задевало за живое. Он становился еще резче, еще строже, подспудно обвиняя в плохом настроении Пахарева, который чересчур часто «засиживался» во взводе. И лейтенант, сокращая перекуры, командовал: «По учебным местам!»

Может, не понял бы так скоро Федорин своих ошибок, не понял бы того, что появляется между ним и солдатами отчужденность, если б не попался ему парнишка слишком разговорчивый, как считал Федорин, и упрямый. Когда же взводный начал призывать Грибанова (такая фамилия была у солдата) к порядку, тот насмешливо улыбнулся и заявил:

— Нервы беречь надо, товарищ лейтенант.

Федорина словно кипятком обдало: услышал, как пронесся по строю смешок.

— Отставить! — резко скомандовал он. А в голове, точно молотом, лихорадочно било: «Что делать, как же поступить?»

На него смотрели глаза, много глаз: вопросительно-испуганных, вызывающе насмешливых, просто любопытных. Все они ждали командирского слова. Сейчас-то Федорин знает, как поступать в таких случаях: есть опыт. Но тогда затмило рассудок, да и вспыльчивый был, горячий. Поэтому, использовав всю полноту своей командирской власти и объявив Грибанову тут же, перед строем, два наряда вне очереди, Федорин твердо был уверен: все сделал правильно. Единственно, что поначалу не давало покоя, — это лица старшины Пахарева и рядового Грибанова: у одного — озабоченное, насупившееся, у другого — растерянное, с горькой гримасой, как у ребенка, готового расплакаться от незаслуженной обиды. Но все сомнения отлетели прочь, когда Грибанов посмотрел на взводного — зло, откровенно неприязненно, точно говоря: все будет по-прежнему. И лейтенант ответил ему холодным взглядом…

В один из воскресных дней Федорин дежурил по части. Дежурство было на редкость спокойным.

— Разрешите? — вдруг приоткрылась дверь, и в комнату втиснулся Пахарев. — Вот рота в кино пошла, а я к вам, узнать про самочувствие, значит, — смущаясь, начал он, подходя к стоявшему у стены потертому топчану, предназначенному для короткого отдыха дежурного. Пахарев сел, положив большие жилистые руки на колени, и добродушно улыбнулся: — Сколько времени прошло, как приехали, а все недосуг поближе познакомиться.

Федорин пожал плечами. Пахарев, видно, догадался о настроении лейтенанта, поднялся.

— Я, чую, помешал вам, не ко времени заявился?

— Нет, что вы, — отвел взгляд Федорин и, чтобы сгладить свою неприветливость, спросил: — Как настроение у солдат?

Федорин не раз слышал, как этот вроде пустяковый вопрос частенько задавал старшине роты командир, на что Пахарев неизменно отвечал: «В порядке!» — «Тогда можно спать спокойно», — шутливо заканчивал Кузнецов, и от этого своеобразного обмена «паролем» всем, кто слышал его, становилось весело и хорошо.

Сейчас Пахарев не ответил Федорину излюбленным словом. Помолчал, угрюмо опустил взор, а потом неожиданно произнес:

— Извините, товарищ лейтенант. Я насчет рядового Грибанова. Сдается мне, не с той стороны к нему подходить надо, да и не только к нему. — Твердо посмотрел Федорину в глаза. — Одинаковых-то душ не бывает. А у Грибанова она особая: с характером парень, ну и, как у всякого молодого, самолюбие крепко обострено…

— А вы меня не учите, — оборвал старшину Федорин.

— Учить вас не пытаюсь. Грамоты и впрямь маловато: война помешала школу закончить, а после — все недосуг. А сказал совет товарищеский, потому как знаю точно: Грибанов специально все вытворяет, чтобы озлить вас. И это к хорошему не приведет… Разрешите идти? — приложив руку к козырьку фуражки, сухо спросил Пахарев и, не дожидаясь ответа, четко повернулся и вышел.

И так уж случилось, что через некоторое время Пахарев опять подчеркнуто официально доложил дежурному по части:

— Рядовой Грибанов на вечерней поверке отсутствует!

От этого известия у Федорина похолодело внутри. «Такое ЧП, да в мое дежурство! — стучала удручающая мысль. — Ох уж этот ценитель человеческих душ, — неприязненно смотрел он на невозмутимо-спокойного старшину, — все равно что сглазил! Но что теперь?!»

— Думаю, далеко Грибанов не ушел, — прервал горькие мысли Федорина Пахарев. — Небось, где-то здесь, в гарнизоне, прячется.

— Так надо искать его!

— Ему только того и надо. Лучше подождем малость. — Старшина роты опять, как несколько часов назад, присел на топчан, снял фуражку. — Правда, я отрядил двух хлопцев. Но, думаю, Грибанов сам заявится перед отбоем.

Федорин метался по комнате, не находя себе места:

— Ну и покажу я ему, как только заявится!..

Пахарев, прищурившись, спокойно созерцал, как заводится лейтенант, и вдруг сказал:

— Вообще, Коля, кипятишься ты напрасно. — Федорин от такого обращения оторопел. А Пахарев как ни в чем не бывало продолжал: — Ты мне в сыновья годишься, так я по-простому, на «ты», не обессудь. Видишь ли, Николай, много я знал командиров разных. И тот, кто выдержки не имел, а хуже — кто людей не уважал, помыкал ими, орал где надо и не надо, тот кончал плохо. — Увидев, как вспыхнул Федорин, оговорился: — Нет, про тебя такое не скажу. Есть в тебе струнка боевая, любишь дело военное. Людей только еще не различаешь, думаешь, чем громче команду отдать, тем лучше поймут. Конечно, когда в атаку ведешь, тут нужно во всю мощь крикнуть: «Вперед!» — чтоб своим силу вдохнуть, а врагу душу в пятки загнать. — Улыбнулся и добавил: — А в остальном всяко надо…

Федорин смутился, чувствуя правоту Пахарева. Но не хотелось ему сразу соглашаться, не в его правилах идти на попятную. И лейтенант пылко возразил:

— А вы слишком добреньким быть хотите?!

Федорин, сам того не зная, задел старшину роты крепко. Пахарев не спеша достал пачку «Беломора», закурил. Потом тихо проговорил:

— Оно, конечно, хоть и жизнь наша армейская жесткая, но человек на то и назначен, чтобы добро нести. В войну сколько жестокости, ненависти было, а все одно — победило Добро!.. Не хотелось бы вспоминать эту историю, и не со мной, а с товарищем моим она приключилась, но, видно, придется…

И рассказал Пахарев лейтенанту о случае, происшедшем на фронте…

С его другом, тоже Иваном, с которым вместе росли в одной деревне, а потом шестнадцатилетними пацанами, приписав себе по два года, ушли на войну, стряслась беда. И обстрелян был тезка, не раз испытывал и мощные волны взрывов в обороне, и зловещие всплески встречного огня в наступлении, и ранение имел, и награды… Но однажды, в трудном бою, не выдержал — бросил свой пулемет и… деру в тыл. Нарвался прямо на КНП командира роты. «Ты куда?!» — спрашивает тот. А Иван слова вымолвить не может, только слезы размазывает вперемешку с глиной, налипшей на лицо. Понял ротный, в чем дело, достал из кобуры пистолет, мол, пристрелю стервеца по закону сурового времени. Тут и нашло просветленье, взмолился Иван: «Не дайте умереть с позором, кровью искуплю вину!» Поверил командир. Пулей ринулся земляк назад в боевые порядки: отбил свой пулемет… Когда бойцы пошли в контратаку, Иван первым вбежал в траншею фашистов и забросал их гранатами. Но один недобитый гад выполз из-под груды обвалившейся земли, вскинул автомат, нацелив его прямо в грудь командира. Ближе всех к ротному оказался Иван. Рванулся вперед, прикрывая собой, и только вспучилась Иванова грудь красными пузырями…

Поначалу все подумали — погиб. Рота, не останавливаясь, пошла вперед. К награде высокой Ивана представили. Посмертно. А спустя время ротному письмо пришло из тылового госпиталя, от Ивана! Мол, жив, здоров, чуть царапнуло, но дело на поправку идет, скоро ждите. Обрадовались известию. Но и удивились: как это «чуть царапнуло»? Видели, что прошила его вражеская очередь основательно. Послали запрос в госпиталь. И тут все стало ясно: не вернется больше Иван в строй солдатский, сильно ему фашист навредил…

Пахарева прервал телефонный звонок: дежурный первой роты доложил Федорину, что рядовой Грибанов в расположение прибыл.

— Ну вот, — усмехнулся старшина роты и посмотрел на часы, — три минуты до отбоя. — Поднялся, сминая в кулаке давно погасший окурок. — Пойду погляжу на беглеца да порядок проверю. — Увидев, что лейтенант собирается идти с ним, остановил: — Не нужно, пусть Грибанов тоже поволнуется, ночку не поспит да подумает, почему взводный внимания на него не обратил. И ты, Николай, знать будешь, как правильно поступить. — И своей тяжеловатой походкой Пахарев направился к двери.

— Иван Евдокимович, — окликнул его Федорин и, смущаясь, спросил: — А вы как посоветуете? Ведь нельзя безнаказанно оставлять проступок Грибанова.

— Это точно, — утвердительно кивнул Пахарев и с хитрецой глянул на лейтенанта. — Только прежде я бы поговорил с ним по душам. Потому как строгость и доброта командирские на доверии огромном построены…

Беседа с Грибановым продвигалась туго. Солдат играл в молчанку и только усмехался в ответ на вопросы Федорина. Наконец, чувствуя, что закипает, лейтенант выдавил сквозь зубы:

— Не хотите говорить — не надо. Можете идти, а о решении я объявлю.

— Знаю это решение.

— А что вы думали, по головке за такое гладить?! — не сдержался Федорин. — Вчера просто ушли из казармы, а завтра — боевой пост оставите, бросив товарищей? Вот Пахарев рассказал мне, как в войну один такой струсил и покинул поле боя. Хорошо, вовремя одумался… А вы?.. Больше о себе печетесь!

Грибанов побледнел, сжался:

— Это я струшу? Да если хотите знать, я…

— «Я» — последняя буква, — уже спокойно перебил лейтенант. — На деле докажите, службой.

— И докажу, вот увидите, докажу!..

И уже спустя месяц-полтора, когда лейтенант Федорин шутливо спросил Пахарева: «Как настроение у солдат?» — старшина ответил, как обычно отвечал Кузнецову, неизменным паролем: «Все в порядке!»

…Майор смотрел в вагонное окно, за которым уже ярко светились разноцветьем огней громадины дома, реки-улицы с широкими заводями площадей: поезд прибыл в Москву. «Скоро увидимся, дружище», — подумал Федорин и опять забеспокоился, зная, что с Пахаревым что-то неладное.

Они встретились как подобает друзьям: без слов, по-мужски крепко обнялись. Пахарев ходил совсем плохо. Ноги, будто налитые свинцом, с трудом волочились по полу, а все его кряжистое тело теперь, опираясь на костыль, теряло форму. Неуклюже, робкими движениями доставал Пахарев из застекленного шкафа всяческую посуду, собирая застолье, а на все попытки Федорина помочь хмурился, отвечал однозначно: «Сядь, не путайся…»

Из кухни выплыла тучная, с самоваром в руках Прасковья Кирилловна — жена Пахарева. Глянув на мужа, покачала головой и с укоризной сказала:

— Вот мужик неугомонный. Что я, сама не накрыла бы? — И, обращаясь к Федорину, добавила: — Второй день, как ходить начал, а все ему покоя нет.

— Ты, мать, про болячки мои не распространяйся, — недовольно перебил жену Пахарев.

— Что с тобой, Евдокимыч? — наконец спросил Федорин.

Но тут распахнулась дверь, и в небольшую квартиру колобком вкатился круглолицый мальчуган лет четырех-пяти. За ним вошли молодой мужчина с пахаревской улыбкой на лице и стройная женщина.

— Вот и в сборе все семейство наше, значит. Сын Виктор, невестка Наталья, а это, — подхватил Пахарев пытающегося влезть на колени малыша, — внучек Митька. Так и живем. Тесновато, правда, но ничего. Скоро квартиру новую получим, очередь подходит.

Пока взрослые обменивались рукопожатиями, усаживались к столу, Димка теребил Пахарева:

— Дедуля, а дедуль? Нам сегодня в садике про войну рассказывали. Праздник скоро. Мы пойдем смотреть салют? — Пахарев гладил вихрастую головку внука. А Димка вопрошающе смотрел на Евдокимыча голубыми озерками глаз. — Ты же обещал показать салют. Раньше не мог, болел, а теперь?

— Не приставай к дедушке. Иди сюда, — вмешалась Прасковья Кирилловна.

Пахарев отдал внука и только теперь поведал Федорину о своем недуге: свалила его тяжелая болезнь — следствие ранения. И мало кто надеялся, что его правая половина тела оживет. Только внук не унимался: «Ничего, дедуля, к празднику встанешь, и пойдем мы с тобой смотреть салют!» И Пахарев подтверждал: «Обязательно пойдем. Мы же солдаты, залеживаться нам никак негоже».

Медленно тянулись дни, недели, проходили и праздники, а Пахарев подняться не мог. Тогда и попросил молоденькую медсестру под диктовку написать Федорину. А на другой день устыдился проступившей слабости: знал, что нытье к добру не приводит. С пущим упорством стал бороться с неподвижностью… И победил!

— Но слаб я еще, чтобы идти с Митькой любоваться салютом. Это на окраину города, за новостройками: оттуда видна Москва, — горестно вздохнул Евдокимыч. — А обещал…

— Не переживай, отец, — успокоил Виктор, — радоваться надо, что дело на поправку идет. А салют посмотрим, такси закажем.

Покопавшись в комоде и отыскав нужное, Пахарев протянул Федорину:

— На, прочти, тебе первому даю.

Федорин осторожно развернул ветхий лист с потускневшим от времени машинописным текстом: «…дана сержанту Пахареву И. Е. 1925 года рождения, командиру пулеметного отделения 584 стрелкового полка». Далее медицинскими терминами перечислялись «функциональные нарушения организма вследствие тяжелого ранения». И вывод: «По статье приказа наркома обороны… признан негодным к строевой службе».

Федорин вскинул удивленные глаза:

— Как же так, Евдокимыч, столько лет потом ты был в армии?!

— А я слово дал воевать до Победы. После госпиталя не в тыл, а опять на фронт подался. Бумажку эту подальше спрятал, чтоб глаза никому не мозолила.

— Постой-постой, так ты тогда, значит, не про земляка своего мне рассказывал, а про себя?..

Пахарев вздохнул тяжело:

— Земляк, Николай, тоже был. Иваном Шаталиным величали. Погиб под Барановичами уже после того, как меня ранило…

Утром Федорин исчез куда-то. Появился часа через два, веселый, с огромным букетом сирени. Вручая ее Прасковье Кирилловне, объяснил свое отсутствие:

— Городом любовался… А до Москвы и правда рукой подать.

А вскоре приехали за Евдокимычем из горисполкома. Пахарев разволновался: к чему бы это?

Федорин ничего не сказал, хотя и догадывался, зачем вызвали Пахарева. Утром он не только осматривал город… Правда, побывал на его северо-западной окраине, о которой говорил вчера Евдокимыч: там поднимались новые дома. Один из них был готов, ждал новоселов. Еще в одном остались кое-какие недоделки, но чувствовалось, что совсем скоро он также примет под свои своды счастливых жильцов. Это и натолкнуло Федорина на мысль зайти в военкомат, поинтересоваться квартирным вопросом Пахарева, а заодно, как и положено отпускнику, стать на учет. Майора принял сам горвоенком: узнав, в чем дело, успокоил: «Знаем и помним заслуженного ветерана. Первая у него очередь…»

За день до Праздника Победы Пахарев объявил:

— Собирай, мать, вещи. Квартиру дали в новом доме, окна прямо на Москву.

…И вот стоят они вечером на балконе новой квартиры всей семьей, счастливые и торжественные. Впереди, радуя глаз морем огней, простирается праздничная Москва.

— Здорово как, деда! — хлопает в ладоши Димка. — Вот это салют!

Федорин посмотрел на сосредоточенного, ушедшего в себя Пахарева, его взволнованного сына, восторженного внука и подумал: «Нет, стоило ехать в отпуск. Так и доложу Кузнецову: только для того, чтобы видеть этот салют из новой квартиры Ивана Евдокимовича, стоило!»