Я болею за «Спартак»

Архипелаг ста островов

За Вологдой начинается лесная сторона. Лес вплотную подступает к железнодорожному полотну, и на протяжении шестисот километров до Архангельска поезд идет зеленым коридором. Иногда слышится запах гари, и коридор становится черным. Огонь лесного пожара воровски перебегает по траве и кустарнику, в окно вагона пышет удушливым жаром, видны обгорелые стволы лесных великанов и мелколесья.

Встречные составы гружены бревнами и пиломатериалом. Станции похожи на большие лесные поляны; штабелями лежат доски. Слышен назойливый, звенящий визг пилорам, пахнет смолой.

В вагон входят люди в сапогах, брезентовых плащах и кепках, обсыпанные опилками. Они отряхиваются, садятся и заводят разговор о делянках, вырубках, балансе, распиловке.

Поезд идет прямо на север, не отклоняясь ни на восток, ни на запад. О севере говорят названия станций — Вожега, Коноша, Няндома, Шалакуша, Обозерская, Холмогорская — и названия рек, над которыми, громыхая по мостам, проносятся вагоны, — Сухона, Жубена, Вель, Емца. О севере говорит темная коричневая вода этих рек, рожденных не родниками, а торфяными болотами. Вода эта лишь изредка открывается взгляду в прогалинах между плотами, сплошь покрывающими поверхность рек; плотовщики, упираясь шестами, гонят лес туда же, куда стремится наш поезд — к Архангельску. О севере говорит далекое бледное небо, стелющееся над безбрежным лесным океаном, над медлительными коричневыми реками и голубыми чашами лесных озер.

Поезд идет на север, оставляя справа, невдалеке от своего пути, город Холмогоры, родину рыбака и академика Михаила Васильевича Ломоносова. Поезд идет местами, где обитает кряжистое племя поморов, выходцев из вольного города Великого Новгорода, издавна скрывавшихся в лесных дебрях от царской кабалы, племя рыбаков и мореходцев, открывателей неведомых земель.

Проезжаем Исакогорку. Скоро Архангельск. Железная дорога идет рядом с Северной Двиной, отделенная от нее невысокой насыпью. Вдоль берега пришвартованы океанские пароходы — норвежцы, датчане, немцы, англичане, итальянцы, пришедшие за лесом. Над насыпью видны крутые борта, устремленные вперед бушприты, надпалубные постройки, сверкающие стеклом капитанские мостики, стройные мачты, толстые, скошенные назад трубы. Берег и река скрыты насыпью, и кажется, что корабли стоят прямо на земле.

Архангельск. Город лежит по ту сторону Двины. Наш багаж подвозят на железных тележках к берегу, к тому месту, куда причаливает паром.

Широкая река, коричневая, как ржавая осенняя хвоя, течет спокойно и величаво. Там и сям, похожие на алигаторов, плывут по ней оторвавшиеся от плотов бревна. Юркие катера, старательно избегая встречи с ними, шныряют вниз и вверх. Под четырьмя парами весел и под парусом идет против течения рыбачий баркас. Гребут поморские женки, гребут мерно, сильно, умело. На корме у руля — старик с окладистой седой бородой, в белой рубахе и домотканных белых портках.

Рядом со мной ждет парома рослая молодая поморка. Льняные волосы, светлые голубые глаза, безупречно правильные черты лица. Она красива, эта поморская Венера, красива первозданной красотой народного типа.

Подходит паром. Переезжаю на другой берег, отыскиваю гостиницу. Устраиваюсь и снова выхожу на улицу.

Архангельск лежит не близко от устья Двины. Он не похож на портовый город. Это не ворота в мир, как те гавани, которые мне приходилось видеть: Севастополь, Марсель, Генуя, Ливорно, Кадикс. Архангельск кажется лесным городом на сплавной реке. Необычайно нежных тонов небо придает ему оттенок какой-то особой легкости. Уже поздно — десять-одиннадцать часов, а солнце еще только склоняется к закату. Оно зайдет среди ночи на час-полтора — до Полярного круга все же еще около двухсот километров. Оно зайдет, но полнеба на западе будет пылать вечерней зарей, и в городе будет почти так же светло, как днем.

Иду в порт разыскивать «Малыгина», на котором мне предстоит плыть спецкором «Известий» на Землю Франца-Иосифа, к архипелагу ста островов, овеянному легендами арктических экспедиций. Вон он стоит, «Малыгин», однотрубный ледокольный пароход, водоизмещением в 1600 тонн, купленный нами в Шотландии.

Идет погрузка угля, черная пыль висит в воздухе, чумазы лица матросов.

Не в силах преодолеть нетерпения, подхожу к трапу.

— Куда?! Пассажиров будем пускать завтра! — кричат мне с капитанского мостика.

...Наступает и это «завтра». «Малыгин», отмытый, чистый, принимает пассажиров. В каютах размещаются корреспонденты центральных и московских газет. От «Правды» идет Павел Юдин, «Комсомолка» посылает Михаила Розенфельда, «Гудок» и «За индустриализацию» — Лагина.

Розенфельд еще не написал своего «Ущелья Аламасов», Лагин «Старика Хоттабыча». Оба они еще молоды и только начинают писательский путь. Несколько кают забронированы для интуристов.

Интуристский рейс в Арктику... Надо быть «на ты» с дрейфующими льдами, коварными течениями, туманами и айсбергами, чтобы приглашать интуристов на Землю Франца-Иосифа, да еще сулить им в качестве приманки встречу «Малыгина» с цеппелином в бухте Тихой, всего лишь в тысяче километров от полюса.

Капитан «Малыгина» Чертков, невысокого роста, пожилой, с брюшком, с хитринкой в рыже-карих глазах, неодобрительно смотрит на превращение ледокола в экскурсионное судно. Он недавно вернулся из очередного промыслового рейса. В трюмах корабля штабелями лежали тюленьи и моржовые шкуры, за стол в кают-компании рассаживалась буйная ватага промышленников, слышались соленые шутки и раскатистый смех. Это было настоящее дело, один из тех рабочих рейсов, после которых жена встречает капитана на пристани со свежеотглаженным кителем, с парой чистого белья, мылом, веником и простыней, и капитан, прежде чем идти домой, отправляется в баню, чтобы выпарить из себя тяжелый запах ворвани. Теперь же предстояло «катать» на ледоколе интуристов и корреспондентов...

Интуристы прибыли на другой день вместе с начальником экспедиции заместителем директора Арктического института профессором Визе.

Погрузка подходила к концу. Трюмы ледокола заглатывали последние партии ящиков и бочек с продовольствием и снаряжением, последние бунты досок для построек. А затем на молу стали собираться женщины — матери, жены и сестры членов экипажа «Малыгина», — верный признак скорого отплытия.

Оглушительный басистый гудок, команда «отдать швартовы!», грохот сбрасываемых на берег сходен, и вот уже ширится с каждым мгновением полоса коричневой воды между бортом корабля и молом, женщины прощально машут платками, ледокол, развернувшись и выйдя на стрежень, набирает ход. Он идет вниз, к устью Двины, идет мимо белых каменных домов на берегу, мимо лесных заводов и бирж, тянущихся километрами, и северное небо раскидывает над ним в недосягаемой высоте нежнейшие оттенки перламутра; и я знаю — пройдут года, быть может, десятилетия, но все так же ясно буду видеть и реку, и берега, и далекое небо, и упругий бурун у форштевня...

...Мы идем уже несколько часов, а по берегам все еще тянутся лесные склады. Транспортеры вылавливают из воды плывущие по реке бревна. Рабочие баграми подтягивают их к железным скобам, закрепленным на двух вертикальных конвейерных лентах. Подхваченное скобами бревно поднимается к верхнему краю транспортера и падает в штабель позади него. Словно какой-то великан захватывает обеими руками бревна из воды и бросает их себе за спину.

Наконец склады кончаются. По обе стороны лесистые, без единой прогалины берега. Проходим мимо острова Мудьюг, где в годы гражданской войны интервенты расстреливали большевиков и красногвардейцев. Река становится шире, чувствуется приближение устья. И вот берега округло уходят в стороны, и в туманной дымке раскрывается Белое море.

Оно встречает нас солнцем и штилем. Ослепительно сверкает морская гладь, и далеко, — почти до самого горизонта, виден пенистый след за кормой ледокола. Обгоняем иностранных «купцов», возвращающихся из Архангельска в свои порты с грузом леса.

Потом справа и слева наплывают поросшие лесом мысы, и «Малыгин» входит в горловину, соединяющую Белое море с Баренцевым.

Капитан и вахтенный штурман с биноклями не покидают мостика: в горловине ледокол подстерегают знаменитые «когти» — две гряды острых скал, едва выступающих из воды. Они носят еще и другое, не менее красноречивое название: «кладбище кораблей».

Но сегодня туманная дымка легка и прозрачна, и «Малыгин» спокойно минует опасные места. При выходе из горловины по левому борту виден пароход, до половины корпуса выбросившийся на песчаный берег.

В Баренцевом море туман сгущается, и вскоре ледокол окутывает молочная пелена. Надрывно ревет сирена, на баке звонит колокол. Временами из непроницаемой белой мглы доносится приглушенный встречный гудок. Нельзя определить, откуда он идет, кажется, что он слышен со всех сторон. Тревожно: в море туман опаснее десятибалльного шторма.

Но вот капитан сходит с мостика, и «Малыгин» перестает сигналить: мы достигли широт, где уже не пролегают пути кораблей, где море пустынно.

На другой день туман расходится. Снова штиль и солнце. Мы пересекаем Полярный круг, ночь выпала из суток, «дневное светило» не сходит с небосклона. Оно описывает круги, то снижаясь к горизонту, то поднимаясь выше. Смотришь на часы и не знаешь — то ли десять утра, то ли десять вечера. Время отсчитывает кок: утром — завтрак, днем — обед, вечером — ужин. После ужина — спать, плотно задраив шторой иллюминатор.

На корабле налаживается жизнь. Пассажиры знакомятся друг с другом. Корреспонденты осаждают радиорубку. О каждом событии, происходящем на борту, летят сообщения в эфир. Рекорд бьет Розенфельд, вездесущий, напористый, изобретательный, умеющий «подать» материал. «Комсомолка» не ошиблась в выборе спецкора...

Снова туман, снова серая пелена застилает море и небо. Капитан мрачнеет: в тумане редко удается подойти к Земле Франца-Иосифа в намеченном месте: морские течения, капризно меняющие направление и силу, сносят корабль с курса.

С бака раздается крик: «Льды!» Бросаемся к поручням. Разрозненные небольшие льдины плывут навстречу ледоколу. Не раз видели мы такие невзрачные серые льдины на прудах и реках, но здесь они для нас — предвестники Арктики, и мы следим за ними, не отрывая глаз.

Вскоре «Малыгин» плывет уже среди больших ледяных полей. Тяжелые льдины ударяются о борта ледокола и с шуршанием трутся о них.

Вдали возникают причудливые горные цепи, замки с порталами, готические соборы с тонкими шпилями. Приближаясь, они, к нашему удивлению, не увеличиваются, а уменьшаются в размерах, меняют очертания и в конце концов превращаются в небольшие торосы. Такова обманчивая игра рефракции. В течение всего плавания суждено нам «разочаровываться» в этих выплывающих из тумана ледяных фантомах. Из-за них не раз приходилось стирать с географической карты «открытые» исследователями земли и острова, которых в действительности не существовало.

Льды тяжелеют, и «Малыгин» приступает к работе «по своей прямой специальности». Он с разгона влезает отлого скошенным форштевнем на льдину и раскалывает ее своей тяжестью. Обломки льдины погружаются в воду, крутятся, перевертываются, плывут вдоль борта ледокола, попадают в водоворот у кормы и, кувыркаясь в бурунах, уходят назад. Черная извилистая трещина бежит по белому ледяному полю впереди ледокола, голубая вода со стаями мелких рыбешек выплескивается на лед. «Малыгин» снова карабкается на льдину. Иногда лед поддается не сразу. Тогда слышится звонок машинного телеграфа: «малый назад!» — ледокол отступает, берет разбег и с разгона идет на таран. Можно часами наблюдать за этой работой корабля и не захочется уходить с бака.

Льды становятся все тяжелее. Это уже вечный пак, передний край ледяной шапки, покрывающей «макушку» земного шара. Обычно он летом отступает к северу, и корабли добираются до Земли Франца-Иосифа почти по чистой воде, но в этом году сложились на редкость тяжелые ледовые условия.

Все с большим трудом пробивается вперед ледокол. Матросы сменяют друг друга в «вороньем гнезде» — бочке, прикрепленной к верхней трети передней мачты. Они оглядывают в бинокль ледяные поля, ищут разводья и сигналами указывают путь.

Но вот разводья смыкаются, льды сжимают корабль. «Малыгин» — в плену. Команда заводит на ледяное поле якоря, смолкает шум машины и шуршание льдин. Тишина. Первозданная тишина арктической пустыни. Иногда сквозь туман проглядывает солнце, и тогда в торосах и вмерзших в лед айсбергах рождаются нежные голубые тени.

Ждем медведей... Уже давно вычищены стволы и смазаны затворы винтовок, давно брошен жребий на очередь стрельбы. Впрочем, американскому туристу инженеру Дрессеру и его матушке, шестидесятилетней Эмме Дрессер, владелице автомобильных заводов, предоставляют стрелять вне очереди.

Эмма Дрессер выглядит моложе своих лет. Она спокойна, уравновешенна, с твердым взглядом серых глаз. Одета в простой, удобный туристский костюм. У нее своя, облегченного типа винтовка. Нередко она берет в руки другое оружие — вязальные спицы; но даже когда она сидит в кают-компании за рукоделием, ее лицо сохраняет суховатое, жесткое выражение. Инженер Дрессер — высокий, темноволосый, мрачноватый. На нем одежда канадского лесоруба: непромокаемая куртка и штаны, непромокаемые сапоги на меху. Он либо старательно чистит свои три винтовки, либо сидит на палубе в шезлонге и покуривает трубку. Судя по винтовкам, он — страстный охотник. Очевидно, ради охоты на белых медведей Дрессеры и поехали в туристский рейс в Арктику. К красотам природы они равнодушны.

Была с нами на «Малыгине» и еще одна американская туристка, мисс Паттерсон, существо настолько бесцветное, что только сейчас, когда я пишу о Дрессерах, я о ней вспомнил. Эта старая дева бальзаковского возраста принадлежала к племени «глоб-троттеров». В буквальном переводе это английское слово означает «топчущие земной шар». Представителей этого племени можно видеть в музеях, картинных галереях, старинных церквах и дворцах зарубежных стран. С путеводителями в руках, охая и восхищаясь, они осматривают шедевры мирового искусства, копаются в антикварных магазинах в поисках сувениров.

Не «топчущими земной шар», а «слоняющимися по свету» назвал бы я их: в большинстве случаев не любовь к искусству и природе, а душевная пустота и неумение приспособить себя к какому-нибудь делу гонит их из страны в страну, как гонит ветер осенние листья...

...Охотники расположились на палубе. Дрессер напряженно всматривается в пелену тумана. И вот появляется первый медведь, огромный, не белый, а масляно-желтый, с длинной мокрой шерстью. Привлеченный вкусными запахами из камбуза, он приближается к кораблю, не торопясь, перелезает через ропаки и торосы, проваливается в полыньи и снова выкарабкивается на лед. Останавливается, раскачивая из стороны в сторону змеиную голову на тонкой шее, вырастающей из широкого, плотно сбитого туловища. Идет дальше, идет спокойно, в сознании своей силы, еще не познавший коварного могущества человека. Дрессер стреляет. Зверь удивленно поворачивает голову, шатается и падает. Рафинадно-белый снег окрашивается потоком алой крови. Матросы спускаются на лед, канатами подтаскивают тушу к борту, лебедкой поднимают на палубу. Промышленник Журавлев, широкоплечий, стройный, с окладистой светло-рыжей бородой во всю грудь, свежует медведя, снимает шкуру, развешивает ее на вантах. Когда она высохнет и будет вчерне выделана, ее отдадут Дрессеру; он увезет ее в свой Детройт и будет показывать друзьям.

Не проходит и часа, как из тумана выходит второй медведь. Снова гремит выстрел и снова падает убитый зверь. На этот раз он падает в полынью, в прозрачной воде видно все его огромное тело с большой рваной раной на боку — выходным отверстием разрывной пули.

Когда приходит моя очередь, я отказываюсь стрелять: это не охота, а бойня. Я возьму «своего» медведя не с безопасной палубы ледокола, а на плавучем льду или на островах: надо же дать и зверю небольшой шанс. Хотя, откровенно говоря, какой уж там шанс у лапы, пусть могучей, пусть пудовой, против верного прицела и разрывной пули?! Разве что подстеречь из-за тороса это непонятное, не похожее ни на нерпу, ни на моржа существо и неожиданно изломать его в своих объятиях...

Двое суток дрейфуем. Потом в ледяных полях появляются разводья, и «Малыгин» снова начинает пробиваться к северу.

Весь день проводим на палубе. Беседуем, чистим винтовки, играем в шахматы, сочиняем радиограммы, пишем дневники.

Лагин с юношеским пылом убеждает корреспондента немецкой газеты «Франкфуртер Цейтунг» доктора исторических наук Зибурга в преимуществах диалектического метода при изучении истории. Зибург, видавший виды европейский журналист, большой, круглоголовый, широколицый, называющий себя социал-демократом, подтрунивает над проповедническим азартом своего молодого собеседника.

— Высадите его на необитаемый остров, пусть он там агитирует белых медведей, — посмеиваясь, говорит он.

Сотрудник московской газеты «Moscauer Rundschau» Поль, хорошо говорящий по-русски, приходит на помощь дискутантам, когда Лагину не хватает немецких слов.

Все чаще появляются на палубе два представителя Наркомпочтеля. В первые дни плавания они почти не выходили из своей каюты, сортируя и обрабатывая десятки тысяч писем советских филателистов к их зарубежным коллегам.

В бухте Тихой «Малыгин» должен встретиться с цеппелином, который, вылетев из Германии, совершает под управлением доктора Эккенера исследовательский рейс в Арктику. При встрече произойдет обмен почтой: упакованные в брезентовые мешки письма советских филателистов перейдут с ледокола на воздушный корабль, письма филателистов зарубежных стран будут сброшены в таких же мешках с дирижабля на ледокол. На конвертах — специального выпуска полярные марки с изображением цеппелина, ледокола и медведя.

Они очень разные, эти два представителя Наркомпочтеля. Один — Петров — высокий, худощавый, молчаливый, в очках, так и видишь его в окошечке почтового отделения, принимающего телеграммы и заказные письма; другой — невысокого роста и как бы круглый во всех измерениях: круглоголовый, с небольшими веселыми глазками, с толстыми короткими пальцами. Неистощимо веселый, подвижной, общительный, сноровистый, с нетерпеливой готовностью помочь всем и каждому — в чистке ли винтовки, в починке ли одежды, он быстро завоевывает наши симпатии. Он старается все узнать и изучить. Его можно встретить в радиорубке и в камбузе, на капитанском мостике и у штурвала рулевого. Он свой человек в матросском кубрике, моряки узнают в нем моряка. Плавание на «Малыгине» — его первая встреча с Арктикой.

— Позвольте представиться, — говорит ему Арктика: коварные дрейфующие льды, туманы, жестокая стужа, от которой с пушечным грохотом трескаются льды и раскалываются торосы, ураганы, шестимесячная полярная ночь, цинга. — Для многих знакомство со мной было гибельным, и даже отважнейшие из отважных подчас падали духом. Вот что написал обо мне в своем дневнике знаменитый Нансен, когда я схватила его «Фрам» в ледяные объятия: «Ты похожа на женщину с благородными чертами античной статуи, но и с ее мраморной холодностью. На твоем высоком челе, ясном и чистом, — ни тени сострадания к мелким горестям человека. Да, я устал от твоей холодной красоты, я стосковался по жизни, горячей, кипучей! Позволь мне вернуться, все равно — победителем или побежденным, — но позволь мне вернуться и снова начать жить».

— Ты мне нравишься, сестренка, будем знакомы! — отвечает веселый общительный человек. — Я слесарь севастопольского судоремонтного завода, старый большевик. Когда черный барон засел у нас в Крыму, я ушел в партизаны, отсиживался в керченских пещерах, в бурю ходил на шаланде в Новороссийск для связи с Красной Армией.

Так произошло первое знакомство Ивана Дмитриевича Папанина с Арктикой. Через шесть лет его имя прогремит на весь мир. Четырехмоторные самолеты высадят его, уже опытного полярника, побывавшего начальником зимовок в бухте Тихой и на мысе Челюскин, и трех его товарищей — радиста Кренкеля, гидробиолога Ширшова и астронома Федорова — на большую льдину в географической точке, называемой северным полюсом, в точке, к которой столетиями стремились смельчаки и исследователи, на которой до него побывал только один человек — американец Роберт Пири, побывал после двадцатитрехлетних безуспешных попыток, побывал лишь для того, чтобы водрузить в плавучих льдах флаг своей страны и, сделав астрономические наблюдения, повернуть обратно.

Не для рекорда, не для церемонии водружения флага высадится на полюсе папанинская четверка, а для научных исследований, для разгадывания важнейших научных проблем центрального полярного бассейна. Восемь с половиной месяцев — из них четыре в полной темноте арктической ночи — продрейфует она на своей льдине, измеряя глубину океана, температуру, соленость и химический состав воды в различных слоях, выбирая почвенные пробы дна на глубинах свыше 4000 метров, изучая морские течения, производя магнитные и астрономические наблюдения.

Льдину понесет на юго-запад, к берегам Гренландии. С громоподобным грохотом будут сталкиваться ледяные поля, восьмиметровой высоты торосы подступят в ночном мраке к палатке и снежному метеорологическому домику. Льды будут расходиться, будут возникать и снова смыкаться разводья. Соленая вода изгрызет льдину, истончит ее. Трещины пробегут по ней, грозя поглотить полотняное жилище папанинцев.

«Мы наблюдали интересное зрелище», — напишет в своем дневнике Папанин, — «отдельные части лагеря то приближались к нам, то отходили обратно. Мы видели, как вблизи проплывали продовольственные базы, отрезанные от нас широкими полыньями... Договорились: спать будем не раздеваясь. По крику дежурного: «сжатие»! — все немедленно должны вскочить и выбежать из палатки».

А научные наблюдения все же не прекратятся ни на один час до того дня, когда ледокольные суда «Таймыр» и «Мурманец» пробьются сквозь льды и необычайной силы штормы к папанинцам и выхватят их из ледяных объятий.

Дрейф закончится в Кремле, откуда славная четверка выйдет с золотыми звездами Героев Советского Союза на нагрудных карманах морских кителей.

Все это произойдет в 1937 году. А сейчас, в эти июльские дни 1931 года, когда «Малыгин» сквозь льды прокладывает себе путь к Земле Франца-Иосифа, Папанин всего лишь скромный представитель Наркомпочтеля, и наше внимание привлекает другой пассажир, худощавый, с матово-оливковым лицом южанина, с большими темными глазами, с седыми, легкими как пух, волосами. Еще в Архангельске, когда я впервые увидел его на палубе «Малыгина», он всем своим обликом, выражением глаз, прихрамывающей походкой показался мне похожим на подстрелянную птицу, и от этого впечатления я не мог отделаться в течение всего рейса, быть может потому, что, как и многие другие, знал его судьбу.

Он держался скромно, с простотой хорошо воспитанного человека. Сразу же принял участие совместно с профессором Визе и полярным художником Пинегиным в научных наблюдениях: брал гидрологические станции, черпал привязанным на веревке ведром морскую воду, измерял ее температуру и соленость, а также температуру и влажность воздуха, направление и силу ветра. Иногда он сидел в шезлонге, задумчиво глядя на море. Вскоре он стал моим частым собеседником: на «Малыгине» только со мной мог он говорить на своем родном итальянском языке.

Это был Умберто Нобиле, талантливый конструктор и неудачливый водитель дирижаблей. Дважды его имя привлекало к себе внимание всего мира. В первый раз это случилось в 1926 году, когда судьба свела его с Руалом Амундсеном.

Знаменитый норвежец вызвал Нобиле в Осло для переговоров о покупке дирижабля, на котором он собирался совершить полет со Шпицбергена на Аляску через Северный полюс. Они сидели на веранде небольшого амундсеновского домика на берегу фьорда — полярный исследователь с мировой славой, первый в истории освоения Арктики прошедший из Норвегии в Берингов пролив вдоль северных берегов Канады, первый вступивший на Южный полюс, семь раз зимовавший в полярных льдах, уже седой, но все еще юношески стройный, суровый, горбоносый, с тяжелым, зорким взглядом, и полковник военно-воздушных сил итальянской армии.

Нобиле передал норвежцу предложение своего правительства предоставить дирижабль и экипаж бесплатно с тем, чтобы экспедиция называлась норвежско-итальянской. Амундсен категорически отверг это предложение: дирижабль будет куплен, назван «Норвегия», экспедиция будет норвежско-американской — доллары дает американский миллионер Линкольн Элсворт, в прошлом году участвовавший в неудачной попытке Амундсена перелететь со Шпицбергена на Аляску на двух гидропланах. Нобиле назвал цену, Амундсен согласился и предложил ему при перелете быть капитаном дирижабля.

Контракт был закончен. Нобиле вернулся в Рим готовить дирижабль к полету.

«Норвегия» стартовала одиннадцатого мая 1926 года из Кингсбея на Шпицбергене и через сорок два часа спустилась в Теллере на Аляске.

Когда дирижабль пролетал над полюсом, на лед были сброшены норвежский, американский и итальянский флаги. При полете было установлено, что в районе полюса нет ни материка, ни островов. Это открытие было единственным научным результатом экспедиции. Амундсен написал о ней книгу, в которой воздал должное навигационным талантам Нобиле.

Муссолини и фашистская пресса создали вокруг перелета бум. Нобиле был объявлен чуть ли не национальным героем, ему как конструктору дирижабля отводилась первая роль, он был произведен в генералы, получил титул маркиза и профессуру в неаполитанском университете. Он разъезжал по Америке с лекциями и докладами о перелете. Говорят, будто он утверждал, что его инициатором был Муссолини. И тогда Амундсен в своей новой книге «Моя жизнь» разразился гневной филиппикой против Нобиле, называя его «глупым фантазером, городившим чушь, наглецом и самодовольным эгоистом». Он отказывает ему во всем: в знании воздухоплавательной навигации, в умении управлять дирижаблем, изображает его трусом и паникером. Экспедиция была полярной, говорит Амундсен, и Нобиле был только наемным капитаном. Какое отношение может иметь этот «представитель полутропической расы» к Арктике?!»

Экспедиция была полярной, но успех ее зависел от летных качеств дирижабля, сконструированного Нобиле. Арктический опыт Амундсена, его прошлое исследователя делали его несомненным вождем экспедиции, однако, второе место также несомненно принадлежало итальянцу.

Но старый Руал не хотел уступить ни одной крупицы славы Нобиле, чьим творческим трудом и талантом была создана «Норвегия», хотя охотно готов был, как нечто само собой понятное, разделить ее «на равных» с Элсвортом, чье участие выразилось в чеке на сто тысяч долларов. Парадоксально? Нет, характерно для мира, в котором жил и действовал Амундсен. А вот резкий тон полемики, к сожалению, характерен для него самого.

Чем больше вчитываешься в эти яростные обличения на двадцати двух страницах, тем сильнее охватывает тебя тягостное чувство: рядом с обликом великого исследователя и ученого встает облик великого честолюбца.

«Моя жизнь» многих оттолкнула от Амундсена, даже среди его соотечественников. Слава его потускнела; ему, избалованному поклонением, трудно было с этим примириться. Он жил одиноким холостяком в своем маленьком домике на берегу фьорда возле Осло.

А Нобиле тем временем готовился повторить трансарктический перелет, на этот раз с широкой программой научных наблюдений. Он уже подготовил дирижабль, назвал его «Италия», заручился согласием на участие в перелете профессора Понтремоли, шведского метеоролога Мальмгрёна, опытного полярника, трижды зимовавшего в Арктике, и чешского ученого Бегоунека, специалиста по атмосферному электричеству, ученика и сотрудника Складовской-Кюри.

Надо было получить одобрение Муссолини. Диктатор принял Нобиле в своей резиденции в палаццо «Венеция» в Риме. Он принял, его стоя, опираясь волосатыми кулаками на деку письменного стола. Он редко предлагал пришедшим к нему сесть: когда двое сидят друг против друга за одним столом, невольно создается нежелательная близость. Диктатор был глыбист — глыбистыми были двойной затылок, покатые плечи, толстые короткие ноги. Он смотрел на Нобиле тяжелым взглядом тусклых черных глаз.

Представленный Нобиле план экспедиции был им одобрен.

Из палаццо «Венеция» Нобиле отправился в Ватикан к наместнику апостола Петра на земле. Неизвестно, прикладывался ли он к туфле наместника, известно лишь, что он вышел из Ватикана с крестом и иконой, которыми благословил его папа.

Оставалось найти талисман, который принес бы удачу экспедиции; таким талисманом стала небольшая изящная собачонка Титина.

6 мая «Италия» пришвартовалась в Кингсбее (по-норвежски — Конгс-фьорд), в том самом эллинге, где два года назад готовилась к трансполярному перелету «Норвегия», 15-18 мая «Италия» совершила успешный полет, покрыв свыше четырех тысяч пятисот километров. Были обследованы Земля Франца-Иосифа, Северная и Новая Земля, произведены научные наблюдения, уточнены местоположения и контуры некоторых островов.

Рано утром 23 мая дирижабль вылетел к берегам Гренландии и оттуда к Северному полюсу. Над полюсом были сброшены на лед крест, врученный папой, итальянский флаг и флаг города Милана, финансировавшего экспедицию.

На обратном пути условия полета ухудшились: дул сильный встречный ветер. Метеорологическая обстановка требовала, чтобы был взят курс прямо на Конгс-фьорд. Но существовала еще и политическая обстановка: надо было во что бы то ни стало открыть хоть малюсенький островок, хоть какую-нибудь ненанесенную на карту скалу и назвать ее «Землей Муссолини». И Нобиле приказал отклониться от кратчайшего пути и лететь вдоль 25° восточной долготы над менее исследованным районом. Тень диктатора витала и на 80-й параллели...

Вскоре, однако, пришлось отказаться даже от этого небольшого отклонения: ветер крепчал, дирижабль трепало и сносило на восток, корпус оледеневал, пропеллеры с огромной силой метали в него куски льда, они пробивали оболочку, экипаж едва успевал заделывать пробоины. Был взят курс прямо на Конгс-фьорд.

Из-за ошибки в управлении дирижабль неожиданно снизился, командирская кабина ударилась о торос и была вырвана из корпуса воздушного корабля. Облегченный дирижабль взмыл в небо и вскоре исчез в тумане, унося с собой шесть человек.

На льду осталось десятеро. Семь из них — офицеры итальянского военного флота Вильери, Цаппи и Мариано, инженер Трояни, радист Биаджи, ученые Мальмгрен и Бегоунек — тотчас же поднялись на ноги, трое остались лежать: моторист Помелла был убит, Нобиле получил перелом голени и запястья, Чичони — перелом бедра.

Кругом был битый лед: небольшие льдины, трещины, разводья. Стали собирать вещи, выпавшие из кабины. Нашли красную палатку, спальные мешки, пеммикан, шоколад, масло. И нашли то, что обещало спасение: передатчик, приемник и секстант для определения по солнцу координат. А на краю небольшой льдины Мариано нашел свою книжку с логарифмическими таблицами, без которой секстант был бесполезен.

Биаджи бросился к аккумуляторам. Каким-то чудом они уцелели. И пока устанавливали палатку и переносили туда раненых, Биаджи смонтировал свои приборы. Он уже стучал ключом, и в эфир полетели слова: «SOS, SOS, Италия, Нобиле». Эфир не отвечал. Биаджи надел наушники и поймал мощную аргентинскую станцию Сан-Пауло. Она передавала спортивные известия и веселые аргентинские песенки под гавайскую гитару.

Биаджи снова застучал ключом: ответа не было. Никто еще не подозревал, что «Италия» потерпела катастрофу.

На следующий день сквозь туман проглянуло солнце, и офицеры успели определиться: лагерь дрейфовал северо-восточнее Шпицбергена, в пятистах пятидесяти километрах от Конгс-фьорда, где стоял корабль «Читта ди Милано», плавучая база нобилевской экспедиции.

Теперь из Сан-Пауло уже не передавали аргентинские песенки: все радиостанции, которые ловил Биаджи, вещали об исчезновении «Италии». И вскоре Биаджи услышал, что поиски будут происходить в районе к северу от Шпицбергена, в ста километрах от того места, где они находились.

Добиться связи — от этого зависела теперь судьба девятерых на льдине. Добиться связи во что бы то ни стало, и Биаджи круглые сутки, не зная отдыха, каждый час посылает в эфир свой «SOS» с координатами лагеря. Но его не слышат ни 27-го, ни 28-го мая.

И тогда трое — Цаппи, Мариано и Мальмгрен — покидают лагерь, оставляя больных и раненых товарищей, чтобы добраться по плавучему льду до Шпицбергена, берег которого чуть виден на горизонте. Они поступают так по различным побуждениям: Цаппи и Мариано не верят, что удастся установить радиосвязь с какой-нибудь станцией, и просто хотят спасти свою жизнь, Мальмгрен, напротив, не сомневается в том, что связь будет налажена, но считает целесообразным испробовать и второй способ: опытный полярник, он уверен, что доберется по льдам до Шпицбергена.

Итак, трое уходят, а Биаджи настойчиво пробивается в эфир. Наконец, 3 июня, когда оставшиеся в лагере уже почти потеряли надежду на помощь, его призывы услышали. Услышали не мощные радиостанции Сан-Пауло и Эйфелевой башни, а скромный советский любитель-коротковолновик Шмидт в глухом селении в глубине архангельских лесов, в селении, где для жителей радио все: последние известия, иностранная хроника, музыка, театр у микрофона.

Шмидт уловил: «Италия... SOS... остров Фойн около 30 миль от лагеря», и передал радиограмму в Москву. И вскоре Биаджи сообщает своим товарищам радостное известие: к лагерю сквозь тяжелые льды пробиваются шхуны «Хобби» и «Браганца». И еще одну, самую важную весть узнают обитатели красной палатки: в спасательные операции включился Советский Союз. Ледокол «Малыгин» уже обследует район Земли Франца-Иосифа, «Красин» прокладывает себе путь к Шпицбергену.

Через месяц после катастрофы на льдину садится на маленьком «Фоккере» шведский военный летчик Лундборг. Он имеет приказ переправить Нобиле на «Читта ди Милано». Нобиле отказывается: он требует, чтобы сначала вывезли со льдины Чичоне с переломом бедра и больного Трояни. Лундборг настаивает на своем: приказ есть приказ. Кроме того, Чичоне слишком тяжел для маленького «Фоккера», а своего механика Лундборг не соглашается оставить на льдине. За Чичоне он прилетит, лишь только переправит на «Читта ди Милано» Нобиле. После долгих споров Нобиле соглашается и делает непоправимую ошибку: теперь на долгие годы к нему приклеен ярлык: «капитан, который первым покинул тонущий корабль».

На «Читта ди Милано» Нобиле оказывается не начальником экспедиции, который должен руководить спасением оставшихся на льдине, а опальным узником. Капитан плавучей базы Романья отлично знает, что Муссолини не простит Нобиле его неудачу и, предугадывая настроение дуче, отстраняет его от всякого вмешательства в спасательные операции.

На следующий день Лундборг возвращается на льдину, чтобы вывезти оттуда Чичоне, а затем поодиночке и всех других обитателей красной палатки. Однако при посадке самолет капотирует, и швед сам оказывается в ледовом плену.

Но есть же и другие самолеты. Нет, они не прилетят: они ищут Амундсена, вылетевшего из Осло в Конгс-фьорд на поиски Нобиле и пропавшего без вести. Только о нем говорят теперь радиостанции, его судьба тревожит весь мир куда больше, чем участь итальянцев в лагере Вильери. Одна у них теперь надежда: на «Красина», пробирающегося к ним сквозь тяжелые льды. Они следят за его продвижением по радио, отмечают пройденные им мили флажком на карте, 7-го июня лагерь взволнован неожиданным сообщением: летчик Чухновский, находившийся на «Красине», обнаружил на льду в районе острова Карла XII трех человек — группу Мальмгрена. Тяжелые торосы и разводья преградили им путь к Шпицбергену. Когда «Красин» подошел на следующий день к льдине, на ней оказалось только два человека: лежавший на снегу в полном изнеможении полураздетый Мариано и здоровый и крепкий Цаппи. На нем в три слоя была напялена не только его собственная одежда, но и одежда Мальмгрена и Мариано.

— Что с Мальмгреном?

Это был первый вопрос, с которым обратились к Цаппи.

— Он обессилил, не хотел быть нам обузой и просил его оставить. Мы вырубили во льду яму, чтобы его не заметили медведи, и покинули его.

Мариано молчал, не подтверждая и не опровергая слов Цаппи. Он молчал и на ледоколе, где ему ампутировали отмороженную ногу, и на допросе в следственной комиссии в Риме.

— Судя по тому, что на вас одежда Мариано, вы и его собирались покинуть? — спросили у Цаппи.

Цаппи замялся.

О судьбе Мальмгрена ничего более достоверного никогда и никому узнать не удалось.

Вечером 12-го июля Бегоунек, выйдя из палатки, услышал какое-то далекое гудение. Он прислушался: басистый голос судовой сирены оповещал о приближении «Красина». Ледокол продвигался с трудом, влезая на льдины и давя их своим весом. Отступал, брал разгон и снова крошил двухметровый лед. Он шел вперед, и ничто не могло его остановить. На корме развевался флаг страны Советов...

...Весть о катастрофе застала Амундсена в его домике, где он два года назад принимал Нобиле, обсуждал с ним подробности трансарктического перелета на «Норвегии» и пригласил принять в нем участие.

Какое-то странное чувство шевельнулось в душе старого полярника, когда он представил себе, что его соперник, этот беспомощный «представитель полутропической расы», борется за свою жизнь где-то на дрейфующем льду или на каком-нибудь необитаемом острове. Амундсен вспомнил свои нападки на Нобиле, вспомнил, как его друг капитан Вистинг, справедливейший человек на свете, выслушивая их, смущенно молчал и отводил взгляд в сторону. Капитан был совсем другого мнения об итальянце. Да и что, честно говоря, можно поставить в вину Нобиле, кроме излишней для пилота импульсивности, и нерешительности, и ребячьего тщеславия? Руал почувствовал угрызения совести. Великий исследователь творил суд над великим честолюбцем и признал его виновным. А раз так, значит, надо искупить свою вину, надо принять участие в поисках «Италии». Но на чем лететь? Итальянское правительство поручило руководство спасательными работами не ему, а Рийсер-Ларсену. У Амундсена нет самолета и, как всегда, нет денег. Но это его не останавливает: он радирует своему другу и спутнику по двум трансполярным перелетам Элсворту с просьбой представить ему нужные средства. Американец на этот раз скуповат: не отказывает, но высылает меньше, чем нужно, чтобы купить «Дорнье-Валь», самый надежный в полярных условиях самолет. Приходится подыскать что-нибудь подешевле. И Амундсен покупает «Л-47», летающую лодку «Латам», хотя отлично знает, что для Арктики она мало пригодна.

«Л-47» в полной готовности: французский летчик-истребитель Гильбо собирается совершить на ней трансатлантический перелет. Гильбо охотно соглашается лететь с Амундсеном: знаменитому асу первой мировой войны, сбившему не один десяток немцев, по душе рискованные предприятия.

Он поднимается в воздух с Сены, описывает круг над Парижем и на следующий день, покрыв с одной посадкой тысяча пятьсот километров, подруливает к маленькому домику на берегу фьорда. Вскоре «Л-47» с Амундсеном на борту стартует в Тромсё, чтобы взять в географическом институте сводку погоды.

На другой день «Л-47» покинул Тромсё. Он поднялся в воздух и скрылся в тумане. Через несколько часов от него была принята радиограмма: Амундсен запрашивал сводку погоды в районе острова Медвежьего. Это была последняя весть с летающей лодки.

Полуторамесячные поиски, в которых приняли участие все корабли и самолеты, находившиеся в районе Конгс-фьорда, были безрезультатны: льды и разводья Баренцева моря надежно хранили свою тайну. Только два с половиной месяца спустя рыбачий катер «Продд» выловил у норвежских берегов из воды поплавок гидроплана с алюминиевой пластинкой, на которой было выгравировано «Л-47». Арктика взяла реванш у того, кто не раз ставил ее на колени...

Воздадим же должное полярному викингу, чья несгибаемая воля, непреклонная целеустремленность, спокойное бесстрашие не знали преград, чьи подвиги принадлежат норвежскому народу, а недостатки взлелеяны миром, в котором человек человеку — волк.

...Специальная комиссия расследовала обстоятельства катастрофы с дирижаблем «Италия». Нобиле был признан виновным в неумелом руководстве экспедицией, лишен генеральского чина, орденов и титула маркиза, ошельмован фашистской прессой. Цаппи и Мариано, раздевшие и покинувшие на произвол судьбы Мальмгрена, а быть может, повинные в более тяжелом преступлении, были оправданы: они действовали в духе фашистской морали.

Судьба шестерых итальянцев, унесенных взмывшим в небо дирижаблем, неизвестна. Они, конечно, погибли, но где, когда и как — этого не знает никто.

Нобиле приехал в Москву. Ему дали возможность применить свои знания и талант в научно-исследовательском институте дирижаблестроения.

И вот теперь он едет с нами на «Малыгине» на Землю Франца-Иосифа, и в его глазах, когда он задумчиво смотрит на покрытое льдами море, появляется такое выражение, словно он хочет и не может избавиться от нахлынувших на него тягостных воспоминаний.

А в мировой печати все еще продолжается полемика: большинство журналистов обвиняют Нобиле, некоторые его защищают. Сам «подсудимый» молчит. Он заговорит через четырнадцать лет, когда рухнет фашизм и когда он при поддержке коммунистов станет депутатом итальянского парламента как независимый. Тогда он напишет книгу, чье название говорит само за себя: «Я могу сказать правду»...

Нет худа без добра:

«Красин», спасая Нобиле, доказал, что мощный ледокол в содружестве с опытным летчиком, указывающим ему путь, может преодолеть самые тяжелые льды, и уже на следующий год «Седов» высаживает в бухте Тихой первую смену зимовщиков, через четыре года «Сибиряков» впервые в истории арктических плаваний проходит в одну навигацию из Архангельска в Берингов пролив, а еще через два года «Литке» совершает тот же путь в обратном направлении.

Осуществилась давнишняя мечта русского народа о северном морском пути из Архангельска через Берингов пролив в Тихий океан, мечта, ради которой Петр Первый рассылал по устьям сибирских рек отряды Великой северной экспедиции, Ломоносов изучал воздушные и морские течения в полярном бассейне, талантливый флотоводец и ученый Макаров построил мощный ледокол «Ермак» и ходил на нем к Земле Франца-Иосифа и к Новой Земле, великий химик Менделеев подавал докладные записки царским министрам, в которых предлагал возглавить полярную экспедицию: «Завоевав себе научное имя, на старости лет не страшусь его посрамить, пускаясь в страны Северного полюса».

Северный морской путь освоен, и ледоколы ведут караваны судов, груженных лесом и углем, из устьев сибирских рек в Архангельск и в зарубежные страны.

Однако ледоколы недолго держали первенство в освоении арктических просторов. В 1933 году ледокольный пароход «Челюскин» был раздавлен льдами в районе Берингова пролива. Не девять человек, как в лагере Нобиле, а сто четыре человека, и среди них женщины и дети, оказались на плавучих льдах в тысячах километрах от аэродромов и посадочных площадок.

В лагере царит полное спокойствие. Сильные не собираются покидать слабых, чтобы добираться по льдам до Чукотки. Все уверены, что их не оставят в беде. И действительно, блестящая плеяда советских летчиков — Ляпидевский, Водопьянов, Галышев, Доронин, Слепнев, Каманин, Молоков — спасла всех. Опыт спасательных работ показал, что арктические просторы доступны для тяжелых самолетов.

И уже через четыре года целая эскадрилья четырехмоторных воздушных кораблей, базируясь на острове Рудольфа, высаживает на Северном полюсе папанинскую четверку, и Чкалов, Байдуков и Беляков открывают серию трансарктических перелетов из СССР в США.

Наступает советская эпоха освоения Арктики, с другими целями, другими методами, другими результатами...

Героизм одиночек, снаряженные на подачки миллионеров экспедиции уходят в прошлое. Начинается планомерное освоение Арктики, хозяйственное и научное. Мечты Нансена и Пинегина — дрейфующие в полярном бассейне научные станции — становятся обыденностью.

Пройдет двадцать пять лет после дрейфа папанинцев, и уже семь станций «Северный полюс» будут дрейфовать в Северном Ледовитом океане, и находящиеся на них научные работники будут держать непрерывную радиосвязь с Большой землей, разговаривать со своими семьями. Корреспондентам не надо будет подниматься на палубы ледоколов, чтобы побывать на этих станциях или зимовках. Они будут вылетать на рассвете из Москвы и возвращаться на следующий день, передав «дрейфовщикам» письма и подарки от родных.

Льды дрейфуют, разводья появляются и исчезают. «Малыгин» упорно пробивается к Земле Франца-Иосифа.

Розенфельд ставит рекорды корреспондентской изобретательности: даже в эти однообразные дни он находит материал для ежедневных радиограмм в «Комсомолку».

Медведи подходят к ледоколу и падают, пораженные разрывными пулями. В камбузе стоит бочка с медвежьим мясом, и если проголодаешься в неурочное время, можно отрезать себе бифштекс и поджарить его на раскаленной докрасна плите.

«Взял» и я своего медведя. Он в нерешительности переминался с ноги на ногу метрах в двухстах от ледокола, раздумывал, очевидно, стоит ли подходить ближе. Я спустился на плавучий лед и стал приближаться к зверю. Медведь следил за мной, раскачивая из стороны в сторону узкую небольшую голову. Я подошел метров на двадцать — он не нападал и не обращался в бегство. Он стоял, повернувшись ко мне боком, и, казалось, был в недоумении — что предпринять. Я прицелился и всадил ему в бок пулю. Медведь упал, предсмертная судорога прошла по его большому телу.

Небольшой, однако, шанс оказался у «властителя Арктики» даже на плавучем льду. Я доставил только лишние хлопоты себе и помогавшим мне матросам: пришлось издалека подтаскивать медведя к ледоколу...

...Наконец льды расходятся, и «Малыгин» идет по чистой воде к северу. Но Чертков не сходит с капитанского мостика: туман ограничивает видимость, и это тем опаснее, что до Земли Франца-Иосифа уже недалеко. Ледокол осторожно крадется в молочной пелене. Туман поглощает звуки, все вокруг смутно, неясно, таинственно.

Но вот из тумана выплывает крутой, угрюмый буро-коричневый мыс, перепоясанный снежником. Он похож на гигантский бутерброд: толстый ломоть ржаного хлеба, толстый слой масла и сверху — второй ломоть хлеба. Хмур и неприветлив первый лик Земли Франца-Иосифа.

На капитанском мостике, посовещавшись, решили, что перед нами мыс Диллон на острове Клинток. Значит, течения отнесли нас на 60 километров к востоку от мыса Флоры, южной оконечности острова Нордбрук, на который мы должны высадиться, чтобы осмотреть остатки зимовавших на нем экспедиций. «Малыгин» меняет курс и осторожно пробирается в тумане на запад.

Внезапно слышится резкий скрежет, совсем не похожий на шуршание льдин о борт корабля. Мы чувствуем сильный толчок, второй, третий. Ледокол бросает из стороны в сторону.

С капитанского мостика доносится «большой морской загиб». Чертков при каждом толчке как-то странно приседает и хлопает себя по ляжкам.

Наконец «Малыгин» останавливается, словно к чему-то пригвожденный: он засел на подводных камнях, на «банке», как говорят моряки.

Чертков потерял всю свою капитанскую важность. Шутка сказать: посадить ледокол у Земли Франца-Иосифа на камни, да еще с интуристами. Придется, чего доброго, вызывать буксир из Архангельска.

Одна за другой раздаются команды. По палубе забегали штурманы и матросы. Толстый шланг протянулся к корме: перекачивают воду в кормовые цистерны. Спустили две шлюпки, на всю длину якорных цепей отвели якори назад и вцепились ими в каменистое дно. Заскрипел, завращался брашпиль, якорные цепи натянулись, как струны, стараясь стащить ледокол с камней. Гребной винт заработал на предельных оборотах, давая «полный назад». Ничего не помогало: ледокол дрожал крупной дрожью, как норовистая лошадь, но не трогался с места. Острые камни мертвой хваткой вцепились в его киль и корпус. Оставалась последняя надежда — на луну, верную спутницу нашей планеты: ведь это она «заведует» приливами и отливами и, если захочет, может покрепче притянуть к себе соленую воду Баренцева моря и высвободить киль «Малыгина» из острых камней.

Туман, как занавес в театре, поднимается вверх. И тогда мы видим, что не одни попали в беду: целая стая айсбергов и льдин засела вокруг нас на мелях и банках.

Ждем час, другой, третий. И вдруг, когда надежда была уже почти потеряна, корпус «Малыгина» перестает содрогаться, и ледокол плавно, с неожиданной легкостью сходит с камней. Льдины и айсберги остаются позади.

Идем к мысу Флоры. Но высадиться на него не удалось: разразился шторм. Ветер срывал пену с гребней волн и бросал ее к верхушкам мачт, белые буруны бушевали у подножия мыса, рваные клочья тумана то скрывали, то обнажали его бурую вершину. Капитан меняет маршрут, решает идти прямо в бухту Тихую, где расположена зимовка.

Мы идем туда не обычным путем, не широким Британским каналом, делящим архипелаг на две части, а узким, еще нехоженым проливом Миерса. Идем осторожно, промеряя лотом глубины. Ветра в проливе нет, качка стихает, ярко светит солнце. И тогда Земля Франца-Иосифа предстает перед нами во всем своем сверкающем великолепии. Неторопливой чередой проходят мимо нас острова архипелага. Из темносиней воды встают отвесные буро-коричневые скалы причудливых очертаний: то зубчатые крепостные стены, то мощные бастионы, то источенные штормами шпили. В прорывах между скалами сползают к морю глетчеры, не белые, а розовые или бледно-зеленые от проросших в них лишайников; они обрываются к воде стеклянно-синими ледяными срезами. Айсберги, прозрачные, разъеденные водой, с голубыми отсветами в глубоких впадинах и пещерах, задумчиво дрейфуют у берегов. Над скалами, над глетчерами, над айсбергами — небо в серых, светло-оранжевых, голубых оттенках, без единой яркой, кричащей краски. Пейзаж неповторимой суровости и нежности, пейзаж не нашей, а другой, неведомой планеты, полярная сказка, пригрезившаяся только одному художнику — Чюрлионису.

Она берет нас в плен, эта арктическая сага, берет надолго, навсегда: до конца дней своих не забыть мне темно-синюю ширь проливов, амфиладу плывущих нам навстречу островов и высокое, сурово-нежное небо.

...Уже виден остров Скотт-Кельти; за его плоской, черепахообразной громадой скрыт остров Гукер. Там, в бухте Тихой, на самой северной в мире радиостанции, десять наших товарищей в томительном нетерпении ищут на горизонте дым ледокола, ждут, чтобы прорвалась, наконец, блокада одиночества, ждут вестей и писем от близких. Ведь в то время самолеты еще не летали с Большой земли на Землю Франца-Иосифа, и только радио служило связью между затерянной в базальтовых валунах зимовкой и остальным миром.

Волнуемся и мы: нетерпеливо ждем, пока «Малыгин» огибает мысы и глетчеры Скотт-Кельти. И вот они отходят влево, и перед нами открывается величавый простор бухты Тихой. Спускающийся с прибрежных гор глетчер, обрываясь в море, образует ее берега. Слева ее замыкает высокий обрывистый мыс Седова, справа, вдали, виден выступающий в море красновато-бурый массив скалы Рубини — так назвали ее в честь знаменитого итальянского тенора участники американской арктической экспедиции Файла, побывавшие здесь в 1905 году. В середине бухты дрейфует белоснежный айсберг, очертаниями напоминающий двугорбого верблюда.

На вершине мыса Седова вырисовываются на фоне неба два грубо сколоченных креста, у его подножия, среди больших валунов, разбросаны приземистые, посеревшие от непогоды домики зимовки.

Нас ждут: радиомачта расцвечена красными флажками, зимовщики выстроились у берега. От маленькой пристани отваливает моторка. Заполняя бухту громким тарахтением, она направляется к «Малыгину». В бинокль различаем на ней четырех зимовщиков. Сейчас мы увидим их, исхудавших, изможденных шестимесячной полярною ночью...

...По веревочному трапу поднимаются и сразу же попадают в наши объятия... трое крепких, упитанных, краснощеких, заросших бородами парней — начальник зимовки Иванов с двумя товарищами. Четвертый ждет в моторке. Передаем гостям письма от родных и живые цветы с Большой земли. «Дороже золота», — говорит механик Плосконосов, бережно засовывая письма в карман кожаной куртки. Начинаются расспросы, но Визе и Пинегин уводят всех троих в свою каюту для доклада о делах зимовки.

Мы не хотим ждать, пока «Малыгин» бросит якорь и спустит шлюпку: моторка перевозит нас на берег. Стая пушистых собак — белых, серых, коричневых, черных, виляя задранными кверху хвостами, окружает нас. Плотно прижавшись к нашим коленям, они не дают нам пройти, пока мы дружески не похлопаем их по спине; каждому живому существу хочется ласки.

Здороваемся с зимовщиками, они приглашают нас в свой жилой дом. Это крепкая постройка из толстых бревен. Хорошо проконопаченные стены не пропускают ни ветра, ни мороза. Столовая, или как говорят на зимовках, кают-компания, просторна и уютна. В ней — библиотека, патефон.

На столе лежит книга, судя по обложке, читанная и перечитанная. Смотрю фамилию автора и заглавие — «Лауридс Бруун. Счастливые дни Ван-Цантена» — и представляю себе, как в долгую полярную ночь, когда трещит стужа и завывает ураган, когда на темном небе играют сполохи северного сияния, зимовщики читают эту повесть о далеких островах Океании, опаленных тропическим солнцем, о лазурных лагунах и коралловых рифах, о маленькой хижине, крытой пальмовыми листьями, о любви белого человека и женщины с коричневой кожей, с простым и щедрым сердцем.

Вечером мы сидели в кают-компании за товарищеской беседой. Сначала зимовщики были скупы на слова, они хотели не говорить, а слушать, слушать о том, что делается на Большой земле. Но понемногу они разговорились о своей работе: об обследовании островов, о метеорологических и магнитных наблюдениях.

На другой день мы ждали прилета цеппелина. Радисты бессменно дежурили в радиорубке. Но воздушный корабль не давал о себе знать.

На капитанском мостике, на спардеке, на палубе стояли люди. Интуристы, корреспонденты, капитан Чертков, штурманы, кинооператоры с аппаратами и биноклями напряженно всматривались вдаль. Папанин и Петров вытаскивали из своей каюты мешки с почтой и складывали их у борта.

День был на редкость безветренный. Опаловая пелена облаков скрывала солнце. Только на юге в прорывах туч розовели его лучи. Неподвижная гладь бухты отражала, как в слегка затуманенном зеркале, бурый массив скалы Рубини, причудливые очертания айсбергов, сверкающий обрыв ледника Юрия, дымчатые скалы горы Чюрлиониса, плоские мысы острова Скотт-Кельти.

Наконец, на западе, над горизонтом, показалась черная точка. На палубе и на вантах ледокола, на крыше радиостанции люди, не отрываясь, следили за ней в бинокли. Она приближалась, медленно вырастая и принимая характерную форму сигары. Дирижабль скрылся за островом Скотт-Кельти, через несколько минут, неожиданно большой и близкий, проплыл над проливом Мелениуса, медленно и плавно описал круг над мысом Седова. Когда он вновь появился над бухтой, стало заметно, что он значительно снизился. Еще один круг, и дирижабль недвижно повис над водой на высоте пятидесяти-ста метров. Замолкают моторы, перестают вращаться лопасти пропеллеров.

Теперь можно было определить гигантский размер дирижабля. Громоздкий и вместе с тем изящный и хрупкий, он неподвижно висел над бухтой, а под ним в зеркальной воде стоял, гондолой кверху, его опрокинутый двойник.

Воздушный корабль выровнялся и начал медленно снижаться, сближаясь со своим отражением. Впившись руками в поручни, не отрывая глаз, словно сомнамбула, следил за маневром Нобиле. Какие мысли, какие воспоминания проносились в это время в его голове?

С носа и кормы цеппелина бросают якоря-тросы. Окна кабины открываются, в них видны механики в синих беретах. В окне командирской гондолы появилась голова человека в меховой шапке.

— Здорово, товарищи! — донесся до нас его голос. Это был радист Кренкель, будущий участник папанинской четверки.

Командирская гондола коснулась воды, из глубины бухты в ней поднялся ее двойник, цеппелин замер неподвижно.

Полярная стихия, трижды покоренная — на земле, на воде и в воздухе, — отражала в зеркале бухты антенну радиостанции, стройный корпус ледокола и силуэт воздушного гиганта.

С палубы «Малыгина» сбрасывают в стоящую у борта шлюпку мешки с почтой. Папанин и Петров подбегают к трапу, но затем уступают дорогу Нобиле. Он спускается в шлюпку, вслед за ним в нее забираются почтовики. Матросы налегают на весла, шлюпка отваливает и направляется к цеппелину. Лед мешает ей подойти и заставляет лавировать. Течением дирижабль относит к югу. Льдины начинают теснить хрупкую гондолу.

— Эй, там, с почтой, быстро! — слышен резкий взволнованный голос командира воздушного корабля Эккенера.

Брезентовые мешки принимают с шлюпки на дирижабль, такие же мешки летят с дирижабля в шлюпку.

Снова раздается торопливая команда. Звонит машинный телеграф, затягивают свою песню моторы, воздушный корабль отрывается от своего двойника в бухте и начинает медленно набирать высоту. Он идет вперед и вверх, описывает дугу и проплывает высоко в небе над зданиями радиостанции, над обрывами мыса Седова, над куполами глетчеров. Он идет на восток — к Северной Земле...

Вечером на берегу состоялся банкет в честь интуристов, корреспондентов и команды «Малыгина». Повар зимовки заставил нас вспомнить слова Амундсена, что кок в полярных экспедициях — второе лицо после начальника. Стол был уставлен закусками и напитками.

Произносились речи. Зибург говорил о большой работе, которую делают в Арктике советские полярники, в то время как страны Западной Европы охвачены кризисом и безработицей. Тост следовал за тостом, а из камбуза одно за другим выплывали блюда обильного обеда. К десерту, когда наши «емкости» были уже непредусмотрительно заполнены, повар, встреченный аплодисментами, внес в кают-компанию три больших торта, подлинные шедевры кулинарного искусства. И что же — торты исчезли, словно бы их и не было: недаром Гоголь утверждал, что и в битком набитой народом церкви найдется место для городничего... Нет, зимовщики не терпели нужды в бухте Тихой.

Банкет затянулся. Не все пассажиры «Малыгина» добрались после него до своих кают: некоторые заночевали на берегу.

Цеппелин улетел, на зимовке начинаются рабочие будни. Идет аврал — разгрузка «Малыгина». Из трюмов ледокола переправляются на берег ящики и мешки с продовольствием и снаряжением, топливо, запасные части к ветряному двигателю, лес для новых построек. Авралят все: зимовщики, экипаж «Малыгина», корреспонденты.

Работа сближает, и мы становимся как бы членами коллектива зимовщиков, входим в их жизнь. И вскоре нам уже кажется, что мы находимся не на самой северной в мире зимовке, а на обычной метеорологической станции, каких на земном шаре десятки тысяч. Именно так чувствуют себя зимовщики. Они сжились с Арктикой, она стала для них повседневным бытом. Впрочем, это не совсем верно. Здесь есть какая-то доля бравады: нельзя оставаться равнодушным перед своеобразной, ни с чем не сравнимой красотой Земли Франца-Иосифа.

В дни ледового дрейфа я сдружился с Николаем Васильевичем Пинегиным, и мы авралили с ним на пару.

Профессор Визе и Пинегин — бывалые полярники. В 1913-1914 годах — еще совсем молодыми — они зимовали в бухте Тихой с экспедицией лейтенанта Седова, Визе — в качестве гидробиолога, Пинегин — как фотограф и художник. Не было тогда ни домиков на берегу, ни радиоантенны, ни ледокола в бухте. Стояла вмерзшая в береговой припай небольшая деревянная шхуна «Св. Фока», и мучились цингой в своих холодных каютах участники экспедиции.

С тех пор прошло семнадцать лет, но ни Визе, ни Пинегин не изменили Арктике. Визе стал ведущим советским ученым-полярником. Он открывал новые земли, притом не только в экспедициях, но и сидя за своим письменным столом в кабинете Арктического института. Так, изучив в 1924 году дрейф шхуны Брусилова «Св. Анна», он «открыл» новый остров на точно определенных координатах в Карском море. Он должен был существовать, этот остров, иначе нельзя было объяснить, почему в этом месте морские течения описывают дугу. Через шесть лет Визе высадился с борта ледокола на «свой» остров. Он оказался как раз там, где ему и полагалось быть. С 1928 года Визе делает ежегодные прогнозы льдистости арктических морей; они служат надежными ориентирами для полярных плаваний.

Визе отдал Арктике свой талант ученого, Пинегин — зоркий глаз художника и мастерство писателя: его книги «В стране песцов» и «Записки полярника» по описаниям природы, обрисовке быта и характеров, красочности диалога мало чем уступают северным рассказам Короленко.

...Аврал закончен, и мы с Николаем Васильевичем решаем побродить по берегам бухты Тихой. С винтовками за спиной взбираемся по гальке и снежникам на небольшую площадку на склоне мыса Седова. На площадке врыто в землю два грубо сколоченных деревянных креста. На одном выжжено «Expedition leutenant Sedow»[1], на другом — «И. А. Зандер». Под этим крестом похоронен механик экпедиции, умерший от цинги.

С площадки видна бухта Тихая, против Мелениуса с вдающимся в него плоским мысом Скотт-Кельти и вдали — ледниковые щиты еще каких-то островов. Небо заволокли тучи, и далекий арктический простор величаво спокоен. Пинегин задумался.

— С того дня, как мы пришли в бухту Тихую, — сказал он, прерывая молчание, — я не могу отделаться от воспоминаний. Разговариваю с зимовщиками, здоровыми, веселыми, и вижу, словно сквозь туман, своих товарищей-седовцев, грязных, лохматых, истощенных, с одутловатыми лицами, вижу палубу нашего «Фоки», покрытую замерзшей моржовой кровью и собачьим пометом, свою каюту с инеем на стенах и толстым слоем льда на иллюминаторе. Эти воспоминания преследуют меня почти с ясностью галлюцинаций... Ведь я собственными руками складывал с товарищами этот могильный холмик, под которым лежит добродушный толстяк Зандер. Вчера на банкете я едва удержался, чтобы не рассказать обо всем этом...

...Георгий Седов, сын простого азовского рыбака, сумевший, благодаря своей настойчивости, получить образование и окончить морской корпус, куда принимали только дворян, стал ученым-гидрологом. В 1912 году он добился разрешения предпринять экспедицию к Северному полюсу.

«Горячие порывы у русских людей к открытию Северного полюса проявились еще во времена Ломоносова и не угасли до сих пор», — писал он в рапорте на имя начальника Главного гидрографического управления. «Мы пойдем в этом году и покажем всему миру, что русские способны на этот подвиг».

Разрешение было получено, но казна денег не отпустила: Совет Министров считал, что экспедиция носит непродуманный характер. Пришлось обратиться за помощью к частным лицам. Все это задержало экспедицию; шхуна «Св. Фока» отплыла из Архангельска уже к осени; добраться до Земли Франца-Иосифа не удалось, пришлось зазимовать у берегов Новой Земли. Только на следующий год «Св. Фока» достиг Земли Франца-Иосифа, намереваясь дойти до северной оконечности архипелага, до острова Рудольфа. Но Британский канал был забит льдом, и шхуна встала на вторую зимовку в бухте Тихой.

Весной Седов, опухший от цинги, отправился с матросами Пустошным и Линником в поход на полюс. Оставшиеся смотрели ему вслед, смотрели, как три упряжки собак и три маленьких черных фигурки, скользя на лыжах, исчезают в морозном тумане. Они знали, что Седов не вернется: тысяча километров до полюса, тысяча — обратно, по дрейфующему льду. Будь он даже здоров, будь у него хорошее снаряжение и достаточно продуктов он не достиг бы полюса. Это удалось только одному человеку — Роберту Пири, удалось после двадцатитрехлетних попыток. Но впереди Пири шли вспомогательные отряды, оставлявшие на его пути склады с продовольствием, его самого сопровождали эскимосы, умеющие за час построить из вырезанных в твердом снегу пластин иглу — снежную хижину, где можно переночевать и переждать непогоду.

Товарищи отговаривали Седова от похода, но он был глух к их уговорам. Полюс был его заветной мечтой он манил его, как завороженного. И даже когда через несколько дней цинга свалила его с ног, он думал только об одном: на север, на север! Лежа на нартах, он то и дело вынимал компас, чтобы удостовериться, что Пустошный и Линник не повернули обратно. Матросы похоронили Седова у мыса Оук, южной оконечности острова Рудольфа, и, теряя последние силы, вернулись в бухту Тихую.

Летом бухта освободилась ото льда, и седовцы тронулись в обратный путь. Уголь кончился, в топку шхуны летело все, что могло гореть: обшивка кают, койки, столы, переборки, моржовые шкуры.

В сентябре 1914 года «Св. Фока» вернулся в Архангельск. Шла война с Германией, на прибывших никто не обращал внимания... кроме кредиторов. Они настояли на том, чтобы все оставшееся на корабле имущество было продано с молотка. Да еще военный министр Григорович увековечил себя изречением: «Жаль, что Седов погиб: я отдал бы его под суд за опоздание из отпуска».

Ценные научные материалы, собранные экспедицией Седова, были обработаны только в советское время. Главное гидрогеографическое управление отказалось от их обработки на том основании, что «в тех местах нет судоходства»...

...Мы собираемся с Пинегиным ехать на лодке к скале Рубини: Николай Васильевич хочет побывать везде, где он был семнадцать лет тому назад. Приглашаем с собой Папанина, но он отказывается. С того дня, как мы пришли в бухту Тихую, он развил бурную деятельность, с головой ушел в жизнь зимовки, изучил на ней все. Он уже знает, что в магнитном павильоне нет ни куска железа, что он весь собран на медных гвоздях, иначе наблюдения будут неверны: он уже выяснил, почему ветряной двигатель работает с перебоями, узнал о жестоких собачьих драках полярной ночью, после которых к весне заметно редеет лохматая стая, и уже нашел выход: надо приметить главных забияк и сажать их на цепь. Он представляет себе, какая это неприятная работа — выкалывать ломом замерзшую уборную: надо сделать выдвижные ящики и просто увозить их на нартах подальше и бросать в полынью. Жилой дом, по его мнению, тесноват, не у каждого есть отдельная комната. Между тем, в долгую шестимесячную ночь у некоторых пошаливают нервы, и хочется быть одному.

— Главное что? — убеждает меня Папанин. — Создать условия для этих ребят: пусть науку двигают.

Ясно: еще одного пленила Арктика, и ему уже не вырваться из ее плена...

Папанин остается на зимовке, а мы с Николаем Васильевичем и двумя матросами идем на шлюпке к скале Рубини, пересекаем полукруглую бухту прямо по хорде. Позади нас стихают людские голоса, лай собак, тарахтение ветряка. Только плещется негромко вода под веслами да поскрипывают уключины. Оглянешься назад — зимовка уже едва виднеется, посмотришь вперед — скала Рубини, отраженная в воде и потому вдвойне высокая, — все так же далека: первозданная прозрачность воздуха скрадывает расстояние.

Стайки маленьких птичек — чистиков — сидят на воде и с любопытством поглядывают блестящими черными бусинками глаз на нашу лодку. Они сидят неподвижно — лодка вот-вот подомнет их под себя. И тогда они не взлетают, а стремительно ныряют, сильно и быстро работая морковно-красными лапками. Они исчезают под водой, а затем снова появляются на поверхности, рассаживаются тесной стайкой впереди лодки и, наклонив головки, лукаво поглядывают на нас. Лодка приближается, и они снова ныряют. Эта игра им, очевидно, нравится. Нам — тоже: уж очень они забавны, эти милые пичужки. Скала Рубини в конце концов все же приближается. Слева от нее полого уходит в глубь острова снежный склон ледника Юрия. Лодка врезается в гальку, мы выскакиваем на берег. Подъем по склону крут и труден. Карабкаемся, хватаясь руками за выступы базальта. Взбираемся на плоскую, как стол, вершину. Вид отсюда еще беспредельнее, чем с площадки на мысе Седова. Позади вырисовываются в небе два куполообразных ледниковых щита острова Гукера.

Пройдет осень, солнце скроется за кромкой горизонта, полярная ночь накроет звездным пологом и скалу Рубини, и куполы глетчера, и бухту, и зимовку. От жилого дома к радиорубке, к магнитному павильону, к складу, к бане протянут канаты, чтобы, держась за них, не плутать в кромешной тьме и не быть унесенными ураганом. Зимовщики будут выходить на крыльцо приземистого домика и подолгу наблюдать, как северное сияние сплетает и расплетает свои огненные ризы. Они будут мечтать о Большой земле, о своих близких, о «настоящей» жизни. Но, вернувшись домой, вскоре снова услышат властный зов севера. Они уже — «кадровые» полярники...

...Трюмы «Малыгина» пусты. Шлюпки подняты на палубу. После прощального обеда в кают-компании ледокола зимовщики съехали на берег и выстроились с винтовками у причала. Вращается брашпиль, и мокрый якорный канат — по-нашему, по-сухопутному, якорная цепь — вползает в клюзы, вытягивая из воды большие, разлапистые якоря. Они неподвижно повисают у бортов. Звонит машинный телеграф, вращаются лопасти гребного винта, пенные буруны бегут от кормы. Ледокол разворачивается. С берега доносится прощальный залп из винтовок, второй, третий. «Малыгин», развернувшись, идет к проливу Мелениуса. Домики и люди на берегу отступают в глубь бухты, сливаются с серыми валунами. Только доктор зимовки Кутляев провожает на моторке ледокол. Нагнувшись вперед, он не отрывает от него глаз, словно вместе с ним что-то уходит из его жизни.

«Малыгин» ускоряет ход, моторка начинает отставать, она уже далеко, но Кутляев, по-прежнему держа одной рукой румпель, прощально машет нам вслед. Лодка превращается в едва заметную точку, а затем слева наплывает плоская громада Скотт-Кельти. Прощай, бухта Тихая...

Начальник зимовки Иванов идет с нами. Остальных сменит пароход «Ломоносов», пробивающийся где-то в Баренцевом море сквозь льды.

«Ломоносов» грузился в Архангельске рядом с «Малыгиным». Когда трюмы были заполнены, на палубе стали расти штабеля ящиков, мешков, каких-то металлических предметов. По сходням провели на поводках на пароход десятка четыре ездовых собак с Камчатки. Вожак, крупный, поджарый, с разодранным ухом и шрамами на морде, шел особняком, приглядывая за порядком. Его на поводок не брали: нельзя — обидится, забастует.

Грузили живой скот. Коровы, жалобно мыча, покорно поднимались на палубу. Бык заартачился, уперся на середине сходен. Ему накинули на рога канат и стали тянуть — сначала вдвоем, потом вчетвером. Бык не двигался, стоял как вкопанный. Тогда завхоз из нового состава зимовщиков подошел к нему сзади, одной рукой ухватил хвост у самой репицы, а другой — пониже и стал крутить, словно ручку шарманки. Бык дико взревел и в три неуклюжих прыжка оказался на палубе. Вот уже не думал я, что выражение «накрутить хвоста» имеет не только фигуральное, но и прямое значение.

Завхоза звали Фридрих Ницше. Совпадение имен было неожиданным: что могло быть общего у завхоза советской зимовки, рослого, спокойного латыша, с реакционным немецким философом? Вряд ли энергичное кручение бычьего хвоста могло считаться применением лозунга «падающего подтолкни», который проповедовал настоящий Ницше: бык отнюдь не был падающим, он крепко стоял на ногах... Потом я узнал, что фамилия Ницше нередко встречается у латышей.

Прельщенный полярной экзотикой «Ломоносова», я стал подумывать, не пересесть ли на него, и послал запрос в «Известия». Заведующий отделом культуры Марк Живов, тертый газетчик, маленький, худенький, с черными с проседью волосами, спокойный, с чуть ироническим взглядом, прекрасный товарищ и наставник начинающих журналистов, двумя словами разрешил мои сомнения: в ответной радиограмме я прочел: «Оставайтесь «Малыгине». Редакцию интересовал туристический рейс, а не ломоносовская экзотика.

Когда погрузка подходила к концу, на молу появился молодой парень в белом полотняном пиджаке и белых штанах. В таком костюме москвичи по воскресеньям ездят в гости на дачу. Под мышкой у него была толстая папка. Это был начальник новой смены зимовщиков. Поднявшись на палубу, он спросил у завхоза:

— Все получили?

— Порядок! — ответил Фридрих Ницше.

Парень уселся на плоскую крышу невысокого кубической формы камбуза, раскрыл папку и принялся проверять какие-то ведомости. Погрузка была окончена, началась обычная процедура отплытия. «Ломоносов» загудел, стал отваливать от мола, развернулся, пошел вниз по реке. Над ним розовело закатное северное небо, и на его фоне выделялась невозмутимо спокойная фигура сидевшего на камбузе начальника зимовки, что-то отмечавшего карандашом в ведомостях.

«Никакой романтики!» — говорила, казалось, эта фигура. — «Просто я отбываю к месту моей работы».

Нет, не зря назвал через несколько лет Борис Горбатов свои полярные очерки «Обыкновенная Арктика»... А быть может, не будем совсем «упразднять» романтику — полярную и всякую другую, — может быть, тому парню в белом костюме при всей его энергии и деловитости не помешала бы небольшая ее доза?..

...На этот раз «Малыгин» шел не узким проливом Миерса, а Британским каналом. Снова проходили мимо нас с обоих бортов бастионы базальтовых мысов и сползающие к морю глетчеры, но теперь мы уже знали, что это только прибрежная бахрома и что за ней поднимаются снежные полушария ледниковых щитов, похожие на замерзшие, наполовину погруженные в море планеты.

Мы идем на север к острову Рудольфа, идем то по чистой воде, то кроша ледяные поля.

У одного из островов пришвартовалась промысловая шхуна. Охота, очевидно, была удачна. На вантах висят тюленьи шкуры. Охотники, бородатые, широкоплечие, в высоких тяжелых сапогах, и матросы вылезают из кубриков и, выстроившись у поручней, машут нам шапками. Из камбуза выглядывает кок, срывает с головы поварской колпак, размахивает им. Чертков с мостика что-то кричит на шхуну в рупор. Впервые видим на его лице улыбку.

Минуем остров Джексона. С левой стороны цепь островов кончается, впереди открытое море, Северный Ледовитый океан.

Справа показывается Земля Рудольфа, самый северный остров архипелага. Он весь покрыт огромным глетчером, полого сползающим к берегу. Вдали вырисовывается в небе его ровный белоснежный купол. У берега глетчер обрывается к воде отвесной ледяной стеной, зеленой, в светлых прожилках. Она искрится на солнце, у ее подножия ожерельем дрейфуют айсберги. Эта ледяная стена образует семикилометровую дугу бухты Теплиц. Два бурых мыса угрюмо сторожат ее слева и справа. Только в одном месте виден прорыв в ледяном барьере, и к воде сбегает небольшой базальтовый пляж. Только здесь возможна высадка.

Когда я теперь, через тридцать с лишним лет вспоминаю рейс на «Малыгине», самой яркой картиной в моей памяти встает остров Рудольфа — уходящий в туманную даль матово-белый купол глетчера, искрящиеся ледяные обрывы и ожерелье айсбергов у их подножия...

...Бухта забита льдом, «Малыгин» бросает якорь в километре от берега. По штормтрапу спускаемся на лед. В руках у нас длинные шесты. Мы держим их перед собой, как балансирующие на проволоке акробаты Если льдина под нами перевернется, шест ляжет концами на соседние льдины, и мы не уйдем под воду. Осторожно идем к берегу. Оказывается, это довольно трудная наука — ходить по разреженному льду. Останавливаемся перед широким разводьем. Начальник зимовки Иванов, опытный полярник, шестом подгоняет к середине полыньи небольшую льдину, ступает на нее и, прежде, чем она уходит под воду, перепрыгивает через разводье. Следуем его примеру и понемногу набираемся уверенности. Старушка Дрессер не отстает от нас. В трудных местах ей галантно помогает профессор Визе. И все-таки не обошлось без небольшой катастрофы. Зибург провалился в ледяную воду. Шест задержал его, из воды торчали его плечи и испуганная физиономия. Отдуваясь, он молча ждал помощи. С трудом вытащили его на лед. В сопровождении матроса он возвращается на «Малыгин».

Добираемся до берега, выходим на пляж. На гальке невдалеке от нас, что-то блестит, отражая солнечные лучи. Подхожу и вижу круглое зеркальце в белой целлулоидной оправе. Поднимаю, читаю на обороте: «Die besten suppen sind von Knorr». — «Лучшие супы — супы Кнорра». Рекламное зеркальце знаменитой немецкой фирмы пищевых концентратов в полярной пустыне, на безлюдном острове: какое великолепное «зерно» для сюжета приключенческого рассказа! Я, конечно, знаю, как очутилось на пляже это зеркальце: в 1899-1900 годах в бухте Теплиц зимовала экпедиция герцога Абруццкого, а в 1903-1905 — американская экспедиция Файла; с борта «Малыгина» были видны на берегу полуразрушенные дома и склады. Но имею же я право, черт возьми, забыть на минуту о прозаической действительности и выдумать совсем другое объяснение для этой необычайной находки — рекламного зеркальца на необитаемом острове!

В моей памяти проходят склады продовольствия на островах Земли Франца-Иосифа, металлические советские флаги, изогнутые и сломанные норвежскими промышленниками, браконьерствующими в наших водах, промысловая шхуна с медвежьими и тюленьими шкурами на вантах. Все это уходит куда-то вглубь, в подсознание, и я знаю, что наступит день, когда законченный, «доработанный» писательской фантазией сюжет всплывет наружу, овладеет мной, попросится на бумагу, и я вынужден буду уступить его домогательствам...

Вернувшись в Москву, я написал этот рассказ, поведанный мне маленьким зеркальцем на прибрежной гальке в бухте Теплиц. Вот он: норвежский промышленник, охотящийся на зверя на советских островах Арктики, находит на одном из них склад продуктов, завезенных с советской зимовки для предстоящего весной похода на север. Норвежец, нарушая священный полярный закон, перегружает продукты на свою шхуну и, чтобы поиздеваться над зимовщиками, прибивает к стене склада зеркальце с надписью «Лучшие супы — супы Кнорра». Он берет курс на юг, намереваясь вернуться в Норвегию, но по пути ему встречаются тяжелые льды. Шхуна раздавлена, промышленник добирается по льдам до какого-то острова, долго плутает по архипелагу, надеясь найти советскую зимовку и, обессиленный, умирающий с голода, видит вдалеке маленький домик: спасение! Он подползает к домику: к стене прибито зеркальце «Лучшие супы — супы Кнорра». Он падает в изнеможении на лед у пустого склада. Из-за тороса показывается медведь, подходит к нему, обнюхивает и уходит прочь.

Рассказ был напечатан в журнале «30 дней» и затем переделан мною в сценарий. Сценарий был принят и оплачен студией «Межрабпомфильм» и, как и многие принятые и оплаченные сценарии, успокоился на полке в одном из шкафов сценарного отдела...

Поднявшись на глетчер, мы увидели большую палатку, где зимовали участники экспедиции герцога Абруццкого, дома и склады экспедиции Файла. Американцы устроились в бухте Теплиц с полным комфортом. После двух зимовок остались целые штабеля ящиков с консервами, ценные оптические приборы, пишущая машинка и даже зеленый зонтик для защиты от слепящего сверкания снега в солнечные дни. Консервы, пролежавшие около тридцати лет, прекрасно сохранились в стерильном воздухе. Мы угощались ветчиной, шоколадом, лимонным соком.

Жилые дома были забиты льдом — очевидно, снег, попадающий в них, с годами уплотняется. Сквозь лед были видны в одной из комнат полки с книгами — целая библиотека. Я вырубил топором томик стихов Лонгфеллы и взял его на память. Книга оказалась в полной сохранности, только переплет немного заплесневел. Более существенные «сувениры» захватил с собой на «Малыгин» Дрессер: он взял судовые часы с корабля Файла «Америка», подзорную трубу и зеленый зонтик. Часы оказались в исправности и хорошо шли, после того как Дрессер их прочистил и смазал. Нет сомнения, что все эти предметы могли быть проданы в Детройте любителям редкостей за изрядную сумму.

Пинегин и Визе тщательно осматривали дома и склады, отбирая экспонаты для Арктического музея.

В палатке экспедиции герцога Абруццкого я нашел хрустальную рюмку с выгравированными буквами «S. P.»; это были первые буквы названия корабля «Stella Polare»[2], на котором итальянцы проплыли к бухте Теплиц.

Герцог Абруццкий принадлежал к глоб-троттерам высшего пошиба. Когда ему приелись восхождения в Альпах, охота на львов в Африке, танцы баядерок в храмах Индии, грохочущий прибой у коралловых рифов Океании, он решил отправиться в Арктику и первым достигнуть Северного полюса. Хорошо снаряженная экспедиция зазимовала в бухте Теплиц. Принять участие в походе на полюс герцогу не удалось: во время зимовки он отморозил два пальца на руке, и их пришлось ампутировать. Полюсную партию возглавил лейтенант Каньи. Он достиг рекордной в то время широты 86°34’. Тяжелые льды и полыньи заставили его вернуться в бухту Теплиц. Во время похода бесследно пропала вспомогательная группа, состоявшая из лейтенанта Кверини, машиниста норвежца Стоккена и горного проводника француза Оллье.

Если экспедиция на «Стелла Поларе» была прихотью аристократа, то экспедиция Файла была прихотью миллионера Циглера, на чьи средства она была снаряжена. Сам Файл в прошлом кавалерийский офицер, не имел никакого отношения к полярным исследованиям. Экспедиция два года провела на острове Рудольфа и во время своих походов на север не достигла даже той широты, до которой дошел Каньи. Вернувшись в Нью-Йорк, Файл использовал шумиху, поднятую вокруг его имени газетами, и открыл большой магазин полярного и тропического снаряжения «Все от полюса до экватора». Это «открытие» принесло ему меньше славы, чем полярная экпедиция, но гораздо больше долларов. Вполне в духе американского бизнеса... Впрочем, полюс и реклама, полюс и бизнес — не такие уж редкие сочетания в досоветский пероид освоения Арктики...

...Бухта Теплиц была самой северной точкой нашего маршрута. Оттуда мы повернули на юг и подошли к соседнему острову Джексону. Темно-бурая, почти черная скала, массивная, огромная, с белыми прожилками ледников в расселинах круто вставала из моря. Шлюпка, танцуя на волнах, с трудом подошла к берегу. Мы высадились на ровную площадку у подножия скалы. Шквалистый ветер срывал гребни волн с небольшого озерка и швырял брызги нам в лицо. Вершина скалы скрывалась в тумане. Из всех островов архипелага, на которых мы побывали, остров Джексона казался самым суровым, угрюмым, неприветливым, как бы символом необитаемости. Между тем в 1895-1896 годах здесь перезимовал Нансен со своим товарищем Иохансеном.

Фритьоф Нансен... «Он был велик как исследователь, более велик как ученый, еще более велик как человек», — говорит о нем известный полярный исследователь Харальд Свердруп. Он стремился проникнуть в глубь полярного бассейна не ради рекордов, не в поисках торгового пути из Европы через полюс в Тихий океан, для чего английское адмиралтейство снаряжало десятки экспедиций, а чтобы найти решение целого ряда научных проблем — океанографических, гидрологических, геофизических — по изучению земного магнетизма.

Новыми были не только цели экспедиции, но и путь, который избрал Нансен для достижения высоких широт. Около ста полярных экспедиций до Нансена потерпели неудачу в борьбе с плавучими льдами арктического бассейна — вернулись обратно или погибли. Нансен не собирается бороться с льдами, он хочет заставить их служить себе. Он вмерзнет во льды со своим кораблем в районе Новосибирских островов и продрейфует с ними через весь полярный бассейн к берегам Гренландии.

Льды не раздавят корабль: корпус его будет иметь форму разрезанного вдоль яйца. Льды будут выжимать его вверх.

Но откуда у Нансена уверенность, что дрейф в полярном бассейне идет от Новосибирских островов к берегам Гренландии? Она основана на несомненных, по его мнению, доказательствах: на льдинах, которые морские течения выносили из полярного бассейна к берегам Гренландии, находили ил, по химическому составу одинаковый с илом сибирских рек, и деревья лесных пород, росших на берегах Сибири. А в 1884 году гренландские эскимосы нашли на льду, дрейфовавшем с севера, более сорока предметов с шхуны лейтенанта Де-Лонга «Жанетта», раздавленной в 1881 году льдами у Новосибирских островов. Можно было, следовательно, определить не только направление дрейфа, но и его длительность: три года.

Нансен доложил свой план на заседании английского Географического общества в Лондоне. После страстных споров между сторонниками и противниками проекта воцарилось молчание. А затем чей-то голос с чисто английским юмором спросил:

— Скажите, мистер Нансен, вы не могли найти более простой способ самоубийства?

Отрицательно отнеслась к проекту и мировая пресса.

Но норвежский народ верил в Нансена. Норвегия снаряжала его в поход, как заботливый отец собирает в далекое и опасное путешествие любимого сына. Стортинг ассигновал на экспедицию восемьдесят тысяч крон, остальная нужная сумма была внесена частными лицами. Лучший норвежский судостроитель Колин Арчер взялся за постройку корабля по чертежам Нансена. Чтобы придать корпусу особую прочность, шпангауты были сделаны из итальянского дуба тридцатилетней сушки. Корабль был очень невелик, водоизмещением всего четыреста две регистровые тонны: маленькое судно удобнее для лавирования во льдах. Впервые полярная экспедиция отправлялась на специально построенном корабле. Его назвали «Фрам», что по-норвежски значит «Вперед».

Капитаном Нансен пригласил Отто Свердрупа, своего спутника по лыжному переходу через Гренландию. Подобрать надежную команду не составляло труда: сотни добровольцев предлагали свои услуги. Свердруп выбрал из них одиннадцать наиболее надежных. Вместе с ним и Нансеном на корабле будет тринадцать человек. «Несчастливое» число не пугало руководителей экспедиции.

4 июня 1893 года «Фрам» вышел в море. Тринадцать человек ушли в неизвестность: ведь в то время не было еще ни радио, ни самолетов.

В одну навигацию «Фрам» благополучно достиг Новосибирских островов и вмерз в лед. Но дальше дело пошло совсем не так, как предполагал Нансен. Льды тащили судно то к северу, то к востоку, то к западу, то к югу. Путь корабля, вычерченный на карте, был похож на запутанные линии на детских загадочных картинках, под которыми написано: «Где зайчик?» или «Где охотник?»

Целый год льды таскали «Фрам» почти на одном и том же месте. Зимой мрак окутывал корабль. С пушечным грохотом налезали друг на друга ледяные поля, и восьмиметровой высоты торосы вырастали у бортов. Но острым зазубринам льдин не за что было уцепиться, чтобы размозжить корабль, и они выпирали его наверх. «Фрам» выдержал все испытания.

Через год корабль попал, наконец, в течение, на которое рассчитывал Нансен, и стал дрейфовать к центру полярного бассейна. Но продвижение было очень медленным, и после второй зимовки, в марте 1895 года, «Фрам» оказался лишь на 84°05’ северной широты, между полюсом и островами Северной Земли. Было ясно, что дальше к северу корабль не пройдет и будет дрейфовать на тех же широтах по направлению к Гренландии.

Хотя во время полуторагодичного дрейфа было собрано много ценного научного материала, результаты экспедиции не удовлетворяли Нансена. Дрейф не оправдал его надежд. Он хотел проникнуть еще дальше к северу.

И тут начинается полярный приключенческий роман: 14 марта 1895 года Нансен с лейтенантом Иохансеном покидают «Фрам» и направляются по плавучим льдам к полюсу — без вспомогательных партий, без промежуточных продовольственных складов, без базы, на которую можно было бы вернуться. Двадцать восемь собак тащат три тяжело нагруженные нарты с двумя каяками, палаткой, спальными мешками, продовольствием на сто дней, керосинкой для варки пищи, винтовками, патронами, приборами для научных наблюдений, тросом для измерения глубин океана. Нансен собирается проникнуть, насколько возможно, дальше к северу, затем, повернув обратно, выйти по льдам к Земле Франца-Иосифа, зазимовать на одном из островов и на следующий год добраться до Шпицбергена — план поистине беспримерный по дерзости и отваге.

...Путь по плавучим льдам оказался гораздо труднее, чем предполагал Нансен. Торосы чередовались с полыньями и битым льдом. То и дело приходилось грузить нарты на связанные между собой каяки и переплывать под парусами большие пространства открытой воды, а затем снова грузить каяки на нарты и тащить их по торосам. Люди и собаки выбивались из сил. Одежда за день оледеневала, а ночью в палатке оттаивала и становилась сырой. Собаки падали от истощения, их приходилось пристреливать.

Через месяц дошли до 86°14’ северной широты. Так далеко в глубь Арктики не проникал еще никто. Впереди виднелись все те же торосы и разводья. Близилась осень, и Нансен решил повернуть обратно и добраться до Земли Франца-Иосифа.

Еще три месяца мучительного странствования по льдам, и на горизонте показалась земля — один из островов архипелага.

Дойдя до острова Джексона, Нансен и Иохансен стали готовиться к зимовке. Днем охотились на медведей и моржей, запасая продовольствие, вечером строили хижину. Полозом от каяка выламывали из морены камни и складывали из них стены. Дыры конопатили мхом. Заступом служила лопаточная кость моржа, киркой — моржовый клык, привязанный к лыжной палке. На крышу пошла туго натянутая моржовая шкура, прижатая большими камнями. Сложили печь и вывели через крышу трубу из льда. Ледяная труба служила хорошо, тяга была отличной.

Наступила полярная ночь с жестокой стужей и штормами. Нансен и Иохансен соединили два спальных мешка в один — так было теплее — и отлеживались в нем.

Томительно тянулись дни и месяцы. Одежда превращалась в пропитанные ворванью лохмотья, белье прилипало к телу. Отрастали длинные, грязные волосы и борода, лица покрывались слоем жира и копоти, но зимовщики не теряли бодрости. Они жарили на своей лампе медвежьи бифштексы и рагу из грудинки молодых моржей и мечтали о том счастливом дне, когда вернутся в Норвегию.

Ни на один день не прекращали они научных наблюдений. Ежедневно делали прогулки возле хижины. Нансен вел подробный дневник.

Оба отшельника, оторванные от всего мира, мечтают об одном — о весне, когда можно будет тронуться в путь на юг, к родине, к близким. И ни разу не мелькает у них мысль, что они могут погибнуть в этой ледяной пустыне, как погибли до них тысячи смельчаков. Нет, эти двое не сомневаются в своей победе над полярной стихией.

И весна, наконец, наступает. Нансен и Иохансен, оставив в хижине краткий отчет о своем путешествии, направились к югу. Они тащили нарты по льду, переправлялись через проливы на каяках. Волны грозили опрокинуть каяки, моржи яростно атаковали их, стараясь зацепить за борт клыками. В плохую погоду отсиживались в палатке.

16 июня они достигли острова Нордбрук, самого южного в архипелаге Земли Франца-Иосифа, и продолжали свой путь к мысу Флоры, его южной оконечности. Здесь они надеялись встретить какую-нибудь промысловую шхуну. К вечеру они оказались невдалеке от мыса. На другое утро Нансен вылез из палатки и стал готовить завтрак. В ожидании, пока сварится суп, он взобрался на торос, чтобы разглядеть дальнейший путь. Вдруг он вздрогнул: до него донесся звук, похожий на собачий лай. Звук повторился еще и еще: не было сомнения — лаяла собака. «Сердце забилось, кровь прилила к голове», — пишет Нансен об этой минуте. — «Я закричал во всю силу своих легких, спустился с тороса, встал на лыжи, пошел по направлению к мысу Флора и вдруг услышал человеческий голос. За этим человеческим голосом, за этой вестью жизни скрывалась родина и все то, что заключало в себе это слово».

Через несколько минут на берегу мыса Флоры встретились гладко выбритый англичанин в клетчатом костюме с тросточкой в руке и дикарь в грязных лохмотьях, с длинными волосами и бородой. Невдалеке виднелся домик, из трубы поднимался дымок... Это была зимовка экспедиции Джексона, обследовавшей острова Земли Франца-Иосифа...

Джексон внимательно вглядывался в черное от сажи бородатое лицо.

— Вы — доктор Нансен? — спросил он.

— Да, я Нансен.

Сдержанный, спокойный англичанин бросился было к Нансену, чтобы его обнять, но тот отстранил его рукой.

— Осторожно, испачкаетесь...

— Боже мой, какая радость: ведь вас давно считают погибшим!

Из дома выбежали спутники Джексона и бросились навстречу Иохансену, чтобы помочь ему тащить нарты.

Через два месяца судно Джексона «Винворд» с Нансеном и Иохансеном на борту вошло в порт Вардё на севере Норвегии; сам Джексон остался со своей экспедицией на мысе Флоры еще на год. Из Вардё Нансен и Иохансен отправились в Осло. Большой залив, в глубине которого лежит норвежская столица, был заполнен лодками, и на берегах чернели толпы народа. Военные корабли экскортировали судно, на котором находились Нансен и Иохансен. Целая флотилия пароходов, разукрашенных флагами, сопровождала его. Так закончилась последняя глава полярного приключенческого романа, первые строки которого были написаны лыжными следами двух бесстрашных людей на торосистом льду на 84-й параллели северной широты.

Не заставил себя ждать и эпилог: через восемь дней после того, как Нансен прибыл в Вардё, начальник почтовой конторы лично вручил ему телеграмму:

«Скьёрвё. 20.8.1896.

Доктору Нансену.

«Фрам» прибыл сегодня. Все в порядке. Все здоровы. Приветствуем вас на родине. Отто Свердруп».

По возвращении в Осло Нансен получил профессуру в университете по кафедре океанографии. Ему была предоставлена возможность обрабатывать богатейший научный материал, собранный его экспедицией.

Интересно отметить, что ни одна попытка повторить дрейф Нансена с плавучими льдами не увенчалась успехом. Ни Руалу Амундсену в 1918 году, ни Свердрупу в 1922 году не удалось «поймать» западное течение. После нескольких зимовок во льдах они по-прежнему оказывались невдалеке от Новосибирских островов. Более того, дальнейшее изучение дрейфа льдов в полярном бассейне показало, что расчеты Нансена были теоретически необоснованными. Не столько научное предвидение, сколько удача принесла Нансену успех.

Впоследствии Нансен был норвежским послом в Лондоне и делегатом Норвегии в Лиге Наций. Он руководил возвращением на родину военнопленных, оставшихся на чужбине после первой мировой войны. В 1921 году он, пренебрегая травлей буржуазных газет, возглавил Комитет по оказанию помощи голодающим Поволжья. Своей энергией и авторитетом он спас не одну тысячу жизней.

За научную и общественную деятельность Нансену была присуждена Нобелевская премия, он был избран почетным членом Академии наук СССР.

«Единственным европейским героем нашего времени» назвал Нансена Ромен Роллан. Лестная характеристика для человека, убийственная — для эпохи...

Маленький «Фрам» стоит в фьорде Бюгденсе неподалеку от Осло. Его корпус — в зазубринах и царапинах от арктических и антарктических льдов. Нансен и Амундсен — два великих исследователя — не раз вверяли маленькому кораблю свою жизнь, и он не обманул их доверия.

До 1949 года «Фрам» стоял в одиночестве под крышей выстроенного над ним домика. А затем рядом с ним появился большой неуклюжий плот из девяти бревен бальзового дерева, срубленных в тропических лесах Перу, скрепленных лианами. Экзотический сосед «Фрама» назывался «Кон-Тики». Норвежский этнограф Тур Хейердал с пятью товарищами пересек на нем Тихий океан от перуанского порта Кальяо до кораллового аттола Рароиа в архипелаге Таумото. Они проплыли семь тысяч километров по безлюдным океанским просторам с единственной целью доказать, что древние жители Перу, вытесненные оттуда инками, могли добраться на своих плотах до островов Полинезии и что именно они заселили эти острова.

Так же, как и Нансену, предсказывали им бывалые моряки верную гибель, так же, как нансеновский план, называли их план попыткой к самоубийству, так же, как Нансен, вышли они победителями в борьбе с могучими силами природы.

Через три месяца после отплытия из Кальяо впереди показались грозные буруны коралловых рифов атолла Рароиа. Плот понесло прямо на них, путешественники вцепились в снасти, в лианы, во все, за что можно было ухватиться, плот закрутило, завертело в грохочущем водовороте и... выбросило волной на риф. Хейердал и его спутники с наслаждением растянулись на горячем песке атолла под тенью кокосовых пальм.

Недавно к «Фраму» и «Кон-Тики» присоединился третий их собрат, вернее, их родоначальник, найденный при археологических раскопках боевой корабль викингов.

Так и стоят они рядом в парке в Осло — «Фрам», победитель полярных льдов, «Кон-Тики» — победитель океанских просторов, и боевой корабль отважных мореплавателей и воинов, покорявших прибрежные области Дании, Англии, Франции, Испании и Италии, открывших Гренландию, достигавших берегов Северной Америки. Норвежские школьники приходят со своими учителями в этот музей славы и слушают рассказы о подвигах своих соотечественников...

...Высадившись на остров Джексон, мы пытались найти остатки нансеновской хижины. Наши поиски не увенчались успехом: то ли Нансен зимовал на другой стороне острова, то ли штормы и снега за тридцать лет разрушили хижину до основания...

Через восемнадцать лет после встречи Нансена с Джексоном на мысе Флоры произошел еще один не менее поразительный перекрест человеческих судеб. Седовцы, возвращаясь в Архангельск и проплывая мимо пустынного мыса на своем «Св. Фоке», увидели, как из развалившегося домика Джексона выбежали два человека. Один из них бросился к берегу, столкнул в воду каяк, вскочил в него и, искусно лавируя среди окруживших его моржей, подплыл к шхуне.

— Альбанов, штурман «Св. Анны», — взволнованно представился он седовцам, поднявшись по трапу на палубу. — Я прошу у вас помощи.

Шхуна «Св. Анна», на которой лейтенант Брусилов попытался пройти из Архангельска в Берингов пролив, была затерта льдами в Карском море. Ее утащило на север и затем на запад. Когда она дрейфовала севернее Земли Франца-Иосифа, штурман Альбанов с девятью матросами получил разрешение Брусилова покинуть судно и попытаться по льду достигнуть архипелага. Альбанов знал, что на мысе Флоры есть дом и склад провианта и что с уходом его группы на «Св. Анне» хватит продовольствия еще на год.

Три месяца добирались матросы до мыса Флоры. Странная судьба постигла их: на самой трудной части пути, на плавучих льдах, погиб только один человек, заблудившийся во время разведки; когда же группа дошла до островов Земли Франца-Иосифа, на нее обрушились несчастья. Четыре матроса провалились в ледниковые трещины, и все попытки их найти были безуспешными. Пятый умер от истощения, когда уже был виден мыс Флоры, когда оставалось только переплыть пролив, чтобы добраться до него. Четверо оставшихся приступили к переправе на двух каяках. В середине пролива их захватил ураган. Один каяк унесло в открытое море, Альбанов и матрос Кондрат на другом каяке добрались до большого айсберга и под его защитой переждали шторм. На мысе Флоры стали готовиться к зимовке, занялись ремонтом домика Джексона. Неожиданная встреча с седовцами принесла им спасение.

«Св. Анна» исчезла бесследно. «Св. Фока», «Св. Анна» — плохо заботились святые угодники о тех, которые вручали им свои судьбы...

По пути из бухты Тихой в бухту Теплиц мы побывали на мысе Флоры. Высокие базальтовые обрывы, внизу темно-бурые, вверху розовые, уходили вершинами в туман. Тучи птиц оглашали воздух резким криком. По мхам и каменным осыпям мы поднялись к домику Джексона, к хижине вспомогательной партии экспедиции Файла, к гранитному обелиску с высеченными на нем фамилиями погибших участников герцога Абруццкого, к большому деревянному кресту с такой же, как и в бухте Тихой, надписью: «Expedition leutenant Sedow». Профессор Визе вынул из отверстия в ребре обелиска свинцовую трубку с записками всех побывавших на мысе Флоры экспедиций и вложил туда нашу записку.

...От острова Джексона «Малыгин» повернул на юго-запад к Земле Александры, где, по предложению Нобиле, мог приземлиться дирижабль «Италия» вместе с шестью членами экипажа.

Мы шли к Земле Александры новым путем — проливом Бакса, обозначенным на карте пунктирной линией. У входа в пролив обнаружили три неизвестных скалистых острова и назвали их островами Понтремоли по имени одного из шести погибших спутников Нобиле.

Пролив Бакса был покрыт тонким льдом, ослепительно сверкавшим на солнце. «Малыгин» легко прокладывал себе дорогу, оставляя за собой темную полосу воды.

Невдалеке три тюленя нежились в солнечных лучах возле небольшой во льду лунки. К ним осторожно подкрадывался медведь. Он полз, загребая тремя лапами, а четвертой закрывал нос и глаза — три черных точки на желтовато-белой, сливающейся со снегом шкуре. Иногда тюлени поворачивались и поднимали головы. Медведь тотчас же замирал неподвижно, потом полз дальше. Пассажиры и команда высыпали на палубу, с любопытством наблюдая за необычной охотой. Медведь был уже недалеко от тюленей, но, поторопившись, сделал неосторожное движение, и тюлени один за другим исчезли в лунке. Медведь приподнялся и разочарованно глядел им вслед, но вскоре утешился, лег на спину, раскинул лапы в стороны и стал принимать солнечную ванну.

В глубине пролива Бакса встретились сплошные многолетние льды. Белесое небо впереди говорило о том, что ледовый пояс простирался далеко. Повернули обратно в Британский канал и взяли курс к острову Альджер. К западу от Земли Александры мы «стерли» с карты остров Гармс-Уорта — его не было — и перенесли дальше к северу остров Артура.

У берегов Альджера пришлось пережидать шторм. Ветер достигал тридцати метров в секунду. Когда шторм стал стихать, высадились на берег.

«Красавец Альджер» назвал этот остров Павел Юдин в своем очерке о нашем плаванье. И действительно, в очертаниях его белоснежного ледникового купола, в мягких контурах прибрежных скал было своеобразное очарование. После долгих поисков мы нашли на Альджере продовольственный склад, оставленный экспедицией Болдуина в 1900 году. Склад оказался разграбленным, лежавшая поблизости лодка изрублена топором. Неподалеку обнаружили залитую воском бутылку. В ней было письмо Болдуина с указанием его дальнейшего маршрута и распоряжения для вспомогательных партий.

Альджер был нашей последней стоянкой на Земле Франца-Иосифа. На другой день мы покидали архипелаг. Мы шли проливом между Альджером и островом Брэди. Неподвижная вода отражала жемчужные переливы туманного неба. Позади остались бурые мысы острова Брэди, стекающие к воде глетчеры и купол ледникового щита — последнее видение сурового архипелага ста островов.

Наш путь лежал к острову Уединения, пустынному клочку суши в северной, мало исследованной части Карского моря. По предположению профессора Визе, там должна была находиться группа еще неизвестных островов. По мере приближения к острову Уединения глубины моря уменьшались: гипотеза становилась реальной. Но проверить ее не удалось: путь ледоколу преграждали тяжелые льды. Визе пытался уговорить Черткова форсировать их, но Чертков отказался, утверждая, что запаса угля на «Малыгине» может не хватить до Архангельска. Это был обычный конфликт между исследователем и капитаном корабля.

Руал Амундсен, чтобы не зависеть от прихоти капитанов, готовясь к полярным экспедициям, проплавал три года простым матросом и сдал испытания на штурмана дальнего плавания.

Не дойдя до острова Уединения, «Малыгин» повернул на юго-восток к Новой Земле, последнему этапу нашего рейса. Однако избежать льдов Черткову все же не удалось. Правда, льды были не тяжелые, ледокол без труда прокладывал себе дорогу.

Я стоял на палубе, облокотившись на поручни, и смотрел на уходившую к горизонту однообразную ледяную пелену. «Что еще покажет нам Арктика? — подумал я. — Ведь за этот месяц мы видели и штормы, и туманы, и льды, и айсберги, и глетчеры, и ледниковые щиты». И тут я заметил, что лед начал дышать. Поверхность необозримых ледяных полей ритмически поднималась, словно тяжело дышащая грудь какого-то огромного неведомого существа. Далеко за кромкой льда бушевал шторм, и могучие валы докатывались до нас под льдом. Было что-то грозное, внушающее тревогу в этом дыхании необозримых, обычно недвижных ледяных полей, в этой скованной, но не укрощенной буре.

На ледоколе готовились к шторму: на палубе закрепляли всю «движимость», лебедки с грохотом перебрасывали уголь из трюмов к кочегаркам. В каютах привязывали к койкам стулья, заклинивали между ними чемоданы.

На этот раз, однако, мы отделались легко: когда выбрались из льдов, шторм утих, и только мертвая зябь покачивала ледокол на покатых спинах волн. Вскоре на горизонте показались очертания северной части Новой Земли. «Малыгин» шел к югу, к проливу Маточкин Шар, делящему Новую Землю на два больших острова.

Мимо нас проплывали огромные айсберги, целые ледяные горы. На Земле Франца-Иосифа такие не встречались.

Вечернее солнце непривычно низко спускалось к горизонту. На востоке легкие облака оттеняли бледную синеву неба. Впереди на небольших льдинах, остатках разметанных штормом ледяных полей, играли блики солнца; море, казалось, было покрыто сверкающей чешуей, переливалось всеми оттенками оранжевой, голубой, зеленой красок. На западе, где за тучами пряталось солнце, розовело робкое зарево полярного заката.

Мы переходили на спардеке с одного борта на другой, стараясь запечатлеть в памяти этот праздник красок, пока его не скрыла завеса тумана. Нет, репертуар Арктики еще не был исчерпан!

В густой, непроницаемой пелене тумана «Малыгин» осторожно шел вперед, нащупал вход в пролив Маточкин Шар и бросил якорь против обсерватории. Вскоре мы увидели сквозь редеющий туман постройки на берегу и мощную радиомачту.

Маленький поселок расположен на невысоком пригорке. Голые, угрюмые холмы с нестаявшим за лето снегом окружают его со всех сторон. Трудно было выбрать для обсерватории более неуютное, неприветливое место.

Зимовщики встретили нас возле жилого дома. На них лежала печать замкнутости и сдержанности. Видно было, что зимовка далась им нелегко. Сказалась, конечно, и гибель одного из их товарищей, геофизика Лебедева. Неподалеку от дома видна его могила с гранитным обелиском. На нем укреплена фотокарточка под стеклом и венок из искусственных цветов.

Подробности гибели молодого геофизика мы узнали из некролога в стенгазете «Сполохи», регулярно издающейся в обсерватории.

8 марта начальник зимовки Лескинен и Лебедев отправились сменить двух товарищей, производивших на льду пролива наблюдения за температурой и соленостью воды. День был тихий и солнечный. С высокого берега, в двух километрах от обсерватории, ясно виднелась на просторе пролива палатка и ожидавшие смены люди. Весь путь до палатки, отмеченный частыми вехами, был как на ладони. Но на середине дороги неожиданно налетел шторм. Порывы ветра невероятной силы подымали тучи снега, превращали день в темную ночь. Отчаявшись добраться до палатки, Лескинен и Лебедев повернули обратно. Ветер сбивал с ног, пришлось ползти. За день одолели полкилометра и заночевали в снегу. Утром пытались ползти дальше. Лебедев выбился из сил. Лескинен некоторое время тащил его на себе, но скоро понял, что таким путем им не спастись. Он зарыл товарища в снег и продолжал путь, спеша добраться до дома и выслать помощь. Когда помощь пришла, Лебедев был уже мертв. Он не замерз, он задохнулся. Метель снежной маской залепила ему лицо.

Чудовищной силы штормы — частое явление в этих местах. В шторм нельзя добраться от жилого дома, до магнитного павильона, расположенного в нескольких десятках метров и соединенного с домом канатом. В шторм не мог подняться на крыльцо доктор зимовки Хазов, возвращавшийся из бани. Ему пришлось подползти к дому с подветренной стороны и стучать в окно — звать на помощь. Товарищи бросили доктору канат и общими усилиями втянули его в дом.

На дворе обсерватории лежит сломанная штормом радиоантенна: толстое дерево расщеплено, двенадцать стальных, толщиной в человеческую руку растяжек вырваны из бетонного основания, разорваны на куски, как гнилые нитки. Всю установку пришлось делать заново.

Работа обсерватории заключается в метереологических и геофизических наблюдениях и радиосвязи с кораблями, плавающими в Карском море и в ближней к Новой Земле части Баренцева моря.

Вечер мы провели с зимовщиками, рассказывая им о всех новостях жизни на Большой земле.

На другое утро «Малыгин» прошел проливом Маточкин Шар из Карского моря к Баренцеву. Стоял солнечный день. Узкая лента пролива, разделяющего Новую Землю на две части, медленно расплетала перед кораблем петли своих извилин. Прямо из воды, по обе стороны, вставали высокие горы — серые, бурые, красные. На отвесах гор проступали наружу изломанные складки земных пластов. По ложбинам сбегали к воде потоки ледников.

Но не было ни базальтовых мысов, ни обрывающихся в море глетчерных срезов, ни мерцавших вдали куполообразных ледниковых щитов. Это была уже наша планета — матушка Земля.

«Малыгин» осторожно продвигался вперед. Часто казалось, что он зашел в тупик, что впереди нет фарватера — так круто поворачивал узкий пролив, сжатый горами. Но корабль шел дальше, и кулисы гор раздвигались, открывая новую извилину. «Малыгин» медленно плыл этой цепью зеленых озер, заполненных отражением гор и ледников. Потом берега пролива стали расступаться, и вдали заблестело залитое солнцем Баренцево море. Ледокол пошел к югу, к становищу в губе Белушьей, административному центру Новой Земли.

В широкую губу мы входили светлой солнечной ночью. По плоскому берегу были разбросаны на большом расстоянии один от другого несколько прочно срубленных домов без всяких признаков заборов и дворов. Голо и неуютно.

Промысловый катер свез нас на берег. Мимо складов фактории Госторга, снабжающего новоземельцев всем необходимым для жизни и промысла, мы прошли к поселку. Большое каменное здание школы, больница. У стен домов и посередине улицы пушистыми комками свернулись лайки.

Возле школы нас встречает бессменный председатель Новоземельского островного совета депутатов ненец Тыко Вылко. Он показывает нам школу и интернат для ребят из других становищ. Учительствуют комсомольцы из Архангельска.

Вся жизнь Тыко Вылко связана с родными островами. Он не только председатель островного совета, он и художник.

В 1911 году провел зиму в Москве, учился в Школе живописи и ваяния.

Во второй раз Тыко Вылко ездил в Москву в 1925 году для доклада в Комитете Севера о нуждах островитян. Он привез с собой на Новую Землю восемь моторных лодок и два больших моторных карбаса. Они заменили старые артельные парусные суда. Это был настоящий технический переворот в промысле морского зверя.

В Москве председателя Новоземельского совета принял товарищ Калинин.

Вечером Тыко Вылко с двумя сыновьями прибыл «с ответным визитом» на «Малыгин». В нашей уютной кают-компании мы потчевали гостей всем, чем смогли: особенно им понравилась квашеная капуста и конфеты.

Расспрашивали Тыко Вылко о встрече в Кремле с Михаилом Ивановичем Калининым. Он отвечал обстоятельно, посмеивался в усы.

— Стою у стены, как мертвый, жду. Входит товарищ Калинин. Думаю: если поклониться до земли, по-старому выйдет. Ну, я ему сказал: «Здравствуй, товарищ Калинин, великий человек». А он меня усадил, сам сел и спрашивает: «Зачем меня великим человеком называешь, я такой же, как и все». Расспросил меня о наших островах. Поговорили с ним о том о сем. Потом я сказал: «Спасибо, что принял». На том и кончился разговор.

Кто-то из нас спросил Тыко Вылко, почему он не пошлет сына в Москву учиться живописи: в интернате мы видели его рисунки.

— Нельзя, — серьезно ответил Тыко, — климат плохой...

Это было так неожиданно, что мы рассмеялись. Между тем Тыко Вылко говорил сущую правду. У жителей полярных областей с их стерильным воздухом нет иммунитета от болезнетворных бактерий, и в городах они легко заболевают.

...Покинув Белушью губу, «Малыгин» шел назад в Архангельск. Ленивые валы мертвой зыби покачивали корабль. Солнце заходило. Багровый диск склонился к горизонту, последние тучи скользнули по волнам. Наступила настоящая ночь, какой мы не видели целый месяц. На мачтах снова, как месяц назад, зажглись зеленые и красные огни. Как месяц назад, частые гудки разрывали тонкую пелену тумана. Арктика осталась позади, мы шли в широтах, где можно было встретить корабли.

Полярный фильм крутился в обратном направлении. Справа по борту прошли в горловине Белого моря «когти», с капитанского мостика недоверчиво косился на них Чертков. По-прежнему невдалеке виднелся выбросившийся на берег корабль. В Белом море шли нам навстречу груженные лесом иностранцы. Устье Двины встретило нас зелеными, поросшими лесом берегами. Потянулись мимо нас лесные склады и баржи. Транспортеры вылавливали из коричневой реки оторвавшиеся от плотов бревна. Мы подошли к знакомой пристани.

Женщины, встречая отцов, братьев, сыновей, приветственно махали платками. Звонил машинный телеграф, и «Малыгин» маневрировал, пришвартовываясь к молу. Как и месяц тому назад, погрузочный кран устремлял кверху свою стальную руку, перебрасывая грузы с мола в трюм стоящего рядом с «Малыгиным» корабля. На этот раз это был не маленький «Ломоносов», а огромный, мощный ледокол «Ленин».

На «Малыгин» завели сходни. С чемоданами в руках мы сошли на берег и пошли в город. Шли, не раз оглядываясь назад, ища вдали мачты и трубу «Малыгина». Арктический рейс был окончен. Новое, большое, незабываемое вошло в нашу жизнь...

Этим новым, большим, незабываемым надо было поделиться с читателями. Вернувшись в Москву, я стал «отписываться» от Арктики. Очерки в газетах и журналах, по радио. Доклады в Доме ученых, в рабочих клубах, в пионерских отрядах.

Я привез с собой прекрасные фотографии и заказал диапозитивы. В зале потухал свет, и на экране один за другим проходили кадры: «Малыгин», бухта Тихая, цеппелин, отраженный в воде, медведи... Слушатели путешествовали по зачарованной Земле Франца-Иосифа, плыли по извилистому проливу Маточкиного Шара.

Через несколько месяцев мне снова привелось встретиться с Нобиле. «Ленфильм» снимал с его участием картину на полярную тему, и меня пригласили на роль корреспондента советской газеты, транслирующего выступление Нобиле на иностранные языки.

Полтора месяца прожил я в Ленинграде. Съемки отнимали мало времени, я часто бывал свободен, бродил по величественным проспектам и площадям, по Марсовому полю, по горбатым мостам гранитных набережных, не торопясь, зал за залом, изучал картинную галерею Эрмитажа. Ездил к фонтанам Петродворца. Вспоминал 1915 год, автороту, Михайловский манеж, вспоминал, как приходилось «тянуться» перед начальством, с опаской ходить по улицам, стараясь не «прозевать» офицера, вовремя отдать честь.

После съемок я вернулся в Москву. Приближалось лето, я стал подумывать, какую выбрать в этом году экспедицию. Мои связи с «Известиями» окрепли, я мог выбрать любой маршрут.

Однако выбирать не пришлось. Случилось нечто совершенно неожиданное. Впервые в нашей супружеской жизни Валентина предъявила мне ультиматум: снова плыть на Землю Франца-Иосифа и взять ее с собой. Она слушала мои доклады, смотрела снимки, теперь она во что бы то ни стало должна увидеть все это своими глазами.

Сначала я отнесся к этому ультиматуму скептически: не идти же в самом деле еще раз на «Малыгине» на Землю Франца-Иосифа, да и не в обычае Валентины было вмешиваться в мои планы. Но вскоре я понял: поездка в Арктику стала ее заветной мечтой. Не так-то часто они осуществляются, наши заветные мечты, и если можно в этом помочь человеку, не следует отказываться.

Итак, я отправился в «Известия» к Марку Живову. Повод для поездки на Север у меня был, и притом весьма основательный: в 1932 году проводился второй международный полярный год. Из-за все еще бушевавшего на Западе кризиса он получился не совсем международным: многие зарубежные страны отказались в нем участвовать. Но Советский Союз наметил широкую программу научных исследований, и несколько экспедиций собирались плыть из Архангельска в северные широты.

Из редакции «Известий» я вышел с корреспондентским билетом в кармане и отправился в «Moskauer Daily News» оформлять Валентину. Ее хорошо знали как диктора Всесоюзного радиокомитета и охотно выдали ей собкоровское удостоверение. Итак, все было в порядке, кроме моего несколько смятенного душевного состояния. Удовлетворение благородной жертвой, принесенной на алтарь супружеской любви, боролось с досадой, что я вынужден отказаться от новых маршрутов, новых впечатлений, новых тем.

Позвонил Павлу Юдину, ища у него сочувствия. Я очень полюбил Павла за его вдумчивый, серьезный ум, доброту, бережное деликатное отношение к людям. Слесарь одного из подмосковных железнодорожных депо, он учился на философском отделении института Красной Профессуры. Он и по внешности был привлекателен: правильные черты лица, спокойный, внимательный взгляд, твердо очерченный подбородок, открытая веселая улыбка. В телефон я услышал его добродушный смех: уж очень неожиданным показалось ему мое решение.

— Выбрал бы все-таки что-нибудь новое, — сказал он.

Я развил ему свою теорию «заветной мечты», но, кажется, не убедил его...

Через несколько дней мы сидели с Валентиной в вагоне поезда Москва — Архангельск, и, глядя на ее счастливое лицо, я уже ни о чем не жалел. В Ростове-Ярославском мы вышли погулять на перрон. Из соседнего вагона выскочил... Павел Юдин. Увидя нас, он смущенно заулыбался.

— Какими судьбами?

— Да вот... понимаешь... потянуло...

Да, Арктика влечет. И теперь, тридцать лет спустя, я не задумался бы в третий раз вступить на палубу «Малыгина».

Мы увидели этого заслуженного ветерана Арктики в Архангельске на том же месте у мола, где и год тому назад. Он только что вернулся из бухты Тихой, куда ходил с грузом леса: на зимовке шло большое строительство. Ледокол стоял с пустыми трюмами, высоко выпирая из воды, чуть накренясь на правый борт; шотландские судостроители допустили небольшой промах: машина была вмонтирована в корпус не совсем правильно.

Началась уже знакомая по прошлому году погрузочная страда. Блестящий черный уголь тек в бункера, исчезали в трюмах ящики и мешки с продовольствием и снаряжением. Желтыми штабелями легли на палубу детали сборного дома для новой зимовки на острове Рудольфа и металлические части ветрового двигателя. «Малыгин» оседал все ниже, наконец ватерлиния скрылась под водой.

— Хватит, больше ничего не возьму! — кричал с мостика Чертков.

Возник традиционный спор между руководством экспедицией и капитаном. Руководство упрашивало, уговаривало, настаивало. Чертков возражал, отказывался, «снимал с себя ответственность». Как всегда, последнее слово осталось за капитаном.

— Кто отвечает за корабль — вы или я? — аргумент неотразимый.

Руководство сокрушенно указывало на бочки и ящики, оставшиеся на молу.

— Ничего, «Ломоносов» заберет, — утешал Чертков.

Нас он почти не заметил. Едва взглянул рыже-карими глазами, едва кивнул головой.

На этом «повторение пройденного» окончилось, дальше все пошло по-новому, не так, как в прошлом году. Двину заволокло густым дымом, вокруг Архангельска горели леса. Белое море встретило нас не солнцем, а туманом. В тумане прошли горловину, миновали «когти», вышли в Баренцево море. Сквозь туман доносились с капитанского мостика чертковские «морские загибы». Капитан успокоился лишь тогда, когда мы проникли в пустынные просторы северных широт.

Шли, прокладывая путь по компасу и лагу. Видимость была ограничена кругом радиуса в сорок-пятьдесят метров. В этом кругу тяжело перекатывались, покачивая корабль, тусклые свинцовые волны. На капитанском мостике сменялись штурманы — уютный, толстый старпом Грозников, дежуривший в домашних фетровых туфлях, рослый, сухопарый второй помощник Дубинин, насмешник и матерщинник, и младший штурман Вишняков, скромный и застенчивый, словно красная девица.

Корреспондентский корпус ограничивался Юдиным, Валентиной и мной. Интуристов было на этот раз двое: генеральный секретарь «Аэро-Арктики» пилот-навигатор Вальтер Брунс и берлинский адвокат Юдезис, чьими услугами пользовалось наше берлинское торгпредство. Брунс — солидный, с военной выправкой немец, привыкший приказывать и распоряжаться. Юдезис — еврей по национальности, сугубо штатский человек, прямая противоположность Брунсу, живой, веселый, с брюшком, прекрасный рассказчик, с неисчерпаемым запасом комических эпизодов из своей адвокатской практики, относившийся с иронией к педантичности и систематичности немцев.

У Юдезиса я увидел новый, еще не переведенный тогда на русский язык роман Фейхтвангера «Успех», в котором талантливый писатель дал прообраз Гитлера, только начинавшего в мюнхенских пивных свою политическую карьеру. За семь дней «туманного рейса» я прочел это едва ли не самое значительное произведение Фейхтвангера.

Между Юдезисом и Брунсом часто возникали споры о политическом положении в Германии. Юдезис предвидел приход к власти Гитлера и ясно представлял себе его последствия. Брунс считал положение не столь серьезным. А может быть он — кто его знает? — вообще по-другому относился к фашизму...

На ледоколе велась научная работа по программе второго международного арктического года. Группа женщин-метеорологов под руководством Пинегина производила метеорологические наблюдения, профессор Вериго особыми, собственного изобретения приборами «считал» ионы, молодой геофизик Боришанский производил исследования космической пыли.

Уже восемь дней идем в тумане. Ни льдов, ни земли, 77-ая, затем 78-ая параллели северной широты остались позади. Минуем 79-й, потом 80-й градусы. Это уже широта мыса Флоры. По-прежнему ни льдов, ни земли. Куда же отнесли нас в тумане коварные течения?

Наконец в ночь на 21-е августа завеса тумана редеет, раздвигается, исчезает. В мертвенно-желтом свете полуночного солнца недвижно лежит океан, и в трех милях от нас возникает величественная, пустынная Земля Георга, один из западных островов архипелага Франца-Иосифа. Темной громадой высится мыс Гранта, за ним голубым обрывом подходит к берегу мощный глетчер, у подножия обрыва — гряда айсбергов. Я, не отрываясь, смотрю на эту величавую полярную симфонию. Рядом со мной стоят Юдин и Валентина. Мы молчим, зачарованные суровой красотой Севера.

На другой день рано утром «Малыгин» бросил якорь в бухте Тихой. Жадно всматриваюсь в бинокль: что нового на зимовке? Нового много: четыре постройки было в прошлом году, теперь их двенадцать — целый поселок. Каркас аэродвигателя и большой ангар устремляют вверх свои стройные контуры. Еще ни один самолет не долетал с Большой земли до архипелага Франца-Иосифа, но здесь, в бухте Тихой, для них уже приготовлено пристанище.

Когда же все это успели построить? Ведь всего лишь месяц тому назад завез «Малыгин» в бухту Тихую строительные материалы и плотников. Вспоминаю: начальником зимовки — Иван Дмитриевич Папанин. Тогда понятно: этот и сам горы свернет, и других увлечет своим примером.

А вот и он: к «Малыгину» подходит шлюпка, и по штормтрапу, быстро перебирая короткими ногами и руками, поднимается Папанин.

— Здорово, братки! — слышим мы знакомое приветствие.

Здороваемся, крепко обнимаемся, спрашиваем, как он успел за месяц построить шесть домов, ангар и аэродвигатель.

Папанин улыбается. Улыбаются и прибывшие с ним на шлюпке два зимовщика: крепкие, широкоплечие, в штормовых костюмах и зюйдвестках — не то рыбаки, не то персонажи морских рассказов Джека Лондона, — они меньше всего похожи на научных работников.

— Авралили помаленьку, — отвечает Папанин.

Представляю себе, как они авралили. Папанин и сейчас приехал, чтобы, не теряя ни минуты, организовать выгрузку всего, что привез «Малыгин».

Надо съехать на берег и осмотреть зимовку раньше, чем начнутся разгрузочные работы.

С Брунсом и Валентиной поднимаемся к самой верхней постройке, павильону для изучения атмосферного электричества. Нас встречает молодой немецкий физик доктор Шольц, красивый, стройный, похожий на положительного героя из кинофильма. Увидев Брунса, он весь подтягивается; кажется, сейчас отдаст по-военному честь: генеральный секретарь «Аэро-Арктики» на иерархической лестнице немецких полярников стоит гораздо выше молодого ученого. Все-таки крепко у немцев чинопочитание. Рассказ Шольца о своих исследованиях и опытах похож на рапорт, советы Брунса — на указания начальника подчиненному.

Шольц уже успел сделать ряд интересных электрофизических опытов. Ему удалось заставить работать в влажном полярном воздухе чувствительные, требующие большой сухости приборы. Он достиг этого, умело используя обыкновенные примусы. Автором изобретения был, конечно, Папанин.

— Papanin ist uberhaupt ein famoser Kerl![3] — говорит Шольц.

Спускаемся вниз, осматриваем почти законченный второй жилой дом. Это многослойная стандартная постройка, части которой сделаны в Архангельске и которую в бухте Тихой надо было только собрать.

Входим в дом. Инженер Архангельский, специалист по радиоволнам, приехавший с нами на «Малыгине» и остающийся зимовать, шагами измеряет площадь своей лаборатории.

— Позвольте, — говорит он, — я просил у Папанина пятнадцать квадратных метров, а тут добрых тридцать.

В дверях показывается улыбающийся Папанин.

— Ничего, браток, просторнее будет работать.

...Начинается аврал. На палубе громко тарахтит лебедка.

Тяжело груженные карбасы отходят от ледокола к пристани, разминаются с пустыми «посудинами». Гребцы с трудом выгребают против волны и сильного бокового течения, карбасы лавируют между айсбергами, попадают у пристани в накат — береговой прибой. Люди соскакивают прямо в воду — температура ее ±0 (соленая морская вода замерзает при минус 1,5-2°) — и придерживают лодки, чтобы они не разбились о камни.

Однажды ветер и течение подхватили груженый карбас с двумя зимовщиками и понесли его в пролив Мелениуса. Не успели мы оглядеться, как Дубинин уже сидел с двумя матросами в шлюпке и шел под парусом вдогонку карбасу. Он догнал его в добрых трех километрах от «Малыгина». В бинокль было видно, как он ловко перескочил в него и сел за третью пару весел. Два часа, умело лавируя против ветра, гнал он карбас к пристани.

Был случай, когда аврал неожиданно прервался: из пролива Мелениуса в бухту вошло стадо белух[4]. Огромные серебристые животные, толстые, неуклюжие, похожие на опаленные свиные туши, лениво кувыркались в волнах. Первым заметил их Папанин.

— Белуха идет! — завопил он, метнулся с пристани в один из домов, выскочил оттуда с винтовкой, понесся сломя голову, округло растопырив руки, по базальтовым валунам к берегу. За ним — лучшие стрелки зимовки и серым клубком все сорок три лайки. Выстрелы. Одна белуха, раненая, бросилась к берегу, вздыбилась над водой, окрашивая море кровью.

— Дух из нее выходит! — кричал Папанин.

Но белуха повернулась и, оставляя кровавый след, быстро пошла в глубь бухты. Стрелять вдогонку нельзя было — с «Малыгина» рупор донес сердитый голос Черткова:

— Куда бьете, дьяволы, рикошетом в ледокол гвоздите!

Аврал продолжался.

В один из авральных дней мы с Юдиным, Брунсом, Юдезисом, Валентиной и тремя метеорологами взяли «отпуск» и поехали на лодке к скале Рубини. Два часа, сменяясь на веслах, борясь с течениями, пересекаем бухту. Пристаем к берегу.

Молодежь, забрав с собой все три наличные винтовки, карабкается на скалу, мы с Юдезисом остаемся внизу. Я уже был на вершине в прошлом году. Юдезис не любитель трудных прогулок. Мы уютно располагаемся на мху между камнями и мирно беседуем. Голоса наших путников доносятся все слабее, потом стихают.

Метрах в шестидесяти от нас на ледниковом гребне неожиданно показывается медведь. Черт возьми! За несколько дней, что мы пробыли на зимовке, мы совсем забыли об этих «милых» животных! Надо было оставить одну винтовку при себе. Теперь остается только сидеть не шелохнувшись и надеяться на милость судьбы...

Медведь не спеша спускается по леднику к воде. Стоит, раскачивая из стороны в сторону злую змеиную голову. Очевидно, раздумывает, идти ли в воду, или прогуляться по берегу. Сидим и ждем, что он предпримет. Самочувствие «среднее». Медведь поворачивается, медленно поднимается обратно по глетчеру к тому месту, откуда он появился, исчезает за мореной. Пронесло...

С вершины скалы доносятся голоса наших возвращающихся спутников. Теперь нас охватывает охотничий азарт. Решаем немедленно идти по следам зверя. Мне винтовки не дают: кто-то вспомнил, что в прошлом году я уже «взял» свою шкуру. Зато, как «второгодника», назначают меня распорядителем охоты.

Разбиваю охотников по числу винтовок на три партии. Первая должна подняться по глетчеру и подойти к тому месту, где скрылся медведь, вторая — обойти справа морену и наверху соединиться с первой. Третью партию во главе с Брунсом оставляю на берегу, неподалеку от того места, где медведь спускался к воде: почему-то мне кажется, что если зверь будет ранен, он постарается спастись именно этим путем. Сам присоединяюсь ко второй партии.

Обходим морену, поднимаемся на ледник и видим невдалеке медведя. Он вырыл себе нору в снежном склоне и засел в ней. Желтоватая шкура сливается со снегом, тремя черными точками выделяются нос и глаза.

Убеждаю метеоролога с винтовкой подойти ближе и стрелять наверняка. Но неопытный охотник не в силах преодолеть нетерпение. Он прицеливается. Выстрел — раненый зверь выскакивает из снежной берлоги, в несколько прыжков оказывается на глетчере, присаживается на корточки и, как на салазках, съезжает вниз. Бросаюсь за ним, скольжу, падаю, лечу вниз по глетчеру, проваливаюсь в трещину. На мое счастье трещина неширока. Расставляю в стороны согнутые в локтях руки и повисаю на них. И так, вися на локтях по грудь в трещине, наблюдаю за дальнейшим ходом событий.

Медведь съехал к воде, но, ослабев от раны, очевидно, не решился плыть, повернул вдоль берега и большими скачками помчался на Брунса. Тот выстрелил ему навстречу, медведь продолжал бежать. Брунс выстрелил еще раз, медведь подскочил вверх, упал, ткнулся головой в снег. Пуля пробила ему горло, кровавое пятно расплывалось по снегу и гальке.

Огромный зверь лежал неподвижно. Я попробовал приподнять его лапу — добрый пуд весу. Именно лапами, отбивается медведь от собак, ударом лапы перебивает позвоночник тюленю.

Валентина молча смотрела на нашу добычу.

— Какие вы жестокие! — сказала она с укоризной. — Зачем вам понадобилось убивать его? Что он вам сделал? Ни за что не поеду с вами, пойду на зимовку пешком.

Я указал ей на пятикилометровую дугу бухты и едва видневшиеся вдали домики.

— А сколько таких милых зверей встретятся тебе по пути?

Валентина смущенно замолчала. Мы не без труда погрузили медведя в лодку и пустились в обратный путь...

...26-го августа, окончив погрузку и захватив с собой часть плотников, «Малыгин» поднял якорь, вышел проливом Мелениуса в Британский канал и пошел на север к Земле Рудольфа — строить самую северную в мире радиостанцию.

Опять, как и год тому назад, проходят мимо нас острова архипелага. Показалась вдали угрюмая громада острова Джексона. А вот и семикилометровая дуга бухты Теплиц сверкает на солнце зелеными обрывами глетчера. На этот раз она свободна от льда, и «Малыгин» бросает якорь невдалеке от берега. Смолкает постукивание судовой машины, в бухте воцаряется тишина. Внезапно слышен глухой рокот: рождается айсберг. Большой кусок ледяной стены обламывается, обрушивается в воду и, покачиваясь, всплывает на поверхности.

Четыре зимовщика — начальник зимовки Балабин, метеоролог Кузьмин, радист Расщепкин и промышленник Соловьев — съезжают на берег вместе с Пинегиным и Чертковым, чтобы выбрать место для радиостанции. С ними съезжаем и мы с Юдиным.

Начинается разгрузка. Готовые части жилого дома, радиооборудование, антенна, трехгодичный запас продовольствия и топлива, снаряжение переправляются на берег. Сводят по сходням двенадцать пушистых камчатских лаек. Последним ведут на поводке вожака.

На пустынном острове совсем по-домашнему слышится перестук топоров: плотники обтесывают бревна для постройки электростанции. Но уж совсем не по-домашнему выглядят прислоненные к бревнам винтовки на случай, если медведям вздумается навестить строителей.

Мы с Юдиным взбираемся на глетчер и идем к темнеющему вдали мысу Бророк. Несколько километров по твердому снегу — и вот мы уже стоим на вершине мыса. К северу и востоку — безбрежное море, Северный Ледовитый океан. Большие валы мертвой зыби, тускло поблескивая пологими спинами, бесконечной чередой идут к берегу и с глухим шумом разбиваются о подножье мыса. Небо на северо-востоке белесое — ледовое небо. Льды идут к Земле Рудольфа.

Мыс круто обрывается к морю. На середине обрыва, прямо под нами, стоит на ледяном выступе медведь; ритмично раскачиваясь, вытянув голову навстречу далеким дрейфующим льдам, он нюхает воздух: ждет, когда вместе со льдами к берегу принесет тюленей.

Убивать медведя нет смысла: упадет в воду, не достанешь. Решаю его попугать. Даю выстрел. Медведь подпрыгивает, срывается с выступа и, перевернувшись в воздухе, падает в море. Выныривает и, вытянув шею, изо всех сил плывет вдоль подножия мыса. В торопливых движениях панический страх. Добравшись до отлогого берега, он выскакивает из воды и, неуклюже загребая вывернутыми внутрь лапами, улепетывает в глубь острова.

Когда мы возвращаемся, первые венцы сруба уже обозначают место жилого дома. Рядом лежит убитый медведь.

«Малыгин» должен забрать с собой на Большую землю плотников, поэтому приходится ждать окончания постройки. Пинегину удается уговорить Черткова воспользоваться благоприятными ледовыми условиями и попытаться побить рекорд северной широты свободного плаванья.

Покидаем бухту Теплиц, минуем мыс Бророк, поворачиваем к северу.

Многолетний паковый лед, покрывающий океан, высылает нам навстречу свои передовые отряды; вновь шуршат о борта ледокола льдины. На них чернеют тюлени и моржи. Когда «Малыгин», круша лед, приближается к ним, они беспокойно поворачивают головы, оглядываются. И потом, вдруг, неуклюже торопясь, бултыхаются в полынью и исчезают под водой.

На вторые сутки, ночью, — «условной» летней полярной ночью, когда так же светло, как днем, — мы были разбужены в своих каютах внезапно наступившей тишиной. Не стучала, сотрясая корпус корабля, судовая машина, не терлись с громким шуршанием о борта льдины, не шипели буруны за кормой, не поднимался и не оседал ледокол. Мы вышли на палубу. «Малыгин» стоял во льду, в паковом льду, простирающемся до полюса и дальше — до берегов Аляски. Застывшая изморозь одела ванты, реи, радиопровода прозрачным футляром, превратив их в толстые ледяные канаты. Это был уже не «Малыгин», а какой-то зачарованный корабль, арктический «летучий голландец». Торосистые льды уходили вдаль б туманную дымку, и в ней возникали зубцы, колонны, шпили несуществующих замков и соборов. Сквозь серо-розовые облака пробивался призрачный рассеянный свет невидимого солнца.

Это был нансеновский пейзаж, настолько нансеновский, что мы всматривались вдаль, ожидая увидеть двух человек, тянущих за собой, влегая в лямки, по торосам и ропакам тяжело груженные нарты. На ледоколе царило молчание. Молчали все — корреспонденты, научные работники. Молчал даже Чертков на своем капитанском мостике. И никто не проронил ни слова, никто не побежал за винтовкой, когда в туманной дымке показалась медведица с двумя медвежатами. Они шли, перелезая через ропаки и переплывая разводья, и мать, уйдя вперед, терпеливо поджидала отставших детенышей. Все трое прошли невдалеке от нас и скрылись в тумане...

Капитан и штурманы определили координаты корабля: мы находились на 82°21’ северной широты. Мировой рекорд свободного плаванья был побит.

«Малыгин» вернулся в бухту Теплиц. Невдалеке от полуразвалившихся построек экспедиций герцога Абруццкого и Файла стояли два новых домика и высилась на растяжках радиомачта. По берегу деловито расхаживали люди и бегали обжившиеся на новом месте собаки. Не было только вожака: он обиделся на то, что его взяли на поводок и, сойдя на берег, убежал в глубь острова. Ему стали выносить корм, сначала далеко от зимовки, потом поближе. Он съедал его, но снова уходил в глетчеры. Наконец он исчез совсем, став, очевидно, добычей медведей.

8-го сентября состоялось открытие самой северной в мире радиостанции. Красный флаг Советов медленно полз вверх по радиомачте, в полярной пустыне звучали звуки «Интернационала».

На другой день, забрав с собой плотников, мы уходили из бухты Теплиц. Четыре человека, выстроившись на берегу в короткую шеренгу, провожали нас залпами из винтовок. Залп следовал за залпом; казалось, зимовщики пытались выстрелами прогнать обступившую их тишину.

Огромная бухта уходила вдаль, пологий глетчерный щит острова Рудольфа четко вырисовывался в небе. Через пять лет этот щит превратится в полярный аэродром, на котором будут садиться мощные самолеты Водопьянова, Чкалова, Громова. Экипажи будут жить в двух больших, со всеми удобствами построенных домах.

На другой день мы уже опять были в бухте Тихой. В поселке наладился порядок, шла дружная спорая работа. Но неугомонный Папанин не считал дело законченным. Лишь только «Малыгин» бросил якорь, он явился на борт и полез в бункера.

— Слушай, браток, — обратился он к Черткову. — Подкинь мне еще тонн двадцать уголька.

И как Чертков ни упирался, доказывая, что ему не хватит угля до Мурманска, Папанин все же настоял на своем.

А потом он засадил всех женщин — метеорологов, Валентину, уборщиц чинить угольные мешки. И никто не отказался, все латали жесткую, грязную мешковину, латали охотно, старательно; трудно было в чем-нибудь отказать этому деятельному, добродушному, веселому человеку.

Когда спешные работы были окончены, состоялся обычный прощальный обед с тортами и тостами. Брунс с горечью говорил о том, что из-за кризиса Германия вынуждена ограничить свое участие во втором международном арктическом году посылкой физика Шольца в бухту Тихую и геолога Велькена на Новую Землю.

Случилось так, что Брунс сидел за столом на том же месте, где год назад сидел Зибург. И говорил он о том же — о передовой роли нашей страны в исследованиях Арктики и о кризисе, из-за которого страны Запада сократили размах научных работ. Оба — и Зибург и Брунс — недоговаривали одного: что первенство в научных исследованиях мы вырвали у Запада потому, что пятнадцать лет тому назад покончили с капитализмом.

«Малыгин» был готов к отплытию, но терпеливо простоял в бухте Тихой еще несколько часов: зимовщики писали письма к родным на Большую землю. Не писали только двое: Папанин и астроном и магнитолог Федоров.

Папанин не писал по простой причине: его жена осталась вместе с ним зимовать. Федоров предпочитал рассказывать родным о своей жизни не письмами, а рисунками. Он нарисовал выгрузку каких-то ящиков с ледокола в шлюпку, самого себя с мешком на спине, общий вид зимовки, свою комнату, охоту на медведя. Рисунки были стилизованы под наскальную живопись.

Через несколько лет, когда Федоров стал известен во всем мире как участник папанинского дрейфа, я как-то встретился с ним в Москве в Доме ученых. Мы разговорились, и я спросил, какое самое сильное впечатление осталось у него от этих восьми месяцев дрейфа.

— Намерзся на всю жизнь! — сказал он со своей спокойной, умной улыбкой.

Пока зимовщики писали письма, мы с Валентиной и Юдиным в последний раз обходили маленький поселок. Из кают-компании доносились звуки вальса «Дунайские волны». Мы открыли дверь. На столе стоял патефон, и Папанин и Чертков, обхватив друг друга за талии, с серьезным видом кружились и топтались под такт музыки. Приятно было смотреть на них, крепких, кряжистых, уже немолодых, с орденами на груди — полярного капитана с темным, выдубленным арктическими штормами лицом и старого партизана, неутомимого и жизнерадостного. Увидев нас, Папанин лихо притопнул и с удвоенной энергией закрутил Черткова.

...Мы уходили из бухты Тихой, взяв на борт старую смену зимовщиков, плотников и полугодовалого медвежонка, принадлежавшего метеорологу Никольскому. На зимовке остаются те, с кем мы успели подружиться в дни авралов. По установившемуся церемониалу полярных проводов они выстроились на берегу и салютуют нам залпами из винтовок. «Малыгин» отвечает трехкратным мощным гудком. И снова я испытываю то же чувство, как и несколько дней тому назад, когда мы покидали бухту Теплиц: что-то невозвратно уходит из жизни, и вместе с этим «что-то» уходит и частичка самой жизни.

...Мы вышли из Британского канала в Баренцево море и взяли курс на Мурманск. Наши метеорологички снова принялись за свои наблюдения.

— Ну что, какая будет погода? — спросил у них Чертков.

— Да так, пока неопределенно...

Чертков презрительно хмыкнул: у него в кармане лежала недавно полученная радиограмма из Варде, сообщавшая, что «Малыгин» входит в зону антициклона.

Вскоре на полубе показался Вальтер Брунс. Он долго вглядывался в горизонт, посмотрел на анемометр.

— Через час — шторм! — крикнул он Черткову на ломаном русском языке.

— Вот: воздушный капитан, а толк в погоде понимает, — пробурчал Чертков.

Антициклон — это огромное кольцо штормового ветра. В центре кольца — зона мертвого штиля. В северном полушарии антициклоны движутся с места своего возникновения на северо-запад.

Вскоре «Малыгин» вошел в передний виток антициклона. Ветер не крепчал постепенно, а сразу, как дикий зверь, набросился на корабль. Море, только что спокойное, вздыбилось огромными волнами. Ледокол медленно взбирался на водяную гору, бушприт устремлялся вверх, словно моля небо о пощаде, корпус корабля почти на половину высовывался из гребня волны и повисал в воздухе. Казалось, корабль вот-вот переломится пополам. Затем, пройдя гребень, ледокол опускался вниз и одновременно валился набок. Бушприт и фортштевень зарывались в пенящуюся шипящую воду, а следующая волна словно тараном ударяла корабль в борт, обрушивая на него тысячи тонн плотной, тяжелой, как свинец, воды. Теперь в воздухе торчала корма, и лопасти винта, не встречая сопротивления, бешено крутились, сотрясая корабль. На минуту ледокол с форштевнем под водой замирал неподвижно, словно раздумывая, не погрузиться ли ему совсем в морскую пучину, но затем выпрямлялся и начинал снова лезть на крутую волну. Отсюда, сверху, море было похоже на перепаханную гигантским плугом водяную пустыню. Тусклое солнце бросало на него сквозь низкие, стремительно летящие облака угрюмый, какой-то ущербный свет.

Была самая тяжелая — одновременно килевая и боковая — качка, и пассажиры один за другим исчезали в каютах. Несчастный медвежонок, которого швыряло из стороны в сторону и то дело окатывало водой, жалобно скулил.

Валентина решила его утешить и, балансируя, направилась к нему. Гребень волны перекатился через фальшборт и подхватил ее. Я бросился к ней и схватил за руку. Нас понесло к борту. К счастью, мы задержались у кнехта. Два матроса кинули нам конец каната, и мы благополучно выбрались к поручням.

Это был мой последний подвиг. Тяжелая муть подступила к горлу, я наклонился через поручни и отдал свой утренний завтрак Нептуну. Пришлось спуститься в каюту и лечь на койку, крепко перевязав живот полотенцем. По опыту я знал спасительное свойство этого «средства». Я лежал, опираясь в переборки то пятками, то теменем. Переборки скрипели и стонали, словно их тоже мучила морская болезнь.

Когда корабль кренился на мою сторону, иллюминатор уходил под воду, и каюту окутывала зеленая полутьма. На переборке висело полотенце. Время от времени оно отделялось от стены и повисало в воздухе почти под прямым углом, затем возвращалось «в исходное положение» и словно влипало в фанеру переборки. На полу лежал валенок. Иногда он поднимался и задумчиво стоял, как будто кто-то невидимый вдел в него ногу. Затем падал, чтобы через какой-то промежуток времени опять встать. Вода в умывальнике выходила из резервуара в раковину и затем с шипением всасывалась обратно.

Иногда дверь каюты открывалась, и на пороге вырастала Валентина, оживленная, со сверкающими глазами, с крупными каплями воды на лице и волосах. Она оказалась в числе немногих, включая и команду, на которых качка не действовала.

— Ну, как ты, Мишук? — спрашивала она, крепко держась за косяки.

— Отлично! — отвечал я, становясь попеременно то на ноги, то на темя.

— Может быть тебе что-нибудь надо? — заботливо продолжала она свои расспросы.

— Конечно надо.

— Что же?

— Чтобы перестало качать!

Диалог прерывался таранным ударом волны в бок корабля. Ледокол замирал на месте, содрогаясь всеми фибрами. Затем гребной винт брал верх над тормозящей силой водяного вала, и поступательное движение возобновлялось.

— Ну, я пойду! — говорила Валентина. — Если бы ты знал, как интересно на палубе... Волны стали еще больше.

Она исчезала, захлопнув за собой дверь. Кстати, английские замки на тонких дверях кают щелкали, как пистолетные выстрелы, и обычно удавалось заснуть лишь после того, как отходил в объятья Морфея последний обитатель пассажирского трюма.

Иногда в дверях вместо Валентины показывался Юдин. Его тоже не укачивало. Он присаживался ко мне на койку и, упершись вытянутыми ногами в переборку, надежно заклинивался в каюте. Он не задавал, подобно Валентине, риторических вопросов, а, сверкая белозубой улыбкой, давал дружеские советы:

— Крепись, Михайло! Чертков говорит — через сутки шторм стихнет.

Через сутки — благодарю покорно!

Через сутки шторм действительно стих: мы прошли сквозь переднюю половину антициклона и оказались в его штилевом центре. Ветра не было, но волна по-прежнему валила корабль с боку на бок.

Мне стало легче, и я вышел на палубу. Вскоре опять завыл ураган: мы вошли в задний виток антициклона. Представьте себе ясно это движущееся по океану кольцо ветра, и вы поймете, что когда его задняя половина оказывается там, где уже прошла передняя, ветер будет дуть навстречу волне. Поэтому шторм срывал не только гребни волн, но всю их верхнюю часть и нес водяную пыль по воздуху. Океан словно был устлан простынями белой пены.

Ночью на вторые сутки качкой выбросило Черткова из его койки с высокими деревянными бортами. Ругаясь, он залез на капитанский мостик. Хотя корабль шел по ветру, крен приближался к пределу, ледокол могло положить набок. Опасность увеличилась тем, что трюмы «Малыгина» были пусты — весь груз остался на зимовках. Чертков пошел на рискованный маневр: приказал сделать поворот на 180° и встать против волны. Теперь волны не били в борт корабля, а с шипением вкатывались на бак и уходили в шпигаты. Качка сразу уменьшилась. Через двенадцать часов «Малыгин» снова повернул и пошел прежним курсом.

Наконец шторм утих. Пассажиры, изможденные, осунувшиеся, покинули каюты и высыпали на палубу. Прислонясь к поручням, с наслаждением вдыхали бодрящий морской воздух. Успокоился и медвежонок. Степенно переваливаясь с боку на бок, он прогуливался среди нас. Одна из метеорологичек решила познакомиться с ним поближе и приласкала его. Медвежонок встал на задние лапы, оказавшись почти одного роста со своей новой знакомой. Он крепко охватил ее передними лапами и стал с наслаждением сосать металлическую пуговицу на ее брезентовой куртке. Метеорологичка терпеливо ждала, поглаживая мишку по лохматой голове. Прошло пять, десять минут — медвежонок, блаженно посапывая, продолжал сосать. Метеорологичка попыталась освободиться, но не тут-то было: звереныш угрожающе зарычал и снова вернулся к пуговице. Пришлось разыскивать Никольского, чтобы он освободил метеорологичку из медвежьего плена.

Вечером, накануне нашего прихода в Мурманск, солнце скрылось за горизонтом. Наступила настоящая ночь. И тут Арктика подарила нам свой прощальный привет: на небосклоне возникли огни полярного сияния. Они появились сначала на востоке, потом перекинулись на север, то меркли, то становились ярче и, наконец, превратились в переливавшиеся красками ризы. Ризы развивались и свивались, захватывая половину неба. Понемногу фантастическая игра света стала слабеть и наконец исчезла.

На другой день, когда на горизонте показался мурманский берег, Баренцево море спокойно нежилось в золоте осеннего солнца. Трудно было себе представить, что всего сутки назад ледокол штурмовал огромные водяные валы.

«Малыгин» вошел в узкий, извилистый мурманский фьорд — темно-синяя вода, серые, зализанные морем шероховатые гранитные скалы, желтая, красная, лиловая осенняя листва — великолепная яркая палитра. Справа показались и исчезли домики Александровской научной станции. Ютились в изгибах берега рыбачьи хижины. Ледокол обгонял груженные треской моторные и парусные лодки.

К вечеру в амфитеатре отлогих гранитных гор открылся Мурманск, где пять лет тому назад не было ни одной улицы, где сейчас жило уже шестьдесят тысяч человек, открылся в грохоте пыли и стройки, с вздымающимися к небу стрелами кранов и остовами строющихся зданий. Сотни рыбачьих судов, целый лес мачт и рей виднелись в широкой бухте.

«Малыгин» подошел к молу. Развернулись кольца канатов, ловко брошенные матросами. Их подхватили на берегу, закрепили вокруг кнехтов. Звонил машинный телеграф: Чертков стоял, командуя, на мостике. Но ледокол никак не мог пришвартоваться. Прошло четверть часа.

— Уйдите с палубы! — бешено крикнул Чертков стоявшим у поручней метеорологичкам.

В их присутствии капитану не хватало «нужных» слов, чтобы его команда была точной и действенной. Метеорологички, опешив, скрылись в каютах. С капитанского мостика тотчас же послышались крепкие, отборные, «нужные» слова. Через несколько минут «Малыгин» стоял намертво пришвартованный. Чертков снял фуражку и вытер лоб.

...Мы с Валентиной сошли на берег и пошли в город. Приятно было почувствовать под ногами твердую почву. Сезон ловли рыбы был в разгаре. На улицах пахло треской. Она продавалась во всех магазинах, ларьках и прямо с рук. Валентина молчала. Потом стала поеживаться.

— Мне холодно, вернемся на ледокол, — жалобно сказала она.

Грело солнце, было тепло. С моря дул, правда, легкий бриз, но на Валентине была кожаная куртка. Я пошел дальше, мне совсем не хотелось возвращаться.

— Говорю тебе, что я замерзла, — еще жалобнее сказала, прижимаясь ко мне, Валентина. Казалось, она готова была заплакать.

Теперь она совсем не была похожа на ту настойчивую женщину, которая заставила меня второй раз поехать в Арктику, делила с мужчинами все трудности полярного рейса, во время шторма, рискуя жизнью, спасала медвежонка. Вот и пойми их, этих женщин...

На другой день мы ехали поездом в Ленинград. За окном была Карелия, гранитные скалы, густые леса в осеннем багрянце и голубые озера. По грунтовым, крепко укатанным дорогам ехали рядом с железнодорожным полотном в прочно сработанных тележках солидные крестьяне-карелы, проплывали в окне вагона деревни с добротными деревянными домами. Остался позади такой же деревянный Петрозаводск. А затем Лодейное поле, Волхов, Колпино, Ленинград...

...Мы идем с Валентиной по набережной Невы. Светлое небо стелется над городом Ленина. В этом светлом далеком небе, в могучей, широкой реке есть что-то, что роднит Ленинград с Арктикой, делает его как бы преддверием далекого Севера...