Подлинная история одного ложного имени

* * *

Во время похорон лил дождь, и Вивьен держала меня за руку.

Я слушала, как дождь барабанит по зонту, смотрела, как опускают гроб в яму на маленьком кладбище в Бруклине, где уже лежат мои дедушка и бабушка, и с сожалением думала, что так и не узнала, какой была Грета Лайт. Но, думаю, пойму со временем, потому что помню все наши разговоры, помню игры, в которые мы играли, и светлые минуты, пережитые вместе.

И хотя я пыталась все это разрушить, разберусь во всем с помощью моей тети. Она сильная, удивительная женщина, хотя и обливается сейчас слезами — но ведь кто угодно заплачет перед лицом смерти.

Священник сказал про прах, землю и возвращение.

Когда я увидела его, когда услышала эти слова, тотчас представила себе отца Маккина и все, что он сделал для меня и других ребят. Это было ужасно — узнать, что скрывалось в его голове, на что он оказался способен, и обнаружить, что зло умеет проникнуть и туда, куда путь ему должен быть заказан.

Мне объяснили, что вину за его поступки нужно приписывать не ему самому, а только той части его личности, которая стала жертвой чего-то злого, что оказалось неподвластно ему.

Как если бы в одном теле у него умещались две души.

Нелегко принять такое объяснение. Однако его можно понять, потому что я испытала нечто похожее на себе.

На моих глазах эта скверная составляющая опускалась в могилу вместе с телом Греты Лайт. Бренное возвращается в землю, снова становясь прахом. Мама и отец Маккин. Их живая, подлинная сущность всегда будет рядом со мной, с тем человеком, каким я стану. Когда я смотрела в глаза Вивьен, кроме боли и страдания прочла в них и подтверждение, что иду по верному пути.

Мой отец не присутствовал на похоронах.

Он позвонил мне и сказал, что находится на другом конце света и не успеет приехать. Когда-нибудь я почувствую, что мне его не хватает. Возможно, заплачу. Сейчас у меня другие, более важные причины для слез. Теперь его отсутствие — просто еще одна пустая коробка среди множества других, таких же пустых, которые перестали досаждать с тех пор, как я поняла, что мне совсем не интересно выяснять, что там внутри.

У меня есть семья. Это он отказался от нее.

Когда похороны закончились и люди разошлись, мы с Ванни остались у свежей могилы, пахнувшей сырым мхом.

Потом Ванни посмотрела в сторону, и я проследила за ее взглядом.

Под проливным дождем стоял высокий мужчина без шляпы и зонта, в темном плаще. Я сразу узнала его. Рассел Уэйд, тот человек, который наблюдал за ходом расследования рядом с ней и напечатал серию статей в «Нью-Йорк Таймс» под заголовком «Подлинная история одного ложного имени».

Прежде газеты не раз писали о нем как о герое весьма сомнительных историй. Теперь, похоже, он нашел способ доказать обратное. Это означает, что все можно изменить, когда меньше всего ожидаешь, если только действительно хочешь этого.

Вивьен отдала мне зонт и подошла к нему. Они о чем-то коротко поговорили, и он ушел. А моя тетя осталась и долго смотрела ему вслед, хотя дождь заливал ей лицо, смывая соленые слезы.

Когда она вернулась ко мне, я прочла в ее глазах новую печаль, не похожую на ту, что вызвана смертью мамы.

Я сжала ее руку, и она поняла. Я уверена, что рано или поздно мы поговорим об этом.

Сейчас я здесь, пока еще в «Радости», сижу в саду, и с неба больше не льет дождь. Передо мной река, она сверкает на солнце, и это мне кажется хорошим знаком. И хотя дом наш словно населен призраками, я уверена, что вскоре мы все опять заговорим друг с другом и снова научимся улыбаться. Я поняла здесь многие вещи. Я училась день за днем, когда пыталась понять ребят, которые жили рядом со мной. Думаю, что при этом я начала понимать и саму себя.

Я узнала, что община не прекратит свое существование благодаря усилиям правительства и многих других людей, проявивших заботу о ней. И хотя Вивьен предложила мне переехать к ней, я решила, что со временем вернусь сюда и буду помогать, если мне разрешат. Я уже не нуждаюсь в «Радости», но мне хочется думать, что я нужна ей.

Меня зовут Санденс Грин, и завтра мне исполнится восемнадцать лет.


* * *

Жму на кнопку переговорного устройства и слышу голос моей секретарши, который звучит, как всегда, предельно четко.

— Слушаю вас, мистер Уэйд.

— Четверть часа не соединяйте меня ни с кем.

— Как угодно.

— Нет, лучше полчаса.

— Очень хорошо. Приятного чтения, мистер Уэйд.

В ее голосе звучит веселая нотка. Думаю, она догадалась, зачем я устроил себе перерыв. С другой стороны, она сама же и принесла мне недавно экземпляр «Нью-Йорк Таймс», который лежит сейчас передо мной на столе. На первой полосе заголовок набран такими крупными буквами, что виден, наверное, и с самолета.

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ

ОДНОГО ЛОЖНОГО ИМЕНИ

Часть третья

Но больше всего меня интересует имя автора.

Начинаю читать статью, и мне достаточно двух колонок, чтобы понять — это чертовски хорошо на-писано. Я так удивлен, что гордиться буду потом. Рассел определенно умеет захватить внимание читателя. История, несомненно, и сама по себе увлекательная, но должен признать — он мастерски рассказывает ее.

Загорается сигнал переговорного устройства, и неожиданно раздается голос секретарши:

— Мистер Уэйд…

— В чем дело? Я же велел не соединять меня ни с кем.

— Пришел ваш сын.

— Пусть войдет.

Прячу газету в ящик стола. Кому угодно я мог бы сказать, что сделал это, не желая смущать его.

Солгал бы.

На самом деле не хотелось бы смутиться самому. Терпеть не могу это ощущение и трачу иной раз сотни тысяч долларов, лишь бы избежать его.

Вскоре входит Рассел. Он спокоен, выглядит отдохнувшим. Прилично одет и даже побрился.

— Привет, папа.

— Привет, Рассел. Поздравляю. Похоже, ты стал знаменитостью. И уверен, это принесет тебе мешок денег.

Он пожимает плечами:

— В жизни есть вещи, которые не купишь за деньги.

Отвечаю примерно таким же жестом:

— Знаю, но не встречался с ними на практике. Всю жизнь занимался другими.

Он садится передо мной. Смотрит мне в глаза. Это приятно.

— После этого краткого упражнения в философии что могу сделать для тебя?

— Я пришел поблагодарить тебя. И по делу.

Жду продолжения. Мой сын всегда умел удивить меня. Не говоря уж о том, что умел и вывести из себя как никто другой.

— Без твоей помощи я никогда не достиг бы такого результата. За это буду благодарен тебе всю жизнь.

Эти слова очень радуют меня. Никогда не думал, что услышу нечто подобное от Рассела. Но любопытство не проходит.

— О каких же делах хочешь поговорить со мной?

— У тебя находится одна моя вещь, которую я хотел бы выкупить.

Наконец я понимаю, к чему он клонит, и не могу не улыбнуться. Открываю ящик стола и достаю из-под газеты подписанное им обязательство, которое получил в обмен на свою помощь. Кладу его на стол посередине между нами.

— Ты это имеешь в виду?

— Да, именно это.

Откидываюсь на спинку кресла и прикрываю глаза.

— Извини, сынок. Но, как ты сам сказал, есть вещи, которые не купишь за деньги.

Он неожиданно улыбается:

— А я и не собираюсь предлагать тебе деньги.

— Ах нет? Тогда чем же ты хочешь расплатиться?

Он опускает руку в карман, достает оттуда небольшой пластиковый предмет и показывает мне. Я вижу, что это цифровой магнитофон.

— Вот этим.

Опыт научил меня оставаться невозмутимым. Сейчас это мне тоже удается. Проблема в том, что об этом моем свойстве он тоже хорошо осведомлен.

— А что это такое, можно узнать?

Я задал вопрос только для того, чтобы потянуть время. Но если я не окончательно поглупел, то отлично догадываюсь, о чем идет речь и для чего он понадобился. И Рассел подтверждает это:

— Это магнитофон, на который записан твой разговор с генералом. Предлагаю этот небольшой предмет в обмен на обязательство.

— Ты никогда не посмеешь использовать его против меня.

— Думаешь? Проверь. Вся история у меня уже в голове.

И он жестом обозначает размеры огромного заголовка:

«Подлинная история одной подлинной коррупции».

Я люблю играть в шахматы. В этой игре существует правило: проигравший поздравляет противника. Мысленно убираю своего короля с шахматной доски. Потом беру обязательство, театральным жестом рву его на мелкие кусочки и опускаю в корзину для бумаг.

— Ну вот. Все в порядке. У тебя нет никаких обязательств.

Рассел встает и кладет передо мной магнитофон.

— Я знал, что мы договоримся.

— Это был шантаж.

Он весело смотрит на меня:

— Разумеется.

Рассел смотрит на часы. Вижу у него на руке какую-то дешевую модель. Те золотые, что я подарил ему, он, должно быть, продал.

— Мне нужно идти. Меня ждет Ларри Кинг для интервью.

Зная своего сына, могу предположить, что он шутит. Но при той известности, какая обрушилась на него, не удивился бы, если бы это оказалось правдой.

— Пока, папа.

— Пока. Не могу сказать, что рад встрече.

Он направляется к двери. Ковер заглушает шаги, и даже дверь открывается неслышно. Я останавливаю его:

— Рассел…

Он оборачивается, и я вижу лицо, которое, как все говорят, точная копия моего.

— Да?

— Как-нибудь на днях, если хочешь, приходи обедать домой. Думаю, твоя мать была бы очень рада повидать тебя.

Он смотрит на меня глазами, которые мне еще предстоит узнать лучше. Отвечает, чуть помедлив:

— Охотно приду. С удовольствием.

И уходит.

Остаюсь в задумчивости. Я всю жизнь был человеком дела. Сегодня, мне думается, совершил замечательную сделку. Беру магнитофон. Нажимаю кнопку воспроизведения записи.

И сразу же все понимаю. Я всегда считал сына скверным игроком в покер. Но, видимо, он из тех, кто способен учиться на своих ошибках.

На ленте нет никакой записи.

Ну ничего не записано на этом чертовом магнитофоне.

Встаю и иду к окну. Внизу раскинулся Нью-Йорк, один из многих городов, которые я сумел завоевать в своей жизни. Сегодня он кажется мне немного дороже, и тут приходит веселая мысль.

Мой сын Рассел Уэйд — отличный журналист и отменный сукин сын.

Несомненно, эту вторую черту своего характера он унаследовал от меня.


* * *

Я в Бостоне, на кладбище, где похоронен мой брат. Открываю стеклянную дверь и вхожу в семейную усыпальницу, где издавна хоронят членов нашей семьи. Надгробие из белого мрамора, как, впрочем, и все другие. Роберт неизменно улыбается мне со снимка на керамике, на котором лицо его никогда не постареет.

Сейчас мы с ним примерно одних лет.

Сегодня я обедал у родителей. Я и не помнил, что дом у них такой большой и такой богатый. Слуги при моем появлении смотрели на меня как на воскресшего Лазаря. Кое-кто из них никогда не видел меня в лицо. Только Генри, когда повел к матери и отцу, открыв дверь, вежливо пропустил вперед и с участливым взглядом ласково тронул за руку.

А потом шепнул несколько слов:

«Подлинная история одного ложного имени». Это грандиозно, мистер Рассел.

За обедом на этой вилле, где я провел детство и пережил столько счастливых минут с Робертом и родителями, после долгих лет отсутствия ко мне не сразу вернулось прежнее ощущение родного дома. Тягостная размолвка и жестокие слова, сказанные однажды, не проходят бесследно. Их невозможно зачеркнуть сразу, лишь пожелав этого. И все же мы отлично пообедали и поговорили так, как давно уже не разговаривали.

За кофе отец намекнул на слухи, которые якобы ходят вокруг моего имени, кое-кто вроде бы предлагает отметить мою работу Пулитцеровской премией. И, добавив, что на этот раз никто не сможет отобрать ее у меня, даже улыбнулся. Мама тоже улыбнулась и наконец облегченно вздохнула.

Я сделал вид, будто ничего особенного не произошло, и продолжал рассматривать ту приятную темную жидкость, что дымилась передо мной в чашке.

Вспомнился телефонный разговор, который состоялся у меня на обратном пути из Чилликота. Я позвонил из самолета в «Нью-Йорк Таймс», представился и попросил соединить с Уэйном Констансом. Много лет назад, когда еще жив был мой брат, он отвечал за зарубежные новости. Теперь Уэйн стал главным редактором газеты.

В трубке прозвучал хорошо знакомый голос:

— Привет, Рассел. Что могу сделать для тебя?

Некоторая сдержанность. Любопытство. Недоверие.

Я и не ожидал другого. Знал, что не заслуживаю ничего иного.

— Это я могу кое-что сделать для тебя, Уэйн. У меня в руках настоящая бомба.

— Вот как? И о чем речь?

Не так сдержанно. Чуть больше любопытства. Доля иронии. И все то же недоверие.

— Пока ничего не могу сказать. Но обещаю эксклюзивные права, если захочешь.

Он ответил, немного помолчав:

— Рассел, тебе не кажется, что ты уже достаточно обесславил себя в последние годы?

Я знал, что лучший способ возразить — согласиться с ним.

— Еще как! Но на этот раз совсем другое дело.

— И кто мне это гарантирует?

— Никто. Но ты примешь меня и посмотришь то, что я принесу.

— Почему ты так уверен в этом?

— По двум причинам. Во-первых, потому что ты любопытен, как хорек. Во-вторых, потому что ни за что не упустишь случая обесславить меня еще раз.

Он посмеялся — как шутке. Мы оба знали, что это правда.

— Рассел, если понапрасну отнимешь у меня время, велю охране вышвырнуть тебя из окна и сам прослежу за исполнением.

— Ты великолепен, Уэйн.

— Твой брат был великолепен. И только в память о нем я посмотрю то, что ты собираешься показать.

Больше я не разговаривал с ним вплоть до той ночи в «Радости» — той ночи, когда все мы пережили потрясение, обнаружив, что ничего, в сущности, не знаем о человеке, его природе и об окружающем мире, в котором живем.

Пока все ждали полицейских, чтобы обозначить контуры тела, я отправился на поиски комнаты, где нашелся бы компьютер с выходом в интернет. Когда обнаружил, заперся там и написал первую статью. Мне понадобилось ровно столько времени, сколько нужно, чтоб записать текст, словно кто-то диктовал мне его, будто я уже давно знал всю эту историю, пережил ее тысячу раз и столько же раз рассказывал.

Потом я вложил файл в электронное письмо и отправил в газету.

Остальное всем известно. А что неизвестно, постараюсь воссоздать день за днем.

Прошло две недели после похорон сестры Вивьен. Две недели с тех пор, как я последний раз видел ее и разговаривал с ней. С того момента моя жизнь понеслась, как на сумасшедшей карусели, когда ничего не видно вокруг, так все мелькает. Теперь этому круговороту пора бы наконец остановиться, потому что мне уже невмоготу пустота, которую не способны заполнить ни яркий свет телевизионных студий, ни интервью, ни собственные фотографии на первой полосе. Вся эта канитель показала мне, что недосказанные слова порой опаснее и вреднее тех, которые кричат во всеуслышание. И я понял, что иногда лучший способ не рисковать — это рискнуть. И что это единственный способ не иметь долгов и не влезать в них.

Или платить по ним.

И это, несомненно, первое, что я сделаю, как только вернусь в Нью-Йорк.

Вот почему я здесь, у могилы моего брата, и смотрю на его лицо, улыбающееся мне. Отвечаю ему такой же улыбкой с надеждой, что он видит ее. Потом с любовью и радостью говорю ему то, что мечтал сказать многие годы:

— Я справился, Роберт.

Поворачиваюсь и ухожу.

Теперь мы оба свободны.


* * *

Лифт поднимается на мой этаж, и, как только двери раздвигаются, сразу с удивлением замечаю необычную вещь. На стене напротив кабины приклеена прозрачным скотчем какая-то фотография.

Подхожу ближе и рассматриваю.

Это я, в профиль, в кабинете Белью, озабоченная, тень от волос падает на лицо. Камера запечатлела раздумье и прекрасно сумела передать сомнение, какое я испытывала в тот момент.

Слева на стене обнаруживаю над звонком другой снимок. Беру его тоже и рассматриваю при лестничном освещении.

Это опять я.

В гостиной дома Лестера Джонсона в Хорнелле. Под глазами темные круги от усталости, но выражение лица упрямое — смотрю снимки Уэнделла Джонсона и Мэтта Кори во Вьетнаме. Очень хорошо помню это мгновение. Тогда мне показалось, будто все потеряно, а потом вдруг неожиданно возникла надежда.

Третий снимок — посередине двери.

Тоже я. В квартире в Вильямсбурге, рассматриваю рисунки из той папки. Тогда я еще не знала, что это не просто плохие работы, а хитроумный способ, который человек придумал, чтобы создать карту собственного безумия. Хорошо помню свое состояние в тот момент. Тогда я еще не догадалась про карту, совсем растерялась и плохо владела собой.

Тут я замечаю, что квартира не заперта.

Нажимаю на ручку, и дверь со скрипом открывается.

На стене напротив входа еще снимок.

В неровном свете, падающем с лестничной площадки, он плохо виден, но догадываюсь, что на нем.

Зажигается свет в коридоре. Прохожу вперед, скорее заинтригованная, чем встревоженная.

Поворачиваюсь, и что-то немыслимое происходит со мной. Что-то огромное и невесомое неожиданно трепещет во мне, словно взмахнули крыльями миллионы бабочек, собравшихся вместе, и я ничего не могу с собой поделать.

Посреди гостиной стоит Рассел. Улыбается и смешно разводит руками:

— Меня арестуют за несанкционированное вторжение в чужое жилище?

Молю бога, чтобы не сказать какую-нибудь глупость. И все же, не дожидаясь помощи свыше, отвечаю сама:

— Как ты сюда вошел?

Он протягивает ладонь, на ней ключи.

— Другой комплект. Я так и не вернул его тебе. Во всяком случае, здесь нет отягчающего обстоятельства в виде взлома.

Подхожу и смотрю ему в глаза. Не могу поверить, что он смотрит на меня так, как мне хотелось, чтобы он смотрел на меня, еще тогда, в первую же минуту, как только я увидела его. Он чуть сторонится, и я обнаруживаю стол, накрытый на двоих, — белоснежная льняная скатерть, фарфоровые тарелки, серебряные приборы, в центре зажженная свеча.

— Я обещал тебе ужин, помнишь?

Наверное, он не знает, что уже победил. Или же знает и хочет убить меня. И в том и в другом случае я вовсе не собираюсь бежать. Не представляю, какое у меня выражение лица, потому что совершенно растеряна, но почему-то успеваю подумать: ведь это преступление — не иметь ни одной его фотографии.

Рассел подходит к столу и поясняет:

— Этот ужин, приготовлен любимым поваром моего отца. Тут лангуст, устрицы, икра и уйма всяких других вещей, названия которых не помню.

Изящным жестом указывает на бутылку в ведерке:

— Для рыбы у нас отличное шампанское.

Потом берет другую бутылку с красным вином и яркой этикеткой:

— А для всего остального «Матто», по-итальянски это значит «безумный», не так ли? Великолепное итальянское вино.

Сердце бьется на пределе, дальше некуда, а дыхание уже почти прервалось.

Подхожу и бросаюсь ему на шею.

Целуя его, чувствую, как все проходит и все приходит одновременно. Чувствую, что все существует и ничто не существует только потому, что целую его.

И когда ощущаю, что он отвечает на мой поцелуй, думаю, что умерла бы без него и, наверное, умру ради него в эту минуту.

На секунду отстраняюсь. Только на секунду, потому что дольше не в силах.

— Пойдем в постель.

— А ужин?

— К черту ужин.

Он улыбается мне. Улыбается, касаясь моих губ, и я чувствую его дыхание, его дивный аромат.

— Там дверь открыта.

— К черту дверь.

Мы идем в спальню, и какое-то время, которое кажется бесконечным, я ощущаю себя и глупой, и дурой, и распутной женщиной, и самой прекрасной на свете, и любимой, и обожаемой, и повелеваю, и умоляю, и повинуюсь.

И вот он лежит рядом со мной, уснул, а я прислушиваюсь к его ровному дыханию и смотрю на бледный свет за шторами. Потом встаю, набрасываю халат и подхожу к окну. И позволяю себе без страха и тревоги взглянуть наружу.

А там веет над рекой легкий ветерок.

Возможно, преследует что-то, или что-то преследует его. Но так приятно постоять некоторое время, слушая, как он шуршит в листве на деревьях. Это легкий, свежий бриз, тот, что осушает слезы людей и не позволяет ангелам плакать.

И я могу наконец уснуть.

Загрузка...