Я монстр, кто говорит с вами. Отчет для академии психоанализа

* * *

Семнадцатого ноября 2019 года меня пригласили в Парижский дворец конгрессов выступить перед 3500 психоаналитиками в рамках Международных дней Школы фрейдова дела[1] на тему «Женщины в психоанализе». Моя речь потрясла Дворец конгрессов. Когда я спросил, есть ли в зале гомосексуальн_ая, трансгендерн_ая или небинарн_ая психоаналитик_есса[2], в зале воцарилась гнетущая тишина, прорезанная несколькими взрывами безудержного смеха. Когда я призвал психоаналитические институции признать свою ответственность перед лицом текущих изменений в эпистемологии пола и гендера, половина зала захохотала, некоторые стали кричать и требовать, чтобы я покинул помещение. Одна женщина воскликнула так громко, что я слышал ее со сцены: «Ему нельзя давать говорить, это Гитлер». Другая половина зала аплодировала. Организаторы напомнили, что я превысил регламент, я начал торопиться, пропустил несколько абзацев и в итоге прочитал только четверть подготовленной речи.

В последующие дни психоаналитические ассоциации разрывает на части. В Школе фрейдова дела происходит раскол, позиции «за» и «против» становятся предельно жесткими. Речь, урывками снятую на десятки телефонов, выкладывают в интернет, текст расшифровывают кусками, не запрашивая у меня оригинал, затем переводят на испанский, итальянский, английский и публикуют в интернете, не заботясь ни о точности высказываний, ни о качестве перевода. В итоге приблизительные версии речи теперь циркулируют в Аргентине, Колумбии, Германии, Испании и Франции. В надежде на более широкую дискуссию я публикую полную версию текста в том виде, в каком я хотел представить его собранию психоаналитиков.

* * *

Уважаемые дамы и господа французской школы психоанализа, дамы и господа Школы фрейдова дела, и я не знаю, стоит ли мне также приветствовать всех тех, кто не является ни дамой, ни господином, поскольку сомневаюсь, что среди вас есть кто-либо, кто официально и публично отказались от полового различия и были приняты в качестве полноправных психоаналитиков, успешно пройдя процесс, который вы называете пассом[4] и который позволяет вам стать аналитиками. Я имею в виду трансгендерного или небинарного психоаналитика, который принят в вашей среде в качестве эксперта. Если такой существует, позвольте горячо поприветствовать этого прекрасного мутанта.

Мне выпала честь предстать перед Академией, чтобы рассказать вам о моей жизни как трансмужчины.

Не знаю, могу ли я представить вам сведения, которые бы не были вам, дамы и господа, профессора и психоаналитики, известны по собственному опыту, учитывая, что вы, как и я, живете в режиме полового различия. Почти всё, что я могу вам сказать, вы можете констатировать и сами, находясь по ту или другую сторону границы между полами. Хотя, вероятно, вы считаете себя природными мужчинами и женщинами, а такое предположение могло помешать вам наблюдать с надлежащей дистанции политический диспозитив, в который вы вписаны. Заранее прошу прощения за то, что в истории, которую я вам расскажу, я не принимаю как данность естественное существование маскулинности и феминности. Не беспокойтесь, вам не придется отрекаться от своих верований — так как это именно верования, — чтобы меня слушать. Примите во внимание мое высказывание, а затем вернитесь к вашей натурализованной жизни, если сможете.

Чтобы представиться, поскольку вас здесь 3500 и я чувствую себя немного одиноко по эту сторону сцены, позвольте мне вскарабкаться на плечи мастера превращений, лучшего аналитика тех бесчинств, что скрываются под личиной научной рациональности, и того безумия, что именует себя психическим здоровьем, — Франца Кафки.

В 1917 году Франц Кафка пишет Ein Веricht für eine Akademie — «Отчет для академии»[5]. Его рассказчик — обезьяна, которая, выучив человеческий язык, предстает перед академией высших научных авторитетов, чтобы объяснить им, чем была для нее эволюция человека. Обезьяна, которая представляется как Красный Петер, рассказывает, как ее поймала охотничья экспедиция, организованная цирком «Гагенбек», как ее привезли на корабле в Европу, доставили в цирк с животными и как затем ей удалось стать человеком. Красный Петер объясняет, что для того, чтобы овладеть человеческим языком и войти в современное европейское общество, ему пришлось забыть обезьянью жизнь. И как, чтобы выдержать это забвение и жестокость человеческого общества, он стал алкоголиком. Но самое интересное в монологе Красного Петера то, что Кафка представляет процесс очеловечивания не как историю эмансипации или освобождения от животного состояния, а как критику колониального европейского гуманизма и его антропологических таксономий. После поимки, говорит обезьяна, у нее уже не было выбора: если она не хотела умереть взаперти, в клетке, она должна была перейти в «клетку» человеческой субъектности.

Подобно тому, как Красный Петер, обезьяна, объяснялся перед учеными, и я обращаюсь сегодня к вам, академикам психоанализа, из моей «клетки» трансмужчины. Я — тело, которое медицинский и юридический дискурсы маркируют как «транссексуальное»[6], которое большинство ваших психоаналитических диагностических пособий определяют как объект «невозможного превращения», которое находится, согласно большинству ваших теорий, за пределами невроза, на границе или даже внутри психоза, неспособное, если верить вам, правильно разрешить свой эдипов комплекс или сдавшееся перед своей завистью к пенису. Так вот, с этой позиции психически больного, в которую вы меня ставите, я обращаюсь к вам как человек-обезьяна новой эры. Монстр, которого вы создали вашим дискурсом и клиническими практиками. Я монстр, который встает с кушетки и берет слово не как пациент, но как гражданин, как ваша уродливая ровня.

Я — транстело, небинарное тело, за которым ни медицина, ни право, ни психоанализ, ни психиатрия не признают права говорить с экспертным знанием о своем собственном положении, как не признают и способности производить дискурс или какую-либо форму знания о самом себе, — я выучил, как Красный Петер, язык Фрейда и Лакана, этот язык колониального патриархата, ваш язык, и вот я здесь, чтобы обратиться к вам.

Возможно, вы удивитесь, что я обращаюсь для этого к кафкианской сказке, но сегодняшнее собрание, на мой взгляд, ближе эпохе автора «Превращения», чем нашей. Вы организуете встречу, посвященную «женщинам в психоанализе», в 2019 году, как будто на дворе всё еще 1917‑й, как будто этот особый вид животных, который вы снисходительно и натурализующе называете «женщины», всё еще не получил полного признания в качестве политического субъекта, как будто женщины остаются примечанием, заметкой на полях, странными и экзотическими созданиями, над которыми вам нужно размышлять время от времени на конференции или по случаю круглого стола. Лучше было бы организовать мероприятие, посвященное «белым гетеросексуальным мужчинам среднего класса в психоанализе», ведь большинство текстов и психоаналитических практик вращаются вокруг политической и дискурсивной власти этого вида животных. Этого некрополитического[7] животного, которое вы склонны путать с «универсальным человеком» и которое остается, во всяком случае вплоть до настоящего момента, основной темой высказывания в психоаналитических дискурсах и институтах колониальной модерности.

Помимо этого, мне нечего сказать о «женщинах в психоанализе», потому что я, как и Красный Петер, всего лишь перебежчик. Когда-то я был «женщиной в психоанализе». Мне был приписан женский пол, и, как обезьяна-мутант, я вырвался из этой тесной «клетки» — конечно, чтобы войти в другую, но, по крайней мере, на этот раз по собственной инициативе.

Я обращаюсь к вам из этой клетки «трансмужчины», «тела небинарного гендера», которую я сам выбрал и переустроил для себя. Кое-кто скажет, что это всё еще политическая клетка — но, во всяком случае, она лучше, чем клетка «мужчин и женщин»: у нее есть то преимущество, что она признаёт себя клеткой.

Вот уже шесть лет, как я отказался от юридического и политического статуса женщины. Срок этот весьма короток, если смотреть на него из глубины оглушающего комфорта нормативной идентичности, но он бесконечно долог, когда вам нужно отучиться от всего, что вы выучили в детстве. Когда перед вами встают новые административные и политические границы, невидимые, но эффективные барьеры, и повседневная жизнь превращается в полосу препятствий. Шесть лет взрослой жизни трансчеловека приобретают то качество, какое они имеют для младенца в первые месяцы жизни, когда перед его глазами возникают цвета, формы обретают объем, когда руки впервые хватают, когда горло, прежде издававшее лишь гортанные крики, и губы, до сих пор только сосавшие грудь, впервые выговаривают слово. Я говорю о присущем детству удовольствии учиться, потому что похожее удовольствие возникает от присвоения нового голоса и нового имени, от открытия мира за пределами клетки маскулинности и феминности — открытия, которое сопровождает процесс перехода. Это хронологически короткое время становится очень долгим, когда совершаешь кругосветное путешествие, когда узнаёшь себя на первых полосах СМИ, объявляющих трансгендерность «новым трендом», — а в реальности ты оказываешься в полном одиночестве, когда нужно предстать перед психиатром, пограничником, врачом или судьей.

Отвечая на ваше предложение подробно рассказать о моем «переходе» — предложение, на которое я откликаюсь с превеликим удовольствием, хотя и не без известной осторожности, — я опишу далее ту основную линию, по которой следовал человек, который прожил в качестве женщины 38 лет, начал определять себя как небинарного человека и затем влился в мужской мир, не обосновываясь, однако, полностью в этом гендере, потому что для того, чтобы быть по-настоящему признанным как мужчина, я должен был бы замолчать и слиться с натурализованной магмой маскулинности, никогда не раскрывая моей диссидентской истории и моего политического прошлого. Добавлю, что я не смогу рассказать вам те банальности, которые последовали бы, если бы я не был так в себе уверен и если бы не занимал в качестве трансчеловека таких незыблемых позиций во всех крупных цифровых шоу цивилизованного мира[8]. С 16 ноября 2016 года я — обладатель паспорта с мужским именем и полом, а значит, никакие административные ограничения не стесняют ни мою свободу передвижения, ни мою свободу слова.

Мне приписали женский гендер при рождении, в католическом городе тогда еще франкистской Испании. Жребий был брошен. Девочкам не разрешалось делать бо́льшую часть того, что делали мальчики. От меня ожидали, что я буду выполнять репродуктивный гендерный и сексуальный труд — эффективно и молча. Я должен был стать милой гетеросексуальной партнершей, хорошей женой и матерью, скромной женщиной. Я вырос, слушая тайные, передаваемые шепотом истории об изнасилованиях, о молодых женщинах, которые ездили в Лондон, чтобы сделать аборт, о вечно незамужних подругах, которые жили вместе, не подтверждая свою сексуальность публично, — «лесбухи», как презрительно называл их мой отец. Я был в ловушке. Пространства для маневра у меня было не больше, чем если бы меня прибили гвоздями. А почему? Что было такого в моем детском теле, что позволяло предсказать всю мою жизнь? Не поймешь ничего, хоть раздери себя в кровь. Не поймешь ничего, хоть упрись спиной в решетку гендера с такой силой, что она тебя чуть ли не перережет надвое.

Так же необъяснимо для меня было, почему женщины, которых подавляют, насилуют, убивают, должны любить и посвящать жизнь своим угнетателям — гетеросексуальным мужчинам. Выхода не было, но я должен был его найти, ибо я ощущал, что зажатым между двумя стенами — мужественностью и женственностью — я не смогу существовать. Я был спокойным ребенком, который сидел в своей комнате и производил мало шума; из этого мои родители заключили, что я буду особенно послушным телом и очень легко поддамся должному воспитанию. Но я смог оказать сопротивление этому одомашниванию и выжил в процессе систематического уничтожения моей жизненной энергии, который выстраивался вокруг меня всё мое детство и юность.

Этой жизнеспособностью я обязан не психоанализу и не психологии, а наоборот, феминистской, антирасистской, лесбийской и панк-литературе. У меня не было ни малейшей предрасположенности к общению, и книги стали для меня настоящими проводниками по пустыне фанатизма полового различия. Как в XV веке произведения Джордано Бруно или Галилея положили конец геоцентризму, так и эти книги были написаны, чтобы положить конец психоаналитическому убеждению, которое приравнивает всякое сопротивление бинарности к психозу. Я помню, как в первый раз нашел у букиниста в Мадриде испанский перевод «Лесбийского тела» Моник Виттиг[9] — книжку 1977 года, выпущенную в издательстве «Пре-Текстос». Помню розовую обложку и преждевременно пожелтевшие страницы. Словно бы одного названия было недостаточно, на обложке был напечатан один из абзацев книги: «лесбийское тело, пена, слюна, слезы, ушная сера, моча, кровь, гной, молоко, кислород, кишечные газы, брюшина, сальник, плевра, влагалище…»[10]. Покупая ее, я попытался, насколько это было возможно, спрятать обложку от продавца, не в силах принять на себя позор, который представляла в 1987 году покупка книги под заглавием «Лесбийское тело». Помню, продавец посмотрел на меня с презрением, но и с облегчением, так как ему наконец удалось избавиться от издания, маравшего его полки, словно разбитая банка, из которой сочится какая-то тухлая дрянь. Она стоила мне 280 песет. Истинная ее ценность для меня была неизмерима. Чтобы открыть для себя другие книги, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас, мне пришлось поездить по миру и освоить новые языки: так я нашел «Сафо и Сократа» Магнуса Хиршфельда, «Орландо» Вирджинии Вулф, «Увидеть женщину» Аннемари Шварценбах, «Доклад против нормальности» Фронта гомосексуалов за революционное действие, «Гомосексуальное желание» Ги Окенгема, «Женоподобного мужчину» Джоанны Расс, «Алхимию тела» Лорена Камерона, «В моей комнате» Гийома Дюстана, газеты Лу Салливана, романы Кэти Акер, феминистское прочтение истории науки, предложенное Лондой Шибенгер, Донной Харауэй и Энн Фаусто-Стерлинг, теоретические тексты Гейл Рубин, Сьюзен Сонтаг, Джудит Батлер, Терезы де Лауретис, Ив К. Седжвик, Джека Халберстама, Сьюзен Страйкер, Сэнди Стоун и Карен Барад. Благодаря всем этим текстам, я научился видеть красоту вне закона гендера. Я схватил эти книги и бросился бежать, как бегут, спасаясь от смертельной угрозы, как будто земля подо мной горела, и я всё еще бегу, спасаясь от рабства бинарного режима полового различия. Именно благодаря этим еретическим книгам я выжил и, что еще важнее, смог вообразить выход.

Поскольку в цирке бинарного гетеро-патриархального режима женщины получают либо роль красавицы, либо роль жертвы, а я не был и не чувствовал себя способным быть ни той, ни другой, я решил перестать быть женщиной. Почему бы не сделать отказ от феминности основной стратегией феминизма? Это было потрясающее умозаключение, ясное и логичное, до которого я, должно быть, дошел своей маткой, ведь говорят же о женщинах, что это единственное, что в них есть созидательного. Из моей мятежной, нерепродуктивной матки, по всей видимости, родились и все прочие стратегии: ярость, которая заставила меня усомниться в норме, вкус к неповиновению… Как дети без конца повторяют жесты, которые приносят им удовольствие и позволяют учиться, так и я повторял жесты, нарушающие норму, чтобы найти выход.

Однако же мне совершенно не хотелось становиться таким же мужчиной, как все другие. Их жестокость и политическое высокомерие нисколько не прельщали меня. У меня не было ни малейшего желания становиться тем, что дети белой буржуазии называют «быть нормальными» или «здоровыми». Я хотел просто выхода — неважно какого. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, ускользнуть от пародии полового различия чтобы меня не поймали, не заставили поднять руки вверх, не загнали на границах этой таксономии. Так я начал принимать тестостерон — в кругу друзей, которые тоже искали выход. Так «женская доля», как вы ее называете, в мгновение ока покинула меня, вылетела из меня вверх тормашками, и я оказался так далеко, как никогда не мог и вообразить. Повторю: я искал выход.

Боюсь, что вы неправильно поймете, что я понимаю под словом «выход». Я употребляю его в первоначальном и прямом смысле. Я умышленно не говорю о свободе и предпочитаю говорить о поиске выхода из режима полового различия, что не означает мгновенного обретения свободы. Лично я не знал свободы ни в детстве во франкистской Испании, ни позднее, когда был лесбиянкой в Нью-Йорке, не знаю я ее и сейчас, будучи, как говорят, трансмужчиной.

Ни тогда, ни сейчас я не требовал, чтобы мне «дали» свободу. Те, у кого есть власть, постоянно обещают свободу, но как могут они дать угнетенным то, чего сами никогда не знали? Парадокс: тот, кто связывает, такой же узник, как и тот, чьи движения стесняют наложенные веревки. Это относится и к вам, уважаемые психоаналитики, великие эксперты по развязыванию пут и особенно по связыванию с подсознательным, великие любители обещать здоровье и свободу. Никто не может тебе дать то, чего у него нет и чего он сам никогда не знал. Однако же «мужчины» и «женщины» любят обманывать себя сказкой про сексуальное «освобождение», ведь свобода — одна из тех ценностей, которые больше всего любят рекламировать, поэтому подделка под нее особенно сильно банализирована именно в сфере гендеров и сексуальности. Реформистский феминизм сегодня в моде, поэтому всё больше мужчин и особенно женщин решительно объявляют себя феминистками и феминистами, подчеркивая при этом принципиальный для них факт, что женщины должны оставаться женщинами, а мужчины — мужчинами. Но о какой природе они говорят? Когда «мужчина» берет на себя небольшую часть домашнего труда, они также радостно говорят о прогрессе на пути к равенству полов и освобождению женщин. Глядя на это освобождение, я так хохочу, что моя грудная клетка сотрясается, как барабан, на котором танцует сороконожка. Гендерная и сексуальная свобода — это не перераспределение прав на насилие и не принятие угнетения в стильной обертке. Свобода — это подкоп, который роют голыми руками. Свобода — это выход. Свобода — как это новое имя, которым вы меня сейчас называете, или это слегка небритое лицо, которое вы видите перед собой — это то, что мы изготавливаем сами.

И моим выходом стал среди прочего тестостерон. Гормон в этом процессе — ни в коем случае не самоцель, а союзник, который помогает изобретать себе новое место для жизни. Так я постепенно вышел из рамок полового различия. Дел ЛаГрейс Волкано[11] говорит, что быть трансчеловеком — это быть нарочно интерсекс. Именно это и произошло. По мере того как тестостерон работал над моим телом и лицом, моим голосом и мышцами, сохранять административную идентичность женщины становилось всё труднее. Здесь начались проблемы с пересечением границ. Мы живем погруженными в политическую сеть полового различия, и я здесь имею в виду не только административные вопросы, но и целый ряд микроскопических проявлений власти, которые воздействуют на наше тело и моделируют наше поведение. Когда я понял, что покинуть режим полового различия означает покинуть сферу человеческого и войти в пространство субальтерности, насилия и контроля, я поступил так, как в свое время Галил…