Йоко Оно. Полная биография

Глава 1

«Мои родители были близки друг с другом, но не со мной, – как-то сказала Йоко. – Мой отец был очень отстраненным человеком. В детстве, если я хотела провести с ним время, мне приходилось звонить ему в офис и договариваться о встрече. А мама жила своей жизнью. Она была красива и выглядела очень молодо. Она часто говорила: „Ты должна радоваться, что твоя мама так молодо выглядит“».

Йоко вспоминала: «Я обожала маму, но это не было взаимно. Она занималась своей жизнью».

Хотя отстраненность родителей причиняла боль и вызывала злость, Йоко также испытывала к ним определенное уважение. Однажды она сказала о матери: «Я рада, что она была такой, а не сидела рядом со мной и не говорила: „Ты вся моя жизнь“… потому что это стало бы тяжелым бременем. Я не чувствую, что должна ей что-то. В этом смысле я восхищаюсь ее силой и умом. Мама научила меня быть независимой, чтобы я могла оставаться собой под давлением семьи Ясуда-Оно».

Йоко не преувеличивала, когда говорила о давлении, которое на нее оказывала ее известная семья. Ее мать принадлежала к семье Ясуда, которая с конца 1800‐х годов и до Второй мировой войны была одной из четырех самых влиятельных и богатых семей в Японии. Конгломерат, которым владела семья, включал Yasuda Bank – некогда крупнейший банк в Японии, впоследствии ставший Fuji Bank. Отец Йоко занимал пост исполнительного директора этого банка. «Мать часто напоминала: „Твой отец был всего лишь президентом банка, но мой отец был его владельцем“».

Исоко, мать Йоко, была внучкой Дзэндзиро Ясуды, который, как утверждает New York Times, когда-то был самым богатым человеком в Японии. «Его часто называли японским [Дж. П.] Морганом, потому что, как и его американский коллега, он не только был чрезмерно богат, но и контролировал благосостояние людей через отделения банка». Помимо того, что он был бизнесменом, увлекался искусством и отдавал дань уважения японским традициям, таким как чайная церемония, покровительствовал актерам кабуки и борцам сумо. Последние годы жизни Дзэндзиро посвятил благотворительности, пожертвовав средства на строительство Аудитории Ясуда в Токийском университете и концертного зала Хибия под открытым небом в Токио.

Исоко была младшим ребенком старшей дочери Дзэндзиро. (По сути, Дзэндзиро усыновил мужа дочери, чтобы зять мог взять его фамилию [8].) Детство Исоко провела в огромном поместье в Токио, занимаясь верховой ездой и гуляя в обширных садах.

В ее семье считалось неприемлемым, чтобы женщина строила карьеру, но Исоко разрешалось заниматься своими увлечениями. Став старше, она обучалась живописи, традиционному пению и игре на музыкальных инструментах. Йоко говорила, что ее мать была moga – «современной девушкой». Сохранились фотографии Исоко в длинных облегающих платьях по парижской моде, с нитями жемчуга и яркой помадой на губах. Ее волнистые волосы были коротко подстрижены и зачесаны на косой пробор, как у Греты Гарбо. Исоко посещала роскошные званые вечера, включая один из них на курорте Каруидзава, где у ее семьи был дом в пригороде. Именно там она познакомилась с Эйсукэ Оно, который был поразительно высоким, образованным, красивым – и к тому же музыкантом.

Семья Эйсукэ Оно, отца Йоко, ведет свое происхождение от обедневшего самурая, чей сын, получивший образование в Соединенных Штатах, добился успеха и в конце концов занял пост президента Промышленного банка Японии.

С юных лет Эйсукэ был одаренным пианистом и надеялся построить карьеру музыканта. В подростковом возрасте он активно выступал с концертами и сольными программами, завоевав популярность среди молодых людей, которые проводили лето со своими семьями в Каруидзава. Там, на одной из вечеринок в загородном поместье семьи Ясуда, Эйсукэ встретил Исоко.

В то время большинство браков в Японии устраивались свахами, но Исоко и Эйсукэ полюбили друг друга. «Бабушка много раз говорила мне, что предпочла дедушку бесчисленному множеству мужчин, которые просили у нее и ее семьи ее руки», – вспоминает Акико Оно, племянница Йоко. Но семья не одобряла этого. Хотя Оно не были бедными – отец Эйсукэ также занимал высокую должность в банке, – состояние семьи Ясуда значительно превосходило состояние семьи Оно. Также семья Исоко исповедовала буддизм, а семья Эйсукэ – христианство. Кроме того, музыкант был неприемлем в качестве зятя. Но это перестало быть препятствием, когда Эйсукэ согласился с желанием отца заняться банковским делом, неохотно отказавшись от мечты стать музыкантом. Он поступил в Токийский императорский университет, где изучал экономику и математику. После окончания университета в 1927 году в возрасте 25 лет Эйсукэ начал работать клерком в токийском отделении Yokohama Specie Bank и быстро продвигался по карьерной лестнице.

3 ноября 1931 года в Токио состоялась пышная свадьба Оно и Ясуда, на которой присутствовало все высшее общество города.

Молодожены переехали в особняк, который находился в одном из самых престижных районов Токио, где также располагалось множество иностранных посольств. По словам Йоко, Эйсукэ, строивший карьеру в банковском деле, был огорчен тем, что под давлением ему пришлось отказаться от музыкальной карьеры. Исоко же вела домашнее хозяйство, в основном присматривая за более чем 30 слугами, и продолжала брать уроки рисования и музыки. Они с Эйсукэ устраивали роскошные приемы. Будучи членом престижного загородного клуба Сагами, Эйсукэ играл в гольф три раза в неделю.

В начале февраля 1933 года Эйсукэ переехал в Соединенные Штаты, чтобы руководить банком в Сан-Франциско. Исоко осталась в Токио, будучи на 34‐й неделе беременности.

Дочь Исоко и Эйсукэ появилась на свет через две недели после его отъезда, 18 февраля 1933 года в половине девятого вечера. Девочку назвали Йоко, что в переводе означает «дитя океана».

Пока Эйсукэ был за границей, Исоко жила со своими родителями в поместье Ясуда в Токио. Йоко видела своего отца только на фотографии. Каждый вечер перед сном мать показывала ей снимок Эйсукэ и просила «пожелать папе „спокойной”».

Сохранились семейные фотографии и домашние видеозаписи, на которых запечатлены первые годы жизни Йоко. На одной из фотографий она сидит, держа в руках плюшевого мишку, в комбинезоне с капюшоном. На видео она подползает к спящей матери, и Исоко, проснувшись, нежно обнимает и покачивает ее, убаюкивая.

Этот образ заботливой и внимательной матери резко отличался от той Исоко, которую Йоко знала в более взрослом возрасте, холодной и отстраненной. Исоко была красивой, статной, но появлялась и уезжала – то за покупками, то на званый ужин. На приемах, которые устраивала Исоко, няня выводила Йоко, чтобы друзья ее матери могли полюбоваться девочкой, а затем уводила обратно.

Йоко вспоминала, что Исоко лишь притворялась заботливой матерью в домашних видеороликах, которые отправляла Эйсукэ: «Она никогда не проводила со мной так много времени, как во время съемок». По словам Йоко, ее мать «на самом деле не хотела признавать, что она мать. Она всегда говорила что-то вроде: „Сегодня я встретила того-то… Они узнали, что у меня есть дети, и были так удивлены! Они не могли в это поверить!“ И так далее».

Несмотря на то что Исоко предпочитала жить своей жизнью, она дала няням Йоко подробные инструкции по уходу за ребенком. Они не должны были баюкать ее на руках, потому что Исоко боялась, что такие движения повредят мозгу дочери. Персоналу было запрещено помогать Йоко подняться, если та упадет. «У меня есть смутные воспоминания о том, как несколько женщин в кимоно смотрели на меня, не пытаясь помочь, пока я пыталась подняться с земли», – вспоминала Йоко. Она также помнила, что няням было поручено дезинфицировать сиденья в железнодорожных вагонах ватными тампонами, смоченными в спирте, когда семья путешествовала. «У моей матери была гермофобия, – рассказывала Йоко. – В результате я тоже стала помешанной на чистоте. Однажды я бросила карандаш, одолженный у одноклассницы, потому что он все еще был теплым. Даже сейчас мне неприятно сидеть на подушке или стуле, которые сохраняют тепло того, кто только что сидел на них».

В 1935 году Эйсукэ послал за Исоко и дочерью. Йоко было два с половиной года, когда они с матерью покинули Японию на корабле Michuru. Йоко навсегда запомнила свои первые впечатления от Сан-Франциско: свежий воздух, яркий свет.

Когда они сошли на берег, Эйсукэ уже ждал их на причале, одетый в длинное пальто и шляпу. Он подошел к Исоко и поцеловал ее. Затем заметил Йоко и небрежно поцеловал и ее. Так она впервые встретилась с отцом.

Уже став взрослой, она вспоминала, как Эйсукэ попросил ее показать руки. Она протянула их, и отец коротко заметил, что они слишком маленькие для того, чтобы Йоко могла стать великой пианисткой. «После его слов мне показалось, что мои руки стали еще меньше», – сказала она.

Йоко отмечала, что ее детские воспоминания о полном одиночестве не соответствовали образу на домашних видеозаписях, где она танцевала и играла. «Я научилась показывать родителям то, что они хотели видеть, – призналась она мне. – Я хотела, чтобы они гордились мной. Я хотела им нравиться. Но на самом деле я была очень несчастна».

В 1937 году, когда Япония вступила в войну с Китаем, Эйсукэ принял решение отправить семью обратно в Токио. Йоко тогда было всего четыре года, и у нее появился младший брат Кейске (Кей), который родился в 1936‐м.

В дошкольном возрасте Исоко записала Йоко в «Дзию Гакуэн», в школу, которую некогда посещала сама. Это было прогрессивное учреждение, где особое внимание уделялось искусству, включая пение и композиторское мастерство.

Один из преподавателей попросил учеников обратить внимание на звуки окружающей среды – ветер, пение птиц – и перевести их в музыкальные ноты. Для Йоко этот процесс был естественным, и, хотя она не осознавала, в тот день она познакомилась с концептуальным искусством.

В 1939 году банк перевел Эйсукэ в нью-йоркский филиал. Спустя год, 27 сентября 1940‐го, Япония заключила Тройственный пакт с Германией и Италией. Исоко опасалась, что США могут запретить въезд гражданам Японии в страну, поэтому вместе с Йоко и Кеем отправилась в Нью-Йорк, чтобы быть рядом с мужем.

Семья жила в пригороде Нью-Йорка. Семилетнюю Йоко отдали в государственную школу, где она впервые столкнулась с проявлением расизма. «Мы пошли в кинотеатр, и оказалось, что злодеи в нем были азиатами, – рассказывала она. – Люди освистывали нас в темноте. Некоторые люди бросали в нас камни».

Семье приходилось закрывать окна в доме, так как соседи жаловались на запах японской кухни. Когда Йоко с семьей проходили по улице, люди выкрикивали оскорбления. Пришло время покинуть США.

Чета Оно вернулась в Японию в феврале 1941 года, когда Йоко было восемь лет. Они покинули Соединенные Штаты как раз вовремя: в следующем году более 100 тысяч американцев японского происхождения были вынуждены покинуть свои дома и были помещены в «центры перемещения» [9].

Вскоре после возвращения в Токио Эйсукэ назначили главой отделения банка в Ханое. Йоко снова осталась без отца.

С трех лет Йоко начала брать уроки игры на фортепиано. Позже, как и Исоко, она также обучалась традиционным японским искусствам, включая пение, каллиграфию и рисование.

Семья немногих детей считала достойными того, чтобы играть с Йоко. «Мне и в голову не приходило, что я должна играть с кем-то, – вспоминала она. – Моя мать считала, что мои друзья могут воспользоваться нашей семьей».

Йоко была очень одинока. Она так часто оставалась одна, что звонила в колокольчик и просила слуг принести чай, просто чтобы пообщаться хоть с кем-то.

Воображение помогло Йоко пережить одинокое детство; разум стал ей самым верным другом. Она замкнулась в себе, часами рисовала в блокноте и придумывала истории, смотрела на облака и мечтала. В неизменности неба она находила покой и безопасность.

Глава 2

7 декабря 1941 года Япония атаковала Перл-Харбор, а на следующий день, 8 декабря, США объявили Японии войну. В это время Эйсукэ находился в Ханое, где он работал управляющим филиалом банка. Йоко было восемь лет, и она не совсем понимала, чем занимается ее отец, но знала, что его нет рядом. Эйсукэ часто отсутствовал в жизни Йоко, но тогда все было по-другому. Она не могла понять, как он мог оставить жену и детей – Йоко, Кея, а теперь и младшую сестренку Сэцуко – в такое опасное время?

Война застала врасплох японскую семью, имеющую тесные связи с Соединенными Штатами. «Всего за несколько месяцев до этого я ходила в [американскую] школу и каждое утро давала клятву верности флагу», – рассказывала Йоко.

Поначалу занятия в японской школе проходили без перебоев, и Исоко изо всех сил старалась вести себя так, как будто ничего не изменилось. Однако к 1945 году Америка начала безнаказанно бомбить Токио. Воздушные налеты происходили по ночам. Когда раздавался звук сирен, Исоко брала детей и спускалась в бомбоубежище, расположенное в саду.

В бомбоубежище было радио. Йоко слушала передачу, в которой звучали слова прощания летчиков-камикадзе. «Перед вылетом им разрешалось сказать что-нибудь по радио своим родителям или близким родственникам, – рассказывала Йоко в интервью BBC. – И все они говорили: „Мамочка, я ухожу и желаю тебе долгих лет жизни“ или что-то в этом роде. Это было самое ужасное, что я когда-либо слышала, и я никогда этого не забуду… Это невероятно жестоко по отношению к любому человеческому существу. Думаю, это полностью изменило мое представление о войне».

В школе проводились учения, во время которых дети прятались под партами. Дома прислуга либо была призвана на службу, либо сбежала. На улицах царил хаос, а отца Йоко все время не было рядом.

В ночь с 9 на 10 марта 1945 года началась ковровая бомбардировка Токио. Исоко поспешила отнести Кея и Сэцуко в бомбоубежище, а Йоко из-за высокой температуры осталась в спальне. Из окна она наблюдала за тем, как горит Токио.

Многие семьи одноклассников Йоко бежали в горы, но, когда Исоко приняла решение покинуть город, у нее был другой план. Подруга рассказала ей о деревне в префектуре Нагано, и Исоко представила себе буколическую сельскую общину, где ее семья могла бы жить до тех пор, пока не станет безопасно вернуться в Токио.

Исоко отправила своих детей – двенадцатилетнюю Йоко, восьмилетнего Кея и трехлетнюю Сэцуко – с единственной оставшейся служанкой в переполненном поезде в деревню в Нагано. Там Исоко купила небольшой дом. Когда Йоко приехала, оказалось, что крыша дома еще не достроена. Пока Исоко оставалась в Токио, Йоко взяла на себя роль старшей в семье, добывая еду для младших брата и сестры. Она попрошайничала и торговалась, обменивая кимоно, драгоценности и антиквариат на рис.

Когда Исоко наконец приехала, Йоко ходила с ней, чтобы обменять что-то еще из семейного имущества. Однажды им с матерью пришлось тащить телегу через рисовое поле. Йоко никогда не забудет, как увидела свою мать, всегда безупречно одетую, перепачканной грязью и выглядящей «несчастной».

По словам Йоко, местные жители «создавали немало проблем»: «Они считали нас испорченными [городскими богачами], и теперь настал наш черед страдать».

В сельской школе, которую посещали Йоко и Кей, другие дети сторонились их и насмехались над ними. Ее называли американской шпионкой «за то, что недостаточно бегло пела национальный гимн Японии». Она вспоминала, что «деревенские дети, которые ненавидели городских, бросались камнями».

Исоко часто ездила в Токио, чтобы привезти новые вещи для обмена. Когда она уезжала, Йоко приходилось брать на себя заботу о брате и сестре. «Я нашла фермерский дом, где на полу лежала целая гора картофеля, – вспоминала она. – Я наполнила свой рюкзак до отказа, он был почти вровень со мной и таким тяжелым, что мне приходилось отдыхать через каждые два шага на пути домой, в свою деревню». Вместе с Кеем они собирали грибы и шелковицу.

Чувство страха, болезни и голода – то есть угасания – стало постоянной темой в творчестве Йоко. Ментальные уловки, которые она придумывала, чтобы выжить, также занимали центральное место в ее мышлении и творчестве. Она продолжала мысленно находить спасение в безмятежности неба. Она придумывала воображаемые блюда для своего страдающего от голода брата. Кей вспомнил, как однажды она сказала: «Съешь воображаемое яблоко. Оно насытит тебя». Он засмеялся: «Это действительно утоляло ее чувство голода – у нее было прекрасное воображение, – но меня это не спасло».

Йоко страдала от анемии и часто болела из-за плохого питания. В какой-то момент у нее обнаружили плеврит. Ей также удалили аппендикс, и из-за нехватки лекарств операция проводилась без эффективных анестетиков. Как она позже признавалась, что, подверглась домогательствам врача. В одной из своих будущих работ она изобразила, как врач целует ее в губы.

Все это повлияло на жизнь Йоко. Эти травмы пронесла через всю жизнь. Но один урок она усвоила четко: ни на кого нельзя положиться, кроме самой себя.

6 августа 1945 года Соединенные Штаты сбросили атомную бомбу на Хиросиму, в результате чего погибло около 140 тысяч человек. В последующие месяцы и годы десятки тысяч людей умерли от полученных травм и радиационного отравления. 9 августа на Нагасаки была сброшена вторая атомная бомба, унесшая жизни еще около 70 тысяч человек. 15 августа Япония капитулировала.

Поскольку в их сельском доме не было радио, семья Йоко не знала об окончании войны, пока Йоко не пошла в школу. Вернувшись после уроков, она рассказа Исоко эти новости.

Спустя четыре месяца Исоко приняла решение перевезти семью обратно в Токио, но, по словам ее невестки, Масако Оно, Исоко «была безнадежна, она ничего не могла организовать», и двенадцатилетней Йоко пришлось самой найти грузовик и нанять водителя для поездки. Они погрузили свои скромные пожитки в машину, забрались внутрь и отправились в столицу.

Йоко была ошеломлена, когда они приехали. «Токио, это же Токио! – вспоминала она. – Тогда это был настоящий пустырь, где люди жили в лачугах».

Исоко больше года не общалась с Эйсукэ, но в начале 1946 года она получила известие от своего родственника-дипломата о том, что ее муж был интернирован во Вьетнаме, но жив и скоро вернется домой. Сэцуко вспомнила, как Эйсукэ входил в калитку перед домом: «Я увидела, как к дому приближается высокий, красивый мужчина. Все были так счастливы, когда он вернулся домой. Мама была в восторге». Йоко наблюдала, как он обнимал ее мать, и вспоминала, какую боль испытала, когда впервые увидела его в два с половиной года. И снова он был рад видеть Исоко, но едва ли узнал Йоко и других своих детей. Хотя Йоко так и не привыкла к физическому и эмоциональному отсутствию своего отца (его отстраненность всегда была частью ее жизни, влияя на ее неуверенность в себе и на отношения с другими людьми), впервые она смогла заглянуть в его душу. Он стал жертвой войны. Йоко увидела его уязвимость, и ее мнение о нем изменилось. Негодование сменилось состраданием. Она осознала, что отец тоже прошел через страдания.

После войны японская экономика находилась в состоянии глубокого кризиса, и финансовое положение семей Оно и Ясуда пошатнулось. Ясуда и другие семейные конгломераты были ликвидированы. Функции и активы Yokohama Specie Bank, где работал Эйсукэ, были переданы Bank of Tokyo. Эйсукэ получил должность советника в новом банке, а затем стал его исполнительным директором.

Жизнь семьи Око постепенно возвращалась в привычное русло. Исоко выполняла свои обязанности жены японского чиновника, развлекая деловых партнеров Эйсукэ и его друзей по гольфу. Йоко по-прежнему нечасто виделась с отцом. «Между нами всегда стоял огромный письменный стол, который словно разделял нас», – вспоминала она. Однако одна из встреч с отцом запомнилась Йоко на всю жизнь. «Он куда-то улетал, и мы все приехали в аэропорт, чтобы проводить его. Нас было около двадцати человек. Мой отец был похож на политика. Он просто пожимал руки всем, кто стоял в очереди, с той полуулыбкой, которую обычно надевают для рукопожатия. Я стояла в конце очереди, и он сделал то же самое со мной – протянул руку и сказал с той же улыбкой: „Большое вам спасибо, что пришли“. Я заплакала, а мама сочла, что я веду себя глупо».

На приемах Эйсукэ часто садился за пианино, иногда заставлял выступать Йоко. Она едва могла дышать, сидя за инструментом под пристальными взглядами гостей. Эйсукэ не отрывал от нее глаз, и она боялась совершить ошибку. По ее словам, она ни разу не почувствовала, чтобы ее игра доставляла ему удовольствие.

Неуверенность в себе и чувство стыда, вызванные критикой отца и пренебрежительным отношением родителей, а также ощущение того, что она «другая» в городе, стране, на Востоке или на Западе, переплелись с травмами, полученными во время войны. Ночные кошмары становились все более пугающими. У Йоко начались сильные боли в ушах, которые вынуждали ее лежать в темной комнате, вставив гигиенические прокладки вместо наушников, чтобы заглушить звуки. Иногда она впадала в панику, сама не понимая почему. Она боялась, что перестанет дышать. Сидя в одиночестве в своей комнате, Йоко считала вдохи и выдохи, задаваясь вопросом: «Боже мой, если я перестану считать их, смогу ли я продолжать дышать?»

Бывало, она задерживала дыхание. «А потом я поняла, что могу не дышать несколько минут. Я боялась, что умру, что перестану существовать».

Когда Йоко стала старше, она проводила много времени в одиночестве. Ее мучили неуверенность в себе и недоверие к окружающим. Казалось, что никто ее не понимает. Временами депрессия становилась невыносимой. Казалось, что выхода нет. Это привело к попытке самоубийства; позже она призналась, что таких попыток в подростковые годы было несколько. Йоко смогла выжить, погрузившись в себя, мечтая – снова глядя в небо – и занимаясь писательством, рисованием и композицией. Искусство стало ее спасением.

После «Дзию Гакуэн» Йоко была переведена в христианскую школу «Кэймэй Гакуэн», а затем – в средние и старшие классы Гакусюин, которые она сравнивала с Итоном в Великобритании. В основном ее держали вдали от других детей, но она посещала драматический кружок, где играла в спектаклях и ставила их. В школе к девочке относились строго, и то же самое происходило дома, где она изучала языки и религию. Йоко заставляли продолжать брать уроки игры на фортепиано. Принуждение к игре было невыносимым.

Когда Эйсукэ был дома, в Токио, он иногда заставлял Йоко играть с ним дуэтом. Однако вместо того, чтобы наслаждаться редким временем, проведенным с отцом, она боялась этих встреч. Она жаждала его одобрения, но все, что он делал, – указывал на ее ошибки.

В то время игра на фортепиано доставляла ей мало радости, но Йоко любила писать. Она заполняла тетради размышлениями, рассказами, рисунками, хайку и другими стихами. На самом деле она мечтала стать писательницей, но учителя пренебрежительно относились к ее творчеству. Из-за их постоянной критики Йоко решила, что не сможет стать писательницей. И она уже знала, что не станет великой пианисткой. Она решила, что хочет стать композитором, – вместо того, чтобы играть чужую музыку, она напишет свою. В школе ей нравилось сочинять, а Эйсукэ боготворил композиторов, поэтому она надеялась, что он одобрит ее выбор. Тем не менее она испытывала некоторое волнение, когда наконец решилась рассказать ему о своем решении.

«Отец внимательно слушал, не говоря ни слова. Затем он произнес: „Хм… ну, я думаю, это ошибка…“ Он был убежденным поклонником классической музыки и особенно почитал трех великих композиторов: Брамса, Баха и Бетховена. Как он вежливо заметил, все они были мужчинами. Он считал, что написание музыки… это сфера, которая слишком сложна для женщин». Однако он отметил, что у Йоко красивый голос, и предложил ей стать оперной певицей. Она сказала, что отец считает, что «у женщин лучше всего получается исполнять чужие песни».

Приняв во внимание советы отца, Йоко продолжила брать уроки пения, сосредоточившись на немецкой музыке и опере. Когда она училась в старших классах средней школы, Эйсукэ посоветовал ей сдать вступительные экзамены в Токийский музыкальный университет.

У Йоко были свои планы. В то время Эйсукэ работал в филиале токийского банка в Нью-Йорке, и она отправила ему телеграмму о том, что не будет сдавать экзамены по музыке. Вместо этого она попросила разрешения поступить в университет и изучать философию. Отец Йоко согласился – отчасти потому, что уважал ее за ум, но, по словам Кея, «еще и потому, что знал, как она упряма».

Глава 3

Когда Йоко подавала документы в университет, родители начали неоднозначно высказываться о ее возможном замужестве. Исоко наставляла Йоко, что женщины и мужчины равны и что ее дочь может построить любую карьеру, какую захочет, – она могла бы даже стать премьер-министром Японии. Исоко иногда говорила, что замужество лишает женщину возможности жить полноценной жизнью. Тем не менее от Йоко ждали, что она выйдет замуж за кого-то подходящего, то есть за состоятельного человека с положением в обществе. Ее мать была помешана на том, чтобы Йоко удачно вышла замуж, и беспокоилась, сможет ли она встретить подходящего мужчину. Противореча самой себе, Исоко отчитала Йоко за независимость, сказав: «Ну, Йоко, ты слишком самоуверенна и часто демонстрируешь свой интеллект, и из этого ничего не выйдет, потому что никто не захочет на тебе жениться».