Юногвардейцы [сборник 1973, худ. Л. Гритчин]

Дорога

Только одно название — ботинки. А что толку, если пальцы ног торчат из них?

Володя нашел местечко посуше, сел, разулся и с сожалением посмотрел на рваную обувь: «Куда теперь их? Нести неудобно, потому что шнурков нет и нечем связать. Бросить и идти босиком нельзя. Тетя скажет, что Валаховы совсем обедняли».

У дороги из черной как деготь жижицы торчала палка. Володя обмыл ее и насадил на сучок сначала левый ботинок, потому что он с дыркой побольше, а потом, как шапку, надел на конец палки и правый. Теперь шагать легче.

Весна в самом разгаре. Горланят грачи, солнце пригревает, в поле колхозники сеют гречиху. Хорошо весной! Так и хочется взлететь и петь, как вон тот жаворонок.

— Эй, берегись!

Володя обернулся. На сером в яблочко коне сидел усатый дядька с кожаной сумкой через плечо.

— Куда путь держишь? — спросил он.

— В деревню, — ответил Володя, щурясь от солнца.

— В какую?

— В Новую Васильевку.

— Далековато. Туда верст двадцать будет. Дойдешь ли?

— Дойду, — ответил Володя и посторонился. — Не маленький.

Конь под всадником гарцует, перебирает тонкими ногами, не стоит на месте. Только отпусти повод, понесет — держись. «Счастливый дяденька, — подумал Володя. — Вот бы мне коня…»

— Садись подвезу, — неожиданно пригласил всадник, вытащив правую ногу из стремени.

Володя обрадовался. Швырнув рваные ботинки в грязь, он перепрыгнул через лужу и оказался около всадника.

— Вот так, ногу сюда, рукой за луку. Сокол сильный, довезет, — улыбнулся усатый всадник. — Не торопись.

Володя взобрался на коня и, усаживаясь впереди дяденьки, спросил:

— Вы командир?

— Нет, я уполномоченный из района. А ты кто будешь?

— Я Володька. Валахов моя фамилия. Это по родному отцу. А отчим Зайцев. Кривой. Может, слыхали? Это прозвище. А он и правда косоглазый.

— А где же твой настоящий батька?

— Бандиты убили. Это давно. Мы тогда в Сибири жили.

— Ну и как этот отчим?

— Изверг. Лупит меня. Вчера сумку дорвал…

— Какую сумку?

— Сам сшил для книг. Витьке Кривой купил портфель, а мне нет. И никогда не купит.

— Это почему же?

— Отцом не называю. Витька слабохарактерный, называет. Разве это отец, ежели бьет? Вчера опять лупил. Мамка хотела заступиться, так он и ее отколотил. А что я, не человек?

— Плохи твои дела, — посочувствовал уполномоченный. — Неважно живешь, дорогой мой человек Вовка.

— Конечно неважно… Вот потому мать проводила меня в деревню к дяде Толе. Дядя Толя — самостоятельный, зря не обидит.

— И школу бросил? — удивился усатый.

— Там буду учиться, — твердо ответил Володя. — Зря шляться не стану.

— Это другое дело, — одобрил дядька и вдруг неожиданно спросил, прижав к себе мальчишку: — Петь умеешь?

Володя сначала стеснялся подпевать, а потом тоже запел. Голосок тоненький, но певучий, как у жаворонка. Хорошо получалось у них. Едут и поют. Посмотрят друг на друга, улыбнутся и снова запоют. Много песен было спето. Даже «Интернационал» пробовали петь. Получалось. Сокол шел под песню веселее. Шея дугой, гремит удилами и шагает в такт песни, как настоящая кавалерийская лошадь.

— Ну, Владимир, — сказал уполномоченный, когда они подъехали к развилке дороги, — хороший ты парень, подвез бы я тебя и до колхоза Ильича, да времени нет. Видишь — труба? Это маслобойня. Иди прямо через луг, короче. Вон девочка обернулась, смотрит на нас, догони ее, вместе веселей.

— Обойдусь, сам найду.

Володя лихо спрыгнул на землю, а уполномоченный нагнулся к мальчишке и сунул ему в руку аккуратно сложенные деньги.

— Вот, ботинки купишь, — сказал он и пришпорил коня.

Начало неудач

На краю деревни стоял приземистый кирпичный магазин, небольшой, но было в нем всего полным-полно. Выбирай что хочешь. Примерил Володя ботинки — в самый раз. Так и не снял их. На сдачу купил дяде Толе лезвия для безопасной бритвы, а тете Любе флакон тройного одеколона. Взял конверт с маркой, чтобы послать письмо усатому уполномоченному, но, вспомнив, что ни адреса, ни фамилии его не узнал, вернул обратно.

Дом дяди Толи разыскал быстро: мальчишки помогли.

У порога, греясь на солнышке, лежала здоровенная лохматая дворняжка. Рядом с ней сладко спал щенок, похожий на медвежонка. Собака зарычала, потом басовито залаяла, но с места не тронулась. Щенок лениво открыл один глаз, зевнул и тоже залаял, хрипло и отрывисто.

Володя прикрыл калитку, испугался: чего доброго, новые ботинки порвет.

— Тебе кого, мальчик? — спросила вышедшая на крыльцо женщина. Лицо ее было припухшим, глаза красные.

— Дядю Толю. Я Володя Валахов, а моя мама сестра дядина.

— Проходи, проходи, не бойся, не укусит, — засуетилась женщина и, прогнав собаку, повела Володю в дом.

В комнате было чисто. На полу — домотканые дорожки, на стенах — расшитые полотенца и фотокарточки. Пахло горячим хлебом. Володе сразу же захотелось есть.

— Не успел ты, опоздал… — заговорила тетя Люба.

Мальчишка решил, что не успел к обеду.

— Ничего, я сыт, — ответил он, — мне мама на дорогу колбасы давала.

От упоминания о колбасе есть захотелось еще больше. Володя поставил на стол флакон одеколона и положил лезвия:

— Это вам подарок.

— Зачем же? Я не бреюсь, — тяжело вздохнув, ответила тетя Люба. — Вот Анатолий был бы рад. — Тетя заморгала очень часто, и ее курносый нос стал красный, как редиска.

— Я это и купил для него, — проговорил Володя и, взяв со стола пачку лезвий, подбросил их на ладони, любуясь. — Ленинградские!

— Мать ничего не сказала или не знает?

— А что? — удивился племянник, не понимая причины грустного настроения тети. Может быть, умер дядя Толя? Или случилось что-то неожиданное?

— Толю опять в армию взяли, — объяснила тетя и всхлипнула. — Года не прошло, как отслужил, и призвали.

— Вот здорово! — обрадовался Володя. — Военным будет!

— Чему же ты радуешься? — обиделась тетя Люба, вытирая ладонями слезы. — Не к добру мужиков берут в армию. Войной пахнет.

«Как это „войной пахнет“? — подумал Володя. — Вот горячим хлебом действительно пахнет, аж голова кружится…»

— Не бойтесь, пусть враги только сунут свиное рыло в наш советский огород, — сказал он, вспомнив слова из какого-то стихотворения о Красной Армии. — Нам не страшны капиталисты.

Тетя ничего не ответила, лишь тяжело вздохнула.

Володя увидел на окне потемневшую от времени морковку, взял ее.

— Люблю морковь. У нас в городе шаром покати — ни одной нет.

— Эка невидаль. Вон целая кошелка. Бери.

Володя съел штук пять, а потом признался:

— Нет, не та стала морковь. Вот если бы с хлебом…

— Я вижу, ты голодный, а молчишь.

Тетя налила миску лапши, и не успела чугун затолкнуть в печку, как от лапши осталось одно воспоминание.

— А я-то думала, мать прислала тебя проститься с Толей, — вздохнула тетя. — Наказывала передать матери, видать, не сообщили.

…Уснул Володя не раздеваясь, прямо на лавке возле стола. А проснулся на пуховой перине. Солнце ярко светило в окна, на дворе до хрипоты кричал петух. Тети в доме не было.

«Отчего так сильно болит голова? — подумал Володя. — И ноги болят. А, это я устал…» Но когда ступил на пол, чуть не вскрикнул: ноги словно деревянные. Тупая боль в коленях. Шагать больно. Держась за стены и стулья, Володя вышел на крыльцо. Собака зарычала и преградила путь во двор. Пришлось задабривать. Взяв каравай хлеба, Володя начал отламывать от него кусочки и бросать их собаке. Через несколько минут он уже гладил ее по шерсти, приговаривая: «Умная, хорошая…» Знакомство состоялось. Володя мог ходить теперь по двору куда угодно, не позволяла собака только брать в руки мордастенького щенка.

— Ты уже с Жучкой подружился? — услышал он сзади себя голос тети Любы.

— Подружился. Хорошая собака…

— Весь хлеб отдал ей или сам съел?

— Вместе ели, — ответил Володя. — А вы где были?

— На почту ходила. Телеграмму матери послала. Да фельдшера пригласила. Подними-ка штаны, я погляжу твои ноги.

«Какого фельдшера, зачем? — подумал Володя. — Подумаешь, ноги припухли, велика беда».

Потрогав Володины колени, тетя горестно сказала:

— Надо же, как суставы вспухли. Вот еще несчастье на мою голову.

— Я могу уехать, — сказал огорченно Володя.

Тетя ничего не ответила. Она только грустно вздохнула.

Шли дни, а ответа на телеграмму все не было.

Фельдшер сказал, что у мальчишки простужены ноги и что нужно лечиться и долго лежать. Вот и лежал Володя вторую неделю.

Однажды в доме появилась девочка. Ее привела тетя Люба.

— Это Оля, — сказала она племяннику, — будешь делать с ней уроки.

— А он будет меня слушаться? — спросила девочка.

— Подумаешь, учительница какая, — огрызнулся Володя.

— Нечего петушиться, — одернула его тетка. — Или станешь заниматься, или уезжай к своему Кривому.

Володя призадумался и решил, что лучше подчиняться девчонке, чем снова попасть в жилистые руки отчима.

— Ну как? — спросила тетка.

— Пусть учебники приносит, — уже миролюбиво ответил Володя.

На следующий день маленькая учительница пришла с тетрадями, учебниками и даже с доской и мелом. Доской служило дно от старого ржавого таза.

— Мне в школе поручили с тобой заниматься, — с гордостью сказала она, раскладывая учебники на столе. — Мы всегда помогаем, кто заболеет. А ты самый больной.

Володя обиделся.

— Наговорила там небось разной ерунды, — проворчал он.

— А вот и нет. Я сказала, что ты не можешь ходить в школу, потому что у тебя ревматизм…

— Нет у меня никакого ревматизма, — не сдавался Володя. — Я пешком сюда из города пришел.

— И не обманывай… Я видела, как тебя дядя на коне вез.

— Ладно, давай уроки учить, — сдался мальчишка.

…Быстро летело время. Через месяц Володя свободно решал задачи, знал весь материал, который проходили его сверстники в школе.

Как-то раз к нему зашел учитель местной школы. Он был в военном обмундировании, а на гимнастерке, чуть выше кармана, круглая блестящая медаль, подвешенная к красной ленточке. На медали написано: «За боевые заслуги». Награду учитель получил за войну с белофиннами. «Вот бы заиметь такую медаль, — подумал Володя. — Тогда Кривой пальцем не тронет. А ребята сказали бы: „Не нужен нам длинный атаман Хопа, ты будешь наш командир“. Хопа сильный и смелый, но злой и малышам курить дает».

Да, медаль носить — честь не малая.

Убедившись, что мальчик знает все, что проходили в третьем классе, учитель сказал:

— Что же, на следующий год приходи к нам в школу. Третий класс ты закончил успешно. Конечно, благодаря помощи Оли.

Оля смутилась. Тетя Люба обняла ее. Когда учитель ушел, ученик и учительница сели поиграть в самодельные шашки. Красные были сделаны из свеклы, а белые — из картошки. Клеточки нарисовали прямо на крылечке. Играли в «поддавки». Володе везло. Десять раз проиграл, а Оля только три раза.

— Пойдем в поле, — предложил он, — я покажу тебе ромашки.

— Пойдем, — согласилась девочка.

Увязался щенок. Было тепло. Ярко светило солнце. Синие колокольчики и белые ромашки слегка покачивались, и весь луг казался живым разноцветным морем.

— Ты слышишь, как они звенят? — спросил он, подавая Оле букет колокольчиков.

— Это пчелки жужжат да кузнечики трещат, — сказала девочка.

— А что ты больше любишь — ромашки или колокольчики? — спросил Володя.

— Я все цветы люблю, — ответила Оля. — Смотри, смотри, какая веселая ромашка. В белой косыночке, как моя мама… И зачем ты уехал от мамы? Я ни за что не рассталась бы с мамой.

Хорошо было на цветистом лугу. Домой вернулись вечером.

— Что-то ты не весел? — спросила тетя за ужином. — Или обидел кто?

— Мама теперь небось скучает… А может, Кривой бьет ее? Я не надоел вам?

— Живи. В селе лучше летом. А осенью домой отвезу, — ответила тетя, зевая. — Давай спать, устала я.

Ночью Володе приснилась мать. Она прижимала его к себе и плакала, приговаривая: «Никуда я тебя не пущу. А Кривого я прогнала». Володя проснулся. Лицо его было мокрым от слез. Он долго лежал и слушал однотонное, торопливое тиканье ходиков, а мысленно был дома, разговаривал с матерью.

Потом за окном промычали коровы — это пастух погнал стадо на луг. Закудахтали куры. Рассветало.

Володя приподнял голову. Тети дома уже не было, она ушла в поле. Мальчик оделся, умылся, затолкал в карман кусок хлеба, написал записку: «Тетя Люба, я ушел к маме в Мелитополь. Щенка отдайте Оле. Володя».

Путешествие «зайцем»

Вот он, родной дом. Маленький, с палисадничком. Окна раскрыты, виднеются новые занавески. Таких раньше не было, значит, купили. Володя облегченно вздохнул. Наконец-то… Сердце стучит: тук, тук, тук. Сейчас он откроет дверь, и его мама скажет: «Родненький, как я соскучилась по тебе…» Она нальет вкусный борщ с мясом и будет глядеть, как Володя аппетитно ест. Хорошо в родном доме. Володя представил и разговор с братом. Он, конечно, удивится, когда узнает, что Володя ехал домой на попутной легковой автомашине, вероятно, не поверит, что ему дал деньги на ботинки усатый уполномоченный и прокатил на коне. Теперь даже сам атаман босоногих ребятишек Хопа признает, что Володька толковый парень.

…Слышно, как трещит швейная машинка. Ну конечно это мать шьет. Ведь она не только литейщица, но и портниха. Берет заказы на дом. «Отчим тоже, наверное, соскучился и не будет смотреть зверем», — подумал Вовка и постучал в дверь. Машинка замолчала. Громче забилось сердце мальчишки. И вдруг распахнулась дверь.

— Ты опять, бездельник, тут! — из двери выглянула незнакомая толстая женщина. Лицо лоснится, губы накрашены, нос словно кукурузный початок.

Володя отскочил от двери.

— Вон отсюда! — пуще прежнего загорланила она. — Яблоки зеленые оборвал, а теперь метишь в дом забраться!

— Тетя, я к маме пришел, — хотел объяснить Володя. — Это мой дом…

— Я тебе дам «мой дом», шпана проклятая!

— Тетенька, а где моя мама?

— Уходи отсюда! — не унималась толстуха. — А то вот ухватом!

Володя отошел от дома, посмотрел издали: неужели дома перепутал? Нет, все правильно: сирень, изрезанная ножом дверь, камень у порога.

— Вовка, ты чего тут делаешь? — окликнул его кто-то звонким голосом.

Обернувшись, Володя увидел своего друга Толю Бойко, с которым вместе ходили в школу, купались в речке Молочной.

— Куда наши делись? — спросил Володя, чуть не плача.

— А кто их знает, — ответил Толя. — Уехали куда-то… — Давно?

— Не особо. А ты в гости?

— Из деревни вернулся, а наших нет…

— Фи, беда какая. Что тебе, не надоел Кривой? Пойдешь опять в деревню.

— Тебе хорошо говорить…

— А может, на речку пойдем? — неожиданно предложил Толя. — Там Хопа из самодельной пушки, сделанной из медной трубы, стрелять будет, — затараторил старый приятель. — Идем?

Но Володе было не до зрелища.

— Может, эта жаба знает? — кивнул Володя в сторону дома. — Как же узнать, где наши?

— Не ходи к ней. У них вчера Хопа с ребятами все яблоки оборвал.

— Ладно, идем на речку, — вздохнул несчастный Володя. — Искупаюсь и обратно пойду в Васильевку. Жаль, что уехали наши. Где их искать?

— Ну если ты правда не знаешь, куда уехал Кривой с матерью, я узнаю у отца. Вечером, когда с работы придет. Ладно?

— Ладно, — уставшим голосом ответил Володя.

Ребятишек на речке было много. Они толпились вокруг высокого вислоплечего парня. Это и был Хопа. Он наводил свое орудие в крутой противоположный берег. Когда Володя и Толя спускались по песчаной тропе к реке, Хопа надрывисто командовал:

— Разойдись! Сейчас стрелять буду!

Ребятишки бросились врассыпную.

Хопа насадил на конец хворостины дымящуюся папироску, стараясь попасть ею в запальное отверстие. Он снимал окурок с хворостинки, раскуривал, снова одевал и, отвернувшись, тыкал наугад. Наконец пушка бабахнула. Пушкарь окутался седым дымом. Загомонили ребятишки. Бросились — кто к берегу смотреть, куда попала картечь, кто к Хопе. Володя и Толя побежали к пушке. Длинный Хопа, закрыв лицо руками, сидел на песке. По грязным пальцам текла кровь. Красивая волнистая шевелюра запорошена обожженными клочьями бумаги. От пушки остались только колеса.

— Что с тобой? — робко спросил Володя.

Хопа вскочил как ужаленный и, дав подзатыльник Толе, закричал:

— Марш отсюда, салака!

Володю Валахова Хопа ценил за то, что он добывал ему на заводе, где работал отчим, разного калибра трубки для самопальных пистолетов. И эту медную трубу еще зимой Хопе дал Володя.

Заметив Володю, он остыл:

— Пересыпал трошки, она и рванула…

— Кровь надо смыть, — посоветовал Володя.

Усмехнувшись, Хопа заклеил рану на щеке папиросной бумагой и, поглядывая на высокий обрывистый берег, зло сказал сквозь зубы:

— Драпать надо. Наверняка скоро милиционер нагрянет. Идем отсюда.

— Идем, — согласился Володя. — А Тольку зря ты оплеушил. Убежал со страха, заплакал.

— Это ему за трусость. В сад боится лазить.

Хопа не любит возражений, и Володя не стал говорить ему, что драться нехорошо, а лазить по садам чужим тем более.

Володя и Хопа вышли на улицу деревянного городка и затерялись в толпе. Дорогой Володя рассказал Хопе о своем горе.

— Не тужи. Мать литейщица? Литейщица. Кривой тоже? Тоже. Где же им быть, как ни в Донбассе.

— А далеко этот самый Донбасс? — поинтересовался Володя.

— Часов за пятнадцать доедешь.

— На чем?

— Факт — не на быках… Поездом.

— А если пешком?

— Пятки до костей протрешь.

Володя хотел сказать еще что-то, но Хопы уже рядом не было. Чья-то сильная рука легла ему на плечо.

— Ну-ка, пушкарь, идем в милицию! — услышал он требовательный голос.

Володя замер от страха, увидев перед собой милиционера.

— Дяденька, я не пушкарь, отпустите…

В милиции Володя молчал как рыба. Он решил не выдавать Хопу.

— Пусть посидит ночку. Заговорит, — сказал начальник. И махнул рукой: — Уведите!

В комнате, в которую привели Володю, было прохладно. В углу стоял диван. Оставшись один, мальчик сел на него и заснул. Но поспать не удалось. Вызвали к начальнику.

— Ну что, Владимир Валахов, будем говорить или нет? — уже не таким строгим голосом спросил начальник. «Откуда в милиции знают меня?» — удивился Володя.

— Твои родители выехали в Донбасс, — сообщил ему начальник и приказал накормить мальчугана, узнать точный адрес его матери. — Хорошо, что попал к нам. Ох, эти мне беглецы из родительского дома…

Дежурный милиционер немедленно приступил к исполнению приказа. Он куда-то звонил и настойчиво спрашивал:

— Проживает у вас Мария Валахова?

Звонил до самого вечера. Наконец — удача!

— Проживает, говорите? — кричал в трубку милиционер. — Мария Васильевна, да?

Володя затаил дыхание. Радость-то какая! Наконец нашлась мать.

— Все в порядке, хлопец, — сказал милиционер, вешая трубку. — Мамаша твоя живет в областном центре по улице Пионерской, в доме двенадцатом, в квартире третьей.

После ужина Володя, совсем успокоившись, свернулся калачиком на диване и уснул под колючей шинелью милиционера.

…Поезд в Донбасс отправлялся на другой день. В дальний путь Володю провожал милиционер дядя Степа.

— Не убежишь? — спросил он в вагоне.

— Честное слово, не убегу! — заверил мальчишка сопровождающего. — Зачем мне тикать? Не маленький.

— Ну смотри! — погрозил тот пальцем и преспокойно завалился спать.

А Володе было не до сна. Он смотрел в окно и мечтал о встрече с матерью.

Наконец прибыли в областной центр. Очень быстро, без всякого труда разыскали улицу Пионерскую и большой дом — двенадцатый, но в квартире никого не оказалось. Соседка сказала, что Мария Валахова здесь проживает, но сейчас она на работе.

— А ее муж? — спросил милиционер.

— Никакого мужа у Марии Васильевны нет.

— Вот здорово! — обрадовался Володя, но милиционер приуныл и начал сокрушаться, что не застал Марию Васильевну дома.

Вышли в сквер. Долго сидели молча. Милиционер то и дело посматривал на часы, вздыхал тяжело, бросал оценивающий взгляд на Володю. Потом спросил:

— Доволен?

— Конечно! Теперь без Кривого жить будем. Я подрасту, помогать буду.

— Умный ты парень. Вот такие голубоглазые да курчавые блондины все умники. У меня дома такой же. Может, посоветуешь, как мне быть? Тут видишь, такое дело: мать твоя придет вечером, а мой поезд уходит через час.

— Так чего же вы сидите? Идите на вокзал, — простодушно посоветовал мальчишка. — Теперь я дома.

— А расписку дашь, что я в целости и сохранности до матери тебя довез?

— Это можно, — с чувством достоинства произнес Володя и написал в блокноте дяди Степы: «Домой приехал. Спасибо милиции!»

Простившись с дядей Степой, Володя начал присматриваться к ребятам, игравшим во дворе. Он потихоньку подошел к мальчишкам, которые с увлечением мастерили планер.

— Чего тебе тут надо? — сердито спросил у него самый маленький.

— Ничего! Просто посмотреть хочу, — робко ответил Володя.

— Уходи отсюда, деревня! — не унимался малыш. — А штаны-то какие: драные и длинные. Вот деревня!

— Не трогай его, Арнольд, — сказал мальчишка постарше, — пусть смотрит колхозник.

— Ну пусть, — милостиво согласился задира.

— Не полетит, — заметил Володя. — Нет скоса на крыльях.

— Знаешь ты много, — огрызнулся главный мастер, — скажи лучше, когда пшено сеют?

— А ты скажи, когда манка цветет?

Парень задумался, но не ответил. Вместо ответа он задал новый вопрос:

— Сколько будет семью восемь?

— Пятьдесят шесть, — не задумываясь, ответил Володя.

— Куда впадает Волга?

— В Каспийское море.

— Кто был Спартак?

— Вождь римских рабов.

— Мозги работают, — сказал придирчивый собеседник. — Только умываться надо, рубашку чистую надевать…

— Я только что с поезда, — начал оправдываться Володя.

— К кому же ты приехал?

— К маме — Валаховой Марии Васильевне.

В это время во двор вошла маленькая стройная девушка.

— Мария! Это к вам! — крикнул один из мальчишек, указывая на Володю.

— Ты ко мне? — спросила она у Володи, удивленно рассматривая его с ног до головы.

— Я к маме приехал, — пробормотал тот.

— Как же зовут твою маму?

— Марией Васильевной Валаховой. Мне в милиции сказали, что она тут живет, — пояснил Володя.

— Я тоже Валахова и тоже Мария, — ответила девушка. — Вот уж не знала, что в доме живет еще одна Валахова…

Но в доме не жила другая Мария Васильевна. Произошла ошибка. Что теперь делать? Решил Володя возвратиться в Мелитополь. Низко опустив голову, он побрел на вокзал.

Поезд в Мелитополь уже давно ушел, и теперь его нужно ждать целые сутки. Денег на билет не было.

«Что делать?» — подумал с тоской Володя. Немного посидев в скверике, он снял свои ботинки и пошел искать рынок.

На базаре было многолюдно и шумно.

— Кто купит ботинки? Кто купит? — кричал Володя тоненьким голосом. — Ботинки! Почти новые!

— А ну-ка покажи, — пробасил какой-то бородатый дядька и стал рассматривать обувь.

— Рвань, — заключил он. — Трояк могу дать.

— Мало, дядя. Мне на билет нужно, — жалобно попросил Володя.

— Как хочешь, — отрезал покупатель и небрежно бросил ботинки к ногам мальчишки. — Больше не стоят.

Долго ходил Володя по базару, но продать ботинки так и не удалось. Потом стал искать того дядьку, что предлагал три рубля, но не нашел. Отдал бы ему за трешку.

Хотелось есть. Как магнитом, притянуло к лотку с душистыми пирожками.

— Тебе с мясом или рисом? — спросила лоточница.

— Я так…

— Проходи, проходи, не мешай, — сказала тетя. — Кому пирожки с мясом? Пирожки!

— У меня денег нет, а есть очень хочу, — признался Володя, — дайте, пожалуйста, один пирожок… Продам ботинки, тогда расплачусь.

— Иди домой, мать борщ нальет.

— Нет у меня дома. Я потерявшийся…

— Ходят, врут. Кому с мясом, с мясом!

Володя чуть не заплакал. И не потому, что слишком был голоден, а от жалости к себе, от мучительной боли, что оказался один среди черствых людей, не желающих понять, как ему трудно.

— Я маму ищу… Потерялся — и нечего улыбаться. Стал бы я попрошайничать.

Это, видимо, разжалобило женщину, и она сунула в руку мальчишке теплый пирожок.

— Хотите ботинки отдам вам, пригодятся?

Он поставил ботинки у лотка. Пусть не думает лоточница, что он, пионер Володя Валахов, врун и попрошайка.

Не успела лоточница и рта раскрыть, как Володя убежал. Он бежал долго и плакал. Слезы катились градом.

Очутился он снова около вокзала.

«Заночую здесь», — решил Володя и выбрал местечко возле дощатого забора.

На город медленно спускалась ночь. Володя никак не мог уснуть. Рядом то и дело громыхали вагоны, надрывисто свистели паровозы.

Когда совсем стемнело, по забору начали бегать коты. Вдобавок ко всему вдруг, как из-под земли, вырос здоровенный пес и зарычал. Володя поднял руку, чтобы закрыть лицо, но пес сам испугался и с визгом шарахнулся в сторону.

Самое неприятное началось в полночь. Лопухи около забора ни с того ни с сего стали шевелиться и переговариваться: бук-тук, бук-тук… Это сначала испугало мальчишку, но потом все стало понятно: падали крупные, редкие капли дождя и звонко стучали по широким листьям. Пришлось спасаться от дождя в лопухах. Но дождь начал барабанить все сильней и чаще. Мальчишка вынужден был спрятаться от него в вагоне, стоявшем на пути. В вагоне было темно. Пахло навозом. Робко пошарил по углам, спросил: «Кто тут?» Ему никто не ответил. Прижавшись к стене, мальчишка уснул и не услышал, как вагон подцепили к составу, как всю ночь ехал к Азовскому морю.

…Вдруг скрипнула дверь. Володя открыл глаза и, выпрыгнув из вагона, удивился: ни забора, ни лопухов. Перед глазами колыхалось и поблескивало море. Было утро. Стаи чаек носились над водой. У берега дымили пароходы.

«Где я? — с испугом подумал он. — Откуда взялось море?»

Недолго раздумывая, он пошел вдоль берега, любуясь морем, которого никогда до этого не видел. Недалеко от порта повстречал ватагу ребят. Они шли к маленькому пароходику, стоявшему у причала.

Володя спросил у самого маленького, который шел сзади:

— Малец, это какой город?

— Ты что, с луны свалился? — удивился малыш и ответил с картавинкой: — Мариуполь, какой же еще.

Возвратившись на станцию, Володя не нашел там вагона, в котором приехал к морю. Набравшись смелости, он спросил у милиционера, как уехать отсюда в Мелитополь.

— Из детдома удрал, что ли? — спросил тот и подозрительно посмотрел на мальчишку.

— Не знаю я никакого детдома, — обиделся Володя, — от поезда отстал…

— Проверю, — заявил милиционер и, подойдя к телефону, начал звонить в детский дом. Оттуда сообщили, что все воспитанники на месте.

— Доедешь до Волновахи, а там пересядешь на мелитопольский, — посоветовал милиционер Вовке.

— Денег у меня нет, — признался тот.

— Ступай на станцию, найди там милиционера дядю Василия, скажи, что Петр просил устроить тебя на товарный.

Володя бросился бегом на станцию. Нашел там дядю Васю, рассказал ему суть дела, и тот без расспросов отвел его к паровозу.

— Довезешь до Волновахи? Хлопец от поезда отстал, — обратился он к машинисту. — Надо помочь.

— Ладно, — ответил тот, — пусть лезет в вагон. Через час поедем.

До отхода поезда оставалось много времени, и Володя решил пойти на вокзал. Может быть, удастся встретить кого-нибудь из знакомых или хоть кипяточку попить… В желудке пусто, и с голоду голова кружится. Если бы кусочек хлеба… Приглянулся Володе улыбающийся старичок. Бородатый, в пыльных сапогах, с кошелкой. Из кошелки торчат гусиные головы.

— Ну что, на людей городских поглядеть охота? Ну глядите, глядите. Ишь, птица, а кумекает…

— Дедушка, можно сесть рядом? — обратился вежливо Володя.

Завязалась беседа. Мальчик простодушно рассказал о своем горе. Накормив маленького незнакомца, старик посоветовал ему поискать мать в Горловке.

Поезд на Мелитополь тем временем ушел. Но Володю это не особенно огорчило: он подошел к поезду, идущему в шахтерскую Горловку.

— Билет? — спросил у него строгий кондуктор.

— Провожающий! — с независимым видом бросил мальчик.

Войдя в вагон, он забился под нижнюю полку и лежал там, пока поезд не тронулся.

В Горловку приехал вечером.

Переночевав на вокзале возле каких-то женщин, которые не достали билет в Таганрог, Володя ранним утром отправился разыскивать мать.

Но и на этот раз неудача: в Горловке матери не оказалось. Был и в горсовете, и в милиции, заходил в управление шахт — везде один ответ: «Такой нет, сходи…» — и посылали куда-нибудь через весь город, чтобы задать кому-нибудь все тот же вопрос.

Измученный поисками, голодный и грязный, Володя пришел на вокзал и, напившись из водопроводного крана, сказал сам себе: «Найду! Все города объезжу, а найду!»

Долго путешествовал мальчишка по Донбассу, и судьба привела его в Мариупольский детский дом.

Началась война

На самом интересном месте, когда у Анки кончились патроны, а Чапаев ринулся на беляков, кто-то сзади потянул Вовку за тужурку и прошептал в самое ухо:

— Малютка требует.

— Отстань, — раздраженно ответил Володя, хотя знал, что не пойти нельзя. Требования детдомовского атамана Малютки — закон для всех ребят. Если не выполнишь желания атамана, то за обедом получишь ложку соли в тарелку, а постель будет засыпана опилками. Пожалуешься — нос расквасит.

— Иди, говорю, — потребовал тот же шепот сзади.

Володя нехотя вышел из зала. В коридоре под большим фикусом стоял Малютка.

— Почему так долго? — спросил он строго.

— Чапаев в наступление пошел. Интересно… — начал оправдываться Вовка.

— А я тебе что, не Чапаев?

— Ты атаман, а не Чапаев.

— Так вот, карантин кончился? Кончился. Гулять пускают? Пускают. Гони завтра папиросы! — приказал Малютка.

— А где я их возьму?

— Украдешь где-нибудь.

— Не буду я воровать! — наотрез отказался Володя и, оттолкнув Малютку, прошмыгнул в зал.

— Ну, держись! — крикнул ему вслед атаман.

После кино, когда был дан отбой и все ребята детского дома легли спать, Володя долго выколачивал свою постель: в ней было полно опилок.

Утром он обнаружил в своей тумбочке два окурка. Догадался: это месть Малютки. «Пожаловаться? — думал Володя. — Нет! Никогда. Что скажут ребята? Ябедник». Взял окурки, понес в туалетную комнату.

Там возле форточки важно стоял черноглазый, взъерошенный и злой Малютка и курил папиросу.

— Мы еще сочтемся! — пригрозил атаман и дохнул едким дымом в лицо мальчишке.

— Не пугай, не из пугливых! — огрызнулся Володя. — Подумаешь, начальник…

— Это мы еще посмотрим! — прохрипел Малютка и подошел к Володе. Тот не сдвинулся с места. В глазах сверкала решимость. И атаман отступил.

На утреннюю проверку они опоздали, поэтому стали рядом.

Петр Иванович скомандовал:

— Смирно! За отличную работу в мастерской воспитаннику Саше Аверкину объявляю благодарность. — Директор прошелся вдоль строя ребят, потом остановился, достал из кармана пачку папирос и строго спросил: — Кто вчера ночью открыл гвоздем мой кабинет и украл вот такие папиросы?

Все молчали. «Надо сказать, надо сказать… Сейчас все узнают, кто вор», — думал Володя и протянул было руку, но во втором ряду кто-то прохрипел:

— Ябеда!

— Из-за этого вора мы не пойдем сегодня на море, — сказал директор.

— Я знаю, кто вор! — крикнул Малютка.

— Кто? — раздалось сразу несколько голосов.

Малютка, а он действительно был невелик ростом, вышел из строя и повернулся к Володе. Не глядя ему в глаза, сказал:

— Он украл!

Все притихли. Было слышно, как над головой пролетел жук.

— Неправда! — крикнул Володя. — Я не крал!

— Чем ты докажешь? — спросил Петр Иванович у Аверкина.

Малютка засунул руку в Володин карман и извлек оттуда папиросы.

— Вот, смотрите. И в тумбочке у него окурки…

В глазах у Володи потемнело. Он схватил атамана за ворот и дал такую оплеуху, что тот не устоял на ногах. Поднявшись, Малютка бросился на Володю, но, получив ответный удар, снова упал.

— Бей Малютку! — крикнул кто-то пронзительно. — Хватит ему нами командовать!

Строй разрушился, и ребята, подбежав к Аверкину, стали его избивать. Даже девочки, противницы всяких драк, кричали: «Поддайте ему! Так ему и надо!»

— Прекратить! — крикнул директор и начал расталкивать ребят, которые набросились на Малютку.

И никто не заметил, как в это время бежала по двору, размахивая руками, женщина в белом халате — врач детского дома. Остановившись рядом с Петром Ивановичем, она судорожно глотала воздух, что-то хотела сказать.

— Что с вами? — спросил директор.

— Война! — только и могла выговорить она.

— Война! — ахнули ребята.

…А через месяц директор, построив ребят во дворе детского дома, сказал: «Будем собираться в путь. На Урал поедем».

Сообщение о выезде на Урал озадачило Володю Валахова больше всех. Днем раньше он получил ответ от тети Любы из Васильевки, и она, называя его родненьким, глупеньким, сначала поругала за то, что сбежал, «как зайчик», а потом сообщила радостную весть: мать живет в Макеевке. Правда, тетя не советует в тревожное время ехать туда, просит пока побыть в детском доме, но разве может тетя понять мальчика. Он истосковался по матери, и никак ему невозможно ехать куда-то на Урал далеко от матери.

Ночью, когда все крепко спали, Володя услышал неясный гул: где-то далеко стреляли пушки. Мальчишка осторожно встал и, одевшись, вышел в умывальную комнату. Окно там было раскрыто настежь. Не долго думая, Володя прыгнул в темноту и побежал, сам не зная куда.

По булыжной мостовой двигались обозы, громыхали телеги, без фар, на малой скорости шли машины. Слышался топот сапог, приглушенно покашливали люди.

Володя вышел на дорогу. Фыркая и сопя, шестерка лошадей тащила пушку. Запахло конским потом. Кто-то чертыхался около грузовика, где-то хныкал ребенок…

Далеко в море что-то гудело. «А вдруг в этой самой Макеевке уже немцы?» — подумал Володя. Стало жутко.

— А ты чего не спишь? — послышалось из темноты. Подошел высокий матрос. В руках винтовка.

— В Макеевку пробираюсь, домой… Мама…

— Растеряют, а ты их собирай… «Мама», «мама»… — проворчал матрос. — Санько! Отведи и этого в комендатуру! Завтра разберемся.

…Через сутки с попутной колонной автомашин Володя добрался до Макеевки. Было утро. Люди торопились по своим делам.

В городе и признаков нет, что началась война. Не то что в Мариуполе. На улице громко говорит радио. Военных не видно. Колхозники едут на базар, везут огурцы, лук, кур…

— Вовка! Вовка! — послышался знакомый голос из трамвая, громыхающего по стальным рельсам. Мальчишка обернулся. И чуть не закричал от радости. Из окна выглядывал брат Виктор. А трамвай продолжал лететь вперед. Володя побежал за ним. Бежал почти не отставая, боясь потерять брата.

Наконец остановка. Из вагона с корзиной в руке выскочил Виктор.

— Где же ты пропадал? — первым делом спросил тот. — Мы тебя разыскиваем по всему свету.

— И мама разыскивает?

— Ну конечно!

— А Кривой?

— Ушел он. — Витька боязливо оглянулся и шепнул брату: — Он скрывается где-то. Не хочет на фронт.

— Ух, шкура! Я так и знал, что он против красных. Помнишь, как за пионерский галстук меня тянул?

— Помню.

— Ну, ладно, сходим на рынок — и домой, — предложил Виктор. — Вот обрадуется мама…

Купив на базаре картофель, Виктор повел младшего брата домой. Возле старого деревянного дома Виктор остановился.

— Вот где мы живем. А это щель от бомбежки, — он указал на глубокую яму. — Прячемся во время налета.

На крылечко вышла мать. Загремели выпавшие из рук ведра, в доме послышался плач ребенка, остановились прохожие.

— Батюшки! Да неужто это ты? Сыночек… Нашелся…

«Какая она маленькая и худенькая…» — подумал Володя, когда попал в объятия матери.

— А это наш братишка Боря, — сказал Виктор, когда вошли в дом. В кроватке лежал закутанный в пеленки ребенок. — Теперь мы все в сборе и мама плакать не будет.

Голод

Когда в Макеевку ворвались немецко-фашистские войска, жить стало невыносимо. Магазины разграбили. На рынке шаром покати. Холод, голод, аресты, расстрелы.

Валаховы продали все, что у них было, но купленной муки на вырученные деньги хватило лишь на несколько дней. Решили уехать из города в село, но наступили холода, а одежды нет. Лишь Виктора удалось отправить со знакомыми. Он постарше, доберется. Володя, мать и совсем еще маленький Боря вынуждены были остаться в городе.

Однажды в дом вошли фашисты. Проверили пустой сундук, заглянули в горшки, из которых давно исчез даже запах молока, что-то требовали. Один из незваных гостей дал Володьке оплеуху просто так, ради потехи. Маленький Боря завизжал от страха, а фашисты весело загоготали, довольные тем, что напугали малыша.

«Эх, ружье бы мне сейчас», — со злостью подумал Володя и сжал кулаки.

Не миновать бы Валаховым голодной смерти, но нашлись добрые люди. Когда в дом попала бомба и он сгорел, Валаховых пустила к себе в подвал соседка. В глиняной стене старушка имела тайник, в котором хранилась мука. Пекли лепешки, варили мучную похлебку. Так и перебивались с хлеба на воду.

Чтобы чем-то помочь семье, Володя приловчился собирать окурки. Оставшийся табак из них он высыпал в кулек. Потом шел на вокзал и менял на хлеб. Весной и этот промысел перестал быть доходным. Окурки размокали, и за день не удавалось набрать табаку даже на одну папироску. Да и нагибаться стало тяжело: в глазах темнеет.

Недолго жила добрая старушка. Узнали немцы, что ее сын — командир Красной Армии, и расстреляли вместе с евреями, собранными по всему городу.

— В Мелитополь надо пробираться, — сказала мать, — или в деревню. Там весной хорошо. Хоть будем какую-нибудь траву варить. А пойдем через Волноваху, там дядя Александр живет. Поможет.

Из города вышли темной ночью. Единственной ношей у Володи был старенький патефон. За него могли дать немного хлеба, но с ним было жалко расставаться. Когда патефон играл, больной Боря почему-то не плакал. Видимо, музыка успокаивала его.

Чтобы патефон не привлек внимания немцев, Володя заляпал его грязью.

Шли долго и медленно. В поселках и деревнях садились у какого-нибудь дома и отдыхали. Иногда удавалось найти в поле мерзлый картофель. Варили его в солдатской каске.

На пятый день тяжелого пути в маленьком хуторе какая-то добрая горбатая старуха пустила переночевать. Накормила щами с хлебом, уложила спать на солому.

— Чем же отблагодарить тебя? — спросила Володина мать у старухи.

— Ничего не надо, родимые, — ответила та и тяжело вздохнула.

— Может, что сделать надо? — спросил Володя.

— Ты лучше вот это прочитай, — проговорила тихо старуха и подала Володе измятый листок. — Неграмотная я.

— «Дорогие товарищи, — начал читать Володя, — немцы распускают слухи, что Красная Армия уничтожена, что вся Страна Советов захвачена ими. Не верьте этому. Красная Армия разбила немецкие войска под Москвой и гонит их на Запад…»

— Ну, хватит, идет кто-то… — оборвала старуха чтение и проворно взяла у Володи листовку, В комнату вошла высокая, плоская как доска женщина. Заговорила нараспев:

— Авдотьюшка! Ты уж продай мне еще картошки на семена. Немецкими марками заплачу. Деньги надежные…

— Вот и прибереги их, — усмехнулась старуха. — Может, пригодятся: их на зад немцам наклеивать будут, когда удирать станут.

— Да ты что, с ума сошла, что ли? — испугалась женщина. — Куда им удирать? Господь послал их сюда.

— Я ничего, пока еще в своем уме, а вот, говорят, под Москвой трепанули немчуру… Вот те и господь.

— Да ты что! — всплеснула руками соседка. — А не брешешь? Ну, я пойду!

Когда женщина вышла, старуха сказала:

— Теперь все село знать будет, не баба, а радио.

…И снова грязная, скользкая дорога. Снова плачет Борька, молча роняет слезы мать. Лишь Володя не унывает: «Значит, наши дают немцам по скулам».

В полдень пришли на станцию Еленовку. Сели отдохнуть, а Володя отправился на базар.

Едва он пробрался сквозь толпу и очутился возле длинных деревянных столов, за которыми сидели торговки, как его окликнул знакомый голос:

— Здорово, приятель!

— Хопа! — крикнул Володя и обомлел: перед ним стоял во всем темном немецкий полицай. На ремне пистолет.

— Чего испугался? Он самый — Хопа.

— Я не испугался.

— Ты что тут делаешь?

— На жратву смотрю, — нахмурился Володя.

Ему вовсе не хотелось разговаривать с немецким холуем. Вот сказать бы ему, что наши бьют немцев под Москвой. Ишь вырядился, кобель.

— Есть, наверное, хочешь? — спросил Хопа, рассматривая Володины лохмотья.

— Хочу! — вызывающе сознался Володя. — А что?

— Мы это дело сейчас провернем, — лукаво подмигнул Хопа и, пройдясь вдоль рядов, остановился около толстой торговки, перед которой лежала стопка румяных пирогов.

— Из чистой муки? — спросил он.

— Конечно, ваше благородие.

— В немецком складе, наверное, украла?

— Что вы, ваше благородие, господь видал, как из колхозного амбара тащила!.. — запричитала торговка.

— Господь видал, а я не видал. Давай-ка сюда пироги, а сама — марш в полицию. Понятно?

— Ваше благородие! Зачем же в полицию! Другое дело пироги… Берите.

— Правильно, — сказала другая торговка. — Мы картофельными оладьями торгуем, чтобы детям тряпье купить, а она каждый день по десять ведер пирогов белых приносит.

— Ах, так! Гони все марки. Без разговору! Или прикончу на месте! — прикрикнул Хопа. — Там разберутся, чья мука!.. Пироги тоже высыпай!

Румяная торговка задрожала и без разговора отдала ему горсть марок и десятка три пирогов.

Какой-то дед подскочил к Хопе с мешком и, выставив козлиную бороду, заговорил:

— Возьми, господин справедливый полицай, а то куда ж пироги складывать будешь…

Взяв мешок, Хопа дал старику две марки, и тот так же быстро исчез, как и появился.

Когда вышли с базара, Хопа сказал Володе полушепотом:

— Забирай пироги. Только об этом — ни гугу! Мы еще встретимся.

— Не маленький, — ответил Володя. — А я сначала думал…

— Думай в уме. Ешь пироги, а трепаться не моги, — сказал Хопа и скрылся в толпе.

Отдавая пироги матери, Володя шепнул:

— Хопу встретил. В немецком мундире, а сам за наших. Пироги он дал мне, я и догадался.

— А ты помалкивай, если догадался, — ответила мать сердито.

…За пять дней дошли до Волновахи. Последний пирог съели утром, а вечером ужинали у дяди Александра.

— Ну, как живешь? — спросила у него Мария Васильевна.

— Недурно. Немцы платят хорошо. Вожу паровоз с ответственным составом. Живу, дай бог каждому…

— Значит, на фашистов работаете? — удивился Володя и насторожился, ожидая ответа.

— Твоя мать не захотела работать, вот и ходит, как тень, вас голодом морит, — ответил тот. — Жрать захочешь, у черта работать будешь.

— Я человек рабочий, и тебе наша рабочая линия известная, — отрубила мать Володи и перестала есть, положив ложку.

Положил свою ложку и Володя.

Нескладно началась жизнь Валаховых у дяди Александра.

На следующее утро их не позвали к столу. Не покормили и в обед.

— Ты что же обеда не варишь себе? — спросила хозяйка дома Наталья. — У нас ведь тоже все по норме.

— У меня нечего варить. А работать на немцев я не пойду.

— А патефон-то для кого бережешь?

— Веселиться будем, когда фашистов прогоним.

— Язык чешешь зря, — сердито буркнула Наталья. — Александр-то состав до Волги уже водит. Возврата не будет.

— Ничего. От Москвы немца отогнали и от Волги отгоним.

Крепко поспорила в этот день Мария Васильевна с Натальей. А вечером дядя сказал решительно:

— Кормить даром не буду. Или добывайте себе хлеб или уходите.

И поменяла Мария Васильевна патефон на продукты. Не стало патефона — единственного утешения больного Борьки. Он показывал тоненькой костлявой ручонкой на тумбочку, где недавно стоял патефон, и говорил: «Му-му… Му-му…»

— Нет у нас теперь му-му, — отвечала ему мать, смахивая украдкой слезы. А Борька не понимал ничего. Он смотрел ввалившимися глазами на мать и повторял одно и то же: «Му-му…», требуя музыки.

Вскоре его муки кончились.

Однажды пришел Володя домой радостный.

— Мама, смотри! Это за табак выменял! — еще с порога закричал он и показал свиную ножку. — На бойне дали. Вари холодец…

Мать ничего не ответила. В доме было тихо.

— А где Боря? — спросил Володя, догадываясь, что в доме что-то случилось.

Мать молча смахнула ладонью слезы.

Мальчишка бросился к сундучку, на котором обычно спал Борька, поднял простынку и увидел братишку. Глаза его совсем провалились, щеки втянулись внутрь, а пальчики, необыкновенно тоненькие, посинели. Умер бедняга.

Володя сел на порог и горько заплакал. Где-то пьяные горланили песню. Проехал на мотоцикле офицер. В коляске скуластый бульдог. Собака важно смотрела по сторонам и басовито лаяла. Володе хотелось убежать куда-нибудь, чтобы не видеть и не слышать ничего. Все вокруг чужое и противное. Только солнце, ярко льющее свои лучи, да земля под ногами были по-прежнему родными.

А через несколько дней слегла мать. Из горла хлынула кровь. И пошел Володя с мешком по Волновахе. Он ходил и рассказывал людям о том, что его мать до прихода немцев была лучшей литейщицей на заводе, воспитывала троих детей, покупала себе хорошие платья, а теперь лежит в чужом доме и умирает с голоду. И все это потому, что пришли оккупанты. Люди помогали чем могли. Володя приносил домой и молоко, и яйца, и хлеб. Тем и жили.

Летом матери стало немного лучше. Она уже поднималась с постели, ходила с палочкой по двору, в огород и даже полола грядки.

Как-то, собираясь идти в очередное путешествие за хлебом, Володя услышал ворчливый голос тетки Натальи:

— Живете у нас на дармовщину… Чтоб сегодня бутылку молока мне принес! Неблагодарная тварь.

— Никуда не ходи! — сказала Мария Васильевна сыну. — Хватит унижаться.

В тот же день они ушли из дома фашистского прихвостня дяди Александра. Решили податься в Новую Васильевку.

Мария Васильевна шла медленно, опираясь на палку, часто останавливалась, отдыхала. Следом за нею, босой, в заплатанных штанишках, подпоясанный веревочкой, которая заменяла когда-то Боре свивальник, шагал белоголовый Володя.

Партизан-одиночка

От Волновахи до Новой Васильевки километров сто пятьдесят. На машине доехали бы часа за три. Пешком здоровый человек может дойти за три дня. Но Валаховы шли целый месяц. По нескольку дней приходилось жить на хуторах у добрых людей, потому что, и без того болезненная, Мария Васильевна похудела, обессилела и едва плелась.

Ночевали и в поле, и в старых скирдах, а иногда и прямо у дороги.

Наконец и Новая Васильевка.

— Батюшки мои! — заголосила тетя Люба, когда Володя с матерью вошли в дом.

А брат Виктор от неожиданности и испуга выронил вилку. Если бы ему пришлось встретить мать и брата где-нибудь на дороге, то он ни за что не узнал бы их — такие они были тощие и оборванные.

— Только кипяченое молоко и куриный бульон, — сказал дядя Толя, когда Володя взял в руки хлеб. — Хлеба ни крошки нельзя!

— А вы почему не на фронте? — спросил Володя.

— Об этом потом, а сейчас снимай с себя все и лезь в корыто, — приказал дядя Толя.

Искупавшись, Володя вышел во двор. Следом за ним — Виктор.

— Почему дядя Толя дома сидит? — нервно спросил Володя. — Он же на войне был… Почему?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — присвистнул Виктор и, потрепав Володю за волосы, доверительно зашептал: — Дядя не дезертир. Он тут по особому заданию. Запомни: в балке, возле трех кустов, зарыты все колхозные машины. Трактора тоже там.

— Зачем запоминать-то?

— Ну, в случае чего… Может, дядю арестуют. — И на ухо еще тише Виктор сказал Володе: — О подпольщиках слыхал что-нибудь? А о партизанах? Вот это люди… А пока чок-молчок. А о балке запомни.

— В ба-лке, — протянул Володя и вспомнил девочку Олю, свою маленькую учительницу, для которой рвал когда-то цветы в том месте. — Ты не знаешь, тут в Васильевке живет Оля.

Виктор вздохнул, помолчал немного и ответил сухо:

— Фашисты сожгли… И ее, и мать, прямо в доме. Знамена они прятали… Таких людей сожгли, проклятые!

— Нет теперь Оли?

— Нет. Сидит теперь на пожарище пес, к головешкам никого не подпускает. Сбесился, что ли.

Комок слез подкатился к горлу, и Володя, не говоря ни слова, бросился к тому месту, где когда-то красовался дом с расписным крылечком, в котором жила Оля. Теперь там стояла закопченная печка с высокой трубой да валялись черные головешки.

Долго смотрел мальчишка на пожарище. И вдруг ему показалось, что там, где была труба, стоит сахарный столб, а на этом столбе Оля с тем самым венком, который он дарил ей на лужайке. Володя хотел подойти ближе, но из-под мраморного столба выскочил здоровенный пес, немножко похожий на Жучку, и грозно залаял.

Потом все завертелось и стало кружиться… Почему-то заиграла музыка, заговорили люди.

— А как он очутился? — услышал он дядин голос.

— Рассказал я ему про Олю, а он и побежал, — ответил Виктор. — Чудак.

— Обморок, — сказал дядя Толя. — Бывает.

Сильные руки подняли Володю с земли. Вертится небо, пахнет махоркой, скрипит дверь, и голова утопает в подушке.

Володя проболел до самой зимы. Все думали, что он не выживет, но мальчишка оказался живучим. Ребята тянули покататься на лыжах, но не было валенок. Только и дел было — сидеть у окна да вытачивать пику из куска ржавого железа. Напильник был староват, слабо брал металл, но помаленьку дело продвигалось.

Однажды в дом зашел незнакомый старик. Высокий, глаза добрые.

— Хозяин дома? — спросил он.

— Навоз в поле возит, — ответил Володя и принялся водить напильником по железу.

— А братишка где же?

— Угнали полицаи. Где-то окопы роет. Записку прислал. Кормят плохо, а бьют, как собак.

— Ничего, скоро кончится все это. Потерпи маленько.

— А вот пырну в пузо этой штукой, будут знать.

Стариц подошел ближе и покачал головой:

— С такой пикой против автомата не попрешь.

Голос старика казался знакомым, но Володя не мог вспомнить, где слышал его.

— А если шину проткнуть? — простодушно спросил мальчишка.

— Узнают — расстреляют, — ответил старик. — Да и мал ты еще заниматься такими делами. А за то, что ты ненавидишь их, злость имеешь, хвалю. Главное — сердцем не дрогнуть, не покориться.

Володя обиделся. Он давно уже не считал себя маленьким.

— А если убить немца? — ошарашил он старика новым вопросом. — Особливо офицера.

Старик удивленно вскинул свои лохматые брови, и Володя тогда вспомнил и узнал в нем уполномоченного, который когда-то дал ему денег на ботинки.

Но старик начал отнекиваться.

— Ты что-то путаешь, — сердито сказал он. — Я всю жизнь продаю зажигалки. Хочешь, и тебе подарю.

Зажигалка оказалась очень хорошей.

Уходя, старик сказал:

— Передай дяде, что был дед и просил деньги за проданные зажигалки.

Володя снова остался один. Вдруг за окном послышались крики. Фашисты гнали новую партию людей рыть окопы.

День и ночь гитлеровцы готовили оборонительные рубежи под Мелитополем. Работать заставляли всех: стариков, женщин, детей. Неподчинившимся — расстрел.

В толпе были и мать, и тетя Люба. Мать о чем-то спросила немецкого офицера, указывая рукой на дом. Фашист ударил ее плеткой. Другая женщина тоже что-то сказала. Офицер ударил и ее. Женщина упала. Солдаты начали избивать ее ногами.

Схватив недоделанную пику, Володя, не помня себя от гнева, выскочил во двор. О, как ненавидел он этих зеленых немецких солдат, злых, самодовольных, сытых, кровожадных. Хотелось подбежать к фашисту и пырнуть пикой в звериную противную морду.

— Ты куда? — услышал он за своей спиной резкий голос и, повернувшись, узнал старика, подарившего ему зажигалку. — Иди сейчас же домой. Пристрелят, как щенка… С умом это делается. Ясно?

Володя остановился как вкопанный. А старик, сгорбившись, заковылял по улице, опираясь на суковатую палку.

Вечером возвратился дядя Толя.

— Старик приходил, — сообщил ему Володя. — Просил деньги за проданные зажигалки.

— А он ничего не оставил? — поинтересовался дядя Толя.

— Ничего. Только зажигалку мне подарил. Во какая!

Дядя Толя вышел в сенцы и возвратился оттуда с бумажкой. Володя догадался, что эту записку в условленном месте оставил старик.

Однажды ночью раздался стук в окно. Володя поднял занавеску и услышал голос старика:

— Анатолий, спасайся… К тебе идут.

Дядя Толя не успел скрыться. Немцы забрали его и посадили в мелитопольскую тюрьму.

Разговорчивые псы

На лугу было так же много цветов, как и в то время, когда Володя был здесь с Олей. Все как прежде. Лишь кусты стали чуточку повыше да не слышно песен с поля.

— Зачем пришел сюда? — задиристо спросил курносый парнишка, поднимаясь из гущи ромашек навстречу Володе.

— Щавель рву, не видишь, что ли?

— А ну проваливай отсюда.

— А ты кто такой? — не трусил Володя.

— Мишка Костин, вот кто.

— А я Володька Валахов. Слыхал?

— Это твой дядя в тюрьме? И еще брат у тебя, Витька, которого немцы угнали. Да?

— А ты думал! Я и сам против фашистов. Понял?

— Давай вместе щавель рвать, — предложил Миша.

— Давай, — согласился Володя.

Щавеля было много. Через полчаса пазухи ребят отдувались.

— Щавель — это не еда, — заметил новый знакомый Володи. — Вот если бы колбаса была…

— Конечно, колбаса лучше, — согласился Володя. — Только где ее достанешь, она, как щавель, не растет на лугу.

— Я знаю где, — прошептал Миша, — у немцев.

Через минуту ребята уже разрабатывали план действий. Надумали так: когда солдаты будут разгружать машины и носить в склад ящики с колбасой и мешки с мукой, они подойдут и скажут: «Господин солдат, дозвольте помочь вам?» Если солдаты разрешат помогать, Володя спрячется среди ящиков, а немцу Миша скажет, что Володя убежал, мать позвала. А там дело простое: как только немцы закроют склад и Володя останется один, он начнет выбрасывать в окошечко колбасу. Часовой не заметит. Он стоит всегда у двери, а окошко с другой стороны, где высокая крапива, там часовых нет. Миша все выброшенное соберет и притащит к кустам на лугу.

Смело задумано, только удастся ли?

Когда к складу подкатили три грузовика, мальчишки уже крутились там. Их заметил долговязый немец в черных очках и поманил к себе пальцем:

— Русский, швабра давай! — Он нагнулся и показал, как метут веником пол. — Пиль, очень много пили.

— Гут! — ответил Миша и помчался домой за веником.

— Ты будешь искать мяу-мяу, — сказал долговязый Володе. — Мишку кушать надо.

Володя сначала не понял, о чем говорит немец.

— Я котом не хочу быть, — запротестовал он. — И мышей жрать не буду.

— Не кот ты, ты сам принесешь кот, — пояснил, улыбаясь, солдат. — А лучше драй кот неси.

Вскоре мальчишки возвратились. Один принес веник, другой — трех тощих кошек в плетеной кошелке.

— Ого! Карашо! — одобрил долговязый. — Теперь надо помогать. Немцам все помогать должны.

Ребята только этого и ждали. Принялись за дело. Мели пол, носили ящики. Пыль стояла столбом. Еще бы! Ребята так трясли мешки из-под табака, что долговязому немцу пришлось выйти из склада за дверь. Солдаты, носившие в склад мешки с мукой и крупой, чихали.

— В бочку лезь, — прошептал Миша. — Я прикрою.

— Лучше в куче мешков. В случае чего — скажу, что заснул по глупости, — также шепотом ответил Володя.

Конечно же, немец спросил через некоторое время:

— Где другой, тот, седой?

— Убежал еще котов ловить, — пояснил Миша.

— Гут, — ответил немец и чихнул. — Генук, запираю.

— Генук, генук, — повторил Миша, что означает по-русски: «Достаточно» — и это немцу понравилось, он улыбался.

— Я люблю детей, у меня три сына, — сказал немец.

Володя, задыхаясь под мешками, слышал, как Миша разговаривал с кладовщиком, слышал, как потом загремели накладки, щелкнул замок, и наступила тишина.

«Ушли», — решил он и вылез из-под мешков.

В складе стоял полумрак. Одна из кошек подбежала к Володе, мурлыча, начала тереться мордой о колени.

Чего только не было в складе: и селедка в бочках, и колбаса на крючьях, чтоб кошки не достали, и ящики консервов!..

Володя снял большущее колесо копченой колбасы и ожесточенно начал жевать. Остатки отдал кошкам. Потом попробовал селедку. Тоже всю не съел. Дал кошкам — не едят.

Наконец на улице стемнело. Володя подошел к окошечку, зарешеченному железными прутьями. Попробовал выбросить банку консервов — не пролезла.

«Буду бросать колбасу и селедку», — решил он. Длинная полукопченая колбаса легко скользнула между прутьями.

— Миша, лови! — шепнул Володя, но ответа не последовало.

«Наверно, боится крапивы и убежал надевать длинные штаны», — решил Володя и, не теряя времени, начал бросать в окошечко колбасу. Потом собрать можно. Все шло хорошо, но неожиданно за стеной, в густой крапиве, началась собачья возня.

Подтащив ящик, Володя глянул в окошечко и чуть не умер со страху: огромный пес тащил длинную колбасину прямо по улице. А за ним, облизываясь, бежали псы поменьше.

«Надо бросать селедку, — решил мальчишка. — Может быть, поедят соленого, захотят пить и убегут».

А товарища все не было. Володя беспокоился.

В углах зелеными огнями светились кошачьи глаза. Сначала было очень страшно. Тряслись руки, волосы шевелились, спина мерзла, потом стало вдруг жарко. Захотелось пить, никогда так не хотелось. Володя обшарил все углы. Нашел большую бутыль. Может быть, вода? Нужно открыть и попробовать на вкус.

Немецкий часовой ходил возле двери, громко топая сапожищами и мурлыча себе под нос какую-то песенку.

Володя потрогал бутыль. В ней соблазнительно забулькало. Пить захотелось еще сильнее. Открыл пробку, понюхал: спирт. «Пьют же люди, не умирают, может, хоть немного утолит жажду». Выпил три глотка из горлышка, губы и язык обожгло как огнем, закусил колбасой и захмелел. Все стало ему казаться не таким, как всегда. Себя он возомнил смелым героем из приключенческого романа, кошек — учеными тиграми, а часового — козявкой. Псы, на которых он только что так злился, теперь в его воображении стали милыми учеными львами. Он выбросил в окно еще три круга колбасы и услышал, как один пес проворчал человеческим голосом: «Давай больше, чего так мало! Шевелись!»

Володя выбросил еще и заикающимся голосом сказал:

— Ешьте, лохматые друзья! Хоть вы и собаки, получше фашистов.

— Есть некогда. Вместе будем есть, а пока давай торопись…

Голова закружилась, и Володя сел на кучу мешков. «Что за чудо, почему собаки заговорили человеческим голосом?» — думал он.

Что было потом, Володя не помнит.

Проснувшись, он сообразил, что произошло. Голова трещит, в желудке словно пожар, горит все. Непонятный стук, приглушенный разговор. Натянув на себя ужасно пахнувший табаком мешок, мальчишка лежал ни жив ни мертв. Табак лез в нос. Нестерпимо хотелось чихать. Он зажал ладонью рот и нос, но не сдержался, чихнул. Получилось кошачье фырканье.

— Опять кот? — услышал он голос немецкого кладовщика.

— Это я, ваше благородие, — подоспел с ответом Миша.

— Плохо, очень плохо, — тряс головой кладовщик, разглядывая разбросанную по полу колбасу. — Шакалы, а не кошки.

В это время к складу подъехал в двухколесной бричке комендант с переводчиком. Кладовщик вышел из склада. Воспользовавшись этим, Володя прошмыгнул в дверь и бросился наутек.

Комендант заметил убегающего мальчишку и, хлестнув лошадь, погнался за ним. Все ближе и ближе топот копыт. Отчетливо слышна брань коменданта. Уже над головой хранит лошадь, на шею капает пена с удил… Просвистела нагайка — и кипятком обожгло спину.

Володя упал. Сколько лежал, не помнит. Встал. Липкая кровь залила лицо. Рядом никого, и мальчик побежал за околицу.

А там уже поджидал с самого утра Миша.

— Ой, Вовка, кто тебя так? Кровь-то, кровь-то… Давай подорожником.

Володя лег на живот, и Миша обложил рану прохладными листьями подорожника. Хотелось Володе рассказать про спирт, но раздумал, стыдно. Вместо этого он предложил:

— Давай теперь в штаб заберемся.

— Зачем? — удивился Миша.

— Немцам вредить будем, а потом песку в баки автомобилей насыплем, подожжем что-нибудь…

— Вот это дело, — сразу же согласился Миша. — Будем как настоящие разведчики.

Поговорив немного о предстоящих «боевых операциях», ребята направились в село. Домой они несли килограмма по два копченой колбасы.

— Где ночевал? — напустилась на Володю мать.

— Рыбачили с Мишкой. Всю ночь сидели на берегу. Ничего не поймали, — выкручивался Володя. Спина горела от немецкой нагайки, и очень хотелось спать.

— А колбасу где взял?

— На улице нашел.

— Ой врешь! Ну да ладно, давай ее сюда. Дяде Толе в тюрьму отнесем.

Рано утром направились в Мелитополь. Понесли в тюрьму дяде Толе колбасу и картофельные оладьи.

Володя шел впереди матери.

Теплый ветер трепал его светлые волосы, обдувал спину, и рана болела не так сильно. «Как бы им за все: за маму, за братишку, за дядю Толю, за девочку Олю и за себя отомстить?» — думал Володя.

Мать шла ровным, неторопливым шагом, немного откинув назад голову. Изредка она смотрела по сторонам на пустые, заросшие высоким бурьяном поля и повторяла одно и то же: «Проклятье!»

Замедлив шаг, Володя пошел рядом с матерью.

— Мама, немцев скоро прогонят? — спросил он тихонько.

— Скоро, — ответила мать и тяжело вздохнула.

Володя заметил, что ей трудно говорить, и не стал больше приставать с вопросами.

В селе Константиновке решили отдохнуть. На улицах было пусто.

— А где же люди? — спросил Володя у старушки, которая шла навстречу с пустыми ведрами.

— Работают, — прошамкала та. — Всех немец за реку согнал окопы рыть. Вроде наши Ростов взяли, сюда идут…

— Наши идут! Наши идут! — обрадованно закричал Володя.

Мать строго посмотрела на него и, не говоря ни слова, направилась к речной переправе. Через речку их перевез мальчишка.

— Платы не надо, мы даром перевозим. А вот наши скоро придут, тоже перевозить будем…

— Комсомолец, поди? — спросила тихо Мария Васильевна.

— Это вас не касается. Вылезайте, приехали.

Когда проходили мимо того бугра, где Хопа стрелял когда-то из самодельной пушки, Володя рассказал о том, как он искал мать в этих местах. По городу шли молча.

— Вот и тюрьма, — остановилась мать, показывая на высокое здание с железными воротами. — Томятся там настоящие люди, а не жулики и убийцы.

Вдруг ворота раскрылись, и фашисты вывели из тюрьмы изможденных людей. Руки у них были связаны. Один из арестованных шел с высоко поднятой головой. Рубашка на нем была разорвана в клочья.

Когда арестованные проходили совсем рядом, он посмотрел на Володю и чуть заметно подморгнул.

Володя не сразу узнал Хопу. Высокий, длинные растрепанные волосы, лицо заросло, словно гусиным пухом, под глазами синяки. Сердце у Володи заколотилось, ноги ослабли.

— Хопа! Хопочка! За что тебя?!

Гитлеровец толкнул Хопу в спину дулом автомата, но тот даже не пошатнулся, продолжал идти твердым шагом.

Вслед за одной партией арестованных вывели другую. Гитлеровцы не разгоняли собравшуюся толпу. Пусть смотрят, как расправляются с теми, кто не покоряется.

— Прощай, пушкарь! — крикнул Володя и сжал кулаки: «Была бы хоть та пушка, из которой стрелял Хопа! Ух, я им, гадам…»

На плечо мальчишки легла чья-то горячая ладонь. Обернулся: стоит тот самый дед. Сгорбился, трясет головой, нога поджата, в руках костыли.

— Подрастешь, отомстишь за друга, а пока молчи, молчи…

— На расстрел повели, — вздохнула проходящая мимо пожилая женщина и перекрестилась. — Уж какую партию угоняют, изверги.

— Петя! Петя! — надрывисто кричала женщина. — Петя! Сынок!

— А этого за что, боже мой? — удивилась Мария Васильевна.

В толпе арестованных шел со связанными руками мальчишка лет десяти. Сквозь разорванную рубаху видны синие рубцы. Такие, как на спине у Володи, которых мать еще не видела.

— Сыпал в баки машин песок и протыкал колеса, — дрожащим голосом объяснил старик. — Герой.

Володя хотел подойти к деду, сказать, что узнал его, спросить, почему он здесь и почему знает о мальчишке, но старый знакомый уже исчез.

Одна женщина, узнав, что мужа ее расстреляли ночью, громко рыдала. «Может быть, и дядю расстреляли», — подумал Володя.

Свидания с заключенными не разрешались. Всех, кто принес передачу, немцы пропустили во двор, а затем начали ставить на узелках пометки дегтем. Потом узелки летели в общую кучу. За высоким забором гремели цепи и лаяли собаки.

— Мама, идем отсюда, — попросился Володя. — Страшно как…

На обратном пути он нашел на дороге немецкий бинокль.

— Брось, — приказала мать.

Володе не хотелось расставаться с находкой. Скрепя сердце швырнул он на пыльную дорогу бинокль, предварительно вывернув из него линзы.

Пожар

— Сколько протерпишь? — спросил Володя у Миши и приставил стекло линзы к пятке товарища.

— Пока дым не пойдет, — ответил тот.

Володя стал считать:

— Раз, два, три…

На пятнадцатой секунде Миша вскрикнул:

— А теперь сам попробуй.

Володя принялся палить свою пятку.

— Зачем так быстро считаешь? Такие секунды не бывают.

Недолго терпел и Володя.

Потом ребята стали выжигать на доске свои имена. Скоро и это надоело.

— Отдай мне эти стекла, — попросил Миша, — буду рисунки на палках выжигать.

— Тоже мне, рисунки выжигать. Да этими штуками немецкую комендатуру спалить можно. Понял? Бросим ночью на камышовую крышу, а днем пожар. Кто поджег? Пусть найдут попробуют.

— Вот потеха будет, — обрадовался Миша, потом задумался. — Не пойдет. Кто линзу направит на солнце?

— Да, это верно, — согласился Володя. — Тогда давай насыплем в баки машин песок. Пусть попробуют на грязном бензине разъезжать.

— Боязно, — сказал Миша.

— Ну как хочешь, — произнес Володя.

Уже давно разместилась в Васильевке автомобильная часть. Машины по всем садам стоят. Вот и здесь они приткнулись к яблоням, глазеют блестящими фарами.

Завтра они повезут снаряды фронту или отобранное у жителей села добро. Если бы вдруг все машины у немцев были испорчены, как тогда они смогли бы возить хлеб, крупу, бомбы, оружие?

Володя присел за куст, притаился.

«Песок сыпал… Герой…» — вспомнил деда. Если бы тот знакомый добрый дяденька, так ловко подделавшийся под старика калеку, был рядом? Смелый небось человек.

До автомашины рукой подать. Подкрался к крайней и убедился, что часовой ничего не заметил, отвинтил крышку бензинового бака и бросил в него горсть песку. Булькнуло, но часовой даже не подернул головы. Подполз к другой машине. Снова булькнуло. Около пятой машины он вдруг вспомнил, что забыл поставить на место крышки от бензобаков, и пополз обратно. Через несколько минут все крышки были на месте, словно их никто не трогал.

Плохо, что в деревне не стало петухов. Некому кричать под утро. Незаметно подкрался рассвет. Уже хорошо виден часовой. Он стоял возле яблоньки и, обняв автомат, дремал.

Переползая от яблони к яблоне, от куста колючего крыжовника к душистой смородине, Володя выбрался из сада и во весь дух пустился к дому. Пробегая мимо того места, где когда-то жила Оля, он остановился. Из-под черной печки выглянул пес, зарычал, но не залаял. «Надо ему еще еды принести», — подумал мальчик.

Вернувшись домой, он крепко уснул. Разбудил его звон колокола. На улице шум: «Пожар! Пожар!»

Возле комендатуры взад-вперед бегали солдаты. Они отстояли дом. Сгорела только крыша.

В это время откуда ни возьмись появился Миша.

— Вот здорово, — подмигнул он приятелю, — это я из рогатки! Камень завернул в паклю и подпалил линзой… Здорово.

— Тише ты! Молчи!

— Молчу, только почему от тебя бензином пахнет? — многозначительно спросил товарищ.

От Володи действительно пахло бензином на версту. Особенно от рубашки.

— Надо постирать ее, — предложил Миша.

Володе сразу стало страшно. Ему показалось, что сейчас нагрянут немцы и, как того мальчика, сначала изрубцуют нагайкой, а затем отправят в тюрьму. И так же соберется толпа и будет смотреть, как его поведут на расстрел…

Разговор мальчишек услышала Мария Васильевна. Она позвала Володю в дом и сказала:

— Нынче воскресенье, сынок. Возьми-ка в сундуке чистую рубашку и штаны. А о делах ваших вы должны знать одни, — шепнула на ухо сыну. — Рогатку пусть Миша спрячет.

Переодевшись, Володя пошел с другом на луг, где росла высокая трава и цвели цветы.

Долго растирал он в ладонях желтые цветы донника, чтобы руки пахли цветами, а не бензином. Смущала только чистая рубаха.

А вдруг кто-нибудь спросит, почему Володя в чистой рубахе? Всегда ходил в нестиранной. Выход был найден быстро: Володя лег в траву, а Миша начал волочить его за ноги, переворачивая с боку на бок. После этой процедуры рубашка стала грязно-зеленой.

Ребята от души хохотали. Усевшись в густую высокую траву, они вспоминали, как раздобыли колбасу в немецком складе, потом Володя сдвинул брови, посуровел и рассказал, как вели совсем еще маленького мальчишку вместе со взрослыми на расстрел. А мальчишка какой… Герой!

— Слышишь, что это? — Миша вскочил, насторожился. — Угоняют.

Из Васильевки доносился плач женщин. По лугу бежали две девушки, за ними гнались немецкие солдаты. Догнали. Повели опять в село, скрутив руки.

— Бежим домой! Ну, если маму угонят, я им! — со злостью произнес Володя. — Бежим скорее!

В селе слышался плач: гитлеровцы угоняли в Германию девушек. Большую толпу женщин, стариков, детей окружили немецкие автоматчики.

Широко расставив ноги, стоит немецкий офицер. В руках здоровый желтый портфель. Офицер, заглядывая в список, называет фамилию, и после этого широколицый полицай выкрикивает фамилию несколько раз. Из толпы выводят девушку…

— Ух, гады! — шепчет Володя. — Вот гады! Звери проклятые! А этот черт — морда рыжая, всегда с этим портфелем.

В толпе стоит мать, с нею брат Виктор. Володя только сейчас заметил их. «Когда же Виктор возвратился? — недоумевает Володя. — А может быть, прятался где-нибудь?»

Вдруг офицер повернулся в сторону ребят и что-то сказал солдату.

— Эй! — крикнул тот. — Давай тоже, — солдат указал автоматом, чтобы Володя и Миша стали в толпу. — Быстро!

Словно сговорившись, ребята бросились к изгороди. Раздалась длинная автоматная очередь. Володя упал в грядку и пополз на четвереньках в капусту. Обернувшись, он увидел Мишу. Друг все еще перелезал через изгородь. Потом упал и не поднялся…

Военная карта

Блеснула молния. Пошел крупный дождь. В придорожную канаву налило столько воды, что сидеть там стало невозможно. Сержант, командир группы разведчиков, посмотрел на часы со светящимся циферблатом, поднес их к уху, прищелкнул языком и сказал тихо:

— Ночь кончается, а толку нет.

— Надо было хватать того плюгавого немца, который шел в Андреевку.

— Нам «язык» нужен офицерский, а не какой-нибудь. Что знает твой кривоногий тыловик, да еще рядовой?

— Это верно, товарищ сержант.

— Сколько раз учил: в разведке обращаться по имени.

— Виноват, товарищ Петя.

— Не товарищ, а вообще — Петя. Давай сигнал.

— Мяу! — по-кошачьи закричал разведчик Фома.

В темноте послышались шаги. Подошли два разведчика. Они сидели в засаде у самого моста.

— Ну, как? — спросил сержант.

— Плохо, — ответил один из разведчиков. — На тот берег уже не перебраться, до следующей ночи придется ждать.

— Мы уже и сарай подходящий присмотрели, — послышался другой голос. — Пересидеть бы дождь, а потом под Васильевку.

— Ладно, — согласился командир. — Пошли…

Молча слушал этот разговор ефрейтор Левашев. Ему очень хотелось скорее добраться до Васильевки, где он учительствовал перед войной. Бывший учитель был почти уверен, что в знакомом селе разведчикам легко удалось бы раздобыть «языка».

В темноте разведчики подошли к маленькому, покосившемуся сараю.

— Фома, иди проверь, — приказал сержант, — а мы побудем тут. Если что, мяукай громче…

Фома вошел в сарай, пошарил по углам лучиком фонарика. Ни души. Подошел к куче сена, прислушался. Оттуда донесся легкий храп. Смахнув сено с храпящего, разведчик замер от удивления. Кто-то лежит под офицерской тужуркой. Навалившись всем телом на Володю и закрыв ему рот, Фома громко замяукал. В сарай ворвались разведчики.

— Полковника поймал, — прерывистым шепотом доложил Фома командиру. — Щуплый, но живой. Ишь брыкается…

Но каково же было удивление разведчиков, когда под тужуркой оказался мальчишка. Щурясь от яркого лучика фонаря, он недовольно сопел.

— Ты кто такой? — строго спросил сержант. — Почему здесь?

Володя сначала не отвечал, а потом увидел освещенного фонарем советского солдата и выпалил:

— Я Вовка Валахов, от немцев прячусь. Свой я, понимаете?

— А это откуда? — спросил сержант, освещая куртку немецкого полковника.

— Вместе с портфелем прихватил, — сознался Володя.

— С каким портфелем? — насторожился сержант. — Ну-ка покажи.

Володя разгреб сено и, вытащив оттуда большой желтый портфель, протянул его сержанту:

— Забрался вчера в хату через окно и там стащил. Думаю: «Охраняется хата, значит, там офицерье живет». А где офицерье, там и пожрать найдешь… А что в нем? Ни крошки хлеба. Какая-то исчерченная карандашами карта да сигареты.

В портфеле действительно оказалось несколько пачек сигарет и карта. Развернув ее, разведчики догадались: перед ними карта Мелитопольского укрепленного района.

— В каком селе раздобыл? — спросил сержант, заталкивая карту под гимнастерку. — Вспомни-ка.

— В Воскресенске.

— Верно, так я и думал. Там штаб корпуса. Итак, братцы, срочно домой!

— А как же я? — сквозь слезы спросил Володя. — На съедение им?

— Пойдешь с нами, — ответил сержант.

Смотрит на Володю один из разведчиков — ефрейтор Левашев — и думает: «Где я встречал этого парнишку?» Левашев и не подозревал, что перед ним тот самый ученик из Васильевки, с которым занималась Оля. Разве мог он подумать, что в сорока километрах от дома прячется от немцев Володя Валахов. Да и узнать его сейчас нелегко. За два года вырос, огрубел и рассуждает не по-детски.

Изменился и учитель. Тогда был в черном костюме, гладко выбрит, на широкий лоб спадали пряди вьющихся волос, на лице играла улыбка. А теперь в кирзовых сапогах, в пятнистом маскировочном халате, пилотка на стриженой голове, давно не брит. На груди уже две медали.

Накормили Володю колбасой и хлебом — и в путь. Разведчикам повезло. Никакой «язык» не может сказать того, что нанесено на военной карте. Это хорошо понимали разведчики. Только Володя еще очень смутно представлял, что происходит, куда его ведут. Понятно было одно: рядом свои люди и от этого легко на сердце.

…Дождь все лил и лил. Шли по сырой пашне, часто останавливаясь. Даже куст, освещенный вспышкой молнии, казался танком или автомашиной, а столб — часовым.

Вскоре вышли к небольшой речушке и направились вдоль берега. Восток начал белеть.

Впереди часто вспыхивали зарницы, слышались тупые удары пушек, отчетливо доносилась пулеметная трескотня.

— Рассредоточиться! — приказал сержант и ускорил шаг.

На дороге показался длинный обоз. Он двигался не к фронту, а в тыл. Гитлеровцы, укутанные кто чем, шли рядом с гружеными повозками.

— Удирают фрицы проклятые, — заметил сержант. — Может быть, поддать им жару?

В это время из расположенного невдалеке хутора вылетели всадники. Часть кавалеристов скакала прямо на немецкий обоз. Блестели клинки, и, как сложенные назад черные крылья, оттопырились бурки. Несколько кавалеристов промчались совсем близко. Они были в черных кубанках, с широкими, как у генералов, лампасами на брюках, с автоматами через плечо.

— Давай, давай, кубанцы! — кричал Фома. — Дайте им, чертям!

Размахивая длинными рукавами немецкой куртки, Володя тоже кричал:

— Давай! Рубай гадов!

— Сними эту дрянь, — дернув за полу полковничьей куртки, сказал Володе один из разведчиков. — Глядеть противно.

Мальчишка снял куртку и бросил на дорогу. Левашев поднял ее и, заталкивая и вещевой мешок, произнес с улыбкой:

— Пригодится. Как музейная редкость.

Стало совсем светло. Володя рассмотрел разведчиков: сержант Петя — блондин, строгий, но добрый; Фома — высокий, длиннорукий, с красным носом, медвежьи глаза так и бегают; Левашев — длиннолицый, угрюмый. Володя так и не мог вспомнить, на кого похож ефрейтор.

Потешным оказался Илюша: водит длинным носом, точно вынюхивая что-то, и всегда шутит.

К вечеру разведчики вернулись в свою часть, и сержант доложил подполковнику о результатах разведки.

Володя слышал, как он четко рапортовал:

— Товарищ гвардии подполковник, разведка из тыла врага возвратилась. Потерь нет. Привели мальчика Владимира Валахова, у которого обнаружена немецкая стратегическая карта.

— Давай его сюда! — громко приказал командир полка. — Ух какой герой! — сказал он, потрепав Володю за волосы. — Сколько лет?

— Тринадцать.

— Пионер?

— Так точно!

Подполковник внимательно разглядывал карту, хмурился, изредка косился на Володю и, как бы между прочим, расспрашивал: где жил, кто отец и мать, почему убежал из Васильевки, как удалось украсть портфель.

Володя отвечал охотно, аппетитно уплетая кашу из солдатского котелка.

— Ну а почему ты именно к этому полковнику забрался?

— А, — безнадежно махнул рукой Володя, — тетка одна виновата. Я искал того, длинного палача, который друга Мишу убил. А тетка говорит, что у соседки живет какой-то Ганс, всегда с портфелем, всегда с адъютантом, часовой охраняет. Ну, думаю, пропорю ему брюхо штыком ночью. Штык еще раньше нашел в поле. Заодно, думаю, и портфель прихвачу… В нем списки людей, которых угоняют немцы. Когда пробрался к полковнику, он спал голый… Храпел, как трактор…

Быстро сложив карту и сунув ее в планшетку, подполковник улыбнулся.

— Спасибо, сынок! — сказал он и крепко обнял мальчишку. — Свежая. Составил ее полковник Фокман. О! Это известный зверь.

Потом он ловко вскочил в седло, приказав кому-то:

— Зачислить хлопца на все виды довольствия!

Гвардейский знак

В сентябре 1943 года советские войска были вынуждены приостановить наступление в районе Мелитополя и расположились на левом берегу реки Молочной. Противник, имея много танков и пулеметов, прочно укрепился на правом берегу. Предстояли тяжелые бои.

Гвардейский полк, в котором служил маленький солдат Володя Валахов, занял позиции южнее города Мелитополя за рекой Молочной и готовился к наступлению. Каждый день приходило пополнение, поступали новые машины, оружие, боеприпасы. Не теряя времени, солдаты изучали военное дело, тренировались в стрельбе, вели разведку.

Володю было трудно узнать в новеньком военном обмундировании. Была у него и шинель, и плащ-накидка, и свой котелок с ложкой. Словом, солдат как солдат, только ростом от горшка два вершка.

«Эх, мне бы автомат… Вот показал бы я фашистам, кто такой Володька Валахов», — думал мальчишка. Но оказалось, что не так-то просто получить боевое оружие.

— Тебе разрешается бывать в трех подразделениях, — сказал строго командир полка, — в санитарном пункте, в хозроте и возле кухни. Помогай солдатам в тылу.

— А когда я буду фашистов бить? — спросил обиженно Володя.

— Прежде всего нужно научиться владеть оружием, а потом посмотрим. Маловат ты еще.

Володя натолкал в сапоги соломы, вытягивался при встрече с Лепешкиным, а тот только улыбался:

— Все равно маловат.

Но маленький солдат все же перехитрил командира. Шел однажды подполковник с наблюдательного пункта в штаб и увидел Володю, который сидел на ящике из-под гранат с завязанными глазами. Вокруг него собралось человек десять разведчиков. Затаив дыхание, смотрели они, как мальчуган орудовал с автоматом, на ощупь собирая его. Залюбовался работой мальчишки и подполковник.

— Это что! Я могу даже пистолет разобрать и собрать, — похвалился Володя.

— А ну попробуй, — предложил Лепешкин и протянул Володе свой пистолет.

На разборку и сборку пистолета Володе потребовалась всего одна минута.

— Молодец! — похвалил командир полка. — Теперь проверим тебя на практике.

Отойдя в лощину, подполковник поставил на немецкую каску спичечный коробок и сказал:

— Вот тебе три патрона и отойди на десять шагов от каски. Собьешь с трех выстрелов коробку — получишь гвардейский значок.

Прищурив левый глаз, Володя прицелился и плавно нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Коробку с каски словно ветром сдуло.

— Отлично! Когда же ты научился стрелять? — удивился командир.

— В Осовхиме. Когда в Мелитополе жили, я постоянно в Осовхим ходил…

— Осоавиахим, — поправил Лепешкин. — Ну а теперь в каску. Заряжай!

Володя выстрелил, и в каске появилось сквозное отверстие. Ни слова не говоря, подполковник снял с груди своей гвардейский значок и прикрепил его к гимнастерке рядового Валахова:

— За хорошее знание оружия, за карту, которую ты добыл для командования… Носи, гвардии рядовой Валахов, этот знак доблести и славы с честью.

— Теперь в бой можно? — козырнул Володя. — Немцев лупить?

— Слабоват ты еще. Окрепни. Смотри, шея, как у птенчика, — улыбнулся подполковник. — Пока для начала назначаю тебя связным при штабе. Будешь выполнять особые задания.

Когда командир полка ушел, Володя потрогал шею. И правда, тонкая, как у ощипанного петуха.

Наутро Володя уже крутился возле штабной землянки, надеясь получить особое задание. На шее у него намотано полотенце, каска на голове еле держится, потому что под ней скомканная газета, чтобы казаться чуточку выше ростом.

— Гвардии рядовой Валахов! Что с вами? — спросил начальник штаба, трогая полотенце. — Ранен?

— Заболела глотка… — прохрипел мальчишка. — Воды холодной глотнул.

— В медицинский пункт марш! — приказал майор. — Нельзя разносить инфекцию…

Вскоре Володя возвратился из медицинского пункта с запиской врача: «Совершенно здоров, если не принимать во внимание желания казаться взрослым».

— Врач пишет, что ты очень болен, — прочитав записку, сказал начальник штаба. — Иди в тыл, поближе к кухне и получай там многократное питание от малокровия.

— Чего она понимает? Был бы врач, а то врачиха. Горло болело утром. Уже прошло. Хорошо, у кого шея толстая.

Начальник штаба, казавшийся Володе самым строгим человеком и белоручкой, потому что был всегда опрятен и делал замечания подчиненным за неряшливый вид, пристально посмотрел на Володю и приказал:

— Вынимай бумагу из-под каски. И солому выбрось из сапог!

Володя сел на выгоревшую траву, разулся, кряхтя, вывалил из сапог солому, а обуться не успел — начался обстрел. Снаряд пролетел над штабом и разорвался где-то далеко в тылу. Вслед за первым просвистели еще два подряд…

Володя, схватив сапоги, путаясь в портянках, побежал к землянке. У входа упал и кубарем свалился к двери.

Начальник штаба сидел за столом и, не обращая внимания на босоногого гвардии рядового Валахова, говорил по телефону:

— Хорошо, я пришлю вам проводников!

Кончив разговаривать, он окинул взглядом Володю и сказал:

— Найди Левашева из разведки и вместе с ним пойдешь после обеда в штаб дивизии. Приведете пополнение ко мне. Задача ясна?

— Ага, — ответил Володя.

— Это еще что за «ага»? А ну-ка по-военному!

— Есть! — исправился маленький солдат.

— Так-то, — улыбнулся майор.

Резервы

Левашев собирался словно на парад: надел новую гимнастерку с двумя медалями, достал где-то щетку, стал чистить сапоги. Сапоги уже блестят, как лакированные, а он все чистит, натирает куском шинельного сукна.

— Запылятся, — замечает Володя. — Все одно… В бою хуже, если блестят. Демаскируют.

— В бой пойдем, тогда иное дело, — ответил Левашев, — а сейчас нам поручено привести в полк новичков. Что скажут они, если мы заявимся неряхами?

Володя взял щетку, тоже почистил свои новенькие сапоги. Правда, блеска не получилось, но все же стали чище.

Шли по лугу, потом свернули в лесок. В кустах стояли танки, новые автомобили, зачехленные пушки. Часовой махнул рукой — обойти стороной. Пришлось свернуть.

На утоптанной полянке маршировали солдаты с автоматами на груди. Красиво ходят. Ряды ровные, удар ногами единый.

— У нас в школе тоже учились маршировать, — вздохнул Володя. — А теперь и школы небось не стало. Сжигают фашисты все.

— А где твоя школа? — поинтересовался Левашев.

— В Мелитополе. Я и в Васильевке учился, только на дому. Болел.

— Оля учила? Так ли? То-то я смотрю, парнишка знакомый, хотя и видел тебя только один раз. Вот ведь встреча… А ты не узнал меня?

— Немного узнал, только не хотел говорить, — смутился Володя. — Боялся, что отошлете домой…

— Ну и ну! Значит маскировочка? А я то думаю, почему хлопец глаза свои васильковые прячет. Что же, ты думаешь, только по глазам узнают людей? Был-то совсем малыш. А ты, кажется, сказал командиру, что кончил пять классов и годов тебе «тринадцать с гаком». А если по-честному?

— По-честному соврал… Хотел…

— Можешь не говорить, что хотел, я знаю. И все же это плохо. Но исправимо, — улыбнулся Левашев и надвинул на лоб пилотку. — Мы по-военному преодолеем тот «гак», что ты прибавил к тринадцати. Потом доложишь командиру: «Ошибка исправлена». Согласен?

— Факт, согласен. Только чтобы тайно, — попросил Володя.

Володя понимал, что рассказ о событиях в Васильевке, об Оле и Мише, о своих тяжелых днях расстроит Левашева, да и самому тяжело вспомнить такое, поэтому он не стал вспоминать прошлое. Левашев тоже не торопился с расспросами.

Обошли кусты, наткнулись опять же на пушки. Стоят в глубоких окопах под сеткой, опустили стволы, притаились.

— И чего молчат? Лупить фашистов надо. Чапали бы на фронт, — заметил Володя. — Танки вон тоже киснут в тылу.

— Резервы. Вот подкопим силенки, пойдем в наступление.

— Зачем резервы прячутся в кустах, если фашисты лезут?

— Твоя мать варенье варила? — неожиданно спросил Левашев.

— Факт. Вишневое. И мед покупала, — ответил Володя. — До войны только.

— И все сразу на стол? Или понемногу давала, по праздникам?

— Конечно понемногу, все сразу слопаешь, а потом?

— Значит, мать держала вкусное в резерве? — Левашев уступил дорогу офицеру, отдал честь, потом положил руку на плечо Володи, сказал строго: — Брось это словечко «слопал». Учись говорить красиво, грамотно. Что получилось бы, если ты перед строем солдат сказал: «Чапайте, братцы, лопать».

Володя засмеялся. Смешно стало, когда услышал свои слова из уст Левашева.

— Когда офицером стану, не буду так говорить. А пока…

— Воздух! — послышалось из кустов.

Дружно застучали зенитки.

— Рама, — сказал Володя. — Ого, куда забралась…

— Боится зенитчиков, — пояснил Левашев. — Разведчик. Если засечет вот эти танки в кустах, жди бомбардировщиков. А ты говоришь, танки прячутся. Маскируются, брат.

— Скорей бы двинули эти резервы. В бой охота. Ух, я фашистам задал бы…

— Ты думаешь, резервы в кустах только отдыхают? — спросил Левашев. — Они обучаются, готовятся, запасаются боеприпасами. Тебе тоже надо подучиться. Автомат надо знать, пулемет, гранаты… Тактику боя понять необходимо. В бою пригодится.

— Я автомат знаю, — похвастался Володя. — Пробовал стрелять. А вот тактику не знаю. А без нее можно?

— Тактика, брат, наука. Тут и силы противника знать надо, и его вооружение, и как применять свои автоматы, артиллерию, танки… Как и когда выдвигать резервы, как блокировать огневые точки. Это очень сложно. Не думай, что с винтовкой и с криком «ура» легко гнать врага. Кто так думает, победу не завоюет.

Не понять пока все это Володе. Он убежден, что побеждает только тот, кто смело бросается на врага.

Наконец пришли в хутор. Нашли штаб дивизии. Снуют легковые машины, возле хат часовые. Солдаты — их было человек сто — уже ждали проводников.

— Узбеки и казахи, — шепнул Левашев Володе. — Ребята хорошие, только по-русски говорят плохо.

Володю окружили солдаты. Удивляются: такой маленький, а уже на фронте.

— Он обстрелянный, — сказал Левашев. — Маловат, но у него большие счеты с врагом.

— В гвардейском полку будете служить, — сказал Володя и выпятил грудь, показывая свой значок. — Проявите себя в бою, получите такой же значок.

— Якши, — ответил усатый солдат, улыбаясь.

— Якши, якши, — заговорили и другие.

Левашев объявил:

— В полк пойдем, когда стемнеет.

— Якши, — ответил сержант с обвисшими редкими усами.

— А сейчас все в тень под яблони и не расходиться! Быть на месте.

— Под яблони и не расходиться! — повторил усатый сержант.

— А мы, — спросил Володя, — тоже в саду посидим?

Левашев и Володя уединились под густой вишней, подкрепились сухим солдатским пайком, состоящим из куска хлеба и банки тушенки, и завели неторопливый разговор. Все, что так густо накипело в сердце маленького солдата, все, что пережил и передумал, Володя рассказал Левашеву.

— Теперь я понимаю, — сказал бывший учитель, — ты должен сам отомстить им за все.

Письмо к матери

В конце лета, когда гвардейский полк подполковника Лепешкина стоял в обороне и готовился к решительному штурму мелитопольских позиций, ефрейтор Левашев побывал в родном селе. Командир разрешил.

Нерадостные вести принес он, возвратившись в полк. Семья его погибла от рук палачей, мать Володи тяжело больна.

Узнав о том, что мать жива, Володя написал ей письмо:

В разведке

Сержант Петя возвратился из штаба в хорошем настроении.

— Ну, хлопцы, задание получил. Идем в тыл врага на окраину Мелитополя, разведывать пушки да минометы врага.

Узнав об этом, гвардии рядовой Валахов стал упрашивать сержанта, чтобы тот взял и его с собой в разведку.

— Я город хорошо знаю, — доказывал Володя. — Каждый дом знаком.

Но сержант был неумолим. Разведчики ушли, и Володя остался в землянке один. С досады он забрался на нары и не заметил, как заснул. Разбудил его приглушенный голос:

— Я же говорил, что на бревне плыть надо… Не послушали — вот и потеряли Илюшу.

— Да, нехорошо получилось, — вздохнул сержант. — Товарища потеряли и задания не выполнили…

Володя сразу понял, о чем речь идет, и чуть не расплакался. Жаль ему было веселого Илью.

— Почему меня не взяли? — сквозь слезы говорил он. — Я бы вас незаметно в город провел.

На следующую ночь снова вышли в разведку сержант Петя и ефрейтор Левашев. Никто не заметил, куда исчез Володя, А в плавнях, когда разведчики уже были далеко от своих, вдруг раздался топот, кто-то догонял, пробираясь по тропе в зарослях камыша.

— Чего остановились? — послышался голос Володи. — Правильно идете…

— Кто тебе позволил? Марш обратно!

— Ну чего кричишь, немцы услышат, — зашептал Володя. — Я уж давно сзади иду. Мешаю вам, что ли?

— Ладно, леший тебя за ногу, идем, — разрешил сержант. — Но смотри!

— Есть смотреть! А чего смотреть-то?

— Не хныкать! Вот чего.

Левашев и Петя были одеты в немецкое обмундирование, а Володя, зная об этом еще утром, одел на себя тряпье, раздобытое в покинутой жильцами хате.

Ночь темная, сыро, с камыша словно дождь льет. Ноги утопают выше колен. Вот и лодка. Теперь не страшно. Сержант знает, что немцы охраняют плавни только с одной стороны.

Несколько сильных гребков — и снова камыш. Лодка подминает его, едва ползет, потом остановилась и ни с места.

— Прыгайте! — шепчет сержант.

Наконец-то под ногами твердая почва — сплошные кочки.

— Теперь идите за мной, тут я все знаю, — сказал Володя и оказался впереди. — Не отставайте!

Обогнули какие-то скирды, долго пробирались по кустам и наконец — огороды.

— Окраина села, — шепнул юный разведчик. — А потом город будет.

Наткнулись на немецкую батарею, но, незамеченные часовыми, обошли ее и оказались в заросшем бурьяном огороде. Вокруг ни души.

— Ну, «Иван Сусанин», — сказал сержант, — ховайся и жди нас. Возвратимся завтра ночью. Сигнал — кваканье лягушкой.

— А я? Я тоже…

— Слушай, что говорят, — оборвал сержант.

— Вот тебе хлеб и колбаса, — сказал Левашев, передавая мешок Володе. — Осторожно, земляк.

Володя возразить не успел. Сержант и Левашев мгновенно исчезли в темноте.

Долго лежал Володя в безмолвном огороде, прислушиваясь к грому пушек и перестуку пулеметов, потом встал и пошел ближе к городу. «Как будто я не могу выявлять, где и что у немцев», — подумал мальчишка. Он осмотрелся. Над камышовыми зарослями белело небо.

Сорвав два кабачка и засунув их в карманы штанов, Володя осторожно пополз. При каждом шорохе замирал, всем телом прижимаясь к земле. Часовые его не замечали, но страшно было оттого, что наша артиллерия стреляла по окраине города и вокруг то и дело свистели осколки.

В одном месте Володя чуть не столкнулся с часовым. Чтобы отвлечь его внимание, он бросил камень на крышу дома. Загремело железо. Немец насторожился и пошел за угол.

Тем временем маленький разведчик прошмыгнул через двор и оказался на знакомой улице. Прижимаясь к домам, перебегая от угла к углу, он пробирался все дальше.

Начало светать. С реки Молочной дул прохладный ветер, и промокший мальчик дрожал от холода. В городе не осталось ни одного не пострадавшего от войны дома. Кажется, что горожане покинули Мелитополь.

С трудом Володя нашел дом, в котором жил его друг Толя. Мальчишки вместе ходили на речку, купались, рыбачили. Постучал. Из-за закрытых ставен донесся женский старческий голос:

— Кого надо?

— Где Толька? — спросил он.

— Спит в погребе… А ты кто будешь?

— Друг Тольки, — снова зашептал Володя в щелку ставни.

Из дома вышла старушка. Пропуская мальчика в комнату, она ворчала:

— Стреляют и стреляют… Житья никакого нет. Из-за речки наши палят. И немецкие пушки кругом. На Октябрьской стоит какой-то шестидульный анчихрист, на Сенной площади — орудия, длинные, в небо глядят.

«Зенитки, — сообразил Володя. — Надо запомнить».

Где-то рядом разорвался снаряд.

— Иди-ка ты к Тольке в погреб, — заволновалась старуха. — А то шарахнет в тебя, будешь знать.

В погребе было сыро. Минут пять Володя всматривался в темноту, прежде чем увидел своего друга, который спал на соломе. К нему под бочок и прилег Володя.

— Толька, проснись ты, — начал тормошить он товарища и ткнул пальцем в бок.

— Не коли, — спросонья забормотал тот и открыл глаза. Узнав Володю, обрадовался, заговорил звонким голосом: — А мне приснилось, что меня немцы колют штыком…

— Я тебе кабачков принес, — сказал Володя.

— У нас свои есть, — сонно проговорил Толя.

Разговор дальше не клеился.

— Давай лучше на улицу пойдем, — предложил Володя. — Там пушки стреляют. Ух как интересно!

— Пойдем! — живо согласился Толя и сбросил с себя одеяло.

Они вылезли из погреба. Солнце светило вовсю. Изредка то там, то здесь рвались снаряды.

— Не боишься? — спросил Володя.

— Я ничего не боюсь, — хвастливо заявил Толя и выпятил грудь, как петух. — Теперь хана немцам. Наши идут. Слышь, как бьют пушки?

— Тогда помоги мне в одном деле, — предложил Володя.

— В каком?

— Понимаешь, встретил я вчера своего учителя на улице, а он мне и говорит: после войны наш город музеем будет, — начал сочинять Володя. — Где штаб немецкий был, где пушки у них стояли — везде дощечки потом повесят. Вот нам и нужно эти сведения собрать.

— Музей — это хорошо, — недоверчиво отнесся к его словам Толя и, немного подумав, добавил: — Обманываешь ты, наверное, меня…

— Зачем же тебя обманывать? — сделал обиженный вид маленький разведчик. — Все натурально.

— Я сразу догадался, кто ты такой, — прищурил глаза Толя. — Партизанишь, да?

Володя испуганно замахал руками, ему не хотелось разглашать военную тайну.

— Нет, что ты. Я бродячий. Мать потерял, родных нет.

— Меня не обманешь. Дай честное пионерское, — прошептал Толя. — Самое коммунистическое.

Володя промолчал. А Толя уже горячо шептал ему:

— Я никому не скажу. Ты не бойся… И в разведку с тобой пойду. Я храбрый. А в подвал меня бабка загнала…

Володя молча пожал руку приятелю. Через несколько минут мальчишки уже шныряли по городу, высматривая, где находятся замаскированные батареи врага. Немцы не обращали на маленьких оборванцев никакого внимания. Они не догадывались, зачем один из мальчишек таскает с собой длинный кабачок. А Володя делал на нем ногтем отметки, которые мог расшифровать только сам.

К вечеру, когда пошел мелкий дождь, нужные сведения были уже собраны. Володя решил не сидеть больше ни одной минутки, а пробираться к огородам в сорняк, где в условленном месте должен встретиться с сержантом и Левашевым. Простившись с Толей, он юркнул в дырявый забор и исчез.

— Ква-ква! — тихо подал сигнал Володя.

Ответа нет. Присел в высокую лебеду, притаился. Сердце колотится радостно, и хочется улыбаться. Это от удачной разведки распирает грудь ребячья гордость.

— Ква-ква! — послышалось недалеко.

— Ква-ква! — ответил Володя.

Картофельная ботва зашевелилась, и из нее показалась голова сержанта.

— Все в порядке? — тихо спросил Володя.

— Порядочек. Где ты пропадал?

— Там, где и вы. Разведку делал…

— Идем, голова садовая. Левашев уже у лодки.

— Тогда пошли скорее!

Когда разведчики были около плавней, немцы начали стрелять в небо осветительными ракетами. Несколько секунд от них было светло как днем, а когда они гасли, становилось так темно, что не было видно друг друга.

— Я с закрытыми глазами найду, где наша лодка спрятана, — шепнул Володя.

— Тат-та-та! — заговорил где-то сзади на обрывистом берегу пулемет.

— Бах-бах! — ответило с противоположного берега. Вероятно, это наша пушка прямой наводкой ударила по пулемету. И снова тишина.

На этот раз переправиться было нелегко. Слева по плавням стрелял миномет. Осколки шуршали над головой и шлепались в воду.

— Ух ты, перец с чесноком! — выругался Володя, подражая командиру. По руке что-то царапнуло.

Вот уже видны очертания берега.

— Свои, что ли? — раздался в темноте знакомый голос Фомы.

— Свои, — ответил сержант. Выйдя из лодки, он первым делом попросил закурить. В кулаке Фомы вспыхнул огонек зажигалки, и сержант жадно вдохнул махорочный дым.

— Посветите сюда, — попросил Володя и протянул руку.

Вспыхнула зажигалка, и мальчишка увидел струйку крови, стекающую с локтя.

— Взял я его на свою голову, — сокрушался сержант.

О чем говорили дальше, Володя не помнит. Очнулся он в светлой хате. Туго перевязанная рука ныла. У изголовья сидел подполковник Лепешкин.

— Ну рассказывай, — тихо попросил он и погладил рукой по голове маленького гвардейца. — По закону пороть вас с сержантом надо. Но победителей не судят.

— А мы приказ выполнили, товарищ подполковник. Разве что не так?

— Ладно, докладывай. Все так, все отлично, потому и зашел к тебе.

— У меня все на кабачке отмечено, — сказал Володя и потянулся к штанам, в карманах которых хранились драгоценные кабачки. Увы, карманы были пусты.

— Где кабачки? — испуганно спросил маленький разведчик.

— А вот они, — запросто ответил подполковник и показал на сковородку с жареными кабачками.

— Перец с чесноком! — возмутился Володя. — Непорядок!

— Будет порядок, — ответил командир полка. — Адъютант! Прикажите повару подать перец с чесноком.

— Да не в этом дело! — всплеснул руками маленький разведчик. — Ведь у меня на кабачках все было записано, а вы мою шпаргалку поджарили… — Володя чуть не плакал. — Весь труд теперь даром пропал.

— Это дело поправимое, — успокоил мальчишку командир. — Ты же ведь не забыл, где пушки немецкие стоят?

Позавтракав, Володя стал обстоятельно рассказывать командиру о том, что видел в городе. Подполковник еле успевал делать пометки на топографической карте.

Сведения оказались очень ценными и своевременными. Через несколько дней наши войска пошли в наступление. Советская артиллерия и краснозвездные штурмовики точными ударами сметали с лица земли огневые точки врага, ловко замаскированные на улицах Мелитополя. Им помогли сведения, добытые в тылу фашистов маленьким разведчиком, советским пионером Володей Валаховым.

Подвиг и награда

Левашев оказался настойчивым человеком. Дел у разведчиков по горло, а он за свое:

— Пора, Валахов, за учебу. Командир полка требует, чтобы я учил тебя.

— Как же это так? — удивился мальчишка. — Все воюют, а я задачки решать буду?

— Будешь учиться — останешься в полку. Не будешь — подполковник сам отвезет в детский дом, — припугнул ефрейтор. — Приказ выполняют, а не обсуждают.

Расставаться с полком Володе не хотелось, и он беспрекословно подчинился приказу командира. В часы затишья усердно решал задачки, учил правила грамматики. Разведчики где-то раздобыли роман Толстого «Война и мир». Володя прочитал его своим фронтовым друзьям от корки до корки. Французский текст он пропускал.

— Хорошо читаешь, — с завистью говорил ему Фома, — а у меня вот грамоты маловато. С малых лет работал конюхом. Не учился, а зря. Может, генералом давно бы стал. Словом, берусь за учебу.

Так у ефрейтора Левашева стало два ученика. Но учиться вместе им долго не пришлось.

Как-то раз во время очередного урока в землянку к разведчикам вбежал сержант и приказал им срочно отправляться на открытое партийное собрание в штаб.

В позолоченном осенью саду выступал и гвардии подполковник Лепешкин. Он говорил о том, что скоро полк пойдет в наступление и коммунисты должны быть впереди. В конце своего выступления командир добавил:

— Среди нас есть пионер Валахов. Этот храбрый юный разведчик сделал большое дело! Он достал карту немецкого укрепленного района, выполнял важное боевое задание. Но теперь, когда начнется наступление, ему надо быть в тылу. Так что учтите это, товарищ Валахов!

Потом выступали коммунисты и комсомольцы. Они говорили о том, как лучше выполнить приказ командования, заверяли, что будут в бою смелыми, и обещали обязательно победить врага.

Хотелось и Володе быть таким, как все коммунисты и комсомольцы, тоже пойти в бой, но он знал: нарушать приказ нельзя.

— Это будет страшный бой, — сказал Левашев. — И командир полка прав, что Володя не должен быть на передовой.

На следующий день, на рассвете, начался такой грохот, что казалось, сама земля разваливается на части.

Володя выбежал из землянки. Грохот заглушал все. Стреляли пушки, пулеметы, сотрясали воздух своим гулом гвардейские минометы «катюши», ревели самолеты.

На военном языке это называется артиллерийской и авиационной подготовкой атаки. Наступление началось по всему фронту.

Володя вбежал на высотку, хотел посмотреть, что творится вокруг, но высотка оказалась уже занятой. Там в неглубоком окопчике стояли генерал и несколько офицеров.

— Рядовой Валахов, разведчик роты из полка Лепешкина, — доложил Володя и вытянулся в струнку.

Генерал строго посмотрел на маленького солдата и, обращаясь к одному из офицеров, спросил:

— Что тут Лепешкин, детский сад развел, что ли?

Офицер что-то шепнул генералу, и лицо того сразу подобрело.

— Слышал, слышал о таком, — заговорил он. — Хорошую карту раздобыл, но воевать ему все-таки рановато.

— Товарищ генерал, разрешите в стереотрубу посмотреть, — нерешительно попросил Володя.

— Посмотри, — разрешил генерал.

Прильнув к трубе, Володя увидел танки. Они стреляли с ходу. Из сада, сверкая клинками, выскочили конники. Артиллеристы катили вперед пушки, останавливались, стреляли и снова катили. Володя водил стереотрубу то вправо, то влево, но знакомых разведчиков так и не увидел. Все пехотинцы казались одинаковыми. Бежали, падали и снова бежали.

— Насмотрелся? — спросил генерал. — А теперь срочно в тыл. — Генерал окинул Володю взглядом и тяжело вздохнул: — А эту записку передай своему командиру полка после боя.

— Есть! — ответил маленький солдат. Он ушел с НП генерала, но ему хотелось быть там, где идет бой, и самому сразиться с врагом, и казалось, что это совсем просто: стреляй, догоняй удирающих фашистов.

— Где ты болтаешься? — напустился на Володю Фома, когда тот вернулся в землянку. — Полк в наступление пошел, а меня нянькой к тебе приставили… Разве это дело?

— А я тебя не держу, — буркнул Володя. — Без разрешения я сам туда не пойду. Раз нельзя, значит, нельзя.

— Тогда я пойду, а ты около кухни побудь, — заторопился Фома и, взяв автомат, выскочил из землянки.

На окраине Мелитополя стоял несмолкаемый гул. Стреляли орудия, громыхали танки, пикировали из-за облаков самолеты. Поодиночке и группами шли в тыл раненые. У кого обмотана голова, у кого рука, нога… То здесь, то там, прямо возле хат, рвутся снаряды. Огрызаются гитлеровцы.

Розовощекий повар то и дело поглядывал туда, откуда доносился грохот боя, ругался:

— Каша давно готова, а куда подавать кухню, черт знает! Солдаты небось проголодались.

Володя молчал. Какое ему было дело до какой-то каши, когда его товарищи сражаются с врагом, когда вокруг такое творится.

— Может быть, ты сбегаешь и узнаешь у командира, куда кашу подавать? — не унимался повар. — Вот черти. Гляди, и к вечеру не затихнет.

Володе только того и нужно было. Сбросив фартук, он побежал в сторону грохота. Миновал лощину, оказался на пригорке.

— Ты куда? — окликнул его солдат из окопчика.

— Командира ищу! — второпях ответил Володя и побежал дальше. Запыхался. Кажется, рядом стреляют, а людей нет. Над головой просвистел снаряд. Мальчишка скатился в воронку и, к своему удивлению, увидел там Левашева.

— А ты зачем здесь?

— Командира ищу. Спросить надо, куда обед подавать.

— Уходи немедленно, сейчас не до обеда, — рассердился ефрейтор. Он сказал еще что-то, но Володя не расслышал его слов. Со стороны противника ударили сразу несколько орудий и пулеметов. Левашев чуть пригнулся, а потом, выглянув из воронки, начал строчить из автомата.

— Сиди тут! — крикнул он Володе и куда-то побежал.

Терпкий запах пороховой гари ударил в нос. Мальчишка тоже выглянул из воронки. Совсем рядом лежали два убитых немца. А чуть подальше валялся перевернутый вверх колесами пулемет. Володя, оказывается, очутился в самом пекле боя. Он видел, как с автоматом бежал его командир — разведчик Петя. Потом неожиданно взмахнул руками и, выронив автомат, упал.

— Петю убили! — не своим голосом закричал Володя. — Убили!

Вдруг откуда-то появился капитан — командир батальона.

— Левашев! — крикнул капитан. — Возьми пару солдат и зайди справа, а я по картофельному полю попытаюсь в лоб ударить.

— Куда кашу нести? — спросил Володя, вспомнив поручение, но командир или не расслышал, или ему было не до каши. Кругом стояла оглушительная трескотня. Он лишь махнул рукой: уходи!

Справа Левашев не смог зайти. В картофельном поле солдаты были на виду. Лишь одна борозда была чуть глубже других и над ней сплелась ботва, но надо быть очень маленьким, чтоб, прижавшись к земле, подползти к вражескому окопу, из которого строчит пулемет.

Наши бойцы залегли. Вражеский пулемет не замолкал. Он не давал поднять головы нашим солдатам.

Капитан, пригнувшись, пробежал мимо Володи и крикнул:

— А ты марш отсюда!

Пулемет врага все стрелял и стрелял. Рядом в окопе стонал раненый пожилой солдат.

— Да нешто на него управы нету! Незаметно надо…

Володя посмотрел вокруг. На глаза попалась противотанковая граната, видимо кем-то забытая в окопчике. Мальчишка несказанно обрадовался находке. Такой штукой не только пулемет, а самую большую пушку можно заставить замолчать. Он знал, как обращаться с нею, хотя еще никогда не бросал.

Не сознавая смертельной опасности, Володя выбрался из окопа и пополз по той заросшей ботвой борозде к курганчику, с которого строчил пулемет врага. За ворот гимнастерки сыпалась сухая картофельная ботва. На зубах хрустел песок. Пулемет стрелял рядом.

Володя еще прополз немного и неожиданно свалился в старый окоп. Согнувшись, прошел вперед и увидал ветки, за ветками, рукой подать, гитлеровцы. Володя знал, рядом подмога. Он быстро встал и крикнул что было сил:

— Ага! Попались! — Взмахнув гранатой, он застыл над фашистскими вояками. Пулемет сразу замолчал.

Фашисты могли убить Володю, но в руках у него — противотанковая граната. Упади маленький солдат, скошенный вражеской пулей, граната мгновенно взорвется со страшной силой — и тогда всем «капут».

Воспользовавшись коротким замешательством противника, наши бойцы ринулись в атаку.

— Руки вверх! — услышал Володя над окопом знакомый голос и увидел капитана. — Не шевелиться!

Немцы, задрав руки, злобно смотрели на маленького советского солдата, который заставил их сложить оружие.

— Отвести пленных в тыл! — приказал капитан и, кивнув на противотанковую гранату в руках Володи, стал ругаться: — Знаешь, что этой штукой танк разбить можно? А ты схватил. Погоди, устрою тебе баню.

— А я что, дурак? — простодушно ответил Володя. — Я вытащил из нее запал для безопасности. Вот смотрите.

Стоявшие рядом солдаты громко рассмеялись. А гитлеровцы переглянулись.

Капитан сначала улыбнулся, потом насупил брови:

— Ладно, ведите их вместе с Левашевым. А это тебе, — командир подарил юному разведчику новенький парабеллум.

…Через пять дней, когда уже был освобожден Мелитополь, Лепешкин навестил Володю.

— Приехал пороть тебя за непослушание, — шутил он. — Вот и в записке, которую ты передал мне, командующий так и пишет: «пороть». Правда, не тебя, а меня хочет генерал пороть.

«Я больше не буду», — хотел сказать мальчишка, но промолчал.

А подполковник, вынув из кармана медаль «За отвагу», уже серьезным голосом произнес:

— От имени Президиума Верховного Совета СССР вручаю тебе награду. — Прикрепляя медаль к гимнастерке маленького солдата, добавил: — Кроме того, тебе присвоено звание сержанта.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил Володя.

Командир был весел. Полк отлично выполнил боевую задачу. Многие гвардейцы и сам командир были награждены боевыми орденами.

В тот же день полк двинулся вперед. Маленький сержант ехал на вороном коне рядом с подполковником Лепешкиным. Медаль он прикрепил на борт шинели. Через плечо на ремне висел пистолет.

Когда полк проходил по улицам Мелитополя, Володя увидел Толю. Мальчишка стоял с лопатой возле дома и смотрел на солдат-освободителей.

— Толька! — крикнул Володя и помахал приятелю рукой.

Толя узнал товарища, но нисколько не удивился, увидев его на коне и в военной форме.

— Уходишь? — спросил он.

— Победим Гитлера, приеду! А что ты делаешь?

— Закапываю воронки. Приезжай, Вовка!

— Ладно! — крикнул Володя и повернулся к приятелю так, чтобы тот увидел медаль на отвороте шинели. Но Толя медали не заметил. Он помахал над головой старой шапкой и крикнул вдогонку:

— А Кривого бомбой убило!

— Ну и пусть! — без сожаления отозвался Володя.

Уже вечерело. Мелитополь позади. Полк шел через разбитый полустанок. И там Володя увидал идущих под конвоем полицейских и железнодорожников.

— Вова! Вова! — вдруг послышался голос из черной кучки идущих людей. — Вова! Скажи им, что я на немцев не работал.

Володя узнал дядю Александра, забилось сердце, и стало до тошноты противно.

— Ты предатель Родины! — крикнул Володя и отвернулся.

— Видал, родня нашлась, — сплюнул Фома. — Это тот, о котором ты рассказывал?

— Он самый, — сказал Володя, задыхаясь от злости. — Шкура.

Кучка людей в черном удалилась, но все еще слышалось:

— Вова! Скажи им…

На учебу

Это было на Днепре. Володя впервые в своей жизни получил письмо. Конверт из старой, пожелтевшей обложки ученической тетради. Письмо было от матери. Не дочитав его, Володя побежал к разведчикам.

— От мамы… — только и мог выговорить он, протягивая письмо Левашеву.

— Читай вслух, — попросил Фома. Его поддержали другие разведчики. Левашев кашлянул и, разгладив на ладони листок, начал громко читать:

— «Здравствуй, сынок Володя! Вчера пришел председатель колхоза и говорит: „Мария, радуйся! Письмо тебе от Володи“. Я так и обомлела. Значит, жив ты, мой родной! Где же ты теперь? Неужели правда, воюешь, как настоящий солдат? Ведь тебе…»

Левашев поперхнулся и хотел пропустить, что было написано дальше, но Фома протрубил:

— Читай подряд!

— «Ведь тебе только тринадцать годков, — продолжал читать ефрейтор. — Страшно тебе, наверно, на фронте? Ты уж попроси командира, чтобы отпустил домой.

А мне, родной, тоже досталось от фашистов. Немцы собрали в селе баб и погнали, как скот, в Германию. Кормили жмыхом да сырой свеклой. А били они нас без жалости. Может быть, и в живых не остались, если бы не разбила Красная Армия поганых фашистов.

Колхоз наш пока бедный. Мужиков нет, машины в армию отдали. В поле — одни бабы да малыши. Я не работаю. Лежу пластом и кровью харкаю.

Спрашивал о тебе Клименко. Тот „дед“, которого мы видали у тюрьмы. Я его не узнала сразу. Рассказывал он, как вез тебя когда-то на коне в Васильевку. Партизанил он. И того мальчика, и нашего дядю Толю спасли партизаны, не дали немцам расстрелять их. А теперь работает Клименко в районе секретарем партии. Пропиши, сыночек, долго ли еще воевать будешь? Если командир не пустит тебя домой, то служи усердно, начальство слушайся, а фашистов бей нещадно. Отомсти им за все наши страдания, дорогой мой маленький солдатик. А кончится война — учись на командира. Может, и я доживу до тех лет, чтобы на тебя полюбоваться.

Пропиши мне, сынок, где ты, сыт ли, одет ли, не обижают ли тебя.

Целую тебя крепко. Твоя мама».

— Тут есть приписка, — добавил Левашев и прочел: — «Вовка, это я писал. Мама диктовала. Плохо ей. Ну, бывай. Твой брат Виктор».

Фома молча подошел к Левашеву и, взяв у него письмо, заговорил гневным голосом:

— Вы слыхали, братцы? Да разве после всего этого можно щадить фашистов? Гнать их и бить нещадно!

— Правильно! — хором ответили разведчики. — Бить врагов беспощадно!

В тот же день в полку было общее собрание. Гвардии подполковник Лепешкин сам читал солдатам письмо Володиной матери. Выступали офицеры и солдаты. Все они клялись беспощадно бить фашистов. Тут же коллективно был написан ответ. В письме командир хвалил Володю, рассказывал о его подвигах. Но заканчивалось оно неожиданно для маленького сержанта Валахова: «Будьте спокойны за судьбу вашего сына. Завтра он едет в Москву. Посылаем его учиться в суворовское училище. Через год приедет к вам на каникулы».

Володя не знал, радоваться ему или огорчаться. Как поступить в этом случае, подсказал Левашев:

— Приказ есть приказ. Выполняй.

Проводы были сердечными. Солдаты обнимали и целовали своего маленького друга. Подарили ему новенькую шинель с погонами сержанта, сапоги, полевую сумку и компас, трофейные часы, снабдили деньгами на дорогу. До штаба армии, где Володя должен был получить документы, его провожали Фома и Левашев. Всю дорогу вспоминали о минувших боях, говорили о счастливой жизни, которая наступит после войны.

— Мне бы сейчас за плугом походить, — вздыхал Фома и с грустью смотрел на свои большие руки.

— А я по ребятишкам соскучился. В школу хочется, — поддакивал Фоме бывший учитель Левашев.

За разговорами не заметили, как подъехали к штабу. Кругом было много офицеров. Маленький сержант еле успевал приветствовать их. Мимо прошел генерал. Володя вытянулся в струнку. Поприветствовал его. А генерал прошел мимо и внимания не обратил на маленького воина.

— Непорядок, — пошутил Фома. — Все же ты гвардии сержант, а генерал тебя не заметил.

Расстегнув шинель так, чтобы была видна медаль, Володя юркнул в генеральскую землянку.

— Товарищ генерал! Гвардии сержант Валахов! — представился он генералу. — Разрешите обратиться?

— Обращайтесь, — устало ответил генерал, не поднимая головы. Он рассматривал какую-то карту.

— Когда вы шли, я отдал вам честь, а вы почему-то не ответили.

Генерал бросил карандаш на стол и, сняв очки, с удивлением посмотрел на мальчишку.

— Дорогой ты мой сержантик, — заговорил он ласково, — устал я. Понимаешь, устал. Людей не замечаю. Ты уж извини меня.

Володя улыбнулся и не знал, что ответить.

— Вот и встретились мы еще раз, — сказал генерал. — Звонил ваш командир. Одобряю. Я еще тогда в записке писал Лепешкину: «Пришли его мне, определю». Жаль было расстаться. Ну ладно. Значит, учиться хочешь? — спросил генерал.

— Хочу!

— Вот и прекрасно! В Москву, в суворовское училище поедешь.

Володя хотел уже выйти из землянки, но, вспомнив своих друзей, замешкался у порога.

— Ну что еще у тебя? — спросил генерал. — Выкладывай.

Немного смущаясь, Валахов рассказал о Фоме и Левашеве и попросил генерала отпустить их домой к мирному труду.

— Не могу, товарищ сержант! Нам предстоят еще тяжелые бои. Пусть уж потерпят твои друзья еще немного.

— Они не просили. Это я сам…

— Очень хорошо, что ты о людях заботишься, — похвалил Володю генерал. — Хороший командир из тебя получится. Ну, а сейчас иди, поезд через час отходит.

Около землянки Володю ждали Левашев и Фома. Тут же стояла грузовая машина, на которой ему предстояло ехать на прифронтовую железнодорожную станцию.

Когда Володя был уже в кузове, Фома, смахнув жестким рукавом слезу, попросил:

— Генералом станешь, нас не забывай… И застегнись, простынешь.

— Смотри учись хорошенько! — крикнул вслед отходящей машине Левашев и помахал рукой.

На железнодорожной станции было шумно. Кругом сновали люди. Слышались шутки, а на душе у Володи было тоскливо. Никак он не мог забыть друзей-однополчан.

В комендатуре его покормили. Потом какой-то майор положил ему в кожаную сумку документы и проводил до вагона.

Пассажиры с удивлением и уважением рассматривали маленького сержанта, расспрашивали, за какой подвиг получил он медаль. Сначала Володя охотно отвечал, а потом ему все это надоело и он, забравшись на верхнюю полку, заснул.

…Проснулся в Луганске. Было солнечное утро.

— Сходил бы ты, сынок, да купил яичек на базаре, — попросила его старушка, соседка по купе. Володя побежал выполнять просьбу. Но не успел он выйти из вагона, как услышал крик:

— Держи, держи! Кошелек украл!

Мимо пробежал оборванный мальчишка, а следом за ним женщина, взывающая о помощи.

Володя кинулся за воришкой. Тот под вагон — и Володя туда. Тот на крутую насыпь — и Володя следом. Наконец он ловкой подножкой сбил воришку с ног и, к своему удивлению, узнал в нем детдомовского атамана Малютку.

— Отпусти, дяденька, — захныкал тот.

— Какой же я дяденька? Не узнаешь, что ли?

Малютка зло посмотрел на маленького сержанта и выхватил из кармана нож. Володя отскочил в сторону, а потом резко ударил вора по руке. Самодельная финка упала на мостовую.

— А, ты так, — не на шутку рассердился Володя и выхватил пистолет. Малютка задрожал от страха.

— Эй, товарищ боец! — крикнул он пожилому солдату, идущему к вокзалу.

— Слушаю вас, товарищ сержант!

— Отведите этого грубияна в милицию и передайте, что его задержал бывший воспитанник Мариупольского детского дома сержант Владимир Валахов!

— Понятно! — протянул солдат и, недоверчиво посмотрев на Володю, попросил показать документы.

Володя важно раскрыл кожаную полевую сумку, порылся в ней и, найдя документы, протянул их солдату.

— Все в порядке, товарищ сержант, — еще раз козырнул солдат и взял Малютку за шиворот.

— Правильно! — раздались голоса из толпы. — Так и надо!

— Возьмите ваш кошелек, — вежливо обратился Володя к пострадавшей.

Та не знала, как отблагодарить своего защитника. В душевном порыве она по-матерински поцеловала его.

— Что же ты, сынок, не купил ничего? — спросила у Володи старушка, когда он вернулся в вагон.

— Некогда было ему, — вмешалась в разговор другая соседка, — он сейчас вора схватил. Нож отнял.

Старушка всплеснула руками и недоверчиво посмотрела на мальчика, но, заметив у него медаль, проговорила:

— Сразу видно, геройский паренек.

А геройский паренек тем временем читал записку, которую обнаружил в сумке с продуктами. Вот что писалось в ней: «Настоящий пистолет мы у тебя взяли. Зачем он тебе в Москве? А в кобуру положили деревянный. Его ловко, мастерски сделал Фома. Береги как память о Фоме. Золотые руки! Не сердись. Левашев и другие».

В Мичуринске Володю встретил военный комендант.

— Приказано посадить вас в мягкий вагон, — сообщил он и поинтересовался, зачем едет сержант в Москву.

— На учебу! — с гордостью ответил мальчишка. — В суворовское.

— А генерал Герасименко случайно не твой родственник? Лично по телефону вчера говорил, просил позаботиться о тебе.

— Это наш командующий, — сказал Володя. — В боях вместе бывали, — с гордостью добавил он.

— Ну, герой, генерала Герасименко я знаю давно. Большую честь оказал тебе генерал. Не подводи, оправдай доверие в учебе.

— Постараюсь.

Посадив юного фронтовика в поезд, комендант ушел, и Володя остался в купе один. Поезд долго стоял на станции. В окно было видно, как пассажиры спорили с проводниками, упрашивали пустить их хотя бы в тамбур.

— Мест нет! — громко кричали те и оттесняли пассажиров от вагонных дверей.

— Как же нет? — спросил Володя у проводницы, которая убирала в купе. — Говорите, мест нет, а у меня тут три свободных.

— Вы, товарищ сержант, по особому билету едете. Броня. Понятно вам? — ответила женщина, продолжая мести пол.

Володя постучал кулаком по деревянной стене и рассмеялся:

— Ну разве это броня? Броня у танка бывает…

— В вагоне тоже бывает, — пояснила проводница и улыбнулась. — Если место забронировано, его никто не займет, кроме того, кому оно предназначено.

— Понятно, — протянул Володя и, желая показать себя заправским солдатом, спросил: — Привал-то надолго здесь?

— Час стоять будем.

Посмотрев на трофейные часы, Володя кашлянул.

— Пойду в разведку. Может, знакомых встречу, — сказал он проводнице и, выйдя из вагона, стал важно прохаживаться по перрону. Потом пошел в вокзал. Там было полно народу. И вдруг он увидал Олю… Она была с матерью. А говорил брат, что она погибла. Володя подбежал к ним и остановился. Девочка удивленно посмотрела на него.

— Почему он так смотрит на меня? — наклонилась она к матери.

— Спроси у него, не знаю, — улыбнулась незнакомая женщина и тоже посмотрела на маленького сержанта удивленно.

— Здравствуй, Оля! — прошептал Володя несмело.

Девочка пожала плечами.

— Вы ошиблись, — заговорила женщина. — Ее зовут Нелей.

— Тогда простите, — начал извиняться сержант. — Она очень на Олю похожа. А Олю фашисты сожгли. Вот я и думал…

— Понимаю, — серьезно сказала женщина и зачем-то сняла пушинку с Володиной шинели. — Вы дружили? Это печально…

— Ты немцев убивал? — спросила девочка, заметив у мальчика медаль.

— Приходилось. Но больше в плен брал, — важно ответил гвардеец. — Если не сдавались, уничтожал…

— Куда же вы теперь путь держите? — поинтересовалась мать Нели.

— В Москву, на учебу! Без военного образования генералом не станешь.

— А мы в Ленинград. Да вот сидим пятый день. Мест нет, — вздохнула женщина. — Что-то невероятное творится. И когда мы приедем в родной Ленинград?

— А в Ленинград через Москву?

— Фу! А еще сержант. Географии не знаешь, — рассмеялась Неля.

— Я географию на фронте не изучал, — обиделся Володя и полез в карман за часами. Посмотрев на циферблат, заторопился: — Ну ладно, пойду. А то поезд скоро уйдет.

Около дверей он еще раз оглянулся и посмотрел на Нелю. Ну до чего ж она похожа на Олю! Как две капельки воды.

В вагоне Володя сразу же повел переговоры с проводницей.

— Тетя, а знакомых можно в мое купе пригласить? — спросил он.

— Нельзя! — отрезала проводница. — Без билетов никого!

— А если билет купить?

— А деньги у тебя есть? — уже другим тоном заговорила проводница.

Володя достал из сумки пачку денег и молча положил на столик.

Глаза у проводницы блеснули. Засовывая деньги в карман, она, подмигнув, сказала:

— Беги за своими знакомыми, да быстрей.

Володя стрелой вылетел из вагона.

— Собирайте вещи и за мной! — приказал он Неле и ее матери. — Я купил вам билет. В мягкий вагон.

Через несколько минут его новые знакомые сидели в купе. Сержант достал из мешка сало, хлеб, консервы.

— Ешьте, ешьте, — угощал он новых знакомых. — Это гвардейский харч.

После обеда маленький сержант рассказывал о боях, а Неля о том, как они с матерью жили в эвакуации. Тоже голодали. И под бомбежкой были.

Наговорившись досыта, Володя и Неля начали шалить, как маленькие дети, и даже поссорились из-за того, что не поделили солнце. Это такая игра была у них: что увидят, кричат: «Это мое!»

Володе с новыми знакомыми было весело и хорошо. За разговорами время прошло быстро, и Володя сожалел, что так скоро приехали в Москву.

В Москве Владимир Валахов нашел недалеко от метро «Кропоткинская» Управление суворовскими училищами и предстал перед генералом.

— Гвардии сержант Валахов прибыл на учебу! — доложил он.

— Фронтовик? — спросил генерал.

— Так точно! — Володя то и дело козырял и стучал каблуками, думая, что этим самым выражает свою дисциплинированность и готовность выполнить приказ генерала.

— А зачем ты дергаешься? Тоже мне, гусар… Учиться как будешь, хорошо?

— Так точно! Хорошо буду учиться. Даже отлично! — заверил маленький сержант генерала.

Послесловие

Но своего слова Володя не сдержал.

Трижды убегал он из суворовского училища, и каждый раз его ловили. Дальше Курского вокзала убегать не удавалось.

— И не стыдно тебе? — совестил генерал. — Товарищи на фронте думают, что учишься, а ты…

— Учиться никогда не поздно. Я фашистам хочу мстить, — твердил Володя. — Не хочу с мелкотой за партой сидеть.

— Приказываю учиться, гвардеец! — сердился генерал.

Приказы и уговоры не помогли: учился Володя плохо. Однажды после очередного побега, когда офицер-воспитатель привел Володю в училище, он увидел на своей койке письмо. Маленькое, треугольное. Письмо было печальное. Брат Виктор писал:

Никто не видел, куда исчез суворовец Валахов. Шинель и шапка на месте, на койке разорванный конверт, все цело, а мальчишки нет. Все училище было поднято на ноги. Казалось, что нет такого уголка, куда бы ни заглянули офицеры. Известили милицию. И лишь ночью дежурный по училищу, проходя по лестничной площадке, услышал, как кто-то плачет на чердаке. Прижавшись к трубе, Володя сидел на пыльной балке и, закрыв лицо руками, плакал.

Неутешное горе мальчика тяжелым камнем легло на всю роту суворовцев. Но как бы тяжело оно ни было, его нужно пересилить, забыть и продолжать начатое дело. И Володя пересилил горе.

А вскоре произошло другое событие. Уже радостное. В гости к Володе приехал ефрейтор Левашев.

Мальчишка вбежал в вестибюль и увидел своего фронтового друга. Он стоял около стенда и рассматривал фотографии суворовцев — отличников учебы. Стоял на одной ноге. Сердце у Володи замерло от испуга. А Левашев, шагнув к нему на костылях, заговорил:

— Здорово, суворовец! Я тут вот фотографии разглядываю, а твоей почему-то нет среди отличников.

— Как же это, а? — кивнул Володя на единственную ногу ефрейтора.

— Как видишь… Отвоевался я.

— А как остальные?

— Фома погиб, — глухо сказал Левашев и опустился на стул, стоявший около стенда. — Остальные пока живы, о тебе спрашивают, беспокоятся, почему не пишешь, как учишься. Всем хочется знать, какой суворовец получится из фронтовика.

Суворовец промолчал. Он понял, что Левашеву уже рассказали о его проделках.

— Нельзя так, Володя, — отцовским тоном заговорил ефрейтор и постучал костылем по стенду. — Ты фронтовик, награду правительственную имеешь. Ты для ребят должен быть примером. Я ведь знаю, как хотелось твоей матери, чтобы ты учился на офицера.

Долго еще говорили они. А на прощание крепко обнялись. Многое понял в эти дли маленький сержант.

…И в болезни бывает перелом, и в ходе войны, когда силы противника почти равные. Бывает переломный период и в характере человека. Наступил он и у Володи.

Суворовское училище Владимир Валахов закончил с золотой медалью. Затем поступил в Ленинградское военное училище и отлично закончил его.

И после войны нашлось место подвигу. Ровно год рота Владимира Валахова разминировала под Новгородом те места, где шли бои с фашистами. Тысячи мин, забытых и брошенных снарядов обезвредили воины роты.

Теперь ребята Новгородской области могут спокойно бегать по лугам и лесам.

Офицер Валахов закончил инженерный факультет одной из военных академий в Москве. Вскоре стал командиром танкового батальона на Дальнем Востоке.

На тактических учениях танк, в котором был командир Валахов, неожиданно сорвался с обрыва и перевернулся. Владимир Дмитриевич повредил позвоночник. Он теперь не может командовать подразделением, но и для него нашлось почетное дело: инженер-подполковник Валахов стал преподавателем в военном училище. Владимир Дмитриевич частый гость у школьников. Офицеру-фронтовику, смолоду ставшему в строй защитников Родины, есть что рассказать ребятам.