Юногвардейцы [сборник 1973, худ. Л. Гритчин]

Штаб ЮТФ разгромлен

В Тамбове на тихой Лермонтовской улице в старом купеческом деревянном доме, на месте которого построено современное здание, жили в годы войны Петя Волков, Женька-голубятник и усеянная до ушей веснушками Танюшка. Конечно, жили они не одни, а вместе с родителями.

Петин отец был слесарь на заводе, Женькин — военный прокурор, а Танюшкин погиб в боях с японцами у озера Хасан. Ее мама работала врачом в городской больнице.

Все три семьи жили дружно, весело. Теплыми летними вечерами собирались в беседке возле сирени во дворе, пили чай из большого желтого самовара, потом играли в лото и рассказывали забавные истории, которые любили слушать ребята.

Война все поломала. Петин отец сразу же ушел на фронт, мать поступила работать на завод. Женькин отец стал редко появляться дома, потому что часто уезжал в командировки, а Танина мама, к удивлению всех ребят двора, стала военным врачом. В зеленых петличках на ее гимнастерке поблескивали красные прямоугольнички военного врача третьего ранга, что соответствовало званию «капитан».

По радио в то время часто говорили, что все должны помогать фронту, на улицах висели плакаты «Смерть немецким оккупантам!», а в городском парке в железной клетке сидел звероподобный, с хвостом и когтистыми лапами — Гитлер. Хотя и не настоящий, но страшный. Смотрели люди и говорили: «Скорее бы посадить взбесившегося фашиста вот так в клетку, узнал бы он, как идти войной на нас».

Все горели желанием поскорее разделаться с врагом. Война — это прерванная мирная жизнь, разлука с родными и знакомыми, смерть многих тысяч людей, сожженные города и села, голод, нужда и всеобщее горе людей. И хотя Петя, Женя и Таня были далеко в тылу и гром войны в то время до них не доходил, все они понимали, что настало время, когда никто не имеет права оставаться в стороне от борьбы с врагом. Но что делать? Как и чем помочь Советской Армии громить врага?

— Давайте убежим на фронт, — предложил однажды Женька-голубятник. — Я и голубей своих возьму, пригодятся.

Полагаясь на Женьку, потому что он постарше, да и к тому же сын кадрового военного, Петя и Таня вступили с голубятником в тайный заговор. Было решено хорошенько подготовиться, изучить военное дело, собрать необходимые вещи, а уж потом тайком от родителей бежать на фронт.

Свои собрания ребята устраивали на чердаке, где жили голуби. Там они устроили склад вещей и сухарей, необходимых в дорогу. Теперь это был не просто чердак, а штаб ЮТФ, что означало: юные тамбовские фронтовики. Иногда Женька зазывал туда ребят из соседних домов и, предварительно взяв клятву хранить разговор в секрете, записывал их в команду ЮТФ.

Начальником штаба Женька-голубятник назначил сам себя. Ребята не возражали, потому что другой подходящей кандидатуры не было. Все они считали его красивым парнем: светловолосая челка, голубые глаза, прямой нос, а не пуговка, как у Пети, и лицо без единого пятнышка, не то, что у Танюшки. Пальцы у Женьки костлявые, большие, на фронте такие пригодились бы. Да и рост гвардейский: сто семьдесят, а ему только четырнадцать лет. Правда, учился Женька плохо, но это не угнетало начальника штаба. «На фронте сила нужна, — говорил он, — а не грамматика».

Заместителем начальника штаба был Петя Волков. Ему лишь десять лет, но он мальчик крепкий и смелый, отличник. Пете было поручено писать штабные приказы. Он даже присягу сочинил: «Мы, юные тамбовские фронтовики, торжественно клянемся лупить фашистов и не покидать поле боя, если даже ранят».

Потом Женька, Петя и Таня придумали обязанности членов ЮТФ и дали списать другим ребятам. И все, как казалось ребятам, шло отлично, но кто-то предал их. У какого-то мальчишки с другой улицы мать обнаружила переписанные обязанности ЮТФ:

― сохранить тайну побега;

― изучить винтовку;

― уметь перевязывать раны;

― тащить из дома все, что скажет начальник штаба;

― не хныкать в бою.

По подписям: «начальник штаба ЮТФ Жек (Женька Чернов), заместитель Петр Волков и медицинская сестра Таня Цибуля» — мамаша узнала зачинщиков сговора и пожаловалась отцу Женьки. И все их планы расстроились.

Отец выпорол Женьку ремнем, запер на огромный замок лаз на чердак и сказал:

— Тайным заговорам у нас не место. Хотите фронту помогать, идите в совхоз, работайте, овощи нужны армии.

Петю и Таню не наказали, но долгую нотацию прочли. На этом штаб ЮТФ прекратил свое существование, но желание попасть на фронт у ребят осталось. Женька, хотя и пострадал больше всех, все же сказал Пете: «Не сдавайся, мы все равно убежим на фронт…»

Таня вскоре с другими девочками стала ходить в госпиталь, помогать медицинским сестрам и санитаркам ухаживать аа ранеными, и убегать на фронт уже не хотела, а Петя не знал, что лучше: на фронт податься с Женькой или остаться дома? Решил посоветоваться с отцом и написал длинное и обстоятельное письмо в действующую армию.

В лес к деду Емельяну

Ночью немецкие самолеты бомбили Котовск, и взрывы, похожие на гром, были слышны в Тамбове. До утра все жильцы дома на Лермонтовской улице сидели в бомбоубежище, которое было отрыто во дворе на том месте, где до войны стояла увитая хмелем беседка. Беседку сломали, а доски пошли на крышу земляной щели. Это и было бомбоубежище. Сырое и тесное. Только и там страх не проходил. Так и казалось, что прилетят фашистские самолеты непременно на Лермонтовскую улицу и первая же бомба попадет прямо в бомбоубежище.

Рано утром, когда солнце едва коснулось крыш домов и жильцы дома разошлись по своим квартирам, заскрипели ворота и во двор въехал на телеге Петин дедушка — лесник Емельян Иванович Волков. Бородатый, в пыльных большущих сапогах, через плечо кожаная сумка, на картузе дубовые листики из латуни.

— Услышал ночью бомбежку, дай, думаю, поеду в Тамбов, проведаю, живы, нет ли наши… Вот ведь, зверь, до Тамбова добрался!

Петина мать к дедушке — с просьбой:

— Папаша, забери Петю, опасно тут. Да и сил нет одной мне с ним.

— Что же, не противлюсь. Могу хоть всех взять в лес, — ответил дед Емельян, распрягая лошадь. — Вот делишки свои в городе закончу и поедем. Чего уж тут.

Но никто, кроме Пети, в лес не поехал. Взрослые были заняты делом, а Женька и Таня наотрез отказались.

Женька сказал:

— Не хочу комаров кормить.

А Таня выставила более важную причину:

— А как же раненые? Не могу. Мне в госпиталь ходить надо.

В полдень, когда дед Емельян закончил свои делишки, а Петина мать пришла с завода на обед, состоялись Петины проводы. Уезжал он не с охотой. Что хорошего в лесу? Скучно, комары, товарищей нет, к тому же звери бродят там небось. Да и на фронт оттуда не убежишь, далеко. Мальчишка насупился. Белесые брови взъерошились, вот-вот захлюпает.

Елизавета Ивановна — Петина мать, убеждала сына:

— Пойми, некогда мне с тобой заниматься, весь день ты один. Да и беспокойно здесь, бомбит германец проклятый…

— Ничего, там у нас пока тихо, — подбадривал дед Емельян. — А ежели душа не вынесет, тосковать будет, я его живо назад привезу. Мне мужик нужен, а не гимназистка с оттопыренным мизинцем.

Женька-голубятник бросил шест с тряпкой на конце и, как будто вчера ничего не случилось, никакой порки не было, сказал с усмешкой:

— Что, в ссылку?

— Иди, иди, гоняй голубей, — сказала Елизавета Ивановна, укладывая Петины вещи на телегу. — Обормот несчастный. Он без тебя там хоть по чердакам лазить не будет.

— А я что? — затараторил Женька. — Я ничего.

«Да, жаль, что приходится уезжать, главное, не сбылась мечта, — подумал Петя. — А может, оттуда легче бежать? Уйдет куда-нибудь дед, останусь один в доме и убегу, — мелькнула мысль. — Доберусь до фронта как-нибудь».

— Ты один не убегай туда, куда мы хотели, — на всякий случай предупредил Петя своего товарища.

— Ладно, посмотрим, — многозначительно ответил тот.

— Куда он убежит? — усмехнулась Петина мать. — Он в лес-то поехать побоялся… Фронтовик тоже мне. Иди, иди, не стой над душой.

— Кха! — крикнул Женька и засвистел пронзительно. Он стал отчаянно размахивать шестом, и голуби дружно поднялись с крыши.

— Босиком не бегай, в озере не купайся, дедушку слушайся, — наставляла Елизавета Ивановна сына. — Письма отцу пиши. Адрес в кармане куртки. От дома не отходи далеко.

— Ну ладно, знаю я, — отвечал Петя и краснел со стыда. — Не маленький, знаю.

— Спать ложись вовремя, руки мой.

— Да ладно, знаю.

Пете хотелось казаться взрослее своих лет, поэтому советы матери в присутствии Женьки и дедушки смущали его.

— А если в Тамбов немцы ворвутся, я тоже переберусь в лес, — шепнула Елизавета Ивановна. — Не бойся. Я буду навещать тебя.

— Надумаешь, приезжай, — сказал дед Емельян Женьке.

— Посмотрим, — ответил тот и, скривив губы, кивнул на окно: — Родители не пустят.

— Такого орла и не пустят? Быть не может.

Польщенный вниманием деда Емельяна, он расплылся в улыбке и, опять пронзительно свистнув, крикнул на голубей:

— Кха!

Голуби, поднимаясь все выше и выше, уже казались крошечными точками.

— Кха! Кха! — кричал Женька и, довольный хорошим полетом голубей, смотрел то на Петю, то вверх, где парили птицы.

— Ну, будя, — сказал дед, садясь в телегу. — Поедем, некогда мне задерживаться.

Женька бросил шест и, не ожидая приглашения, с разбегу прыгнул на задок.

Пете стало немного тоскливо: не смог проститься с Таней. Она была в госпитале, где работала ее мама.

Когда телега уже затарахтела по булыжной мостовой, Елизавета Ивановна что-то закричала вслед, но Петя ничего не расслышал.

Проехали мимо старой кузницы, мимо здания пожарной охраны и оказались за городом.

— Ну, Петрушка, положи-ка узелок и бери вожжи, — сказал лесник. — А ты, Евгений, слезай. Будем ждать тебя. Согласен?

— Да я-то хоть сейчас… Да вот родители… А там у вас небось помидоров да огурцов завались?

— Будешь есть досыта, — ответил лесник. — Одним словом, не плохая у нас ссылка. Придумает же…

Женька долго стоял на запыленной обочине дороги и махал кепкой, а у Пети руки были заняты, потому что он правил лошадью и не мог помахать так же кепкой на прощание. Вожжи пахли дегтем, как дедовы сапоги, и этот непривычный запах нравился Пете.

Лошадь свою дед Емельян называл Рыжухой. Она шла неторопливо, кивая головой, точно кланяясь прохожим.

Сначала ехали по длинному селу Донскому, потом по пыльной столбовой дороге мимо ржи и снова по селу со странным названием Татаново. Дома крыты соломой, стоят вплотную друг к другу. Лес был виден за рекой Цной, и Петя недоумевал: «Почему же дедушка не сворачивает к лесу?»

Старик, свесив ноги с телеги и положив большие красные руки на колени, рассказывал о каких-то делянках, просеках, о лесорубах и о том, что война может погубить и лес, и птицу, и зверей. Но телегу на ухабах сильно подбрасывало, она громыхала, поэтому Петя едва улавливал, о чем говорил дедушка. Он лишь в знак согласия кивал головой, и, видимо, леснику это нравилось.

— Погоди. Наши остановят его, а потом турнут, как Наполеона гнали из России.

— Дедушка, а ты был на войне? — спросил Петя.

— Как же, еще в империалистическую сражался с германцем. Как-нибудь расскажу тебе. Эй, Рыжуха, пошевеливай!

В конце села Татаново свернули с пыльной изъезженной дороги к реке, прогромыхали по деревянному мосту и остановились на свежей зеленой лужайке. Дед напоил Рыжуху, умылся в реке и долго стоял на берегу, прищурив воспаленные глаза. Вспомнил о сыне Алексее. Каково-то ему там, на фронте? Давно ли он так же, как Петя, сидел в телеге, уезжая с отцом из деревни в лес, где жил до призыва в армию. А отслужил, ушел работать на завод. Не захотел идти по стопам отца. Жил где-то в Донбассе, работал на шахтах и лишь перед войной приехал в Тамбов.

А Петя, засучив штаны, доставал из воды белые лилии и сожалел, что не сможет отослать их в Тамбов своей маме и Тане.

Дед Емельян нарвал полевых ромашек, связал в пучок и бросил в Цну;

— Пусть на фронт плывут Алексею в подарок…

— А разве Цна течет к фронту? — удивился Петя.

— Конечно, — ответил дед Емельян. — Цна впадает в Мокшу, а Мокша в Оку, а Ока в Волгу. Вот теперь там, на Волге, идут жаркие бои.

Петя, хотя и сомневался, что его отец выловит цветы, но все же собрал большой букет колокольчиков и ромашек, в середину положил самую красивую лилию и бросил с моста в реку. Папе в подарок.

После небольшой передышки поехали дальше. Когда наконец оказались в густом молодом дубняке, дед вздохнул:

— Вот это и есть наше лесничество.

Он часто понукал лошадь, но та шла все равно лениво, хвостом отгоняя оводов, словно ее и не касались дедовы команды.

— Тс-с! — сказал дед, когда въехали в высокий сосновый лес. — Чуешь? — Петя насторожился. Неужели зверь какой? Мало ли кто там за деревьями. — Сойка прокричала, — пояснил дед Емельян. — Красивая птица. А ты погляди, какая красота!

— Только страшно в лесу, — признался Петя. — Зверей, наверно, полно?

— Разъезжаешь с отцом по всяким городам, вот и боишься леса, — сказал дед Емельян. Он долго молчал, смотрел по сторонам, потом улыбнулся: — Это, внук, не ссылка, как сказал этот дергач длинноногий. Что он понимает в лесе! Оно конечно, фабрика или завод тоже важны, но и лесное дело благородное. Вот они, сосны. Им полсотни лет. Я сажал. Красавицы… Это же богатство народное. Без леса жить нельзя. Помрет все живое без лесов.

Дед говорил и о том, что лес — родина птиц и зверей, защищает поля от суховеев и что реки не мелеют благодаря лесу. Потом положил ладонь на плечо внука и сказал:

— В лесу и партизанить легче. Враг-то в лес не пойдет, побоится.

— А воевать в лесу как? Может, фашисты вон там притаились? — рассуждал Петя. — Пойдешь, а они: тра-та-та!

— Воевать в лесу лучше. Разместил в кустах, к примеру, танки, укрыл в тенистых рощах артиллерию — и не видно с самолета. Эх, если бы Алексей воевал в лесу…

— А там, у Волги, есть лес? — спросил Петя. — Такой, как у нас.

— В том-то и дело, что нет, — ответил дед Емельян. — Степь голая.

— Да, это плохо, — заключил внук. — В степи все видно, негде танки спрятать и людей видно.

— Эй, Рыжуха, пошевеливай!

Откуда-то издалека доносился печальный голос кукушки, на высохшей сосне ворковали горлинки, в кустах пересвистывались синицы. Хорошо в лесу, но Пете без привычки было немного грустно.

Дед тихо запел какую-то протяжную песню и обнял за плечи внука. А когда закончил петь, сказал:

— Поживешь, полюбишь лес, уверяю, лесоводом захочешь стать. Лишь бы война скорее кончилась.

— Я буду электрички водить, — ответил Петя.

— Неплохо, но лесоводом быть лучше, — настаивал дед. Он снял картуз, поскреб желтыми ногтями круглую, как блин, лысину и продолжал, вздыхая: — Все хорошо бы, да вот война. К Тамбову враг подбирается.

Петя с тревогой подумал о том, что вдруг фашисты придут в Тамбов, спалят дом, убьют маму, Таню, а потом доберутся до леса. И он спросил у деда:

— А если они и сюда ворвутся?

— Не бойся, не ворвутся. A если чего, то партизанить будем: и ты, и я, и мать. Вся округа подымется.

— А оружие где?

— Найдем и оружие, — ответил лесник. — Иной мужик оглоблей хватит по башке похлеще оружия.

Петя подсел поближе к деду:

— А ты не скажешь никому, если я тебе тайну сообщу?

— Можешь положиться, — ответил дедушка Емельян. Это еще больше вызвало у Пети желание рассказать ему о штабе юных тамбовских фронтовиков. И он рассказал все, как было и как наказал Женьку за это отец ремнем.

— Ни к чему это. Баловство одно. Фронту помогать надо не так.

— А как?

— Это мы еще подумаем, — ответил старик. Улыбнулся, расправил бороду и усы. — Вот есть там у меня на кордоне волкодав, маленький еще, воспитаем его для фронта.

— Овчарка?

— Порода неопределенная, но пес сообразительный.

Пете хотелось поговорить о том, как они будут обучать пса для фронта, как потом отправят его на фронт и там он будет ходить в разведку или выносить с поля боя раненых, но дед обнял внука и снова запел ту же протяжную песню: «Степь да степь кругом…»

Дорога показалась Пете очень долгой. Где-то поднимались в гору, слезали с телеги, чтобы Рыжухе было легче, затем спускались с горы и дед вставлял в спицы колес толстые палки для притормаживания телеги. Где-то пили холодную воду из ручья, отдыхали и кормили лошадь овсом прямо из мешка, а что было потом, Петя не видел. Он крепко заснул в телеге и не слышал, как его снял дедушка и отнес на постель, когда приехали на кордон.

На кордоне лесника

Петю разбудил громкий разговор. Дед Емельян спорил с какой-то женщиной. Сначала Петя не мог понять, как он мог оказаться в незнакомом доме, потом вспомнил: он же приехал к дедушке.

— А я на тебя надеялась, чай, отец ты мне.

— Денег не дам! — говорил дед Емельян. — Война идет, а ты дом задумала строить.

— Да оно так, но пока и лес купить проще и все прочее, — ответил незнакомый голос. — Кому война, а иные наживаются…

— Постыдилась бы, Матрена, брат на фронте, всем нынче туго, а ты о какой-то наживе, о доме. Нет чтобы отдать свои накопления на танк брату или на пушку, как иные колхозники делают, а ты о своем сундучке печешься.

— Ну чего ты все ладишь «отдать», «помочь». Мало нам, что сын и зять воюют, мы сидим на одних щах, ты дни и ночи работаешь… Надо и о себе подумать, изба разваливается.

Как монотонно и тоскливо говорит Матрена, Пете даже противно слушать. Он осмотрелся: просторная комната, мало вещей, стены из почерневших бревен, на гвозде ружье висит. Встал. Решил заглянуть в раскрытую дверь, напомнить дедушке о себе. Вот, мол, я уже проснулся.

— А, Петруша встал, — улыбнулся дед Емельян, увидев Петю. — Ну, как спалось на новом месте?

— Доброе утро, — сказал Петя и окинул недовольным взглядом тетю в длинном черном платье и в черном платке.

— А, племянничек приехал, — запричитала тетка, увидав Петю. — Видать, в Тамбове не дюже хорошо, ежели к бирюкам заявился?

— Там хорошо, — ответил мальчик. — Я приехал дедушке помогать.

Теперь Петя узнал тетю, которая приезжала в Тамбов продавать помидоры. Та самая папина сестра, которая сказала, чтобы ее звали Матильдой. С Петей она заговорила вкрадчивым, писклявым голосом:

— Вот какой молодчина… Весь в деда. Помогать, сынок, надо всем, особенно бедным, как я.

— Ты, Петрушка, умывайся, — сказал дед, — да завтракать будем. А то у меня нынче дел по горло. Рукомойник, как выйдешь, сразу возле двери, мыло там и полотенце висит.

Едва Петя открыл дверь, как в дом между ног прошмыгнул лохматый мордастый щенок.

— Ты куда? — закричал дед. — Ух ты, волкодав негодный!

— Вот это да! — удивился Петя. — Смехота одна… А как его зовут?

— Барбос, — ответил лесник.

Петя поймал щенка, взял на руки, хотел посмотреть, какие у него глаза, но тот лизнул мальчишку в щеку — поцеловал для первого знакомства.

— Не трогай его! — закричала тетка. — В нем блох полно!..

— Не шуми, — сказал дед, — я его в табаке купал, полынь подстелил в будке. Никаких блох нет.

Петя прижал маленького и толстенького щенка к своей груди и гладил по густой серой шерстке, и это тому очень нравилось: он не вырывался, доверчиво смотрел на мальчика преданными, еще глупыми глазами. С ним вместе Петя вышел во двор, осторожно опустил на порог, и тот, радостно виляя хвостом, засуетился возле ног.

Пока Петя умывался, из дома слышался хриплый, ворчливый голос тетки Матрены:

— Значит, не хочешь помочь?

— Потребуется — помогу, не откажу, а на дом не выделю, пустое это, — сказал лесник. — Я свою линию изложил, и нечего об этом. Давай позавтракаем, а то мне пора на делянку. Ну, как ты там, Петруша, умылся? — крикнул дедушка. — Ждем тебя!

Когда Петя возвратился в дом, разговор между дедушкой и тетей о деньгах прекратился. Сели завтракать. На столе в миске — отварная картошка, соленые огурцы, грибы и на сковороде жареные караси.

— Ты не забыл свою тетю Матильду? — спросила у Пети Матрена. — Помнишь, помидоры я тебе давала?

— Не забыл, — ответил Петя.

— Да, батя, я не сказала, Васятка Хмелев убит на войне, — стала сообщать Матрена деревенские новости. — Манька Пузыриха дом строит, Иван Солод с бабой разошелся…

Дед как будто и не слушал ее. Ел молча, поглядывал на внука и подкладывал ему на тарелку карасей.

— Ешь, у меня харчи не с базара. Дары природы.

После завтрака дед взял ведро, через плечо перекинул ружье и сказал Пете:

— Обуй старые башмаки и ведро возьми. Мне надо на делянку, а по пути верши проверим.

Все это Пете не очень понятно: делянки, верши, но он вопросы не задавал, чтобы не показаться незнайкой, делал все, что говорил дедушка.

Увязался и щенок за ними.

Озеро оказалось рядом, за кустами. Большое, заросшее камышом, берег сырой, мшистый.

— Будет жара, — сказал лесник. — Роса.

Петю удивляло все: и лес, наполненный разноголосым гомоном птиц, и дуб возле дома, с которого, кажется, увидишь Тамбов, и необыкновенное озеро, над которым пролетела стайка уток.

— Ты пока землянику поищи, а я один схожу, — сказал дед Емельян и пошел в заросли по настилу из жердей, утопающему под тяжестью человека.

Петя только теперь заметил под ногами землянику. Вся поляна усыпана спелыми ягодами. Очень быстро он набрал целую горсть, съел, опять набрал и опять съел. Особенно много земляники было возле пня, где стояли маленькие сосенки. Они росли в беспорядке, одна меньше, другая больше, иные сплелись ветками. Недалеко на дереве стучал дятел. Петя понял, что дятел таскал в свое дупло шишки, обронил несколько семечек, вот и выросли сосенки.

Собирая землянику и раздумывая над удивительным превращением сосновых семян в красивые деревца, он и не заметил подошедшей тетки и почему-то вздрогнул. Почти одновременно раздвинулись кусты и вышел дед Емельян. Он вытер рукавом вспотевший лоб:

— Фу, начинается жара.

— Ну, покажи, что там у тебя? — спросила Матрена.

Петя не сразу понял, к кому относились эти слова, и догадался только тогда, когда дед протянул ей ведерко. Она одного за другим вытащила оттуда трех скользких, еще извивавшихся, шлепающих хвостами карасей, швырнула их в обширную свою корзину. Еще раз пристально заглянула в ведерко, словно не веря глазам, что карасей в нем не осталось, затем толкнула ведерце ногой так, что оно опрокинулось.

— Только и всего-то? — пробурчала она. — Молоко ношу, стираю, а домой ничего. Хоть вязанку дров тащи.

Петя глянул на образовавшуюся вокруг ведра лужу и с тоской подумал о том, что в этой воде только что плавали такие красивые, отливающие серебром караси, а сейчас они задыхаются в корзине.

— Зачем ты отдал карасей? — вырвалось у Пети.

— Что, жалко стало? — глянул вдруг на него дед с каким-то подозрением и почему-то мрачно улыбнулся. — Она, Матрена-то, сызмальства жадюгой была, игрушки свои прятала, другим не давала. Неспроста ведь. А я, дурак, на это сквозь пальцы смотрел, когда пороть надо было, пороть!.. Вот выросла и скрягой стала. Карасей ведь она того — на базар! Ей бы порося за карася!

Дед поднял ведро, передал в руки Пети:

— А ты, внук, тоже пожадничал, что ли?

— Да что ты, дедушка! Хотел в таз пустить, глядеть, как они плавать будут, — признался мальчик. — А может, Женька приедет, тоже посмотрел бы.

— А, вон оно что! — рассмеялся дед. — Ну, ты уж прости, брат. Не горюй. Мы еще таких карасей наловим.

И Пете было невдомек, почему это дед так внезапно то помрачнел, то повеселел.

— А теперь ты на делянку? Может, и я с тобой?

— Далеко это, да и за домом присмотр нужен. Иди лучше с Барбосом в огород, там в парниках огурчики уже есть, рви, ешь сколько хочешь.

Лесник зашагал по берегу озера и вскоре исчез за большими деревьями, а Петя с Барбосом пошел к дому.

В тот день он с интересом знакомился с огородом, где нашел много вкусного: и огурцы, и морковь, и лук, и зеленый горошек. Потом обошел вокруг дома и обнаружил пустой сарай, где были сложены дрова, доски, а под потолком жили в гнездах ласточки, заглянул в конюшню и принес Рыжухе сочной травы, которую сам накосил найденной в сарае косой, и, довольный тем, что сделал полезное дело, стал играть с Барбосом в догонялки. И вдруг он вспомнил о Женьке, о Тане, об игре в ЮТФ и подумал: «Неужели Женька уже убежал на фронт? Могу и я убежать, только это будет бесчестно по отношению к дедушке. Не лучше ли написать письмо Женьке да пригласить его сюда? Могли бы вместе играть в военную игру, растить для фронта Барбоса и помогать дедушке».

Солнце было высоко, наступил жаркий полдень, а мальчик все изучал окрестности кордона, и все открытое им казалось необыкновенно интересным и загадочным. Хотелось отойти от дома подальше, посмотреть, что там в лесу, но было немного страшно. Да и как уйдешь, если дедушка велел за домом присматривать. Война все же.

Потом Петя забрался в сани, которые стояли на подставках возле дуба с задранными кверху оглоблями, и в это время неожиданно из-за угла дома вышел дед Емельян.

— Вот ты где, — весело сказал он. — А я думал, ты в огороде. Не боязно одному оставаться?

— Нет, что ты, дедушка, я не из трусливых, — ответил внук.

— Ну а это тебе, — присаживаясь на сани, сказал лесник и положил на облучок картуз, наполненный малиной. — Вот пообедаем, и я покажу тебе, где она растет, сам будешь туда ходить.

Хорошо начатый первый день в гостях у деда был неожиданно омрачен. Над лесом пролетели самолеты. Сначала и лесник, и Петя думали, что это наши, но вдруг послышались выстрелы зенитных пушек, треск пулеметов и взрывы.

Выскочив из дома, дед Емельян сказал:

— Ах, проклятые, это они по военным ударили. Части тут стоят недалеко, с фронта отведенные на пополнение.

Петя не мог даже представить себе, что могут наделать фашистские самолеты, каковы бывают последствия бомбежки, и думал, если зенитчики обстреляли их, то это уже победа. И его больше удивило неожиданное сообщение дедушки о расположенных недалеко войсках, чем бомбежка.

— А может, и папа там — в этих частях?

— Ходил, спрашивал. Он где-то на Волге. А бои там, как в газетах пишут, очень жаркие.

Заметив, что дедушка чем-то встревожен, Петя решил успокоить его:

— Не бойся. Сюда не прилетят.

— Я не об этом, — сказал лесник. — Ты без меня обедай, а я побегу туда, к военным. Может, помощь какая нужна.

Пете тоже хотелось пойти с дедом:

— И я с тобой!

— Понимаешь, — ответил старик, — я поеду верхом на Рыжухе, а вдвоем как же? Потом загляну к мастерам. Мы тут заготовляем болванки для винтовочных прикладов — заказ военный, надо проверить, не стоит ли работа. — Лесник сунул в карман краюху хлеба, взял огурец. — Да и дома кому-то надо быть. Вдруг кто-нибудь приедет. А к вечеру я вернусь.

И опять Петя остался один. «Вот он какой, мой дедушка, — подумал мальчишка, — дел у него важных много, а я-то думал, что он только и знает что караулит лес, как сторож».

Петя и письма написал отцу и Женьке, рассказал о том, как живется ему в лесу, и на огород сходил, и солнце уже село, а деда Емельяна все не было. Мальчишка забеспокоился. И хотя в лесу стояла тишина, Пете казалось, что в небе гудят самолеты. Стало страшно. Закрыв дверь на запор, он сидел в темноте с Барбосом на своей койке и плакал. Лишь поздно ночью возвратился дед Емельян. Он зажег лампу, заметил, конечно, заплаканное лицо Пети, но ничего не спросил.

— Понимаешь, Петруша, бомбил подлый фашист не воинскую часть, а стадо колхозное. Коров убил штук сорок и пастуха.

— А по войскам не попал? — спросил Петя.

— Не нашел он их. Лес, он, брат, скрывает от самолетов надежно, — ответил старик. — А ты молодец. Хорошо, что Рыжуху накормил. Только скосил ты просо, а надо траву на лугу. Ну не беда. Завтра я покажу тебе, где можно косить. — И чтобы Петя не расстраивался, что скосил просо, дедушка приврал: — Как раз этот уголок я собирался сам скосить.

Казавшийся необыкновенно долгим, полный событий первый день в лесу сменила скучная и тихая ночь. После ужина дед Емельян лег спать. Заснул он быстро. А Петя долго лежал и думал о матери, отце, о Женьке, и ему очень хотелось завтра же уехать в Тамбов. Если бы вместе с ним были ребята — другое дело. А быть на кордоне одному скучно и страшно. И Петя уже придумывал, как уговорить дедушку, чтобы тот отвез его домой, но неожиданно пришла мысль: «А что подумают Женька и Таня? „Струсил“, — скажут они. Как же быть?»

Секрет

Тетка Матрена жила в деревне, до которой было пять километров, но в лес приходила почти каждое утро. Приносила кувшин молока, иногда стирала белье и убирала в доме, а возвращаясь домой, забирала рыбу, ягоды или грибы — дневные трофеи деда Емельяна. Но сегодня она не застала лесника дома. Он ушел на делянку к лесорубам. Петя только что проснулся. Увидав возле койки Пети новенькие лапти, Матрена всплеснула руками:

— Батюшки! Да, никак, и тебе дед сплел?

— О! Еще какие! — радостно ответил Петя, не понимая удивления тетки.

— Вот так и получается, — вкрадчиво заговорила она, — тыщи на сберкнижке имеет, а городского внука в лаптях ходить заставил. Он и родной дочери жалеет денег… А я, бедная, маюсь без мужика, — плаксивым голосом запричитала Матрена, — в нужде живу, без копейки.

— Почему же это он так, тетя Матильда? — спросил Петя. — Он же добрый.

— Добрый? Он скупее попа. — Матрена заговорила зло и с хрипотой. — Нынче такой сруб продал сосед, хоть плачь. Проморгали мы срубик-то, мой дом старый, гляди, потолок рухнет, хотела новый строить, а денег нет. Так ведь не дал. А ты говоришь «добрый». Бирюк он настоящий. Дочь родную по миру готов пустить.

Петя не мог понять, кто же прав: дедушка или тетя Матрена?

— А может, у него нет денег?

— Ты еще кому скажи. Корова его у меня, масло ношу на рынок. А лаптей, грибков, ягод, знаешь, на сколько продаю? А деньги все ему на книжку кладу. Вот она, книжка.

Тетка хотела показать дедову сберкнижку, но за дверью зарычал Барбос и, выбежав на дорогу, стал лаять взахлеб. Петя выглянул в окно и увидал деда. Он вел за поводок черную козу. Матрена перекрестилась и тяжело опустилась на лавку:

— Батюшки! Видно, старый, корову продал… Ребятишек моих оставил без молока!

Петя выбежал из дома, чтобы встретить дедушку, а тем временем ему под ноги, визжа, бросился перепуганный Барбос.

— Видал волкодава! Козы испугался! — засмеялся лесник. — Получай. В полку прибыло. Пасти будешь?

— Буду! — обрадовался Петя. — Мы с Барбосом будем пасти ее.

Дед отвел козу в сарай и быстро возвратился.

Матрена все еще сидела за столом, обиженно поджав губы.

— Продал корову. Нам с Петром и козы хватит, — сказал дед Емельян. — Теперь и танк покупать можно.

Тетка зло выпалила:

— Скоро последнюю рубаху продашь, а деньги на танк отошлешь.

— Будет тебе, Матрена, — оборвал ее лесник. — Не дело говоришь. И нам и тебе хватит козы. А не то и ее на рынок.

Матрена бросила на стол дедову сберкнижку и, хлопнув дверью, ушла, не сказав ни слова. С тех пор она в лес не приходила.

— Э-хе-хе, все ей мало, — стал ворчать дед. — У нее и своя корова есть. А мы с тобой имели корову, а молока не видели. Так я и до конца войны не собрал бы денег. Никакой сознательности.

— Дедушка, а правда, ты хочешь танк купить? — вкрадчиво спросил Петя. — Он небось дорогой.

Старик ответил не сразу. Сел на скамейку, налил в кружку квасу, выпил.

— Раскрою я тебе военную тайну, Петруша, — заговорил дед Емельян. — Копил я себе на старость деньги. Давно собирал помаленьку. А вот горе всенародное случилось и решил помочь нашей Красной Армии. Куплю на свои средства танк. Куплю и передам отцу твоему — танкисту. Пусть Лексей, — дед почему-то так называл своего сына, — громит фашистов на нем.

— Вот это здорово! — по-взрослому восхитился Петр. — Танк! А денег, наверное, очень много надо?

— Много, внучек, очень много. Не хватает у меня несколько тысяч. Вот я и корову продал, прости грешного, скупым стал, получил право сети да верши ставить, потому как рыбу за деньги, правда, сдаю для госпиталя. Лекарственные травы собираю — тоже продаю. Видал, какой огород у меня? Все, что там вырастает, нам с тобой не поесть. Продадим овощи — они теперь дорогие, а ежели не хватит, то и ружье снесу в скупку. Ничего не пожалею для танка сыну.

— Хорошо бы хватило, — сказал сочувственно Петя. — Тогда папа на танке даст жару фашистам! А ружье не продавай. Вдруг фашисты в лесу появятся. Пригодится.

— Вот видишь, мы с тобой одинаково мыслим, а Матрена… — Дед налил себе еще кружку квасу и выпил не отрываясь. — А Матрена все себе, все ей мало. А мне одному ничего не надо. Рыбку ловлю да в госпиталь сдаю, зимой зайчишку принесу, летом грибки… А на что мне деньги? Вот она старость пришла, а они все равно не потребовались.

— Факт, зачем они, деньги-то, — согласился Петя, нахмурив брови. — Подумаешь… Мы не капиталисты. Ему хотелось поговорить с дедом как равный с равным. Он даже говорить стал баском.

— Матрена догадалась, что не спроста деньги собираю, и жадность ее охватила. Вот и злится, вместо того чтобы самой помогать фронту.

— Факт. У меня в копилке есть рубль, на голубей собирал. Приедем в город, отдам тебе.

Дед Емельян улыбнулся, обнял Петю и, коснувшись седой бородой его щеки, сказал:

— Вот это по-моему. Люблю таких. Только одним рублем мало поможешь. Вот если в хозяйстве мне подсобишь, тогда мы скорее на танк соберем.

— Конечно, буду помогать. Да я все сделаю.

После этого разговора возвращаться в Тамбов Петя уже не хотел.

Письмо отца

Тайна леса

Вечером дедушка принес письмо от отца. Он взял его в конторе лесхоза. Петя читал письмо несколько раз. Отдельные места лесник заставлял перечитывать медленно. За ужином говорили только о письме, о фронте, о танке, на приобретение которого дед Емельян скоро сдаст деньги в банк и тогда пошлет письмо самому Сталину.

После ужина дед и внук, обнявшись, лежали на одной кровати и опять мечтали о танке. Только дед Емельян не знал, как устроена боевая машина, какое имеет вооружение, и Пете приходилось объяснять и немного фантазировать, потому что настоящий танк Петя видал всего один раз в. Тамбове на платформе.

Наговорившись досыта о танке, Петя стал донимать деда расспросами о разных лесных случаях, которых у того было бесчисленное множество.

На этот раз он рассказал Пете о диком коне. Еще до войны в лесу появился неизвестно чей, но очень красивый, серый в яблочко конь. Немало было охотников поймать скакуна, но никому не удавалось даже близко подойти к дикарю. Захрапит, вздыбится, ударит копытами и рванет в лес, оглашая чащу ржанием.

— Вот если бы поймать! — сказал Петя. — Фронту передали бы…

— Фронту передать, конечно, не плохо, но попробуй поймай — трудно, — ответил дедушка. — Давай-ка спать.

И во сне приснился Пете этот одичавший конь в яблочко. Будто в сказке, сам пришел к дому и, заглянув в окно, сказал человеческим голосом: «Эй, дружище, если ты сын танкиста, садись на меня, немцы в лес пришли, будем громить фашистов…» И вот мчится по берегу озера Петя на коне и косит на скаку врагов дедовой косой. И вдруг навстречу танк, а из него выходит отец и кричит: «Петя! Немец в тебя целится из автомата!»

Фашист дает длинную очередь, и Петя падает с коня. «Неужели я убит? — спрашивает мальчик. — Но почему же я могу говорить? Значит, не убит. Только нужно открыть глаза и посмотреть, куда ранен». Он широко раскрывает глаза и… просыпается. В доме еще темно. Петя, приподнявшись на локтях, выглянул в окно. Солнце не встало, над озером висит густой туман. Но кто это стоит у калитки? Неужели конь? Да нет, это лось. И не во сне, а настоящий!

— Дедушка, проснись, смотри, кто у дома!

Лось шарахнулся в сторону и исчез.

— Я уж давно любуюсь им, — ответил лесник. — Мой приемыш. Мать его в лесном колодце ногу сломала. Волки ее задрали. А малыша я отбил. Целое лето у меня жил, а потом ушел. Помоложе был, чаще наведывался. А теперь ему пять лет. Соскучился, пришел в гости… Однако, мой друг, еще рано, давай немного поспим, — сказал дед Емельян.

И опять Пете приснился конь. Только на этот раз он ловил его, бегая по лесу с Барбосом. Пес лает, а конь говорит: «Лай, лай, а вот укусить не можешь!» И так отчетливо говорит конь по-человечески, что Петя с испугу проснулся. И что за диво! Барбос и правда лает, а дедушка говорит:

— Ну укуси, укуси! Не можешь, шельма, колючий ежик-то…

И тут Петя увидал на полу ежа:

— Откуда он у нас?

— Ходил я в огород, а он там меж грядок мышек ловил, — ответил дедушка.

Однако недолго жил ежик у лесника. На второй день забрался в подпечье, а оттуда через щель под домом в лес убежал.

Медвежья услуга

Петя нашел в лесу гнездо дрозда. В нем были птенцы. Мальчик решил взять шефство над ними. Каждый день приходил к гнезду и приносил то хлеб, то пшено. Но дрозды даже не притрагивались к этой пище. Лишь сердились, летали над головой, трещали, гнали непрошеного гостя от своего жилья.

Когда птенцы подросли, Петя решил почистить гнездо. Беря в руки птенцов, он обратил внимание, что они были привязаны к гнезду конским волосом. Мальчик подумал, что птенцы сами запутались, и решил их распутать. Через день, придя к дроздам, он увидел лишь одного птенца, самого слабого среди своих братьев. Вскоре Петя нашел в траве еще одного дрозденка. Лес наполнился птичьим гомоном. Слетелось много дроздов. Все они трещали, прыгали с ветки на ветку — сердились. Некоторые даже пытались клюнуть мальчика в затылок. Как ни усаживал Петя в гнездо птенцов, они все равно выскакивали и убегали в траву. Боясь, что их может съесть лиса, Петя принес птенцов домой. Однако этого не одобрил лесник.

— Медвежья услуга получилась, — сказал он. — Не выживут в неволе.

Тогда Петя отнес дроздов в лес. А ночью зашумели сосны, ударил гром.

— Дедушка! Бомбежка!

Лесник выглянул в окно:

— Непогода разбушевалась. Ливень будет.

— А как же птенцы? Пойдем возьмем их в дом.

— Жалостливый ты, как и отец твой. Только где мы найдем их ночью? Измокнем. Вон уже льет.

— Ну а как же на фронте и под дождем солдаты воюют, и в бурю… Ведь птицы погибнут.

— Ладно, идем, — согласился лесник, снимая со стены ружье. — Бери под лавкой фонарь.

Фонарь мигает, вот-вот погаснет. В лицо бьют крупные капли дождя, хлещут мокрые ветки. Пете казалось, что дед идет совсем не туда, куда нужно. Но лесник шел верной дорогой. То и дело ослепляли молнии, над лесом катился гром, и Петя воображал, что он на войне. Страшно, но уступать непогоде нельзя.

Дед Емельян поднял над головой керосиновый фонарь, и Петя увидел развилистую сосну, на которой было гнездо. Один птенец прижался к дереву и испуганно смотрел на огонь.

— Вот он!

Птенец был мокрый и дрожал. Холодно бедняге. Долго искали вокруг деревьев других малышей, но так и не нашли.

Снова блеснула молния и как из пушки ударил гром. Недалеко от Пети упала большая щепа от расколотого молнией дерева. Запахло гарью.

— Видал, как снарядом, шарахнуло, — сказал дед Емельян. — Идем, пока живы.

Возвратились домой мокрые, но довольные. Хоть один птенец спасен.

Утром в лесу снова стало тихо и красиво. Листья сверкали изумрудной зеленью. Пересвистывались птицы, на траве искрились капли воды.

Петя отнес дрозденка в гнездо. На этот раз не трещали старые дрозды и лишь где-то жалобно попискивала синица. Валялись щепки от разбитого ударом молнии дерева, а рядом со щепками — дохлый птенец!

— Бедненький, — бросился к нему Петя.

А живого дрозденка Петя принес домой. Не бросать же его на съедение зверям? В доме дрозд спрыгнул с руки, сел на стол, отряхнулся, зевнул. Весь день птенец не брал пищу. Вечером дед Емельян накрошил на подоконнике несоленой каши и посадил птенца возле корма. Оставшись один, проголодавшийся дрозденок стал есть.

Через два дня он научился хорошо летать, но дом лесника не покидал. Сядет на подоконник, трещит, зовет родителей. Понравилось ему у добрых людей.

А как-то утром за окном протрещал старый дрозд. Птенец забеспокоился, замахал крыльями, картаво ответил что-то на птичьем языке, стал биться о стекло. Петя открыл окно, но старого дрозда уже не было. Птенец тут же порхнул на ветку, с ветки на дуб и, забравшись высоко, стал звать родителей. После ужина Петя хотел забраться на дуб и снять оттуда птенца, но его там уже не было. Улетел.

— Ну и хорошо, — сказал дедушка Емельян, — хлопотно с ним. А нам нужно огурцы собирать. Завтра повезем в госпиталь.

Петя понимал, что предстоит работа в огороде и потребуется его помощь. А дрозд пусть себе летает по лесу до осени. Теперь ему не страшны враги. У него окрепли крылья.

Находка

Петя и раньше собирал грибы в лесу, но, чтобы так много, как на этот раз, не приходилось. И не из-за жадности. Просто потому, что грибы хотели передать госпиталю. Брали белые и грузди. Белые дед называл дорогими. Может быть, потому, что они стоят дороже, чем другие грибы.

То и дело набирали грибов полные корзины и высыпали на полянке возле просеки. Вечером сюда приедет дедушка на телеге и заберет их домой.

На опушке осиновой рощицы дед Емельян облюбовал дерево и, вытащив из-за пояса топорик, прорубил в нем небольшое окошечко.

— Жилище птицам будет, — пояснил он Пете.

Захотелось и Пете прорубить отверстие в дереве, он попросил у деда топор.

— Можно и я сделаю?

Дед разрешил. Петя подошел к дереву и стал рубить уголком топора. Дерево оказалось очень прочным, и так, как у дедушки, прорубить окошечко не удалось.

— Это же свежий клен, а нужно продалбливать в сухой дуплистой осине, — сказал лесник. — Уметь надо различать породы деревьев.

И снова для Пети открылся неизведанный лесной мир. Если раньше он знал лишь сосну, березу, дуб, ель и кое-как отличал калину от рябины, то дед научил его узнавать любое дерево. У осины листья круглые, они шелестят, покачиваясь даже в безветренную погоду. Ствол осины гладкий, светло-зеленый. У клена широкие с вырезами по краям листья, как огромные гусиные лапки. У липы мягкие, круглые, не горькие на вкус, у ореха — жесткие, с зубчиками по краям.

Петя нашел засохшую осину и без труда прорубил окошечко для птиц.

— Здесь будет жить наш дрозд, — сказал он, но не успел еще отойти от дерева, как его ужалили одна, другая, третья пчела.

— Пчелы! Караул! — закричал Петя.

Дед Емельян подбежал к внуку, набросил на него свой пиджак, прижал к земле:

— Сиди! Не раскрывайся! Ты потревожил рой.

Сначала Петя испугался, что потревожил пчел. Может быть, это делать в лесу запрещается? Но, сидя под пиджаком, пропахшим смолой, он слышал, как старик постучал топором по осине, а потом радостно сказал:

— Петруша! Мы двух зайцев поймали: и грибов насобирали, и мед нашли!

Тот счастливый день был полон приключений. Когда возвращались домой, Барбос спугнул дикую утку. Она отлетела шагов на десять и упала. Стала биться, хлопать крыльями, как подбитая.

— Видал, какая хитрая, — сказал дед, — хочет нас обмануть, от гнезда отводит.

Петя подбежал к утке и чуть не схватил ее, но кряква подскочила и полетела. В осоке на кочке было гнездо. В нем десять яиц.

— Тут весной вода была, — сказал дед Емельян, — теперь высохло. Если лиса не сожрет, будут утята.

С хорошими трофеями возвратились дед и внук из леса. Уже поздно вечером съездили за оставленными у просеки грибами. Потом грибы мыли, жарили, а поужинав, пили чай с медом.

Утром дед сказал:

— Хочу с тобой совет держать. Как думаешь, если этот мед мы тоже передадим в госпиталь для раненых?

— Конечно, дедушка. Обязательно надо передать! Только, может, мы немного маме, Женьке и Тане пошлем?

— Золотое сердце у тебя, — сказал дед Емельян. — А мне-то мать наговорила — от рук отбился. Конечно же пошлем немного.

Обрадованный похвалой деда, Петя составил письмо Тане и в конце его поставил подпись: командир ЮТФ. А на рассвете лесник повез в Тамбов огурцы, грибы и мед.

Лунной ночью

Дедушка не возвратился ни к вечеру, ни ночью. Петя сидел возле окна и с нетерпением ждал его. Он скучал, вспоминая Тамбов. Там мама, товарищи. Тоска сжимала горло, и слезы застилали глаза. Нет, Петя не трусил, оставшись один. В случае чего — на стене ружье, из которого он уже умеет стрелять. Да и Барбос лежит спокойно у двери, значит, возле дома никого нет. Просто тоскливо одному.

Ночь лунная. Видно поблескивающее озеро. И тишина. Только чуточку жутко. Лишь бы не пришли фашисты, а все остальное не страшно. На всякий случай мальчик вытащил патроны из патронташа, разложил их на подоконнике, ружье взял на колени. Вот если бы появились фашисты на дороге, он бы их встретил!..

Конечно, не видав войны, Петя представлял ее не такой уж страшной и воображал, что он один справится с вооруженными автоматами фашистами.

Вдруг мимо окна пролетела большая птица и закричала:

— Эй-эй! Ха-ха-ха!

И хотя Петя знал, что это кричал филин, немного испугался, вздрогнул. Тени от деревьев были черными и длинными. Листья на кустах от лунного света казались то белыми, то какими-то синими. Пете чудилось, что из темных кустов выглядывают волки и медведи, а где-то совсем рядом, может, возле окна, стоит тот одичавший конь.

Филин еще раз пролетел мимо окна:

— Эй-эй-эй! Ха-ха-ха!

Из-за кустов орешника на дорогу выпрыгнул заяц. Он неторопливо доскакал до огорода и скрылся между грядками моркови. Но вскоре выскочил оттуда и пустился в темный лес.

Возле озера у самого камыша что-то блеснуло зелеными огоньками. Барбос зарычал, поджав хвост, подошел к Пете. На дороге появился волк. Сначала Петя подумал, что это большая собака. Но откуда ей быть в лесу ночью? Зверь осторожно приближался к дому. Что делать? Может быть, стрельнуть? Но тогда стекло разобьется, форточки у этого окна нет. Выйти из дома и бабахнуть в волка? Но это страшно. Вдруг раненый зверь бросится прямо в дом? Волк остановился, настороженно замер и неожиданно шарахнулся в сторону. В несколько прыжков он достиг камыша и скрылся.

— Ага, испугался, что хочу пальнуть в тебя, — прошептал Петя.

Послышался стук колес и топот Рыжухи, и Петя увидал подъезжающих к дому деда Емельяна, мать и Женьку.

— Ура! — закричал он и выбежал из дома.

— Смотри-ка, не спит! — сказал дедушка. — Ну, принимай гостей.

Самым дорогим подарком для Пети били письма от отца. Их целая пачка. И конечно, он обрадовался приезду Женьки.

— Смотри-ка, и голубя привез! — удивился Петя.

— Почтовый. Договорился с отцом, если вдруг нагрянут в лес немцы, пущу голубя, это будет сигнал о бедствии, — ответил Женька. — А это тебе, — он передал Пете командирский ремень. — Папа мой прислал. Он узнал, что ты командир ЮТФ, и одобрил твою помощь деду. А я тоже на фронт не побегу. Отец сказал: «Если задумаешь бежать, из-под земли вытащу и выпорю». Он тоже сегодня на фронт уехал.

До поздней ночи не смолкал разговор в доме лесника. Жарили картошку с грибами, ели малосольные огурцы, пили чай с медом.

Горит лес

Все еще спали. В раскрытое окно смотрело утреннее солнце и горячо припекало Пете щеку. Во сне ему снился пожар.

— Пожар! — услышал он сквозь сон. — Лес горит!

— Страх-то какой! — узнал Петя голос матери и тут же вскочил с постели. Хорош сон! Лес горит по-настоящему.

Все выбежали из дома. За сараем, где начинался сосновый бор, в небо уходил черный клубящийся дым.

— Не иначе как подожгли. Сразу занялся костром! — сказал лесник и, накинув на плечи старенький пиджак, взял лопату и топор. — Вот что, Петруша, — дед не сразу решился сказать это, — садись на Рыжуху и гони по той дороге, пока не увидишь военных. А увидишь, скажи: у Волкова пожар, лес кто-то поджег, пусть помогут тушить! И лес прочесать надо, далеко они не уйдут.

— Ой, сможет ли он, упадет, чего доброго, с лошади, — забеспокоилась Елизавета Ивановна, — может, я сама? Петенька, страшно?

— Дайте, дайте я! — закричал Женька.

— Нет, пусть Петр. Он уже сидел на Рыжухе, она его слушается. Только не жалей, хворостиной ее и в галоп…

— Я знаю, все выполню, — с гордостью ответил внук.

Петя сам вывел Рыжуху из конюшни, подвел к порогу и проворно вскочил на спину.

— Галопом, галопом! Так легче! — надрывисто кричал Женька. — Галопом!

Но Петю учить не нужно. Пустив лошадь в галоп, он понесся по указанной дедом дороге, да так быстро, что ветер свистел в ушах.

Не долго ему пришлось искать военных. Повстречался грузовик с солдатами.

— Стой! — крикнул из кабины офицер. — Не знаешь, парень, где пожар?

— На кордоне у Волкова, — ответил Петя. — А вы не знаете, где тут воинская часть? Я должен сообщить… Лес кто-то поджег.

— Поворачивай, не надо сообщать, мы уже знаем! — ответил офицер. — Давай, жми! — крикнул он водителю.

Петя повернул Рыжуху и поскакал обратно. Сначала не отставал от военных и кричал: «Прочесать лес надо!» — а потом грузовик набрал скорость, и Петя, осадив лошадь, поехал шагом.

Когда он поставил Рыжуху в сарай и прибежал на пожар, то увидел страшную картину. Там, где стояла сосна с гнездом дроздов, уже все выгорело, огонь охватил большой массив леса, и пламя от макушек сосен вырвалось в небо. Даже далеко от огня было жарко. Все — и военные, и дедушка, и Петина мать, и Женька — рыли неглубокую длинную канаву, чтобы пожар не захватил рощу, которая примыкает к дому.

— Приехал! А я так беспокоилась, — сказала облегченно Елизавета Ивановна. — Ну, помогай. Офицер говорил, что ты скакал хорошо.

— Ты, конечно, мчался галопом? — спросил Женька.

— Факт! — с гордостью ответил Петя. — Еще как.

Потом подъехали еще две машины с солдатами. Преградив путь огню к кордону, солдаты стали гасить пламя, ползущее к ореховой горе. Кто бросал лопатами землю, кто рубил кусты, а Петя и Женька по приказу лесника гасили пламя ветками. Дым разъедал глаза, и дышать было трудно.

Вдруг подкатил легковой автомобиль, и из чего вышел офицер.

— Товарищ Волков, — позвал он лесника, — нужна еще подмога?

— Спасибо, справимся, — ответил дед Емельян.

— А поджигателей мы уже схватили. Летчики фашистские. На той неделе самолет сбили наши зенитчики, а они, гадюки, скрылись и подожгли лес.

— По всему видно, что не случайно занялся пожар, — сказал лесник. — Ну спасибо вам, командир.

— Не за что, — ответил офицер и, козырнув, сел в легковой автомобиль. — Бывайте здоровы!

— Они знали, что делали, — сказал стоявший рядом солдат. — Ветер как раз в нашу сторону. Тут если бы не лесник с семьей, то огонь зацепился бы за весь сосновый бор, и тогда до нашего лагеря не остановили бы.

«Вот, оказывается, кто поджег лес, — подумал Петя. — Фашисты».

— А они настоящие фашисты? — спросил Женька у солдата.

— Конечно. Фашисты натуральные.

Пожар был погашен. Выгорел небольшой участок, но как изменился облик леса!..

На пожарище Петя увидел сгоревшую птичку. Он решил, что это дрозд, потому что клюв не очень острый и не загнут, как у пернатых хищников.

Неожиданно Петя упал. Голова закружилась, и в глазах потемнело.

— Угорел! — крикнул солдат. — Мальчик угорел!

Подбежали мать, дед Емельян и еще два офицера. И хотя Петя протестовал, потому что все уже прошло, лишь болела голова, его отнесли домой, уложили в постель, дав понюхать нашатырного спирта. Петя очень жалел, что не смог проводить военных. Вечером, когда все были дома, дед Емельян сказал:

— Военные помогли. Если бы не они, сгорел бы лес. А еще спасибо Петру. Молодчина. Отцу об этом надо написать.

— А те летчики где? — спросил Петя. — Фашисты, которые…

— Небось под стражей. Судить будут, — ответил дед Емельян. — Ну а теперь неплохо бы и пообедать, и поужинать — все вместе.

— А некоторым и умыться, — сказала Елизавета Ивановна, подведя Женьку к зеркалу. — Полюбуйся.

Лицо его было в саже и казалось смешным. Петя от души хохотал. А Женька, аппетитно хрумкая огурец, лишь пожимал узкими плечами и отмахивался:

— Сойдет. Это не грязь, а трудовая копоть.

— Что верно, то верно, — сказал дед Емельян. — Действовали как в бою. Молодцы оба!

Похождения с Женькой

Три дня после пожара на кордоне было тихо и спокойно, пока Женка присматривался, знакомился с лесом. А потом началось… Поозорничать он, оказывается, мастер. Если уж в Тамбове на всей Лермонтовской не было крыши, где бы он не побывал, то в лесу, где ни милиции, ни отца, ни сердитых дворников нет, для него было раздолье. Сначала он носился по лесу, искал фашистов или сбитый самолет. Но фашистов больше не было, а самолет сбит был очень далеко.

— Слушай, конопатый, — сказал как-то утром Женька Пете, — почему твой дед сети ставит да верши? Запрещено.

— А дедушке разрешили. Война идет, и рыба нужна госпиталям. Он не себе.

— «Не себе» — передразнил Женька. — Торгует.

— А вот и нет. Деньги он для фронта собирает, в пользу победы.

— Ну ты и трепачок! Врешь много и красный поэтому, как морковь. Твои караси немцев разгромят! Умора. Врун ты!

— Я не умею врать! — возмутился Петя и готов был рассориться с Женькой.

— Ты, Конопушкин, сочиняешь. Знаем мы эти средства на танк. Кубышку дед копит. — Женька скривился и хотел уйти с огорода, но Петя преградил ему путь:

— Ты думаешь, дедушка жадный? Вот это все, — он повел руками, указывая на огород, — все для танка. И еще дедушка очень долго на старость копил. А потом мы решили с ним все на танк отдать.

— Ладно, — усмирился Женька. — Идем на озеро. Может, там в вершах полно карасей.

— Пойдем, — без особого желания согласился Петя.

Женьке словно того и нужно было, чтобы Петя проводил его на озеро. Там, где кончался огород, росла высокая, тонкая березка. Женька вскарабкался на самую верхушку и, оттолкнувшись, повис на ветвях. Березка сначала плавно гнулась, и Женька визжал от удовольствия, потом дерево согнулось в дугу, не выдержало и с треском переломилось в середине.

— Что ты делаешь?! — крикнул с негодованием Петя и стал поднимать сломанную березу. — Не смей ломать деревья! Закон такой — беречь лес. Какой же ты ЮТФ?

— Мне все можно, — самодовольно ответил Женька. — Мой отец — военный прокурор. Законно, понял? И он теперь тоже на фронте.

— Ну и что, отец, думаешь, разрешил бы?

— А ты думал? — петушился Женька. — Он все позволяет мне.

— Ремнем по… Это уж точно. Помнишь?

— Ладно тебе, ремнем. Тоже мне вспомнил. Тогда он закалял меня, понял? Веди к озеру, не тараторь.

— А я и веду. Видишь, жерди. Вот по ним надо идти, иначе в трясину попадешь и засосет.

Уже недалеко от озера Женька спросил:

— А почему твой дед послал моей маме карасей? Ну, отвечай.

— Я не знаю, — искренне признался Петя. — Послал гостинец — вот и все.

— Эх ты, карась! Он за сеть платит. Попробуй достань ее в военное время. Отец у спекулянтов отобрал. А мама нашла ее в чулане и прислала деду твоему.

Петя кипел от злости, но молчал. А еще на фронт хотел бежать с ним. Ну и Женька!

— А ты о фронте уже забыл? — спросил Петя. — Не хочешь бежать?

— Отец сказал, что там таких ловят и в трудовую колонию посылают. Законно говорю. — Женька, застигнутый врасплох таким вопросом, скривился, зачем-то стал стегать прутиком по кустам. — А если ты хочешь знать, я уже убегал, только на станции один военный меня сцапал и в милицию привел. И отец опять… Не, он не бил, а просто ругал. А теперь я не хочу.

— А голубь? Зачем ты его привез сюда?

— Зачем? — переспросил Женька. — Да случись у нас беда, например враги в лес припрутся, пущу — и он сообщит маме. — Женька вдруг подобрел: — А вот уеду в Тамбов и оставлю его тебе. В случае чего — пускай его. Почтарь прилетит, и я буду знать, что у тебя беда. Выручу.

— Это хорошо, — сказал Петя. — Только заплатить не могу. Я отдал рубль дедушке на танк.

— Нужен мне твой рубль, — ответил Женька. — Я у мамы стащу сколько хочешь. Не то что ты.

— Так поступают дураки! Какой же ты начальник штаба?

— Заткнись! — опять стал грубить Женька. — Будешь меня учить, голубя не дам.

Странный этот Женька! Не может говорить спокойно. Кипятится, размахивает руками и, если не удается убедить словами, пускает в ход кулаки. Но в лесу он чувствовал себя гостем и сдерживался.

— Ну и не давай, обойдусь. Только так ЮТФ не должны поступать, — сказал Петя.

— Ладно, пошутить нельзя, — примирительно ответил Женька.

Когда жердевой настил кончился и ребята вышли из высокого камыша, перед ними раскрылась блестящая гладь широкого озера. С середины озера взлетела стая уток. Серая цапля бродила на противоположном берегу, не обращая внимания на ребят.

Женька нашел ржавую банку, стал вычерпывать из лодки воду.

— Садись, ЮТФ, — сказал Женька, когда Петя нашел в кустах весло. — Сейчас мы, товарищ Конопушкин, найдем сеть. И ты тогда убедишься.

Петя привык к грубостям Женьки и не обращал внимания на его слова. Он прыгнул в лодку. Лодка покачнулась. Один конец ее, где сидел Женька, опустился так сильно, что еще немного — и вода хлынет в лодку.

— Ты, Конопушкин, ложись на живот и смотри в воду. Увидишь сеть, кричи.

Петя лег на носу лодки и стал смотреть в прозрачную воду. Он видел широкие, как лопухи, листья, плавающих рыб и рыбешек. Вот блеснул линь желтоватой, как самовар, чешуей, вот щука метнулась в заросли. Потом увидел что-то похожее на корзину.

— Верша! — крикнул он.

— Где? — Женька встал, лодка покачнулась и зачерпнула воды.

— Утонем! Утонем! — закричал Петя. — Утонем!

Женька плюхнулся на дно лодки, выронил весло, и оно стремительно уплывало к середине озера.

— Эх ты, Конопушкин, не мог схватиться за кол да втащить вершу. Вот из-за тебя весло уронил.

Женька чуточку шевельнулся, и старая, узкая, почерневшая от времени лодка снова хлебнула воды.

— Плавать умеешь? — спросил Женька. — Снимай рубашку.

— Не знаю, — ответил Петя.

— Если бы не ты, я сейчас прыгнул бы в воду и поплыл к берегу. Все из-за тебя. Ладно, будем погибать вместе.

— Дедушка! — закричал Петя. — Дедушка! Тонем!

— Чего орешь? Снимай картуз да черпай воду из лодки, — распорядился Женька. — Без паники, Конопушкин!

Мальчишки принялись откачивать воду своими кепками, но, сколько ни выливали, ее в лодке не уменьшалось. Из щелей в дне били фонтаны.

— Эгей! — послышался голос деда Емельяна. — Давайте сюда лодку!

— Не можем! — крикнул Женька. — У нас весло уплыло! Полундра!

— Греби руками! Едят тебя за ногу, полундру этакую!

Лодка, хотя и медленно, пошла к берегу.

— Уши вам надо надрать за это, — сердился лесник. — Я специально не заделываю эту щель, чтобы в лодке всегда была вода и она не рассыхалась. Рыбаки-чудаки.

Когда мальчишки сошли на берег, дед поймал за уши Женьку и внука.

— Едят вас за ноги! Драть или пощадить? Да вы знаете, что здесь, на середине, глубина как в море? Ладно, прощу на первый раз, — дед погрозил пальцем сначала Женьке, потом Пете. — Но больше не могите мне баловать! Иначе вам покажу полундру!

— Мы искали сеть, — признался Петя. — Женька сказал, что ты ловишь карасей сетью.

— Чудаки. Я ее еще не ставил. Карасей ловлю вершами. Рваная она, сеть-то, оказалась.

Женька, побежденный, недовольно сопел, держа за спиной, чтобы не увидел дед, мокрую кепку.

Дед Емельян достал из-под куста спрятанное ведро и, быстро откачав воду из лодки, заделал щели паклей.

— Поеду один. Лодчонка маленькая, не поднимает троих.

— Вот тебе и сети, — сказал Петя. — Вот тебе и покатались.

— Заткнись! — замахнулся на него Женька.

Лесник направил лодку вдоль берега и, подъезжая к вехам, вытаскивал верши. Карасей он высыпал в лодку.

Когда он возвратился, ребята подобрали со дна лодки полное ведро карасей. Мелких карасиков дед велел выпустить в озеро. Домой ребята возвратились мокрые, усталые, грязные.

В тот день тетка Матрена не ушла в село, осталась ночевать. Встретила она ребят руганью.

— Бездельники! Анчутки! — ворчала она. — Воробьи просо клюют, а они бродят по болотам. Помогли бы сгонять птиц.

Дед Емельян махнул рукой, и Матрена замолчала.

— Они ребята толковые, если попрошу, то и воробьев гонять будут, а ты зря не кричи.

Женька и Петя заулыбались и сели за стол. Дед все-таки справедливый.

— Ружье дадите, мы их… — сказал Женька. — И патронов побольше.

— Воробьи не медведи, — ответил лесник, — трещотки сделаем.

— Возишься ты с ними, дед, — проворчала Матрена. — а толку от них как от твоей козы молока. В колхоз их. Пущай поработают.

И опять дед Емельян не разрешил тетке обижать ребят.

— Ты, Матрена, чисть карасей, — сказал он, — а ребята пойдут травки накосят Рыжухе.

— Это мы в момент! — вскочил обрадованный Женька. — Косить, чур, буду я.

— И я, — сказал Петя. — Давай по очереди.

На следующий день ребята, вооружившись сделанными лесником трещотками, охраняли от птиц просо. Воробьи огромной стаей летали вокруг, но не садились на посев.

— Давай сделаем пугало, — предложил Женька. — Надоело мне крутить этот автомат. Давай?

К вечеру на середине огорода уже стояло большое пугало, одетое в Женькин пиджак.

— Надо сверху на палку насадить тыкву, — предложил Женька. — Будет голова.

Петя тут же сбегал в огород и принес продолговатую тыкву, похожую на Женькину голову. Прорезали рот, нос, глаза. Тут и кепка с покоробленным козырьком пригодилась. Издали чучело как человек…

До самого захода солнца ни один воробей не осмелился спуститься на просо. Довольные своей работой, ребята возвратились домой.

Поужинали. Небо заволокло тучами, стало темно.

— Будет дождь, — сказал дед. — Ноги гудят.

— Куртку вымочит, — вспомнил Женька. — Принести бы, а?

— В чем же дело? — сказал лесник. — Сходи.

Женька потоптался на одном месте, почесал затылок: — А может, не ходить? Темно там.

— Эх, городские неженки. Трусят, — тут как тут заворчала тетка Матрена. — Готовь рубль, схожу. — И, не получив ответа, она вышла из дома, но тут же вбежала. — Свят, свят, — перекрестилась она, — сатана там. Глаза горят, огонь во рту. Страх-то.

Лесник вышел из дома и принес Женькину куртку.

— Шутники, — сказал он, поглаживая бороду, — воткнули гнилушки в тыкву и напугали свою тетку. Вот тебе и рубль… Получила?

— Я так и подумала, — оправдывалась Матрена, — но в темноте-то страшно, они, глаза-то, горят.

Утром на пугало надели рваную рубаху, а рядом воткнули шест, на конце которого привязали убитого ястреба. С тех пор воробьи совсем перестали летать на просо. Отучили.

Через несколько дней в гости к леснику приехали те самые солдаты, которые погасили пожар. Узнав, что дед Емельян хотел в этот день косить просо, они решили помочь старику.

— Соскучились руки по мирному труду, — сказал один солдат с усиками.

Он косил мастерски, словно по линейке шел. Просо ложилось ровными рядками кисточками в одну сторону, как уложенное руками.

За полдня не только просо убрали, но и собрали урожай на огороде.

— Вот благодать-то! — восхищался солдат с усиками. — Так, бывало, косил на Смоленщине.

— А вы в боях были? — спросил Петя.

— Уже дважды ранен. Страшное это дело, ребятки. Люди, вот такие, как мы с вами, гибнут, а им жить да трудиться надо.

Слова бывалого солдата подействовали на ребят. Вечером, когда Петя и Женька остались одни, потому что дед Емельян повёз сдавать овощи в воинскую часть, ребята опять мечтали о том, как бы им самим посмотреть войну, а может, и с фашистами сразиться.

Неожиданно кто-то постучал в окно. Ребята думали, что приехал дедушка, но в дом вошли двое солдат.

— Который тут из вас Женя?

— Я, — с радостью ответил Женька и встал, как солдат, вытянув руки по швам.

— Мы были в городе, заходили по просьбе лесника к твоей матери. Вот она и велела тебе ехать домой. Отец погиб на фронте.

— Мой? Отец? — Женька, словно защищаясь от удара, поднял руки над головой ладонями кверху и стал рыдать. Петя испугался и, вцепившись в друга, начал его уговаривать:

— Женя, Женька, не надо! Не надо, Женя!

— Будет плакать, — послышался голос деда Емельяна, вошедшего в дом. — Вот эти бойцы завтра на фронт уедут, они отомстят врагам за твоего отца.

Но никакие уговоры не помогали. Женька, шатаясь, подошел к койке, на которой они спали с Петей, упал вниз лицом и горько плакал, вздрагивая всем телом.

Утром рано за ним приехали из Тамбова на машине какие-то незнакомые дяди — сослуживцы его отца. Они увезли паренька, который даже не позавтракал и не взял с собой мешочек с огурцами и ведро с грибами, которые ому приготовил лесник.

— Не надо. Пригодятся для танка, — сказал Женька. — Только скорее покупайте его.

Петя просто не узнавал друга. Женька в одну ночь изменился. От его озорства не осталось ничего. Это был уже рослый и серьезный парень с печальными глазами и совсем неулыбающимся продолговатым лицом.

— А голубь пусть у тебя живет. — Женька подошел к Пете и тихо сказал: — Мне сигналы голубем не подавай, я уйду на фронт. И там в Тамбове всех моих голубей возьми себе.

Уехал Женька, и остался Петя на кордоне опять со своим дедом Емельяном. Лесник заметил, как грустит внук, и весь день провел с ним.

— Хочешь, на вышку сходим?

— Хочу, — без особого энтузиазма ответил Петя.

До вышки было километров пять, не меньше. Шли мимо обгоревших деревьев, вспоминали, как тушили пожар, говорили о Женьке. Путь был в гору через кусты. Мимоходом нарвали полные карманы орехов. Нашли яблоню-лесовушку. Яблоки на ней маленькие, красивые и такие кислые, что скулы сводит.

Наконец и вышка.

— Ух, какая!.. — удивился Петя, увидев вышку вблизи.

Трудно было впервые забираться на нее. И Петя крепко держался за ступеньки, медленно поднимаясь вверх. Посмотрит вниз — и ему становится страшно, хотя всего лишь наполовину забрался.

— Не трусь, — подбадривал дед внука. — Я когда-то бегом на нее взбирался. Теперь ноги уже не те. Да и вышка ветхая, развалится, если бегом-то. Она старше меня. Обновлять надо.

Сожалел Петя, что с Женькой не пришлось сходить сюда. С вышки он увидел далекие окрестности. Где-то зелеными вершинами сосен виднелась деревушка. А еще дальше — дорога. Машина пылила на горизонте, медленно продвигаясь вперед, и Петя подумал, что это Женька едет в Тамбов. Озеро казалось совсем рядом. Оно как огромное сквозное отверстие в земле, через которое видно небо с противоположной стороны земного шара.

— Отец твой любил смотреть с нее, — сказал дед.

Пете все казалось необычайно красивым и родным. Только сердце почему-то защемило от воспоминания об отце, о Женьке, и он подумал: «А может, и мне податься на фронт? Хорошо бы вместе с Женькой».

— Ну, Волков, о чем задумался? — спросил дед. — Могу порадовать тебя хорошей вестью. Деньги на танк переданы правительству, сам секретарь райкома партии сообщил. Танк будет.

— Ура! — закричал Петя, и лес снизу отозвался многоголосым эхо: «Ура, ура, ура!»

В полночь

На лес спустились густые сумерки. Петя зажег лампу, уселся за стол и стал читать интересную книгу про барона Мюнхаузена. Вот врун! Петя от души смеялся. Он даже хохотал, когда открывал дедушке дверь. Но лесник пришел невеселым. Ему не до смеха. Он поставил в угол двустволку и тяжело опустился на лавку. «Что-то случилось», — подумал Петя, но спрашивать не решался. Дед такой, он не скажет, если чем-то обижен или что случилось. В недоумении Петя смотрел на пыльные сапоги деда, на его мокрую от пота рубаху и словно окаменевшее лицо.

— Ужинать хочешь? — спросил Петя. — Я картошку сварил. Хочешь, а?

Дед немигающими влажными глазами посмотрел на внука, нервно постучал пальцами по столу и, словно не слыша вопроса, пробормотал:

— Да, да, все так получилось. — Он потер виски, задумался. — Эх, дела…

— Хлеба у нас нет. Я картошку сварил, хочешь?

— Нет, не хочу, — ответил старик и, едва волоча ноги, пошел к постели. — Ты ложись, Петрунька, может, завтра в Тамбов поедем, — тяжело проговорил дед Емельян и закрыл глаза. Он лежал вверх лицом, подняв седую бороду, и, казалось, не дышал.

Петя тоже прилег на свою постель и, затаив дыхание, думал: «Что могло случиться, кто обидел дедушку?»

— Ты заболел, дедок? — наконец решился спросить Петя.

— Там у меня в бутылке лекарство, на окне, — сказал дед Емельян, — налей-ка в кружку и дай мне.

Когда Петя наливал лекарство, дед упал на пол. Петя выронил кружку, подбежал к старику, стал поднимать его, но сил было мало, и мальчишка заплакал.

— Дедушка! Дедушка! — метался Петя по избе, не зная, что теперь делать, как помочь ему в беде. Он выбежал во двор и крикнул в темноту: — Эй, люди, помогите!

Но лишь за сараем слабо отозвалось эхо — «гите» и погасло в шуме леса. Кто же поможет, если поблизости нет никакого другого жилья. Небо прочертила молния. Стал накрапывать дождь. Выпустил Петя голубя, но тот сел на крыше и не захотел лететь ночью. Петя решил бежать в деревню к тете Матрене. Подложил под голову старика подушку, укрыл одеялом, повесил на плечо двустволку, постоял в нерешительности у двери и, пересилив страх, шагнул в темноту.

Он сначала отбежал от дома, но, заметив под ногами Барбоса, возвратился и оставил щенка в сенцах:

— Сиди охраняй! Я скоро…

В лесу было темно и тихо. Придерживая прыгающую за спиной двустволку, Петя бежал по дороге, а в горле словно комок застрял, даже дышать трудно. И казалось ему, что сзади настигают его фашисты.

Дорога вывела на полянку и раздвоилась. Куда идти? Петя задумался. Решил идти по более наезженной. Петя пошел в сырую тьму. И вдруг ему показалось, впереди появился конь. Стоит поперек дороги, грива колышется, и пар из ноздрей белый…

— Ой! Ой! — вырвалось с испугу у Пети. Он обернулся и увидел летящие маленькие фонарики. Они скользнули над головой, и Петю обдал слабый ветерок.

— Фу ты! — облегченно вздохнул он, догадавшись, что это сова. Посмотрел вперед, а на дороге вовсе не конь, а куст.

— Не боюсь! — крикнул Петя и побежал по дороге. — Никого не боюсь! И фашистов не боюсь!

Долго бежал мальчишка, весь мокрый стал, а деревни все нет и нет. Лес, лес, лес и опять темно. Неожиданно послышался окрик:

— Стой! Кто идет?

Петя вздрогнул, остановился.

— Дядя, это свои… — робко ответил он. — Петька я.

— Пароль?

— Не знаю. — Петя растерялся, а потом выпалил разом: — Я Волков, внук лесника. Знаете?

Кто-то подошел, осветил фонариком.

— Зачем здесь, да еще с ружьем?

Когда фонарик погас, Петя увидел перед собой военного человека. Поспешно и, конечно, путано рассказал о случившейся беде.

— Постой, вызову начальника караула, — сказал часовой. Он подошел к дереву, дернул за шнур, ударил колокол. Появился высокий военный, тоже с фонариком.

— Вот мальчонку задержал, — доложил часовой. — Какую-то тетку разыскивает, а забрел к нам. Говорит, от лесника.

— Волков, что ли?

— Да, — обрадовался Петя, словно встретил знакомого человека, и рассказал, что случилось с дедом.

Начальник караула тут же отвел мальчика в палатку, оставил его там, а сам куда-то ушел. И хотя Петя просидел там не больше пяти минут, ему показалось, что прошло много времени. Каждая минута была дорога. Дедушке Емельяну нужна помощь.

Наконец подъехала машина, вошел офицер, в очках, строгий:

— Кто на кордоне остался с больным?

— Никого. Мы только вдвоем жили. Я, дедушка и еще пес.

— Дом заперт?

— Нет, не заперт, — ответил Петя, еще не понимая, зачем его допрашивают.

— Проводите мальчишку в лазарет и уложите спать, — распорядился офицер. — Одни поедем, я знаю дорогу.

— Как, без меня? Нет, я тоже поеду! — настаивал Петя.

— Ты устал, и делать тебе там нечего, — сказал офицер. Но это не подействовало, Петя не соглашался остаться в части.

— Там собака, — сказал он, — злая очень… Без меня не пустит, — схитрил мальчишка.

— Ладно, едем.

Лесник все так же лежал на полу. Он был в сознании, но подняться не мог.

— Я слышал, как Петрунька побежал за помощью, а вот язык отнялся, — слабым голосом сказал дед, когда офицер стал осматривать его. — Большое горе у меня, вот и ударил паралич.

И Петя узнал тогда, что его отец погиб на фронте.

— Отправим вас, дедушка, в госпиталь, — сказал военный, — подлечим, и все будет хорошо.

Рано утром на кордон пришла тетка Матрена. Плакала очень. Петя, убитый горем, не выходил из дома и тоже плакал. Он ждал, что за ним, как и за Женькой, приедут из Тамбова, но до ночи никто не явился. А тетка Матрена все время рыдала.

— Да если б я знала, дура, сама танк купила бы. Ох, дура я, дура, — причитала тетка. — Брошу ребятишек, пойду на фронт и им, проклятым, за всех отомщу.

Тетка Матрена плакала и ночью. Петя даже успокаивал ее, но она лишь крутила головой:

— Да, Петя, теперь мы сироты оба.

Тревога

Многое передумал внук лесника, прежде чем решился идти к командиру. На рассвете без согласия тетки Матрены убежал в воинскую часть, которая стояла в лесу. Он заявил командиру, что хочет на фронт мстить за отца.

Майор выслушал мальчика, сказал, что хорошо знает и дедушку Емельяна, и Петиного отца, и даже отца Женьки, но на фронт взять не может.

— Еще мал, — сказал он, — да и в тылу дел много. Стране ребячья помощь нужна, а ты туда, где будешь только помехой. Не детское это дело.

— А Женька? Он небось уже на фронте?

Но командир знал о Женьке не меньше Пети.

— Женьку взяли воспитанником в музыкальное училище, — сказал майор. — Тоже нашел с кого пример брать.

— А вы знаете Женьку?

— Конечно. Сам из военного училища. Работаю там, а здесь временно командую резервной частью. А потом, Петя, — майор обнял мальчика, — дедушка тяжело больной, мать тоже убита горем, их одних оставлять нельзя.

Петя молчал.

— Слышал я о ЮТФ. И мой сын тоже играет в Тамбове в начатую на вашей улице интересную игру, но он на фронт не собирается бежать. Он дисциплинированный парень.

— Тогда можно я у вас буду пока жить? — сдался Петя. — А поправится дедушка, уйду на кордон.

— Что же, поживи. Будешь пока моим адъютантом, — сказал майор. — Завтра в Тамбов поедем, мать навестишь.

Только не пришлось Пете жить в воинской части. На следующий день была объявлена тревога. Заиграла труба. Со всех сторон бежали к тому месту, где стоял часовой у знамени, солдаты и офицеры. Полк выстроился. На самом левом фланге рядом с солдатами встал и Петя Волков. Он не все слышал, что говорил майор, но вместе со всеми кричал «ура».

Полк получил приказ срочно убыть на фронт.

Начались сборы. Все пришло в движение. Загудели машины, забегали люди. И там, где стояли палатки, остались лишь голые деревянные нары и пирамиды для оружия.

Все солдаты и офицеры были заняты своим делом, но больше всех был занят майор. Он отдавал приказы, проверял, говорил с кем-то по телефону.

— А ты, Волков, — сказал он Пете, — не горюй. Со станции я тебя отвезу прямо домой.

Из лагеря, когда все батальоны уже были в пути, майор и Петя выехали на черной легковой автомашине. Ехали молча.

Бежали мимо, оставаясь позади, дубы и сосны, мелькал начинающий желтеть кустарник. Петя узнал перекресток дорог, где ночью раздумывал, в какую сторону идти, увидал и вышку, мысленно простился с лесом.

Выехали на большую поляну, миновали живописную Тулиновку, потом долго ехали по песчаной дороге через сосновый лес и, наконец, приехали на незнакомую Пете станцию. На платформы грузили ящики со снарядами, вкатывали пушки и автомашины. Майор куда-то уходил, потом возвратился и, садясь в машину, приказал водителю:

— Жми в Тамбов!

Уже вечерело. По дороге шло стадо коров. Пете было и радостно, что увидит мать, и больно, что никогда не встретится с отцом. Вот и дом на Лермонтовской улице. Слышно, как бьется в груди сердце.

— Ну, дорогой, мне некогда. До встречи! — Майор обнял Петю, поцеловал. — Привет маме. Пиши письма, ЮТФ! — крикнул майор, когда машина развернулась и стала набирать скорость. Петя долго провожал тоскливым взглядом легковой автомобиль и не заметил, как рядом с ним оказалась Таня.

— Петя!

— Таня!

— А ты знаешь, что папа твой…

— Знаю, — сказал Петя и наклонил голову. — Дедушка от этого заболел. Вот я и приехал из леса.

— А Женька-то, Женька-голубятник уже музыкантом стал, — затараторила Таня. — Приходил в солдатской форме, важничает, говорит, что на фронт поедет… А я думаю, он никуда не поедет.

Когда вошли во двор, Таня всплеснула руками:

— Ой! А ведь мама твоя уехала твоему папе танк передавать. Ее не застала похоронная, и она ничего не знает.

— А как же я? Я побегу на станцию. Тоже поеду.

— Не смей! — схватила его за рукав Таня. — Твоя мама говорила, если ты приедешь, то должен жить у нас до ее возвращения.

Сердце Петино заныло, и он чуть не заплакал.

— А ты знаешь, Петя, — сказала Таня, — я догадалась, что в лесу что-то случилось — голубь прилетел. Тот, которого тебе оставил Женька.

Петя не сразу понял, о каком голубе говорит Таня, а потом вспомнил, что он сам выпустил его тогда ночью.

— Голуби умные, — заключил он, хотя думал в это время совсем о другом: «Как же мама будет искать отца, если он погиб? А куда теперь денут танк? Неужели нельзя мне, хотя я и маленький, сесть в танк и давить фашистов?»

— Идем в дом, посмотри, какой ты пыльный, сказала девочка. — Идем…

Орден отца

Мальчик по-своему переживал тяжелую утрату. На следующий день он молчал и не садился за стол. И только Таня смогла вывести его из такого состояния. Она подошла к Пете, когда он был во дворе, на завалинке, хлыстиком стегая крапиву, и сказала:

— У меня тоже папа погиб. Ты же знаешь, на Хасане. И я тогда маленькая была и не хлюпала. А хочешь, могу даже на фронт поехать с тобой? Хочешь? Вместе.

— Там мы только мешать будем. Мы и тут поможем фронту, — ответил Петя. — Папа наказ давал мне такой.

— Знаю. И тебя командиром ЮТФ назначил, да?

Наконец Петя разговорился и даже рассказал Тане, как оказался в полку. Рассказал и о том, как с Женькой жили на кордоне. О диком скакуне рассказал тоже.

— Ты думаешь, что я на фронт хочу? — спросила Таня. — Это я чтоб тебя успокоить. Разве в госпитале моя помощь не нужна? И ты помогал дедушке. Правда?

— Помогал, — ответил Петя.

— Значит, каждый, кто помогает фронту, тоже бьет врага, — сказала Таня.

Вечером приехала Петина мать. Петя боялся, что она будет плакать, как тетка Матрена, когда узнает, что погиб отец, и он начал разговор первым:

— Мама, тут такое случилось…

— Я все знаю, Петя, — ответила она, — все знаю, сынок.

Она подошла к сыну, и он чувствовал на своем плече ее маленькую горячую руку, но обернуться не мог, потому что в глазах были слезы.

Вечером за чаем, когда собрались у Волковых соседи и пришел незнакомый военный, Петя сказал:

— Вырасту, сержантом стану, как папа.

Допоздна в комнате сидели люди и говорили об отце Пети, о фронте, о дедушке Емельяне.

Много раз Елизавета Ивановна рассказывала о том, как передавала танк имени Волкова фронтовикам, и сын готов был слушать бесконечно. В этом танке есть частица и Петиного труда.

— На танке так и написали: «Танкисту сержанту Волкову от отца и сына Волковых».

— Вот какие Волковы, — восхищался незнакомый военный. — Настоящие патриоты!

— И наш семейный танк сразу двинулся в бой, — закончила Петина мать рассказ. — Пусть знают фашисты!

С мыслями об отце, о том, как теперь жить без него и кем быть, Петя лег спать.

Утром он пошел в школу. Навстречу бежали ребята из его четвертого «Б» класса и восторженно кричали:

— Волков, фотография твоего отца в школе!

Перед началом занятий всех ребят собрали в спортзале. Там Петя, к удивлению своему, увидел военного, который был у них вечером, и свою маму. Они стояли рядом с директором школы. Потом, чего Петя никак не ожидал, сам директор позвал его к столу:

— Петя Волков, иди сюда! Садись рядом со мной.

За стол, накрытый скатертью, сели директор, Петина мама, офицер и Петя.

Директор школы поздравил ребят с началом учебного года, а потом предоставил слово военному гостю. Военный стал вспоминать о Петином отце. Офицер говорил, что сержант Волков был смелый и решительный воин, что он много уничтожил фашистов, а потом он рассказал, как приобретенный Волковыми танк был вручен на фронте его боевым товарищам.

И вдруг:

— Сын сержанта Волкова здесь. Вот он. — Все смотрели на Петю. — Он помогал дедушке леснику Волкову охранять лес, собирать средства на танк. Смелый пионер Волков не растерялся, когда заболел дедушка Емельян, и ночью бегал в войсковую часть, чтобы вызвать врача…

Петя сидел гордый, но стесненный похвалой и не слышал, что говорил военный об ордене. Он лишь ощутил его в своих руках.

— Храни, Петя, орден отца, как реликвию боевой славы. Эту награду заслужил твой отец в боях с врагами, защищая Родину.

Вот такова история того ордена, который и теперь хранится у сына фронтовика, младшего Волкова.

А какова судьба лесника?

Дедушка Емельян не вынес гибели сына. Умер в городской больнице. И не узнал старик ни об ордене, ни о танке, который был передан фронтовикам. Да и в этом ли суть? Человек сделал свое дело. Дело, ради которого жил и боролся.