Юродство о Христе и Христа ради юродивые восточной русской церкви: исторический очерк и жития сих подвижников благочестия

Введение

Общее понятие о юродстве Христа ради. — Значение и особенная трудность сего подвига вообще и по сравнению с другими видами христианского подвижничества. — Всегда ли Христа ради юродивые считались истинными подвижниками и учение Церкви о них

Христианство возродило и обновило древний мир, разлагавшийся от дряхлости и внутреннего растления. Небесный огонь любви, низведенный Спасителем на землю (Лук. XII:49), воспламенил новую жизнь в сердцах людей, подавленных чувственностью, оживотворил дух, почти омертвевший в узах греховности (Еф. II:5), и, при содействии благодати, ревность к благочестию во многих воспламенилась с такою силою, что сделалась главной стихией духовной жизни, и вся деятельность духа сосредоточилась в непрерывном усилии — распять плоть свою со страстьми и похотьми (Гал. V:24), стать выше своей чувственности, покорить высшему духовному закону все порывы поврежденной грехом природы, чтобы по мере сил, постепенно возрастая духом, всецело жить в Боге и для Бога (Гал. II:19). Христианство, обновивши ветхого человека (Кол. III:10), соделав его причастником Божественного естества (2 Пет. 1:4), произвело многие виды подвижничества, которыми христианин нравственно возвышается до возможного для человека совершенства. И в великом сонме угодников Божиих, прославленных Святой Церковью, юродивые Христа ради являются дивными во святых по роду своего подвига и по той высокой степени самоотвержения, которому они следовали. Ради Христа и своих ближних они отрешались не только от мира и яже в мире (1 Ин. II:15), но и от всего лучшего, что есть в природе человека, поскольку последнее необходимо для христианина, по слову Апостола: аще внешний наш человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни (2 Кор. IV:16). По истине, в них внешний человек тлел по мере того, как внутренний духовно жил и нравственно возвышался.

Юродство о Христе — один из труднейших и великих подвигов христианского благочестия, какие из любви к Богу и ближним принимали на себя особенные ревнители благочестия. «Юродство Христа ради составляет столь редкий, столь трудный и вместе с тем столь высокий христианский подвиг, на который призываются Господом Богом только особенные избранники и избранницы, сильные телом и духом»[1]. Эти славные подвижники, одушевляемые горячею ревностью и пламенною любовью к Богу, добровольно отказывались не только от всех удобств и благ жизни земной, от всех выгод жизни общественной; от родства самого близкого и кровного, но даже отрекались, при полном внутреннем самосознании, — от самого главного отличия человека в ряду земных существ — от обычного употребления разума, добровольно принимая на себя вид безумного, а иногда и нравственно падшего человека, не знающего ни приличия, ни чувства стыда, дозволяющего себе иногда соблазнительные действия. «Странен сродник твоих был еси, — прославляет Святая Церковь одного из сих великих ревнителей благочестия, — и ближних любве чужд, и во твоем языце, яко иноязычен, во ином же в разуме седяй: и ничтоже от земных одеяний на теле твоем носил еси якоже Адам, дондеже не видел еси обнажения души твоея, ниже безобразие плоти твоея познал еси»[2]. Лишенные, по-видимому, простого — здравого смысла человеческого, отрешившись от общепринятых обычаев мира и правил общественного благоприличия, они под личиною юродства нередко совершали такие гражданские подвиги, на которые не решались люди, мнящиеся быть мудрыми (1 Кор. III:18), из страха ли то пред сильными мира сего или из житейских расчетов и соображений и которые (подвиги) не могли совершать с таким успехом люди обыкновенные. Непрестанно возводя очи ума и сердца своего к Богу, постоянно горя духом пред Ним, сии подвижники, подобно древним пророкам, ревнителям славы Божией, не стеснялись говорить резкую правду в глаза сильных мира сего; они своими словами или необычайными поступками то грозно обличали и подобно молнии поражали людей могучих и сильных, но несправедливых и забывающих правду Божию, то подобно весеннему благотворному солнцу радовали и утешали людей благочестивых и богобоязненных. Юродивые нередко вращались среди самых порочных членов общества, среди людей погибших в общественном мнении, с целью исправить их и спасти; и многих из таких отверженных возвращали на путь истины и добра. Имея дар предсказывать будущее, они молитвами своими нередко избавляли сограждан от грозивших им бедствий, не раз отвращали гнев Божий от своих современников, у которых были большею частью в поношении и презрении.

Совершенно свободные от всяких привязанностей к земному, отказываясь от всякой собственности, не имея, обыкновенно, определенного пристанища и потому подвергаясь всем случайностям бездомной и бесприютной жизни, эти избранники Божии самым делом с буквальною точностью, осуществляли в своей жизни заповедь Спасителя: не пецитеся душею вашею, что ясте, ши что пиете, ни телом вашим, во что облечетеся; не душа ли больши есть пищи и тело одежди? (Мф. VI:25). Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и сия вся пршожатся вам (Мф. VI:33). Эти причастники небесного звания (Евр. III:1), не имея на земле пребывающего града, но грядущего взыскуя, так как по слову Апостола, проходит образ мира сего (1 Кор. VII:31), — не сообразовались веку сему (Рим. XII:2): вся их жизнь представляла собою как бы воплощенный протест против чрезмерного тяготения людей к земным, временным интересам, как бы живое, наглядное напоминание о высшей цели жизни — о едином на потребу[3] (Лк. X:41).

Взирая на образ жизни Христа ради юродивых, можно подумать, что это несчастные, осужденные влачить горькую участь безумия. Пренебрегая общепринятыми обычаями мира, не соображаясь с законами общества гражданского, в некоторых случаях и самые постановления Церкви, по-видимому, не могли привести их (юродивых) к обыкновенному порядку жизни[4]. Это были как бы пришельцы из другого мира, не считавшие для себя нужным знать и делать то, что, по общему мнению, составляет необходимую принадлежность жизни земной. Живя в теле, они считали себя как бы бесплотными или в чужом теле. Подобно божественному Павлу, восхищенному в вожделенное, горнее свое отечество, и они могли сказать о себе: аще в теле ши вне тела, — не вемы (2 Кор. XII:3). Пища, одежда, жилище, казалось, не составляли для них существенной потребности и необходимой жизненной принадлежности. По несколько дней, иногда по целым неделям, они не вкушали пищи, и только ту вкушали пищу, которую подавали им люди благочестивые, от прочих они не принимали, или принятую передавали другим[5]. Одеждою для них служило ветхое, раздранное рубище, но нередко отлагали они и этот бедный покров своей наготы. Редко входили и часто не были впускаемы в жилища человеческие, проводили большую часть жизни под открытым небом — на городских площадях и улицах, близ церковной паперти или ограды, на кладбищах, иногда даже на куче сора, страдая от холода, голода, стужи и зноя, и вообще подвергались всякого рода стихийным невзгодам и испытывали всевозможные лишения, неразлучные со скитальческою жизнию[6]. Так, о Египетском подвижнике, Христа ради юродивом Виссарионе читаем в Скитском Патерике: «Жизнь преподобного Виссариона, по сказаниям его учеников, была подобна жизни какой-нибудь воздушной птицы или рыбы, или земных животных: ибо он все время жизни своей провел без смущения и без забот. Не озабочивало его попечение о доме, не овладевало его душой желание иметь поле, ни жажда удовольствий, ни приобретение жилищ, ни переноска книг; но весь всецело являлся свободным от телесных забот, питаясь надеждою будущего и утвердившись оградою веры. Он, подобно пленнику, терпел то здесь, то там; терпел холод и наготу, опаляем был жаром солнца, всегда находясь на открытом воздухе. Он, как беглец, укрывался на скалах пустынных, и часто любил носиться по обширной и необитаемой песчаной стране, как бы по морю. Если случалось ему приходить в места такие, где ведут жизнь однообразную по уставу киновий, он садился у ворот, плакал и рыдал, как бы пловец после кораблекрушения, выброшенный на берег. Иногда кто-нибудь из братий находил его сидящим тут подобно нищему, скитающемуся по миру, и, приближаясь к нему, с сожалением говорил ему: «Что ты плачешь? Если нуждаешься в необходимом, то дадим тебе, сколько можем, только войди к нам, раздели с нами трапезу, подкрепись». Преподобный Виссарион отвечал: «Не могу оставаться под кровлею, пока не найду имущества своего». «Я, — говорил он, — различным образом лишился великого имущества. Я и попался морским разбойникам, и потерпел кораблекрушение, и лишился славы своего рода, из знатных сделался незнатным». Если же брат, прослезившись при его словах, уходил, и приносил ему кусок хлеба, и подавая говорил: «Прими это, отец, а прочее возвратит тебе Бог, по словам твоим, отечество, славу рода и богатство, о котором ты сказываешь», — то старец еще более плакал, и громко рыдал, приговаривая: «Не умею сказать, могу ли я найти, чего, потеряв, ищу. Но могу еще более потерпеть, каждый день находясь в смертных опасностях, и не имея покоя от безмерных моих бедствий, ибо мне надобно совершить течение жизни среди непрестанного блуждания»[7].

С каждым подвигом христианского самоотвержения связаны те или другие лишения: нелегко человеку, склонному к чувственным удовольствиям, отказываться от них, истощить плоть свою постом и воздержанием; нелегко также пристрастившемуся к богатству раздать свои сокровища и жить в Евангельской нищете; человеку, жившему в славе и почестях, вступить в безызвестную жизнь. Но отказаться от ума — этого лучшего украшения человеческой природы, как это мы видим в юродивых, конечно, для каждого должно показаться труднейшим подвигом, лишением, с которым не может сравниться никакое произвольное самолишение. В разуме Бог положил существенную черту в нас Своего великого образа (Еф. IV:22, 23), почему с отрешением от ума — «этого благодатного дара неба», с которым ничто не может сравниться в мире видимом, человек теряет все, что составляет истинное его величие, истинное его достоинство[8]. И, при здравом уме, — так как юродивые о Христе были людьми истинно мудрыми, по слову апостола: аще кто мнится мудр выти в вас, в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет (1 Кор. III:18) — принять на себя вид безумного — жертва великая. Не большей ли частью, чтобы не сказать всегда, бывает для человека чувствительнее укор в скудоумии, чем в каком-либо другом недостатке, даже нравственном?! Жизнь человечества не свидетельствует ли с очевидностью, сколько во все времена, из удовлетворения уму было добровольных мучеников науки, которые в беспрерывных, изнурительных своих трудах не примечали, как час от часу силы их слабели и оскудевали. Почему столь многим человек жертвует в угоду этой своей способности? Отчего такая исключительная честь уму? Оттого, что в нашей душе эта сила осталась более доступною человеческим трудам в своем развитии и образовании, потому что она одна по преимуществу свидетельствует о достоинстве духовной природы человека. Отсюда понятно, как должно быть трудно и чувствительно для человека, при полном, здравом уме, выдавать себя за лишенного простого смысла, действовать в течение всей своей жизни подобно умалишенным. Тяжело и больно смотреть на человека, лишенного ума, на безумного — свет разума там не светится; по характеру действий безумный не отличается от неразумного животного. Но несравненно тяжелее для сердца чувствительного человека смотреть на юродивых. Это не те несчастные умалишенные, которые проводят скорбную жизнь, может быть, без всякого сознания, большею частью начиная и оканчивая ее под покровом милосердия и сострадания. Пусть он представит себе людей с полным самосознанием, почти всеми оставленных и отверженных, пусть подумает, какие трудности предстояли им на поприще их жизни. Живя в обществе, они были не менее одиноки, как и живущие в диких пустынях; их души, исполненные высокими мыслями, святыми чувствами, с обетом юродства, до конца жизни, большею частью, закрыты были для других. При таком исключительном образе жизни, быть может, не каждому из них случалось в течение всей жизни найти человека, которому бы можно было открыть свою душу, высказать свои чувства, обменяться мыслями и тем обнаружить, что он не тот, каким его считают, что он знает Бога, знает присных о Христе и молится за них[9].

Пустыня по преимуществу учит посту и бдению, «удаляет пресыщение, изнеженность и излишество», но, несомненно, она должна уступить в этом отношении юродству Христа ради. В сказаниях о подвижниках пустынной жизни высказывается с ясностью та мысль, что подвизающиеся среди мира выше самых великих подвижников иночества. «Кто живет, — говорит Антоний Великий, — в пустыне и безмолвии, тот свободен от трех искушений; от искушения слуха, языка и взора; одно только у него искушение — в сердце»[10]. «Три ученых друга, — читаем в Патерике, — решились поступить в монашество. Один из них избрал себе дело — умиротворять ссорящихся, по Писанию: блажени миротворцы (Мф. V:9); другой — посещать больных, а третий пошел в пустыню на безмолвие. Первый сколько ни трудился, не мог прекратить раздора между людьми и всех успокоить. Побежденный скукою, пошел к тому, который услуживал больным и нашел, что и он изнемогает от малодушия и не в силах более исполнять заповеди. Согласившись, оба пошли посетить того, который живет в пустыне, рассказали ему свои дела, просили и его сказать им, какую он получил пользу в уединении. Тот, немного помолчав, вливает воду в сосуд и говорит им: «Посмотрите в воду». Вода была мутна. Чрез несколько времени опять говорит им: «Посмотрите, как светла сделалась вода». Те посмотрели и, как в зеркале, увидели свои лица. Тогда сказал им: «Точно то же бывает и с нами, когда кто находится среди людей. От людского шума и мирской суеты не видит своих грехов; а когда он безмолвствует, особенно в пустыне, то ясно может видеть свои грехи»[11]. Для отшельника пустыня была открытою книгою, в которой он читал неизмеримое величие Божие; она вместе с тем была и училищем самопознания, потому что человек, оставаясь один сам с собою, мог внимательно и без развлечения следить за помыслами, возникавшими из глубины его души; пустыня была для отшельника и средством к самоусовершенствованию, потому что даже страстные помыслы, не находя себе удовлетворения, в конце концов утихали и успокаивались. Брат просил совета у старца: «Мысли мои блуждают и я сокрушаюсь об этом». — «Сиди в келье своей, — сказал старец, — и они опять соберутся. Когда ослица бывает привязана, то осленок ее скачет туда и сюда, и куда бы ни уходил, опять приходит к своей матери. Так и мысли монаха, постоянно пребывающего в келье ради Бога, хотя на несколько времени и рассеиваются, но потом возвращаются к нему»[12]. Пред вступлением Симеона юродивого «из пустыни в мир» на подвиг юродства в прощальной, трогательной беседе друг его пустынной жизни Иоанн так увещевал: «Блюди, возлюбленный Симеоне, да еже собра пустыня, не рассыплет мир, и елико успе молчание, да не повредится то мирскою молвою, всенощных твоих неспаний да не погубит сон, и иноческого любомудрия да не расточит прелесть мирская; блюди, да зрение жен, от них же тя Бог до днешнего дне соблюде, не растлит твоего целомудрия, и нестяжания твоего пустынного да не окрадет любоимение, пощения твоя да не разорятся многоразличными вкушениями, и плач твой смехом и молитва леностию да не истребится»[13]. Если пустыня представляет меньше «искушений» для инока в деле спасения, то, естественно, тем больший подвиг для спасающегося в миру.

Лучшие представители иночества были того взгляда, что и среди мира возможно достигнуть такого совершенства, каким не обладают и сами отшельники; потому тех, которые в мире живут благочестиво, они, как видно из их повествований, ставят выше подвизающихся в пустыне, потому, конечно, что первые «спасались» при более неблагоприятных условиях. Так об Антонии Великом известно, что, достигши высоких нравственных совершенств, он и в мире признавал возможность спасения и благочестиво живущих среди мирских беспокойств и соблазнов признавал еще более угодными Богу, чем подвизающихся в пустыне. Однажды Антонию открыто было в пустыне: «Есть в городе некто, подобный тебе, искусством врач, который избытки свои отдает нуждающимся и ежедневно поет с ангелами трисвятое»[14]. В другой раз было указано ему, что он не достиг совершенства кожевника Александрии, который, исполняя обязанности христианина, считал себя хуже всех[15]. Великие пустынножители были того убеждения, что Господь имеет и среди мира много сокровенных рабов Своих, «благоуспешно соделывающих свое спасение», добродетель которых тем выше, чем сокровеннее. Святому Макарию Египетскому был однажды во время молитвы голос: «Макарий, ты еще не достиг в меру двух женщин, живущих в соседнем городе». И старец из пустыни пришел в город расспросить сих жен: как они живут. По просьбе Макария они рассказали, что пятнадцать уже лет, как они вышли замуж за двух братьев, и в течение сего времени жили во взаимной любви и согласии, всегда исполняли волю мужей; имели желание поступить в монастырь, но, по несогласию на то мужей, решились остаться в мире, под условием обета бдеть над своим сердцем и не произносить ни одного праздного слова. И Макарий смиренно просил Бога, чтобы Он сподобил его жить в пустыне так, как оне жили в мире[16]. Два старца просили Бога показать им, какую меру достигли они, и им открыто было, что они не достигли меры совершенства жителя одного селения Евхариста и жены его Марии[17]. Блаженный Симеон в беседе с другом своим диаконом Иоанном говорит: «Да весть любовь твоя, яко и между простыми людьми, во весех жительствующими и делающими землю, яже не в злобе и правоте сердца своего жительствующе, никогоже хулят, ни обидят, но от труда рук своих в поте лица ядят хлеб свой: между таковыми мнози суть великии святии»[18].

«В море есть более опасные места, есть и покойные, — говорит преподобный Синклитикия. — Мы (иночествующие) плывем в покойной стороне моря, а мирские — в местах опасных. Мы плывем при свете солнца правды, а они несутся в ночи неведения. Впрочем, бывает, что мирские, плывя в темноте и опасности, от страха крепко кричат пред Богом, бодрствуют и так спасают корабль: а мы по нерадению тонем, оставляя управления правды»[19]. Такими неустанно бодрствующими, «спасающими свой корабль» среди свирепствующей бури житейского моря и были Христа ради юродивые. Их постоянное самоуглубление, их зоркая бдительность над малейшими движениями своего внутреннего мира, при которых не могло ускользнуть ни одно биение их сердца, ни одно движение их духа, сообщая юродивым глубокое нравственное самонаблюдение, предохраняли сих бодрых стражей от внешних и внутренних греховных прирождений, которые могли бы повредить нравственной их чистоте или уклонить от избранного ими пути спасения. Блаженный Виссарион «увещаваше учеников своих к бодрости, еже бы им недремленно блюсти себе всегда от ловительств вражиих, и глаголаше: подобает (подвижнику), да будет весь око, якоже херувим и серафим, и егда кто пребывает мирно, не имый брани, тогда паче да блюдется, и смиряет себе пред Богом: да ни како, возмневшися стояти, падет лютейшим падением, самомнения бо ради многи на брань предани быша, множицею же немощи ради нашея не оставляет Бог принта на нас брани, да не до конца погибнем»[20]. Преподобный Михаил Клопский «клокот демонский креста знамением неявствен сотворил и клокочущееся море житейское волнами сует, скорее еленския борзости прескочил и в прудных местех греха не потопился»[21].

«Увлекаемые непреклонною силою воли ко внутренним и внешним подвигам», эти неусыпные стражи спасения старались достигнуть такого состояния, чтобы ни во внутренней, ни во внешней своей природе ничего не слышать, никаких движений не ощущать, кроме одной мысли о Боге, — это добровольные мученики, постоянно умиравшие для мира плоти и диавола ради жизни во Христе. И Церковь восхваляет блаженного Михаила Клопского чудотворца: «Волею, преподобие, преложився во юродство Христа ради, скорби и беды претерпел еси, поругания и укоризны и досады: мученицы бо вмале времени Христа ради пострадаша: ты же всю жизнь твою мученически скончал»[22]. Велик и свят подвиг предать тело свое в руки мучителей за исповедание имени Христова. Но менее ли требуется мужества, вращаясь в «мирском обществе, в этом волнистом море огня страстей, где (в мире) обычаи суть ходящия живые страсти»[23], постоянно каждый день, каждый час умерщвлять свое тело, отсекать всякую нечистую мысль?!

В трудные, решительные минуты жизни более напрягаются силы души и во время великих испытаний человек чаще выходит победителем, нежели в малых ежедневных искушениях. Сколько раз слабая воля может поколебаться в своем направлении! Сколько нужно терпения, сколько требуется бдительности над собою, чтобы, находясь среди бурных волн житейского моря — греховного мира, постоянно сохранять душу и тело чистыми от приражения греховных движений?! «Удивишася вси видящии терпение твое, воспевает церковь святому Андрею, мученицы бо во едино время страсть претерпеша, ты же вся дни живота твоего злые муки терпел еси»[24].

При всей трудности этого подвига для святого юродства какая требуется высокая мудрость, чтобы бесславие свое обращать во славу Божию и в назидание ближним, в смешном не допускать ничего греховного, в кажущемся неблагопристойном ничего соблазнительного или обидного для других? В «Сказании о блаженном Николае Кочанове передается из жизни его на улицах Новгорода: «Глоголаше тамо словеса неуместная, обаче некиим предстоящим весьма учительная и полезная: являше иногда движения странная, обаче ни единому соблазн дающая, паче же многих вразумляющая, являшеся иногда земная гонящ, в уме же бе имея помощь неимущих и нищенствующих, — из них же многих спасе от великия нужды и греха; себе же всегда бе желающ в сердце своем точию небесных и Божиих»[25]. Путь юродства — чрезвычайно трудный и опасный путь. Как, подражая иногда безрассудству людей самых низких, сохранять дух всегда возвышенный, стремящийся к Богу, постоянно ругаясь миру, обнимать однако же всех совершенною любовию?! Наконец, как удержать себя от духовной гордости тому, кто, перенося столько оскорблений и лишений, сознает, что все это терпит он невинно и что он совсем не таков, каким его считают многие. Это произвольное, постоянное мученичество, это постоянная брань против себя, против мира и диавола и притом борьба — самая трудная и жестокая. Это крестоносцы по преимуществу, так как, по доброй воле, по собственному избранию, единственно из любви к Богу и ближним, несли самый трудный и тяжелый крест.

Не всегда юродивые среди своих современников считались за носителей божественной благодати, быть может, и теперь некоторые, мнящиеся быти мудрыми века сего (1 Кор. III:18), не таковыми их считают. Говоря это, разумеем Христа ради юродивых — истинных подвижников христианского благочестия, а не мнимо-юродивых — тех тунеядцев, которые, не желая трудиться, под видом юродства любят жить на чужой счет и своими странными выходками невольно обращают внимание других. Не можем сказать с определенностью, как рано на Востоке появились такие лжеюродивые; по всей вероятности, одновременно с тем, как иночество восточное, из которого произошел подвиг юродства о Христе, стало утрачивать дух древнехристианского подвижничества, вместе с истинно-юродивыми стали появляться и мнимо-юродивые. Что же касается тунеядцев — лжеюродивых на Руси, то они, несомненно, имели здесь благоприятные условия в том умственном и нередко нравственном мраке, какими богато было прошлое нашего отечества. Да и теперь еще, как известно, многие грады и веси нашего отечества, не исключая и Москвы, часто дают гостеприимный приют такого рода мнимо-юродивым[26].

Многие из современников Спасителя считали Его ядцею и винопийцею, другом мытарей и грешников, беса имущим и неистовым льстецом[27] и т. п.; но что нравственно слепотствующий мир сделал по отношению к своему Божественному Учителю, то нередко повторялось и повторяется и относительно преданнейших Его последователей. Божественная благодать, действовавшая в Его избранных, не только не всегда была примечаема, но нередко была даже в презрении и поношении у мира. Особенно же это нужно сказать по отношению к святым — Христа ради юродивым[28]. От современников они нередко подвергались всякого рода оскорблениям; не от всех приемлют они должную честь и в потомстве. Эгоистический и самолюбивый мир далек от духа истинной христианской любви, готовой положить душу свою за других. За такую любовь, доходящую до самоотвержения, когда-то самих апостолов считали буйими, и проповедь сих просветителей вселенной, преобразившая мир, казалась иудеям — соблазн, еллинам — безумие (1 Кор. I:23). Сыны нынешнего века, ходящие по стихиям мира (Кол. II:8), нередко гордо отвергают все, что выходит из круга их обыденных взглядов, соблазняются тем, что не подходит под мерку их понятий и убеждений, часто узких, односторонних и шатких. Не могут они, конечно, не соблазняться и таким выходящим из ряда обыкновенных явлений, как жизнь Христа ради юродивых, явлением, которое может вызывать с их стороны глумление и презрение. А между тем святая Церковь, прославляя юродивых, представляет этих верных сынов своих в пример веры и благочестия, ублажая их как последователей заповеди о нищете духовной[29] и как истинных ревнителей заповеди Писания о духовной мудрости[30]: аще кто мнится мудр быти в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет (Кор. III:18). «Христа послушал еси, — говорит церковная песнь, — повелевшего тебе юроду быти, и Царство Небесное обещавша, тому последовав, неизреченная благая его восприял[31]; или преподобному Михаилу Клопскому: «Всю мысль твою Богу возложил еси от младенчества и крест твой взем, невозвратным путем Тому последовал еси и по апостолу духовную мудрость стяжал, еже есть буйство Христа ради[32]. Отсюда очевидна необходимость и важность, по возможности, внимательного рассмотрения образа жизни юродивых о Христе и тем — с одной стороны отвергнуть неправильные взгляды мнимомудрствующих на сих подвижников благочестия, а с другой уразуметь истинность суда Церкви о Христа ради юродивых.

Первое и самое главное условие, какое требуется от каждого образа жизни в христианстве, — его сообразность с учением Христа, со Святым Писанием: так как христианин — законник Христу (1 Кор. IX:21). Отсюда, образ жизни, сколько бы он ни представлялся благовидным, но коль скоро не основывается на этом краеугольном камне, не может иметь важности и нравственного достоинства. Далее — главная цель учения Христа, как и всего благодатного строительства Церкви, — да ecu живот имущ (Ин. X:10); потому важность в деле спасения должна быть также необходимою принадлежностию каждого образа жизни в христианстве. Кроме того, в царстве Христовом — в царстве любви — каждый член должен заботиться не только о собственном спасении, но и о спасении других. Отсюда, естественно, возникают вопросы: заповедуется ли Словом Божиим такой необыкновенный образ жизни, который ведут Христа ради юродивые, и что такое юродство о Христе по существу? Значение в душе человека чистого, христианского разума и отношение к нему Христа ради юродивых; сообразен ли подвиг юродства вообще с духом христианства и в частности с природою человека? Ведет ли и каким образом ведет он человека к нравственному совершенству; сообразен ли он с любовию христианина по отношению к ближним и, наконец, не может ли этот подвиг служить поводом к соблазну других?

Глава I

Заповедуется ли Словом Божиим сей подвиг? — Время и условия, благоприятствовавшие появлению подвижничества в христианстве. — Предписания иноческих уставов относительно подвига юродства. — Указания на существенные черты юродства в посланиях апостола Павла к Коринфянам

В Святом Писании не находим прямых и подробных указаний о всех возможных родах христианского подвижничества. В Слове Божием тот или иной подвиг самоотвержения как добровольная жертва со стороны христианина не предписывается как нечто обязательное для всех, а предлагается как совет для тех, имже дано есть (Мф. XIX:11), предоставляется усердию стремящихся к высшему совершенству: могий вместити да вместит (Мф. XIX:12). Соответственно сему Святым Писанием указывается только высший идеал совершенства как конечная цель всякого подвига. Такой бесконечно совершенный, нравственный идеал в Откровении указывается людям в самом Боге. Еще чрез Моисея сказано было: святи будите, яко Аз Свят есмь Господь Бог ваш (Лев. XIX:2); Иисус Христос подтвердил сию заповедь: будите совершени, якоже Отец ваш Небесный совершен есть (Мф. V:48). И святой апостол Петр учит: по примеру призвавшего вас святому, и сами святи во всем житии будите, зоне писано есть: святи будите, яко Аз свят есмь (1 Пет. I:15, 16). Если всем вообще христианам заповедуется в своей жизни подражать совершеннейшей святости Божией, то тем более должны стремиться к этому те, которые кроме исполнения евангельских заповедей, предписанных всем желающим спасения, приняли на себя еще и благое иго евангельских советов, данных Богом лишь для стремящихся к высшему совершенству. Слово Божие, поучая: святи будит, предлагает в то же время и самый пример божественной святости в лице Подвигоначальника — Христа; потом указывает, так сказать, общие пути в духе истинного благочестия христианского, каковы девство, нестяжательность и послушание; в этих обетах главным образом заключается основание и дух подвижничества, сосредоточие всей подвижнической деятельности, а подробные черты различных видов подвижничества, равно как и самый выбор того или иного состояния могла определять сама свобода христианская, при содействии божественной благодати, по слову апостола: кийждо свое дарование имать от Бога, овубо сице, ов же еще (1 Кор. VII:7); комуждо, — продолжает святой Павел, — дается явление Духа на пользу. Овому бо духом дается слово премудрости, иному же слово разума, о том же Духе; другому же вера, тем же Духом; иному же дарования исцелений, о том же Духе; другому же действия сил, иному же пророчество, другому же рассуждения Духовом… — и, указывая источник всего этого, присоединяет апостол: — вся же сия действует един и тойжде Дух, разделяя властию коемуждо якоже хощет (1 Кор. XII:7 — 11). Богодухновенный Сирийский «пророк» Ефрем в своем «Наставлении монахам» пишет: «Божественный и утешительный Дух, данный апостолам, и чрез них преподанный единой и истинной Церкви Божией, с минуты крещения, по мере веры, различно и многообразно пребывает в каждом приступившем ко крещению с чистою верою, и каждый для приумножения, возделания и приращения получает свой мнас, как сказано в Евангелии. Как младенец, рожденный в веке сем, не навсегда остается в младенческом возрасте, но ежедневно растет вследствие необходимости, по неизъяснимым законам природы, пока не прийдет в совершенного мужа, в полноту разумных понятий: таким же образом и рожденный свыше водою и Духом должен быть возведен не в младенчество духовного возраста, но, ежедневно пребывая в подвиге, труде и многом терпении, обязан чрез борьбу с духовным сопротивником преуспевать и возрастать до полноты духовного возраста[33], по сказанному у апостола: Дондеже достигнем ecu в соединении веры и познания Сына Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова: да не бываем к тому младенцы влающеся и скитающеся всяким ветром учения, в коварстве козней льщения. Истинствующе же в любви, да возрастим в Него всяческая, Иже есть Христос (Еф. IV:13 — 16).

Как дары Святого Духа бесконечно разнообразны, а потому и степени совершенства многоразличны, так могут быть разнообразны и пути, ведущие к совершенству, необходимо только, чтобы они (пути) верны были духу христианства в своем исходном пункте и в достижении конечной цели. Отсюда известный вид подвижничества, хотя бы и не был предписан определенно и точно Святым Писанием, но согласный с духом Писания, вытекающий из духа христианства, имеет такое же нравственное достоинство, как и образ жизни, заповедуемый Словом Божиим: «Дух Писания не ниже буквы Писания», только бы он был понимаем правильно. О некоторых других подвигах христианского благочестия — столпничестве, затворничестве, отшельничестве, молчальничестве не находим также прямых и подробных указаний Святого Писания, но из этого не следует, что они должны быть отвергнуты[34].

Начатки подвижничества, как известно, видим еще в Ветхом Завете, каковы примеры пустынножителей Илии, Елисея и других пророков, обет Назореев, девство дочери Иефея; пред пришествием Спасителя в мир среди иудеев, живших в Египте, образовалось общество ферапевтов[35], любителей пустынного безмолвия, но эти примеры дохристианского мира были редки и, так сказать, не смелы, потому что подвижничество было выше нравственного состояния ветхозаветного человека. Только христианство придало подвижничеству истинный смысл, сообщило новую силу и жизненность. Божественный Основатель христианства, благовествуя на земле путь спасения, своим примером и учением возбудил и возвысил духовные силы человека и преподал нравоучение, совершенно противоположное духу мира, почему в самом начале христианства явилось, хотя еще не по имени, но по существу, и подвижничество. Первые примеры его, еще до пришествия Иисуса Христа, представляют святой Иоанн Предтеча и Матерь Божия в своей девственной, одинокой, безмолвной и чуждой всего мирского жизни, а основание ему положил Сам Господь Иисус Христос, преподав желающим высшего совершенства в духовной жизни советы нестяжательности, девства и послушания, в исполнении которых показал совершеннейший пример в Себе Самом. Святые апостолы как истинные выразители Христова учения, ревнуя сами исполнять эти советы и постоянно внушая христианам жить не по плоти, не по духу мира сего (Рим. VIII:12, 13; 1 Ин. II:15) и всячески огребатися от мирских похотей (1 Пет. II:11), распинать плоть со страстьми и похотьми (Гал. V:24), — тем самым полагали дальнейшее основание подвижнической жизни. Царство мое — не от мира сего (Ин. XVIII:36), — учит Христос Спаситель; наше житие, — продолжают апостолы — на небесех, откуда и Спасителя ждем (Флп. III:20); возлюбленнии, молю яко пришельцев и странников, огребатися от плотских похотей, яже воюют на душу (1 Пет. II:11), мы только странники и пришельцы на земли, взыскующие отечества небесного (Евр. XI:13, 14), кая бо жизнь ваша? — пара бо есть, яже вмале является, потом же исчезнет, — говорит апостол (Иак. IV:14); настоящая жизнь есть не больше, как пар, на малое время являющийся и потом исчезающий, или как сон. Общеизвестно постоянно проводимое в Евангелии и Писаниях апостольских противоположение между обществом последователей Христовых и миром — обществом людей, живущих чувственною и полною страстей жизнию: аще от мира бысте были, мир убо свое любил бы: якоже от мира несте, — сего ради ненавидит вас мир (Ин. XV:19), в мире скорбни будете, — сказал Спаситель своим избранным от мира ученикам (XVI, 33); не любити мира, ни яже в мире, аще кто любит мир, несть любве Отчи в нем: яко все еже в мире, похоть плотская, и похоть очес, и гордость житейская, несть от Отца, ко от мира сего есть. И мир преходит и похоть его, а творяй волю Божию пребывает во веки (1 Ин II:15 — 17). Такой возвышенный дух христианства не мог не уносить искренних последователей Христова учения далеко за пределы земных стремлений и привязанностей — далеко из той области ежедневных забот и мелких страстей, в какой привык жить род людской, лукавый и прелюбодейный (Мф. XII:39). Почему после апостолов весьма многие из учеников их, желая полнее и совершеннее исполнять заповеди Евангельские о едином на потребу, обрекали себя на одинокую, уединенную от мирской суеты жизнь, в девстве, трудах и подвигах молитвы, поста, бдения и т. п. Таковые назывались обыкновенно аскетами или подвижниками[36]. Впрочем, в первые века подвижничество еще не было определено и приведено в однообразие известными правилами и постановлениями, а располагаемо было по благочестивому произволению избравших его; в третьем веке подвижничество уже явственно отделилось от мира не только по духу, но и по внешности. «Домогавшиеся высших совершенств», стремясь к большему безмолвию, начали оставлять одинокие свои жилища, находившиеся близ селений и городов, удаляться общества, и, по примеру древних пустынножителей — Илии, Елиссея, других пророков и Иоанна Предтечи, стали селиться в пустынях, чтобы здесь, вдали от шума и соблазнов мира, без развлечения упражняться в подвигах благочестия и удобнее достигать высшей степени духовного совершенства»[37]. Из числа таковых совершенных, от сего, так сказать, плодоносного корня произрасли цветы и плоды св. анахоретов (отшельников или монахов — от уединенной, одинокой жизни). Основателями такого образа жизни были, как известно, святой Павел Фивейский († 343 г.) и Антоний († 358 г.), которые, по желанию большего преспеяния в божественном созерцании, удалились в сокровенные места пустыни[38]. Их примеру последовало множество ревнителей подвижничества и пустыни Египта, Сирии и Палестины наполнились целыми тысячами отшельников, просиявших дивными подвигами благочестия. Одновременно с отшельничеством распространялось и общежительное иночество, «началовождем» его был преподобный Пахомий († 348 г.), которым начертан и устав для сего рода иночества, ставший потом нормою для всех общежительных обителей не только востока, но и запада. Особенный авторитет этому уставу придавало то обстоятельство, что он был дан святому Пахомию в откровении от ангела[39].

Таким образом, основанное на советах Евангельских и духе истинного благочестия христианского, подвижничество получило свое точное и определенное выражение в «откровенном» уставе и правилах святого Пахомия[40]. Последующие основатели и распространители иноческого жития — святой Василий Великий, преподобный Кассиан и другие, посетив монастыри Египта, на месте убедились в высокой важности и полной применимости для иночества мудрого начертания правил святого Пахомия и положили их в основание и для устроенных на своей родине обителей. Так, несколько позже Василия Великого преподобный Кассиан (около 390 г.), посетил восточные монастыри, где оставался 7 лет среди великих подвижников восточных; возвратившись на родину (на юге Франции), устроил два монастыря, мужской и женский, со «введением в них чина, какой видел он в восточных монастырях». Западные епископы и настоятели монастырей, желая по образцу восточных завести у себя или преобразовать существующие, просили Кассиана письменно изложить «порядки и требования» внутренней жизни иноков, какие видел он на востоке. Написанная им по сему случаю книга и служит ответом «на сие благое желание любителей и чтителей истинного иночествования»: «постараюся, сколько можно вернее, — пишет преподобный Кассиан, изобразить монастырские уставы и правила святых отцев, какие видел в монастырях, древле основанных в Египте и Сирии»[41]. В этом уставе находим некоторые предписания, могущие иметь отношение к святому юродству; глава 41: «Среди братства будь как глухой, немой, слепой и буий. Чтобы все это (указанное в предыдущих главах Устава) шло у тебя успешно и ты навсегда мог пребыть под этим законом духовным, необходимо тебе соблюдать среди братства следующие три правила. По слову Псалмопевца: «Из же яко глух не слышах, и яко нем, не отверзаяй уст своих (Пс. 37:14), будь и ты будто глухой, немой, слепой, чтобы кроме того, кто по достоинству будет избран тобою для подражания, ты ни на кого не смотрел, и чтобы ты ни увидел в других не совсем назидательное для тебя, так себя имей, будто не видел того, как не видит слепой… Если тебя будет кто злословить, или другим каким образом обижать, — будь неподвижен и не противоотвечай ничего, будто немой, поя в сердце своем следующий стих Псалмопевца: рех, сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим; положих устом моим хранило, внегда востати грешному предо мною. Онемех и смирихся и умолчах (Пс. 38:2, 3). Впрочем, есть еще и четвертое, что тебе надлежит возделать паче всего и что должно быть украшением и завершением предыдущих трех, именно — сделай себя, по слову апостола (1 Кор. III:18), буиим в мире сем, да премудр будешь: не разбирай и не обсуждай ничего из того, что тебе будет приказано; но со всею простотою и верою всегда изъявляй послушание, то только почитая святым, спасительным и мудрым, что указывает тебе закон Божий или опытность старца[42].

В «Наставлении монахам» великого сирийского учителя, преподобного Ефрема, находим также ясные указания на существенные черты подвига юродства, с указанием в то же время, — что содержание этих наставлений он «заимствовал из богодухновенных Писаний». «Вы, превожделенные и возлюбленные братия, не раз просили меня, — говорит преподобный Ефрем Сирин, — предложить нам слово о том, как надлежит вести себя удалившемуся от плотских удовольствий, от образа жизни обычного веку сему, какие надлежит иметь у себя нравственные постановления, а также какая цель пути к высшей добродетели, что есть воля Божия благая и угодная и совершенная (Рим. XII:2), какое поприще и какой подвиг предлежат желающим достигнуть совершенства, и поспешающим войти в меру духовного возраста: и чтобы не продолжать вдаль слова, сие и все к сему относящееся просили вы меня начертать вам письменно к всегдашнему памятованию душеполезного поучения. Посему и я, видя великое ваше стремление к доброму, и замечая желание взойти на высоту добродетели, не поленился сделать вкратце напоминание, заимствовав содержание мыслей из самых богодухновенных Писаний, а вместе, в подтверждение несомненной веры, приложил и самые свидетельства Писания, чтобы не подумал кто, будто бы иное говорю сам от себя, и не стал подозревать, будто бы мудрствую с крайней суетностию».

Затем последовательно излагает свои рассуждения в порядке поставленных им положений и между прочим пишет: «Как в мире живущий сладострастно и всецело предавшийся греху с великим удовольствием удовлетворяет неестественным страстям бесчестия распутству, блуду, пьянству, любостяжательности и прочим порокам, по долговременному навыку, предается с наслаждением и с великим удовольствием как естественным: так совершенный христианин всякую добродетель и все превосходящие природу нашу совершенные плоды духа, как-то: истинную и неизменную любовь и мир, долготерпение и благость, кротость и терпение, веру и смиренномудрие, и прочие дела истинной добродетели производит с услаждением и духовным удовольствием, как естественные и обыкновенные, уже без утомления и легко, не борясь более с греховными страстями, как совершенно искупленный Господом, как сподобившийся соделаться жилищем Его, и возбуждаемый к добродетелям божественною силою, в радовании и веселии от Святого и достопоклоняемого Духа приобретший совершенный преобладающий в сердце мир Христов.

Такой человек, по причине действенного вселения в нем Святого Духа, не только подобное делание добродетелей совершает уже с великим наслаждением, без утомления, но легко и удобно восприемлет на себя труднейшее, как-то: страдания Христовы, укрепляемый Духом с великим вожделением, давая обет пострадать со Христом. И как другие, в мире живущие по плоти, с великим удовольствием и веселием почитают для себя вожделенным быть в почестях, в славе, принимать поклонения, обогащаться, роскошествовать, начальствовать и иметь другие наслаждения жизни сей: так сподобившиеся достигнуть исчисленных выше добродетелей христианских, в удовольствии и духовном услаждении, с радостию и веселием, по блаженной надежде воскресения, без утомления готовы, или лучше сказать признают для себя вожделенным, быть в наготе, в голоде, терпеть всякое злострадание ради Господа, подвергаться ненависти, бесчестию, зловерию, бичеванию, стать как бы отребием мира сего и, наконец, быть распинаемыми и принимать на себя всякое юродство. Ибо слава христиан, их богатство и забавы, и сокровища, и похвала — Христовы страдания, по апостольскому изречению: не точию же, но и хвалился в скорбех (Рим. V:3), и по сказанному самим Господом: блажени есте, егда поносят вам, и ижденут вы человецы, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша много на небесех (Мф. V:11, 12). И еще блаженный Павел взывает об удовольствии, какое находил он в страдании Христа, говоря: Сладце убо похвалюся в немощех моих, да вселится в мя сила Христова. Тем же благоволю в немощех, в досаждениих, в бедах, в теснотах, в ранах, в темницах: егда бо немощствую, тогда силен есмь (2 Кор. XII:9, 10); и еще: якоже Божии слуги в терпении мнозе (2 Кор. VI:4). Ибо самое полное вселение в них Духа Святого, и нетленное, действенное утешение будущею, бессмертною надеждою воскресения приуготовляет их к тому, что страдания Христовы приемлют с самою сладостною уверенностию и с великим услаждением. Таков истинно прилепившийся к Господу и соделавшийся един дух с Господом (1 Кор. VI:17). Ибо действенностию Духа и святостию добродетелей могут быть рассеяны нечистые страсти и внушения злобы, и тогда легко и удобно принять на себя страдания Христовы»[43].

При всем этом и в Святом Писании находим прямые указания на существенные черты юродства о Христе. Так, особенно в посланиях апостола Павла к Коринфянам с ясностию указываются те черты особенностей, какими характеризуется сей христианский подвиг. В писаниях апостола языков ясно говорится, что его жизнь и деятельность, равно как и других апостолов представляют осуществление тех же высших требований, какие видим и в подвиге юродства: мы буги Христа ради, мы немощны и бесчестии… позор быхом миру и ангелом и человеком. До нынешнего часа и алчем, и жаждем, и наготуем, и страждем, и скитаемся, укоряемы, благословляем; гоними, терпим; хулимы, утешаемся: я коже отреби миру быхом, всем попрание[44] (1 Кор. IV:9 — 13). В XI главе 2-го послания к Коринфянам, которая (в последних своих стихах 23–27) может быть рассматриваема как сокращенное его жизнеописание, апостол говорит, что жизнь его от начала до конца была преисполнена великих бедствий, разного рода лишений и скорбей: я гораздо более (прочих Христовых служителей) был в трудах, более в ранах, более в темницах и многократно при смерти. От Иудеев пять раз дано мне было по сороку ударов без одного. Три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл в глубине морской; много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от других народов, в опасностях в городе, в опасностях на море, в опасностях между лжебратьями; в труде и в изнурении, часто во бдении, в гладе и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе…

Слово крестное, — говорит тот же благовестник Христов, — погибающим юродство есть, а спасаемым сила Божия, не обуй ли Бог премудрость мира сего? Понеже бо в премудрости Божией не разуме мир премудростию Бога, благоизволил Бог буйством проповеди спасти верующих (1 Кор. I:18 — 21). Буяя мира избра Бог, да премудрые посрамит и немощная мира избра Бог, да посрамит крепкая, и худородная мира и уничиженная избра Бог (1 Кор. I:27, 28). Тот же апостол обращается с увещанием к Коринфянам: Никтоже себе да прельщает: аще кто мнится мудр выти в вас, в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет. Премудрость бо мира сего, буйство у Бога есть (1 Кор. III:18 — 19). Хотя эти увещания апостола Павла, обращенные к христианам богатого и многолюдного Коринфа, у которых была в большой чести и уважении языческая ученость, имеют тот прямой и непосредственный смысл, чтобы Коринфяне не увлекались мнимою мудростию и, предав себя водительству веры в силу Креста (Распятого на кресте), в глубоком смирении сердца искали подкрепления и силы в благодати; но несомненно также, что эти выражения апостола имеют и более общее приложение, — что для приобретения духовной мудрости необходимо сознание ограниченности и несовершенств нашего разума, — смиренное уничижение себя пред Богом; но это внутреннее уничижение «кичливого разума» (1 Кор. VIII:1) нашего не исключает и самоуничижения внешнего, подобно тому, как внутреннее (в сердце) отвержение богатства, заповедуемое Евангелием, не исключает и внешнего отвержения, на какое решались многие из святых.

Глава II

Что такое буйство или юродство о Христе по существу? — Отношение разума человеческого к Божественному Откровению как источнику истинной мудрости. — Обязанности христианина заботиться о просвещении ума светом истины Христовой и значение в душе человека чистого, христианского разума. — Великая трудность сохранять разум от привязанностей к земному и средства к тому, по учению преподобного Макария Египетского и блаженного Феодорита Кирского. — Стремление юродивых иметь «истинный и правый разум». Отношение их к разуму: «внутреннее» было естественное, — они отрешались от ума только во внешней жизни. — Сообразен ли подвиг юродства вообще с духом христианства и, в частности, с природою человека?

Что такое буйство или юродство о Христе по существу? «То, — скажем словами святого Златоуста, — когда мы смиряем собственные помыслы, безвременно возносящиеся; когда упраздняем свой ум от внешнего учения, чтобы он был ничем не занят и очищен — для принятия божественного учения, когда должно будет принять его: ибо что Бог открывает, то надобно не испытывать, а принимать верою[45], потому что разум человеческий в деле веры, предоставленный самому себе и непривыкший прислушиваться к голосу Откровения как к голосу разума Божия, или впадает в заблуждения, и нередко грубые, или же совсем отвергает высокие, чистые и спасительные истины: так как уму они не под силу, если он не знаком с ними в самом их источнике — из Божественного Откровения. Действуя независимо от Откровения, разум наш судит кичливо и разрушительно, вносит в область божественных истин такие догадки и соображения, которые не только не уясняют, но часто совсем затемняют тайны откровения. «В своей независимой от слова Божия деятельности, религиозной и нравственной, он всегда своекорыстен и мечтателен и большею частию является рабом собственных предубеждений и внушений плоти»[46]. Чему доказательством служит «со всею своею мудростию» древний мир, который, имея пред собою постоянно открытую книгу природы, проповедывающей о премудрости Бога Творца (Деян. XIV:17; Рим. I:20), и слыша внутри себя не заглушенный голос совести, постоянно вещающий им о Боге, премудром Промыслителе мира (Деян. XVII:27; Рим. II:15), — этот мир при всей своей мудрости (при своем уме и познаниях) не познал Бога; называвшие себя мудрыми «объюродеша» и славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку и птицам, и четвероногим, и гадам, преиениша истину Божию в лож и покланялись и служили твари вместо Творца (Рим. I:23, 25); а в нравственной жизни предались постыдным страстям (Рим. I:26). Не только язычники, но и Иудеи, считавшие себя более других народов «ведущими истину» о Боге и хвалившиеся тем, что имеют лучший нравственный закон, — и они в своей мудрости неправо разумели Бога и заблуждались, не зная Писания и силы Божией (Мф. XXII:29), и в нравственном отношении многие из них казались людьми праведными, внутри же исполнены были лицемерия и беззакония (Мф. XXIII:28). Но нельзя сказать, что таков ум был только дохристианского человека, а мыслители в мире христианском, в области самостоятельного познания богооткровенных истин, достигли чрезвычайных успехов. В мнимых успехах современных умствований в области религиозной мы видим новое доказательство, что ум и христиан, если он не утверждается на основании, положенном от Бога, чрез пророков и апостолов (Еф. II:20), не созидает ничего прочного и не приносит для веры и Церкви ничего утешительного. Действительность с ясностию говорит, что некоторые из христиан, при полном свете истины, не видят ее и уходят от нее, потому что осуетились умствованиями своими и омрачилось неразумное их сердце (Рим. I:21).

Итак, если разум обновленного человека (Еф. IV:23) нередко погрешает в вопросах веры, в искании истины, чему явным доказательством те бесчисленные заблуждения, какие видим в христианском мире, то тем более разум естественного человека в искании и познании Бога склонен, как мы видели, удаляться от указанного ему пути самим Творцом, почему Бог благоволил, по слову апостола, спасти мир буйством проповеди[47] (1 Кор. I:21), «впрочем, буйством не действительным, но кажущимся[48], ибо истинное буйство (безумие) не неопытность в слове, но неимение веры[49], — и для принимающих его с верою это «мнимое буйство» есть Божия сила и Божия премудрость (1 Кор. I:24). «Подобно тому, — говорит святой Златоуст, — как учитель, приказавший своему ученику следовать туда, куда ведет его, когда видит, что ученик забегает вперед и хочет научиться всему сам собою, то оставляет его блуждать и, дав ему испытать, что он сам собою научиться не может, тогда уже начинает сам руководить: так Бог в начале повелел идти путем созерцания тварей[50]; Он устроил все так, чтобы человек, переходя от предметов видимых к Творцу, удивлялся Ему. Велико небо и необъятна земля, подивись же Творцу их, ибо это великое небо не только Им сотворено, но и сотворено легко, и эта необъятная земля произведена Им, как ничто. Так как мир не хотел познать Бога посредством этой мудрости, то Он научил мнимым буйством проповеди, не чрез суждение (соображения ума), а чрез веру. Где премудрость Божия, там нет нужды в человеческой. Ибо сказать, что существо, сотворившее столь прекрасный и столь великий мир, есть Бог, имеющий беспредельную и неизреченную силу, это было дело суждений (соображений) человеческой мудрости и значило постигать Его посредством их; прежде можно было предаваться и рассуждениям, пользоваться и внешнею мудростию, при руководстве природы, а теперь кто не будет буиим, т. е. не оставит всякие рассуждения и всякое мудрование и не предается вере, тот не может спастись[51]. «Теперь нужна простая вера: ее везде надобно искать и предпочитать внешней мудрости»[52]. Ибо вера Христова как живая преданность Богу всех сил души сама учит (1 Ин. II:20, 27) христианина без колебания принимать непостижимые Божественные истины и, тогда как для естественной мудрости они кажутся безумием, — всякий верующий во Христа (Рим. 1:16) исповедует эти истины как Божию силу и Божию премудрость (1 Кор. 1:24). Христианская вера как благодатная сила творит чудеса[53], чего естественная мудрость сделать не может. «В мудром она совершает то малозаметное, но за то непрестанное чудо», что каждый христианин ни во что вменяет собственную мудрость, покорно преклоняется пред неисповедимыми судьбами промысла Божия (Быт. XXII), смиренно исповедует немощность человеческой мудрости для постижения тайн Божественной премудрости (Исх. III: IV; Евр. XI:23 — 29).

Аще кто мнится мудр быти в вас, в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет (1 Кор. III:18). «Мнящийся быти мудрым в веце сем, стань безумным, чтобы быть премудрым», — разумеется, истинно или пред Богом. Кто это мудрый в веке сем? Всякий, мудрствующий не потому, как Бог повелел в Откровении, а как вещи кажутся по его собственному измышлению. «Апостол разумеет здесь мудрость, лишенную благодати Духа, водящуюся одними человеческими помыслами» (Феодорит). Эту мнимую мудрость опровергая, апостол говорит: «Всякий такой буй да бывает, т. е. прежде всего пусть сознает сам себя, что не имеет никакой мудрости; потом и самую мудрость мнимую пусть признает не мудростию, а пустым призраком мудрости; и затем пусть примет и учение, и образ жизни — такие, которые и сам он прежде считал буйством, и все которые одинакового с ним настроения, и считали и считают буйством, — таким — буиим пусть явится пред лицем всех мудрых в веце сем. Буиим быть значит и самого себя сознать таковым по внешней мудрости, и другие чтобы начали считать его таким, потому что он во всем переменился. Не отстать только от внешней мудрости, но и пристать к буйству проповеди заповедует апостол. А такой не может обойтись без того, чтобы его не поносили как буяго: верует в Распятого, раздает имение, умерщвляет плоть, ночи проводит в молитве; обижает кто — не защищается; пред ним красоты в разных видах, а он в них вкуса не находит: всегда о чем-то думает и чает себе того, чего не видит ни он и никто другой. По мудрости века сего — это всякого осуждения достойное буйство»[54]. Пусть называют меня безумным о Христе, — говорит великий учитель Церкви вселенской святой Златоуст, — и этим названием я восхищаюсь, как венцом; потому что это название мне обще с Павлом, который говорит: мы буи Христа ради (1 Кор. IV:10). Это безумие умнее всякой мудрости. Ибо чего не могла обресть внешняя мудрость, то совершено буйством Христа ради: оно прогнало мрак вселенной, оно ввело свет познания[55]. Если внешняя (естественная) мудрость не открыла ничего тогда, когда можно было исследовать посредством суждений, то какого успеха ожидать от нее теперь, когда предстоят предметы высшие, когда нужна одна вера, а не искусство суждений? Так Бог показал ее безумие; благоволил же спасти буйством, не действительным, но кажущимся[56], так как в этом «буйстве проповеди» сокрыта высочайшая мудрость и Божественная сила, такая мудрость, пред которою самый великий ум безумеет, ничего не постигая в ней. Как великий свет мы называем ослепительным светом, так высочайшая премудрость есть обуявающая ум мудрость. Этой-то мудрости проповедию благоизволил Бог спасать теперь верующих. Ибо когда ум обуявается сею премудростию, то принимать ее уже нечем, кроме веры[57]. Предмет этой высшей мудрости составляет откровение неизследованного богатства Христова (Еф. III:8), откровение вещей, ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящих Его (1 Кор. II:9). Сокровища этой высшей (духовной) мудрости познаются только тем, кто всеми силами своего существа доверяется Слову Божию и живою верою усвояет его себе как Божию силу во спасение (Рим. I:16; 1 Кор. I:18); кто духовным оком веры видит эти сокровища, кто духовным слухом веры слышит о них; в чьем сердце, обновленном Духом Святым, они уже присущи верою (Евр. XI:1), — познаются, притом, по мере этой веры или возрастания и опытности человека в жизни духовной: душевен человек не приемлет, яже Духа Божия: юродство бо ему есть, и не может разумети, зане духовне востязуется (1 Кор. II:14); и эта-то духовная мудрость для естественного человека и есть буйство, потому что она может быть достигнута только духовною способностию, которой совсем лишен естественный человек. Она для него то же, что живопись для слепого, или музыка для глухого[58].

Но святой апостол Павел и святой Иоанн Златоуст, так обличая ограниченность «внешней мудрости», или что тоже естественного человеческого разума, его притязания право судить в вопросах веры, были далеки от того, чтобы совершенно исключить деятельность человеческого разума при усвоении и развитии усвоенных верою религиозных истин. Они доказывают только то, что разум не может быть источником познания «Божественных дел», что божественные истины не могут быть изобретены усилиями человеческого разума, но должны быть приняты верою — верою разумеваем (Евр. XI:3) — в том неизменном виде, в каком благоволил открыть их Сам Бог. «Бог даровал разум для того, чтобы он познавал и принимал сообщаемое от Бога, а не для того, чтобы он считал самого себя достаточным для себя. Прекрасный и полезный член — глаза, но если бы они захотели видеть без света, то красота и собственная сила их нисколько не принесла бы им пользы, но еще причиняла бы им вред. Так и душа, если захочет видеть без Духа, то сама себе послужит препятствием»[59]. Это послушание разума вере не в том состоит, чтобы оставить собственное мышление, исследование основания, причин и цели всего существующего в мире, а в том, чтобы в познании предметов, особенно божественных, не полагаться на свой разум, не доверяться своему суждению, а, по выражению апостола, нужно разум пленить в послушание Христово (2 Кор. X:5), т. е. подчинить разум вере Христовой, божественному учению, изложенному в Священном Писании, так чтобы оно было главным, руководительным началом в познании предметов, особенно божественных; всякое знание, согласное с этим учением, признавать за истинное, несогласное отвергать как ложное. Это покорение разума вере не только не стесняет свободы мысли и не означает верования слепого, но, напротив, требует, чтобы наш разум свободно, самостоятельно, относился к истинам веры. Выражение слепо веровать не свойственно вере христианской, которая по существу есть свет для просвещения (Лк. II:32; Ин. I:9) всех народов (Мф. XXVIII:19) и ум для познания истины (I Тим. II:4). Сам Иисус Христос ум называл внутренним светом (Мф. VI:22, 23) и для доказательства раскрываемых истин часто обращался к здравому смыслу[60] своих слушателей и чувству истины, убеждая, что истина сама о себе свидетельствует (Ин. VIII:32; XVIII, 37). Не слепая, а разумная вера была у апостолов, как засвидетельствовал о них Сам Божественный Учитель пред Отцем Небесным, глаголы, ихже дал ecu Мне, дах им: и тии прияша и разумеша воистину (Ин. XVII:8). Святые апостолы всегда требовали глубокого самостоятельного исследования предметов Божественного учения и вооружались против слепого бессознательного исполнения его предписаний: не бывайте несмысленни, но разумевайте, что есть воля Божия, — убеждает апостол (Еф. V:17). Молюся, — обращается он же к Филиппийцам, — да любовь ваша паче и паче избыточествует в разуме и во всяком чувствии: во еже искушати вам лучшая (Флп. I:9 — 10); общение твоея веры действенно да будет, в разуме всякого блага, еже о Христе Иисусе (Флм. I:6). Разумное усвоение учения Христова представляется необходимым условием для достойной деятельности в духе христианства: не престаем о вас молящеся, — говорит апостол Колоссянам, — да исполнитеся в разуме воли Его во всякой премудрости и разуме духовнем, яко ходити вам достойне Богу во всяком угождении (Кол. I:9, 10; II, 2). Если же в Святом Писании встречаются места, по-видимому, умаляющие значение разума в деле усвоения веры[61], то эти неодобрительные отзывы и предостережения относятся не к истинной мудрости, не к правильному употреблению разума, а к мудрости мнимой или лжеименному разуму (1 Тим. VI:20), взимающемуся на разум Божий (2 Кор. X:5), — мудрости, которая в суете ума (Еф. IV:17), восстает против истины Христовой. Следовательно требовать от разума слепого подчинения вере несогласно и с самим словом Божиим. Отношение разума к божественному Откровению можно кратко выразить словами древнего мудреца: вящшая разума человеческого показана ти суть. Посему, высших себе не ищи, и креплших себе не испытуй. Яже ти повеленна, сия разумевай, несть бо ти потреба тайных (Сир. III:23, 21, 22). Иначе, не следует усиливаться напрасно подвести все в Откровении под формы нашего разума, постигнуть непостижимое; нужно с благоговением внимать голосу Откровения божественного; и хотя мы обязаны, по словам Писания, размышлять и судить об истинах веры, но понимать их не иначе, как согласно с источником, в котором они содержатся, т. е. со Словом Божиим. «Разум наш в отношении к ним не хозяин, потому что они не его, а выше его; он должен быть архитектором, которому даны материалы, а не творцом, который может отвергнуть их и употребить свои собственные, какие заблагорассудит»[62]. Но, с другой стороны, яже ти повелении, сия разумевай: покорность нашего разума должна быть хотя и безусловною, но не слепою, а разумною. «Не взимайся, человеческий разум, на разум Божий; но, отдавая себя в плен и послушание веры, познай в этом благодатном и благородном плену истинную свою свободу, и во свете веры разумевай и широту, и долготу, и высоту, и глубину — разумевай преспеющую разум любовь Христову (Еф. III:18,19). Помни, что и Откровение, и разум равно суть дары Божии, — что Откровение раскрывает тот самый Свет, от лучей которого происходят идеи и законы разума[63]. «Разуму, покорившемуся в послушание веры, Откровение сообщает множество самоважнейших истин и готовых познаний и показывает ему путь к соединению с самым Триединым Источником премудрости; а разум, получив надлежащее развитие и образование, приготовляет человека к лучшему, сознательному, сыновне-свободному принятию истин Откровения»[64]. Святое Писание с ясностию учит, что мудрость и знание истины имеют своим непосредственным источником самого Бога: в Немже суть вся сокровища премудрости и разума сокровенна (Кол. II:3) и ниспосылаются от Него как высшие и драгоценнейшие дары тем, кто достоин их. У Него премудрость и сила, Его совет и разум, — читаем у ветхозаветного праведника (Иов XII:13). Он есть руководитель к мудрости и исправитель мудрых. Ибо в руке Его и мы, и слова наши, и всякое разумение, и искусство делания, говорить Премудрый (Прем. Сол. VII:15 — 16) и продолжает так: Сам он даровал мне неложное познание существующего, чтобы познать устройство мира и действие стихий, начало, конец и средину времен, смены поворотов и перемены времен, круги годов и положение звезд, природу животных и свойства зверей, стремления ветров и мысли людей, различия растений и силы корней. Познал я все, и сокровенное, и явное, ибо научила меня Премудрость, художница всего. Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя. Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ благости Его (VII, 17–21,25 — 26). Размышляя о сем сам в себе и обдумывая в сердце своем, что в родстве с премудростию-бессмертие, и в дружестве с нею благое наслаждение, и в трудах рук ее богатство неоскудевающее, и в собеседовании с нею — разум, и в общении слов ее добрая слава, — я ходил и искал, как бы мне взять ее себе. Познав же, что иначе не могу овладеть ею, как если дарует Бог, — и то уже было делом разума, чтобы познать, чей это дар, — я обратился к Господу и молился Ему от всего сердца моего (VIII, 17–18, 21).

Апостол, говоря о буйстве или юродстве в делах веры и называя себя, равно как и других апостолов, буиими Христа ради, в то же время свидетельствует: мы ум Христов имамы[65] (1 Кор. II:16); аще и невежда (аз) словом, но не разумом (2 Кор. XI:6). Будите убо мудри яко змия, — учит Спаситель (Мф. X:16) и в писаниях апостолов между другими важными наставлениями и правилами находим также увещание, чтобы мы заботились об усовершенствовании своего ума: вся искушающе, доброго держитесь (1 Сол. V:21), не всякому духу веруйте, но искушайте духи, аще от Бога суть (1 Ин. IV:1); апостол молится о Колоссянах, да исполнятся в разуме воли Божией во всякой премудрости и разуме духовнем, яко ходити вам достойне Богу во всяком угождении и во всяком деле блазе, плодоносяще и возрастающе в разуме Божии (Кол. I:9 — II)[66]; заповедуется, чтобы мы постоянно возрастали в разуме Господа нашего Иисуса Христа (2 Пет. III:18), чтобы не были детьми по уму, но младенствовали злобою, умом же были бы совершении (1 Кор. XIV:20), чтобы мы на всяк день обновлялись духом ума своего, — так как в этом обновлении заключается восстановление образа Божия и воскресение духовного человека, созданного по Богу в правде и в преподобии истины (Еф. IV:22,23); совлекшеся ветхого человека с деяньми его, облецытеся, — убеждает апостол, — в нового, обновляемого в разуме по образу создавшего его (Кол. III:10). «Если я, почитаемый безумным и проповедником безумия, говорит святой Златоуст, победил мудрых, то победившая мудрость есть не безумие, но мудрость совершеннейшая и столь превосходнейшая внешней мудрости, что она кажется безумием»[67]. Рассматривая жизнь юродивых и особенно исключительное отношение их к этой высшей познавательной силе человеческой души, к разуму, — мы с очевидностию убеждаемся, что они действительно были истинно мудрыми, «имели ум Христов», «разум правый и истинный». Что такое разум в человеке? Это главная и основная руководительная сила всех прочих сил и способностей души, посредством которой обнаруживается ее внутренняя жизнь и деятельность. «Око души, светильник ее, есть разум или разумное сознание человека», — говорит блаженный Иероним[68]. Подобно тому, как чувственный глас имеет великое значение для тела нашего, потому что при посредстве его дается телу свет; так и разум служит внутренним орудием просвещения души. По мере развития и возвышения этой высшей силы — разума, душа наша ощущает как бы некоторое просветление, сознает свое достоинство и полноту жизни; напротив, по мере упадка и стеснения этой силы, упадает и как бы сокращается сама душа, она находится в состоянии томления, страдания и смерти: оставите безумие, — говорит Премудрый, — и живи будете, да во веки воцаритеся: и взыщите разума, да поживете и исправите разум в ведении (Притч. IX:6). Отсюда понятна и присущая душе человека жажда познаний, потребность истинного просвещения ума и постоянное стремление к ведению как следствие чувства неудовлетворенности наших сил и неполноты нашего состояния. Таким чистым животворным и неисчерпаемым источником истинного просвещения ума христианина, естественно, должно служить слово Божественного Откровения; в его указаниях при руководстве Духа Истины, разум наш должен почерпать истинное просвещение, к этому источнику небесной истины должны быть направлены естественные средства всякого умственного образования, тем более внутренний, духовный взор человека христианина. Но что может быть из богооткровенного учения более важным и необходимым предметом для нашего познания, как не Сам Бог и его многообразная премудрость, открывшаяся в создании всего существующего и особенно в возрождении человека, которое совершилось чрез пришествие в мир Единородного Сына Божия?! Потому — в ведении этого и заключается та чистейшая, ни с чем не сравненная радость, которая составляет истинную жизнь души. Се есть живот вечный, — сказал Спаситель, — да знают Тебе Единого Истинного Бога, и Его же послал ecu Иисуса Христа (Ин. XVII:3). «Хотящим провести жизнь христианскую в совершенстве», скажем словами святого Макария Великого, настоит потребность «позаботиться прежде всего о смысле и рассудке души»[69], потому что от чистоты и светлости познаний ума зависит чистота и святость чувствований сердца, также правильность и возвышенность действий воли, — так что когда чист и светел ум, то чиста и светла бывает вся душа. Светильник телу есть око, — говорит Иисус Христос, — аще убо будет око твое просто, все тело твое светло будет: аще ли око твое лукаво будет, все тело твое темно будет (Мф. VI:22, 23). Чем служит чувственное око для тела, тем наш разум — для души. У кого испорчен глаз, тот видит предметы неправильно; у кого совсем закрыт, тот и среди ясного дня не видит ни себя, ни других. Каждому из нас случалось видеть, с какою боязливою осторожностию подвигается вперед слепец, и справедливо считают слепоту, т. е. помрачение телесного ока, за одно из ужаснейших бедствий. Но совершенно то же самое бывает с человеком, когда у него помрачается внутреннее, духовное око, т. е. данный ему в руководство при нравственных действиях и стремлениях разум. У кого разум омрачен, тот, обращаясь даже среди светлых указаний истины, имеет ошибочные представления о вещах, или вовсе не видит истины; ум его и вся душа остается во тьме. Аще убо свет, — продолжает Спаситель, — иже в тебе», т. е. данный тебе в качестве светильника разум, «если этот свет будет тьма», т. е. настолько помрачится, что перестанет различать зло от добра, то что сказать о самой тьме, т. е. о всей душе, которая освещается при посредст ве разума? «Если разумное сознание, которое есть свет души, говорит блаженный Иероним, затемнено в тебе душевными пороками; то как мрачна должна быть в тебе самая тьма?»[70] Человек из свободного, разумного существа превращается в ослепленного раба, который всецело окружен тьмою и пребывает в ней. Если несчастен слепец, пребывающий в телесной тьме, то насколько несчастнее человек, который повергается во тьму духовную? Когда помрачается свет души, говорит святой Иоанн Златоуст, то человек по необходимости повергается во множество зол.

Когда погасает светильник, утопает кормчий, уводится в плен военачальник, то кругом водворяется тьма, отчаяние и ужас. То же самое и в духовной жизни. Духовно ослепленный человек перестает различать добро от зла, ложь принимает за истину, зло за добро, грех за добродетель и носится по житейскому морю, как захваченный бурею корабль, которым потерян из вида маяк и на котором уже утонул кормчий[71]. Напротив, чистый, просвещенный истиною божественного учения, разум, оберегая душу от всего унизительного и недостойного ее, в то же время дает особенную жизнь и направление всем ее силам и способностям: «Если колесница, бразды, животные и прочие приборы, — говорит святой Макарий Египетский, — в руках одного находятся правителя, то, когда ему угодно, носится на колеснице со всею быстротою, а если не угодно, сдерживает колесницу, — и опять куда хочет, поворотит ее: потому вся колесница, находясь в одних руках, находится и в полном распоряжении одного возничего. Так и душа наша имеет много естественных возбуждений сердца и пожеланий воли[72], влекущих ее на пути часто неверные, а ум сдерживает их и дает другое, истинное направление сердцу и воле. Отсюда, естественно, что и вся душа «под управлением здравого ума бывает цела, невредима, чиста, светла и прекрасна». Но для того, чтобы развить «и возвысить свой разум до степени чистых, духовных созерцаний, чтобы он мог приобресть живую восприимчивость к внушениям небесной истины, для этого прежде всего нужно очистить его от страстных помыслов, или, по слову апостола, отложити по первому житию ветхого человека, тлеющего в похотех прелестных (Еф. IV:22), потому что страсти и пороки — первое начало омрачения ума; потом — необходимо «хорошо изучить истины небесного учения, углубить их и свое сознание и утвердиться в них духом», а это не только не дается человеку даром, без труда, напротив, приобретается продолжительною и усиленною деятельностию. Затем, при самом просвещении нашего разума светом божественным, нужно употребить великий подвиг на то, чтобы охранять его от притока помыслов суетных, нечистых, от пристрастия к земному, что немало занимает ум и, при самом чистом его познании, нередко отвлекает его внимание от предметов духовных — небесных[73]. Пристрастие к земному, как большая тяжесть, невольно влечет ум к земле, так что он не может свободно возноситься на небо. Только по отвержении мира и всего земного, освободившись от житейских забот и происходящего от них развлечения, удобнее можно собирать, сосредоточивать все силы души, а чем собраннее силы, тем более они имеют крепости и живости в деятельности; отрешившись от пристрастия к земному, тем легче могут стремиться на небо к Богу. «Как запертая в трубах вода от сжимающей ее силы, не имея возможности разливаться в стороны, стремится прямо вверх, так и ум человеческий, — говорит Василий Великий, — когда воздержание, подобно узкой трубе, отовсюду сжимает его, не имея случаев к рассеянию, по свойству своей движимости, возвышается до желания предметов возвышенных. Будучи удерживаем от занятия суетным, он непременно принужден будет стремиться к истине»[74]. «Качество ума хорошо сравнивают с легким пером или пухом, — говорит преподобный Иоанн Кассиан, — не будучи омочен никакою влагою, при самом слабом дыхании ветерка пух, обыкновенно, по своей легкости возносится на высоту; а если бывает отягчен какою-либо влажностию, то, вместо того чтобы подниматься на воздух, от тяжести принятой им влаги прилегает к недрам земли. Так и ум наш, если будет свободен от бремени приражающшся к нему пороков и мирских забот и чужд растления, вредных похотений, то облегчаемый силою природной чистоты своей, при самом тихом веянии духовного размышления, возвышается к превыспреннему и, оставляя все дольное и земное, переносится к небесному и невидимому. Посему-то и заповедует нам Господь: Внемлите себе, да не когда отягчают сердца ваша объядением и пиянством и заботами житейскими (Лк. XXI:34). Итак, — заключал преподобный Кассиан, — если хотим, чтобы молитвы наши восходили не только до небес, но и превыше небес, то постараемся поставить ум наш в естественное состояние его духовности, очистив его от всех земных пороков и скверны страстей, чтобы таким образом молитва его, не отягчаясь более никаким бременем пороков, могла вознестись к Богу»[75].

Пока помыслы о земном свободно будут проникать в душу и пока ум привязан к земным вещам, до тех пор нельзя назвать его умом чистым, свободным от привязанностей к земному, а такой ум, естественно, как бы овеществляется и делается земным, потому что в нем отпечатлеваются образы тех вещей, о которых он мыслит. «Для чистоты и совершенства ума требуется хранение его от помыслов земных, чувственных». Но такое хранение много требует борьбы и «тайного, невидимого труда; должно всегда производить испытание помыслов, и изнемогшие чувства души непрестанно упражнять в различении доброго и худого, и ослабевшие душевные члены возгревать стремлением ума к Богу и тщанием к Нему, всегда прилепляясь умом своим, чтобы, при помощи Божией благодати, по апостольскому изречению (1 Кор. VI:17), быть в единый дух с Господом»[76]. Что эта «тайная борьба» составляет подвиг и притом подвиг столь великий и важный, что разве только тот может не понимать всей его трудности, кто не брался за него и совсем не наблюдал за собою. Возьмем для примера те моменты из своей жизни, которые мы посвящаем на молитву. Кратки эти часы в нашей жизни; однако же можем ли мы похвалиться, чтобы они всецело принадлежали Богу, без всякого с нашей стороны развлечения? — Нет, — мы и в эти непродолжительные минуты не можем воздержаться своим умом, чтобы не мыслить о чем-нибудь мирском, земном, чем омрачается наша молитва и отнимается ее заслуга и ценность пред Богом. Что же значит такое непостоянство нашего ума и развлечение его во время самой молитвы? То, что он еще слаб и не утвержден в нас, что в душе нашей еще много есть пристрастия к вещам земным, следовательно ум наш еще не воздействовал на все части и составы души, не проник в глубину ее и не возымел власти над нею. Собраться уму со своими мыслями, прийти ему в полную свою силу и привести ею в порядок все, происходящее внутри нас, одним словом, подчинить все действия и отправления души власти разума, значит победить порчу своего естества, возвыситься над грехом и выйти из состояния падения. Ибо наше нравственное падение в том и состоит, что мы, отторгшись душою от любви Божией, прилепились к чувственному и рассеялись своими помышлениями по предметам земным, вещественным. Возвыситься над чувственностию, отрешиться умом от всего земного, собрать в себе все помыслы и переселить их на небо — это так трудно падшему человеку, что он сам собою, без высшей, благодатной помощи, никогда не в силах этого достигнуть[77]. Чрез грехопадение закрылось око ума и человек блуждал во тьме. Благодать Святого Духа, чрез возрождение приводя человека в живое общение с Богом, вводит его в духовный мир и показывает опытно, истинно, полно. Так об этом говорит святой Макарий Египетский. «Когда человек преступил заповедь Божию и лишился райской жизни, тогда он связан стал как бы двумя цепями: во-первых, цепью житейских забот… во-вторых, цепью невидимою; ибо душа от духов злобы связана некими узами тьмы, так что не можно ей ни любить Бога, ни веровать в Него, ни заниматься молитвою по ее желанию». — «Благодать, пришедши чрез очищение внутреннего человека и ума, снимает покрывало сатаны, после преступления возложенное на человеков, и очищает душу от всякой скверны и помысла нечистого, желая, чтобы она, возвратясь в собственное естество, открытыми и ясными очами усматривала славу истинного света. Таковые отселе восхищаются уже в тот век и видят тамошния красоты и чудеса. Как телесное око, неповрежденное и здоровое, свободно смотрит на сияние солнечное, так и сии, посредством просвещенного и очищенного ума, повсюду усматривают непреступное сияние Господа»[78]. Блаженный Феодорит в своей «Истории Боголюбцев» говорит: «Победу святым над плотню, миром и диаволом доставила не природа, сама смертная и исполненная бесчисленных страстей, а разум, привлекший к себе благодать Божию. Пламенно возлюбив Божественную красоту, охотно решившись всем пожертвовать и все претерпеть за Возлюбленного, они мужественно перенесли нападения страстей, могущественно отразили тучи стрел диавола и, говоря словами апостола (1 Кор. IX:27), умертвив и поработив свое тело, угасили пламень вожделения и заставили умолкнуть волнения похотей. Постом и беспрестанным бодрствованием усыпив страсти и укротив порывы их, заставили тело подчиниться душе и прекратили естественную борьбу между ними. Водворив таким образом мир между душою и телом, они отогнали от себя все множество врагов, которые, не зная сокровенных внутри души помыслов и не имея содействия себе со стороны плоти, не могли уже вести успешной брани: ибо стрелами против нас диавол употребляет наши члены. Посему если глаза не обольщены, слух не очарован, осязание не услаждено каким-либо приятным ощущением и разум не воспринимает нечистых вожделений, то тщетны все ухищрения коварного врага. Как города, построенного на высоте, огражденного толстою стеною, и со всех сторон обведенного глубокими рвами, не может взять ни один неприятель, если никто из находящихся в городе не изменит и не откроет какого-нибудь прохода: так и демоны, нападающие отвне, не могут овладеть душою, которая ограждена благодатию Божией, если только какой-нибудь нечистый помысл не откроет какого-либо окна наших внешних чувств и чрез него не впустит врага внутрь. Все это основательно изучивши из Божественного Писания и вняв гласу Господа, говорящего чрез пророка, что взыде смерть сквозе окна (Иерем. IX:21), ублажаемые нами святые заключили свои чувства, как бы запорами и замками, и ключи от них вручили уму, так что, когда не было повеления от ума, не отверзались ни язык, ни уста, и зеницы не смели показаться из-за ресниц, если им не было это позволено; а слух, будучи не в состоянии заградить своего входа чем-нибудь вроде ресниц или уст, уклонялся от несмысленных речей и принимал только те, которые услаждали ум. Таким же образом удалили они от чрева пресыщение, и научили его принимать то, что приносит не удовольствие, а пользу, и такой пищи принимать не более, как сколько нужно было для того, чтобы не умереть с голода. Так разрушили они и обаятельную власть сна и, освободив ресницы из-под его рабства, вместо того чтобы покорствовать ему, научились владычествовать над ним и пользоваться им не тогда, когда он нападает, но когда сами они призывают его для некоторого подкрепления естественных сил. Позаботившись таким образом об ограде стен и дверей и водворив согласие между внутренними помыслами, они смеялись над нападающими отвне врагами, которые не могли насильно войти внутрь, так как святые были ограждены Божией благодатию и у них не было изменника, который бы решился впустить врагов. А враги, имея природу невидимую, не могли овладеть телом видимым и связанным естественными потребностями, потому что возница его, музыкант и кормчий[79], хорошо держа вожжи, заставил коней идти в порядке, — мерно ударяя по струнам чувств, сделал то, что они издавали гармонические звуки, — искусно управляя рулем, отражал и стремления волн и порывы ветров. Этим-то людям, которые совершили земной путь свой посреди бесчисленных трудов, укротили тело постом и лишениями, не знали удовольствий смеха, провели всю жизнь в рыданиях и слезах, — этим людям, которые сладостнейшим наслаждением считали пост, приятнейшим отдохновением — изнурительное бодрствование, мягким одром — твердую землю, величайшим и неизмеримым удовольствием — пребывание в молитве и псалмопении, — этим людям, которые стяжали все виды добродетели, кто, по справедливости, не удивится или, лучше, кто воздаст хвалу по достоинству?»[80].

Разум христианский, как мы видели, служит обновляющим началом падшего естества человека, лучшим руководителем на пути к высшему совершенству; на приобретение и усовершенствование в себе этого «благодетельного руководителя» Христа ради юродивые и посвятили все свои силы духа и тела. Блаженный Виссарион «единою став на ясне негде посреди терния, руце же и очи купно кум к небеси имея, пребысть четыредесять дней и четыредесять нощей на Богомысленной молитве, непоколебимо стоя аки столп, ни мало телом с места подвигся, ниже что вкусив в тые дни, ни проглаголав что к кому, ни воздремався, ни изнемог от естественные немощи, ни ума своего преклонив к земным, но весь вперен в Бога сый, душевными на него зряше очесы неуклонно, подражая бесплотным»[81]. Василий блаженный «умом всегда предстоял Богови», всегда Бога зря ума чистотою сей новый Боговидец», — говорится о нем в житии[82]. «Если ничесоже Бог тако требует, — скажем словами святого Димитрия Ростовского, — и любит, якоже разум прав и истинен, то о сем и подвиг юродивым был, о сем и труды и попечение, да получат прав разум. Ибо научивыйся разуму сохраняет вся заповеди Господни, уповает на Бога, любит Его всем сердцем своим и соединяется с Ним воедино, во еже быти ему всему в Бозе, и Богу в нем; ибо прилепляйся Господеви, по слову Апостола, един дух есть с Господем (1 Кор. VI:17); почему вышних ищет, идеже есть Христос, одесную Бога седя, горняя мудрствует, а не земная, и живот его сокровен есть со Христом в Боге (Кол. III:1 — 3). Сицевый прежде воскресения души приемлет, и прежде жизни жизнь вечную наследует во еже пожертой быти безсловесия смерти, разума и познанию жизнию. Се бо, рече, есть живот вечный, да познаем Господа: се же и смерть — не разумети о Нем»[83].

Это стремление юродивых иметь «правый и истинный разум» было так сильно, что все их внимание, все их «душевное расположение», весь их духовный взор постоянно были заняты помышлением о Боге и стремлением к Нему, а все земное уже не пленяло их ум. Василий блаженный, по словам церковной песни, «остр ум всегда к Богу имев, яко нечувствен ко всем житейским был»[84]. Блаженный Иоанн Устюжский «ум весь к Богу простирая, непрестанными поучении, плотския любве не пощаде»[85]; преподобный Михаил Клопский «всю мысль Богу возложил от младенства и, крест свой взем, невозвратным путем тому последовал»[86]. Отсюда, с одной стороны вследствие особенной жажды к развитию и возвышению в себе чистых понятий разума христианского, с другой вследствие исключительного их отношения ко внешней жизни, все странности в жизни юродивых. Нельзя, конечно, допустить, чтобы та отрешенность от ума, какую мы видим в юродивых, была внутренняя, потому что без света разума человек лишается истинного своего величия, утрачивает, как видели мы, высшую духовную жизнь, отпадает от цели своего призвания к бытию, делается жалким пленником грубых и бессмысленных пожеланий своей низшей, животной природы, творит только волю плоти и помышлений (Еф. II:3) и ходит, как говорит тот же апостол, вслед плотския похоти сквернения (2 Пет. II:10). Если в возрожденном человеке благодать заменяет ум, подобно тому, как свет солнечный — свет возжигаемый, но не исключает однако же его деятельности. И просвещенному светом истины Христовой нужен «руководитель», который верно указывал бы место человеку среди вселенной, то направление, которого он должен держаться на краткой черте своего временного бытия, который научал бы его, к чему он должен стремиться и чего должен искать в жизни; а главное — нужен указатель, который сказывал бы ему (человеку), что он имеет божественного руководителя и следует его велениям, — нужен наставник, который бы указывал средства, как сохранить и утвердить в себе дары благодати[87]. Рассматривая жизнь юродивых, убеждаемся, что несомненно она текла у них в строгом, безусловном подчинении этому «высшему руководителю» — разуму, что все движения их внутреннего мира совершались по предварительным планам. Отсюда внутреннее отношение юродивых к уму было естественное: они отрешались от ума, когда деятельность их переходила во внешнюю жизнь. Живя среди общества, юродивые сознательно исключали себя из него; они большею частью прерывали, как мы видели, почти всякие сношения с ближними, душа их была закрыта для других, они, за редкими исключениями, не имели возможности обмениваться мыслями и высказывать свои чувства, что так естественно для человека, живущего среди подобных ему. Затем, как известно, они терпели самые обидные для человека упреки в безумии, презрении и поношении. Но такими «странными» юродивые являются только по отношению к внешней жизни, в сношении с другими, но в душе своей, наедине, они являются более разумными, чем те, которые считают их безумными. Оставаясь сами чуждыми внешней земной (мирской) жизни, они видели постоянную «суету и смятение этой жизни и зрелище переплетающихся человеческих отношений», обыкновенно большею частью мелочных, но много терзающих нашу душу, — все это могло служить для них и действительно служило, как нередко указывается в их житиях и церковных песнопениях сим угодникам Божиим, обильным материалом для размышления, и тем самым побуждало их самих стремиться к высшей духовной жизни[88]: «Слышал еси, премудре Василие, взывает церковь, Спасову заповедь: аще, рече, человек весь мир приобрящет и отщетит душу свою, что даст измену на души своей; ты же сие в сердцы твоем скрыл ecu, и пеклся ecu, како угодити Богу»[89]. Все препятствия к этому у них удалены, ибо все узы, соединяющие юродивого с миром, порваны его кажущимся безумием. Отсюда понятно, что внешний образ жизни являлся для них тем поприщем, на котором они являлись, свергнув с себя владычество ума: они отрекались от своего ума в сфере его практических понятий. Но так как и эта (внешняя) сторона нашей жизни ближайшим образом находится также под распоряжением ума, утверждается на его законах, упорядочивается его правилами и предписаниями, то с отрешением для сей жизни от ума, во внешней жизни юродивых, естественно, должен произойти беспорядок. После этого юродивые естественно должны явиться в общественной жизни подобными несмысленным детям. Попечение о пище, одежде, приличии, словом, — все обязанности, из выполнения коих большею частью слагается деятельность существа разумночувственного, для них оставались как бы неизвестными и ненужными. Следовательно, образ жизни юродивых Христа ради есть род самоотвержения, в котором юродивые отрешались от той стороны ума, под влиянием коей устрояется деятельность человека как существа чувственного, как обитателя мира чувственного, отвергались для того, чтобы, чрез прекращение отношения к миру, тем более расширить круг деятельности для Бога, чтобы, не стесняясь никакими посторонними отношениями, жить и действовать единственно для Бога»[90]. А свойство любви к Богу таково, что, преисполнив собою сердце христианина, она заставляет его забыть и себя, и все земное, вовсе отрешиться от уз чувственности, всего себя и «вся благая мира сего» принести в жертву Богу, чтобы тем совершеннее жить для Бога, «быть чистым орудием воли Божией, совершенным органом жизни божественной», и жить в Боге, так чтобы можно было взывать с апостолом: живу не ктому аз, но живет во мне Христос (Гал. II:20). «Христа Бога истинно возлюбив, тебе самого отверглся еси, и Тому последовал еси, якоже Он рече: любяй душу свою спасти, погубит ю; темже душу твою в жизнь вечную соблюл еси, достохвальне Андрее»[91].

С большею еще очевидностью убеждаемся в нравственной важности подвига юродства, когда рассмотрим, сообразно ли с духом христианства вообще и в частности с природою человека как существа разумно-чувственного, отвержение от ума в том виде, в каком оно было у юродивых? Подвиг юродства с первого взгляда может показаться, по-видимому, несообразным с природою человека как существа разумного. Отказаться от обязанностей ума — этого высшего дара природы человеческой, при непосредственном участии которого держится самый порядок жизни человеческой на земле, значит быть человеку не человеком, по крайней мере не таким, каким он должен быть здесь — в сем мире, в настоящем состоянии. Поэтому тот, кто обрекает себя на юродство, по-видимому, намеренно оставляет в небрежении дар Божий, делает насилие собственной природе, некоторым образом отторгается от общего организма человечества и как бы теряет правоспособность занимать место в ряду существ разумных. Но справедливо ли это? В самом ли деле образ жизни юродивых не сообразен с природою человеческой?

По существу своему этот род подвижничества вовсе не стоит в противоречии с природою человека, как это может казаться с первого раза; при ближайшем и более обстоятельном взгляде на существо дела открывается, что юродство имеет основание в требованиях той же природы, которая, по-видимому, так «унижается» юродством. Если внимательно посмотрим на цель нашей жизни и глубже вникнем в существо нашей природы, то основание для подвига юродства найдем в той лучшей и высшей части нашего существа, в которой преимущественно сохранились остатки величия нашей природы и нашего высокого назначения. Дух наш, назначенный для жизни высшей и бессмертной, неужели должен быть в рабском подчинении только тому порядку, какой существует на земле? Ужели для вечного он не свободен отказаться от подчиненности тому, что носит на себе печать только временного и случайного? Нельзя не согласиться с естественным требованием разума, что человек, развивая все стороны своей природы, о духовной стороне ее должен преимущественно заботиться. Естественный разум внушает человеку низшие и земные требования природы подчинять высшим и духовным, удовлетворять первые, только когда они служат к достижению нравственного совершенства, — советует нередко для данной цели отказывать некоторым низшим требованиям, а в некоторых случаях вменяет даже самую жизнь приносить в жертву нравственной идее. Христианство тем более заповедует покорить плоть духу, земное небесному, так как дух и основа всего христианства состоит в самоотвержении: аще кто хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет (Мф. XVI:24), взывает Божественный Основатель христианства к желающим следовать за Ним. В основе христианства лежит проповедь о Распятом (Сыне Божием), почему христианин, по требованию этой заповеди, должен умереть себе и миру — отречься всего себя со всеми требованиями и началами своей естественной, плотской, греховной природы для воли Божией и собственного спасения. Поэтому юродивые, избравшие сей подвиг как средство к высшему совершенству, поступали некоторым образом, по-видимому, против земной природы; но в то же время действовали вполне целесообразно с высшим предназначением, в духе истинного христианства и сообразно с высшими требованиями нашей духовной природы. Для низшей, чувственной стороны природы человека такое предпочтение «небесных благ» «земным», без сомнения, — стеснение, но по мере сокращения препятствий к свободному развитию духовной жизни, которых так много представляет эта сторона, возвышается духовное совершенство человека: аще внешний наш человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни (2 Кор. IV:16).

По мере того как у христианина — этого странника и пришельца, не имеющего на земле пребывающего града, но взыскующего грядущего (Евр. XIII:14), — силы духа развиваются и тем более приближаются к высшему своему назначению, к небесному своему отечеству, — человек не может не отрешаться от видимого, временного и случайного, а в таком человеке, естественно, открывается много отступлений от обыкновенного порядка жизни. «Если же он несет бремя подчиненности порядку мира чувственного, то единственно потому, что силы его еще не вполне раскрыты, потребности не пробуждены, что он еще не вполне возвысился над временным, скоропреходящим. Перемените это не вполне сродное ему состояние на более сродное, на то, в каком ему быть приличнее, которое ближе к его назначению, — и человек во многих отношениях явится другим. Это состояние человека, очевидно, будет естественное, ему сродное, но посмотрите на этого человека в различных отношениях его к миру, — и в нем увидите многие черты юродивого Христа ради»[92]. Вследствие тесной связи души с телом, все внутренние расположения человека невольно отражаются и во внешней его деятельности. Посему истинные ревнители благочестия, всецело проникнутые стремлением к горнему своему отечеству, как известно, вообще-то мало ценили земное, мало сообразовались с требованиями мира сего: их духовный взор до того исполнялся непрестанным памятованием о едином на потребу, а с другой стороны о своих грехах и о недостаточности одних естественных средств к оправданию пред Богом, что уже не оставалось места для забот о земных, телесных нуждах своих. А при таком преобладающем развитии духовной стороны человек не может не отрешаться от того, что носит на себе печать временного и скоропреходящего и, следовательно, не может не отрешаться от той стороны своей души, которая приспособляется к настоящему (земному) его состоянию. В человеке, с преобладающим развитием духовной стороны, при отрешенности его от законов ума, приспособленных к его земному состоянию, естественно, не может не произойти «разительного» беспорядка во внешней, земной жизни; в деятельности такого человека, естественно, не может не обнаруживаться много странностей или отступлений от обычного порядка жизни. Но неужели такая деятельность неестественна и несообразна с нравственным достоинством человека? «Жизнь, учреждаемая по законам нашего духа, во всяком случае естественна и хотя здесь будут отвергнуты законы того же духа, законы, приспособленные к земному его быту, но при всем том эта жизнь, как жизнь собственно духовная, всегда будет иметь достоинство нравственно доброй жизни в глазах тех, для коих жизнь духовная выше жизни, заключающейся в пределах земной деятельности, — для коих жизнь настоящая есть только приготовление к жизни, сообразной с существом свободно-разумного духа. Отсюда отрешение юродивых от законов ума, приспособленных к настоящему состоянию человека, при преобладающем развитии высших сил ума, естественно; деятельность, устрояемая по законам сего последнего, также естественна и вполне достойна нравственно-разумного существа; следовательно, если можно и должно предполагать, что юродивые находились под влиянием этой стороны ума, учреждали жизнь по ее законам и требованиям, то явно, что образ их жизни, несогласный с жизнью по обыкновенному порядку, имеет свое основание в природе нашего духа, и вполне согласен с нравственным законом. И если бы мы могли понять нашу природу, выразуметь ее законы и требования, определить по ним свое достоинство и назначение, измерить глубину, в которую мы ниспали от истинной духовной жизни, к той, которая у нас украшается и прикрывается в своих недостатках именем жизни по естественному порядку, то, может быть, увидели бы, что эта природа, без посторонних внушений и побуждений, сама взывает нас к отрешенности от порядка жизни, называемого естественным; увидели бы, что юродство, по непреложным законам нашего духа, есть одно из самых действительных средств, коими человек может пользоваться при восстании от своего падения, при изведении себя из жалкого, поносного рабства чувственности в состояние свободы»[93].

Если, наконец, посмотрим на этот подвиг с чисто нравственной точки зрения, то и в этом отношении возможно примирить юродство с природою человека как нравственно-разумного существа. Необходимо в данном случае иметь в виду прежде всего личный характер, личное одушевление и проникновение духом Евангелия и учения апостолов того или другого лица, принимавшего на себя юродство, а с другой стороны — нравственный уровень христианского общества в данное время, потому что «полное отрешение истории христианских подвигов и раскрытия христианской нравственности от общего хода истории невозможно». Всматриваясь в обнаружения этого подвига, нельзя не заметить, что это отрицательный способ представления нравственного идеала в жизни, — нечто подобно тому, что известно в поэзии под именем отрицательного обнаружения эстетического идеала. Возможно, чтобы поэт «плакал незримыми миру слезами» в то время, как смеется, по-видимому, над недостатками жизни; возможно, чтобы в это время предносился ему положительный, чистый, светлый идеал ее, — почему же невозможно первое? Если же при этом обратим внимание на время, когда являлись юродивые, то еще более объяснится нам значение их нравственной деятельности. Нельзя не признать, как увидим далее, того факта истории, что явление их обусловливалось состоянием общественной нравственности в данное время, что это было время большею частью нравственного упадка, нравственного разложения, время, когда положительные уроки нравственности мало могли иметь значения, когда нужно было действовать отрицательно, когда нравственный идеал блекнул, когда нужно было учить добродетели чрез отвращение от порока, когда нужно было обнаружить всю наготу страсти и картиною порока учить добродетели. К этому были направлены их странные, по-видимому, действия. Это подвиг не столько личный, сколько общественный; он предполагает глубокое понимание жизни и глубочайшее нравственное самообладание. Рассматриваемый с этой точки зрения, подвиг юродства Христа ради представляется не только весьма разумным и целесообразным, но и весьма многоценным в очах Божиих[94].

Глава III

Ведет ли и каким образом юродство о Христе ведет человека к нравственному совершенству. — Сообразен ли он с любовью христианина по отношению к ближним

Высшее благо для человека, к достижению которого должны быть направлены все силы духа и тела, есть его спасение, отсюда и высшее дело любви к ближним содействовать их спасению. В христианстве — в царстве Христовом, в царстве любви, каждый член должен заботиться не только о собственном спасении, но и о спасении всех: да ecu живот имут (Ин. X:10). Выполнению этой конечной цели бытия человека Христа ради юродивые строго и неуклонно следовали во всей своей жизни и деятельности. На этой первой и большей заповеди евангельского закона и второй подобной ей — на любви к Богу и ближним (Мф. XXII:37 — 40), исключительно и всецело основан этот чрезвычайный подвиг. Какими иными побуждениями можно объяснить этот труднейший подвиг, как не желанием, распяв себе мир и себя миру (Гал. VI:14) и тем еще более расширив круг своей деятельности для Бога и спасения ближних, все силы духа устремить на служение Тому, Который и самую жизнь Свою положил за грешный род человеческий?! Своим отречением от «внешнего человека» и от мира, посвящая себя на служение Богу, они всецело предавали себя, так сказать, в руки Божии, чтобы всецелым усвоением себя Богу усвоить себе Его силу, дабы вся возмогите о укрепляющем Иисусе Христе (Флп. IV:13). Эти истинные подвижники путем добровольного, внешнего самоуничижения и кажущегося безумия, вверив все дело спасения своего божественному водительству, сокровенно и беспрепятственно обогащали душу свою самыми высокими добродетелями христианскими, более же всего смирением и любовью к Богу и ближним.

Основанием всякого подвига должно быть смирение или, как говорит преподобный Исидор Пилусиот, — «наилучшее основание здравия души есть смирение» (Кн. 4, 6)[95]. «Ни бдения, ни телесные труды не доведут нас до спасения, — говорит святая Феодора, — если нет в душе смирения. Был святой пустынник и изгонял духов из бесноватых. Раз спросил он демона, что прогоняет его, не пост ли? — «Нет, — отвечал тот, — и мы постимся». — «Не бдение ли?» — «Нет, ты знаешь, что и мы не спим и бываем очень деятельны». — «Не пустынная ли жизнь?» — «Нет, — и мы ходим по пустыням». — «Какая же добродетель изгоняет вас?» — «Смирение побеждает нас, смирения не терпим мы», — отвечал тот. Видите, — продолжала преподобная Феодора, — смирение есть та добродетель, которая дарует нам победу над злыми духами»[96]. Святые отцы — великие подвижники благочестия — смирение считают одною из самых важных, необходимых добродетелей, без которой нельзя спастись. Святой Макарий Великий говорит: «Если увидишь, что кто-нибудь превозносится и надмевается тем, что он — причастник благодати, то хотя бы и знамения он творил и мертвых воскрешал, но если не признает души своей бесчестною и уничиженною и себя нищим по духу и грешным, тот вкрадывается злобою и сам не знает того. Если и знамения творит он, — не должно ему верить, потому что признак христианства и тому, кто благоискусен пред Богом, стараться таить сие от людей, и если имеет у себя все сокровища царя, сокрывать их и говорить всегда: не мое это сокровище, другой положил его у меня, а я нищий; когда положивший захочет, возьмет его у меня. Если же кто говорит: «Богат я, довольно с меня и того, что приобрел, — больше не нужно», то таковый не христианин, а сосуд прелести и диавола. Ибо наслаждение Богом ненасытимо и в какой мере вкушает и причащается кто, в такой делается более алчущим. Такие люди имеют горячность и неудержимую любовь к Богу; чем более они стараются преуспевать и приобретать, тем более признают себя нищими как во всем скудных и ничего не приобретших. Они говорят несть достоин, дабы сие солнце меня освещало. Таков признак христианства — смирение!»[97] По словам святого Варсанофия, смирение есть матерь всех добродетелей[98] и имеет первенство между добродетелями. Святой Исаак Сирин говорит: пока человек не смирится, не получает награды за свое делание. Награда дается не за делание, а за смирение[99].

Средством к приобретению смирения служит как сознание всецелой зависимости нашей от Бога во всем, так и нравственная беспомощность человека: без Мене не можете творити ничесоже (Ин. XV:5); а в состоянии немощи и своей духовной нищеты смиренный с большею верою и любовью обращается к Подателю сил. Святой Дорофей говорит: «Кто постоянно внимает себе, вникает в свое душевное состояние, тот скоро увидит, что как только он возьмется за дело Божие, враг еще крепче возьмется за него, — станет посевать в нем разные помыслы, возбуждать страсти, а совне смущать его то обольщениями, то скорбями; а у человека не достанет ни благоразумия, ни сил не только сделать богоугодное дело, победить врага, преодолеть искушения, подавить в себе страсти, но даже и с помыслами своими не может совладать сам собою без помощи Божией. Убедившись в своем бессилии и греховной нечистоте, человек невольно смиряется, с сокрушением сердца припадает к Богу, молясь о помощи. А путем к приобретению смирения, говорит тот же святой отец, служат и труды телесные, совершаемые благоразумно, и то, чтобы считать себя ниже всех (укорять, уничижать себя во всем) и постоянно молиться Богу. Всякий, молящийся Богу: Господи! дай мне смирение, — должен знать, что он просит Бога, дабы Он послал ему кого-нибудь оскорбить. Итак, когда кто-либо оскорбляет его, то он и сам должен укорить себя, уничижить себя, уничижить себя мысленно, чтобы в то время, когда другой смиряет его извне, он сам себя смирял внутренно»[100]. «Совершенство смирения, по словам святого Исаака Сирина, в том стоит, чтобы с радостью сносить ложные обвинения. Кто истинно смиренномудр, тот, будучи обижен, не возмущается и не говорит ничего в свою защиту о том, в чем он обижен, но принимает клеветы, как истину, и не старается уверять людей, что он оклеветан, но просит прощения. Иные добровольно навлекали на себя название непотребных, не будучи таковыми; другие же терпели именование прелюбодеев, будучи далекими от прелюбодеяния, и слезами свидетельствовали, что несут на себе плод греха, которого не делали, и с плачем просили у обидевших прощения в беззаконии, которого не совершали, когда душа их была увенчана всякою чистотою и непорочностию. Иные же, чтобы не прославляли их за превосходные правила жизни, соблюдаемые ими в тайне, представлялись в образе юродивых, быв растворены божественною солию и непоколебимы в своей тишине, так что на высоте совершенства своего святых ангелов имели провозвестниками своих добродетелей»[101].

Что касается до служения юродивых делу спасения ближних, то на это посвящена была вся их жизнь. Что такое подвиг юродства по существу, как не воплощенный протест против чрезмерного тяготения людей к земле, ее интересам и помышлениям?! Совершенно свободные от рабства внешнему, чувственному, всему земному, нисколько не сообразовавшиеся с веком сим (Рим. XII:2), — юродивые имели ближайшею целью и самым неотразимым, жизненным примером своим назидали, чтобы и все другие не увлекались ничем земным, заботились о высших целях жизни: своею жизнью напоминали всем, имеющим уши, чтобы слышать, и очи, чтобы видеть, о том едином, что есть на потребу, напоминали постоянно, что они большею частью живут среди страшной и безмерной лжи, лицемерия, обмана и т. п. Не поучительно ли видеть человека на земле, некоторым образом уже не принадлежащего земле, своим постоянным пребыванием в себе, внутреннею и внешнею тишиной и всегдашним самообладанием разительно изобличающего рассеянность и шумную суету мира сего?! Сам Бог избирал этих дивных подвижников непосредственным орудием Своей божественной воли, чтобы в самом их бесславии и уничижении открывалась могущественная сила правды Божией к обличению порока, унижению сильных и мудрых века сего и к облегчению участи страждущих. Сии подвижники, утверждаемые в вере, водимые духом Божиим, чувствуя себя свободными от уз мирских, независимыми от земного порядка вещей, имели святое дерзновение говорить открыто истину таким лицам, пред которыми другие не осмеливались возвышать голос правды. По истине, они были великими благодетелями для своих собратий, являясь, смотря по требованию духовных нужд современников, то кроткими наставниками, то грозными обличителями и крепкими ратоборцами против зла. В жизнеописаниях юродивых находим прямые указания, что желание служить спасению ближних было главною причиною их обета на юродство. В житии Симеона юродивого говорится, что когда он разлучался с возлюбленною им пустынею и с единственным своим другом, подвижником Иоанном, пред вступлением в подвиг юродства, то обратился к Иоанну: «Несть уже нам, брате, нужды в пустыни сей пребывати, но послушай мя, и пойдем послужити спасению иных; зде убо точию себе пользуем, а мзды от пользования иных не имамы; не Апостол ли глаголет: никтоже своего си да ищет, но еже ближнего кийждо (1 Кор. X:24); и паки: всем угождаю, не некий своея пользы, но многих, да спасутся» (1 Кор. X:33)[102]. Далее в житии Симеона юродивого передается: «Святый в притворном бесновании премногие человеки обличаше о тайных гресех их: овые о нечистоте, овые о татьбе, овые о клятвопреступлении, и когождо о всяком гресе его; обличаше же иные особь, иные пред другими, иным притчали сказоваше, злая дела их, да познают свою совесть, а иных яве поношаше о творимых беззакониях и тако весь град удержаваше от грехов смертных, приводя люди в чувство и в покаяние»[103]. Василий блаженный «божественною благодатию укрепляем, не только свою душу спасает, но и многим душам ходатай ко спасению»[104].

Движимые евангельскою любовью к своим современникам, — какие иногда необыкновенные средства предпринимали юродивые для того, чтобы обратить заблуждающихся к вере и жизни христианской?! Для блага и спасения ближних они жертвовали всем, чем только могли, даже собственным благополучием, здоровьем; некоторые из них не щадили для них даже самой своей жизни. Преподобный Серапион, по словам Палладия, епископа Еленопольского[105], посвятил всю жизнь свою на спасение ближних. В одном городе продал себя за двадцать монет комедиантам язычникам и оставался у них, питаясь только хлебом и водою, пока не обратил их к христианству и не заставил оставить театр. Утвержденный его наставлениями в благочестивой жизни со всем семейством, комедиант хотел отпустить его на свободу. Тогда Серапион открыл им тайну своего намерения и возвратил в целости деньги, которые хранил запечатанными, говоря: «Видя вас во многом заблуждении и погибели, милосердствовах о вас, и того ради продах себя вам, да возмогу вас помощию Божиею наставити на путь спасения: ныне же спасшиеся вы от Господа мною смиренным, возьмите сребро ваше, аз же пойду о других спасении пещися»[106].

Чем глубже было нравственное падение, чем больше распространялся соблазн порочной жизни, тем с большею силою воспламенялась ревность сих дивных подвижников о спасении таких людей от погибели. Глубина падения подобных грешников не устрашила сих ревнителей спасения ближних: с твердою надеждою на помощь Божию, они предпринимали всевозможные средства, какие только могли придумать для того, чтобы исправить порочных, обратить их на путь спасения. Ни своим душевным спокойствием, ни телесными трудами, ни людским мнением о себе не дорожили они, когда видели возможность спасти погибающего. В жизнеописаниях юродивых нередко встречаем, что некоторые из них вращались среди самых порочных членов общества. Свободные от уз мира, не связанные общественными условными приличиями, по глубокому самоотвержению, они тем с большою пользою для порочных членов общества могли действовать, невзирая ни на пол, ни на возраст, ни на презрение общества к великому грешнику: они видели в нем только погибающего брата и старались освободить его от оков порока. Так, в Скитском Патерике читаем о юродивом Виссарионе: «Шел некогда блаженный Виссарион чрез одну Египетскую деревню и, увидев блудницу, которая стояла у своей горницы, сказал ей: «Ожидай меня вечером; приду к тебе и ночую с тобою». — «Хорошо, авва!» — отвечала блудница. И вот она приготовилась и постлала ложе. Вечером старец, пришед к ней и вошедши в ее горницу, спросил: «Приготовила ли ложе?» — «Приготовила, авва», — отвечала блудница. Старец запер дверь и сказал ей: «Подожди немного; я только исполню наше обычное правило». И старец начал свое молитвословие. Читал он Псалтирь; после каждого псалма молился Богу о ней, прося Бога, да дарует ей покаяние и спасение, — и Бог услышал его. Блудница стояла в трепете и молилась подле старца. Когда старец окончил весь Псалтирь, она пала на землю. Старец взял «Апостол», много прочитал из него и окончил свое молитвословие. Блудница пришла в сокрушение и, узнав, что старец пришел к ней не для греха, но чтобы спасти душу ее, поверглась пред ним и просила: «Сделай милость, авва, отведи меня туда, где могу я угодить Богу». Старец повел ее в женский монастырь и поручил матери настоятельнице, сказав ей: «Прими сию сестру и не налагай на нее бремени или заповеди, как на других сестер, но давай ей, чего она захочет, и если захочет идти, позволяй ей». По прошествии немногих дней, женщина сказала: «Я грешница и желаю вкушать пищу через два дня». Еще несколько несколько дней спустя, она сказала: «Много грехов у меня, и я желаю поститься по сорок дней». Наконец, еще чрез несколько дней, она упрашивала настоятельницу так: «Сильно оскорбила я Бога моими беззакониями: сделай же милость, отведи мя в келью, запри ее и подавай мне в окно немного хлеба и рукоделье». Мать исполнила ее просьбу и бывшая блудницею в остальное время своей жизни благоугождала Богу»[107].

Совершенно чуждые мирских забот и попечений, движимые чувством милосердия к ближним, юродивые иногда совершенно всего лишали себя самих, если видели, что их помощь благотворна будет бедному, на которого люди мирские не хотели обратить даже и внимания. Пример такого высокого самоотвержения и любви к ближним видим в преподобном Серапионе. Этот святой подвижник не имел у себя никакой другой одежды, кроме епанчи, не имел он также ни кельи, ни постоянного пристанища и обыкновенно носил с собою только Евангелие. Однажды, на пути в Александрию, он встретился с нищим, который без одежды дрожал от холода. Святой Серапион, остановившись, подумал: «Меня почитают постником и исполнителем Христовых заповедей, между тем ношу я одежду, а этот нищий, раб Христов, погибает от холода. Поистине, как убийца, осужден буду в день страшного суда, если не покрою наготы его и попущу ему умереть от холода». Тотчас снял с себя епанчу и отдал нищему; потом сел нагой на распугай, держа в руках святое Евангелие. В то время один знакомый, проходя мимо его, спросил: «Отец Серапион, кто обнажил тебя?» Святой подвижник, указав на Евангелие, сказал: «Оно раздело меня». Потом святой Серапион увидел, что мимо него ведут должника в темницу; сжалившись над ним и не имея, что дать ему, продал Евангелие и отдал тому человеку деньги для уплаты долга. После того, как Серапион пришел в келью, ученик спросил его: «Где Евангелие?» Святой старец сказал: «Сын мой, оно постоянно твердило мне: продаждь имение твое и дождь нищим (Мф. XIX:21; Мк. X:21). Я послушался и сделал так, чтобы за послушание получить дерзновение пред Богом»[108]. Из сострадания к бедствующим он не только продал единственное свое сокровище — Евангелие, но несколько раз самого себя продавал в рабство; то, как мы ранее видели, чтобы привести заблуждающихся ко Христу, то — чтобы помочь вдове, которая с детьми своими умирала с голоду, и еще в другой раз — чтобы заменить в плену сына вдовы, единственное ее на земле утешение[109].

В жизнеописаниях юродивых находим также ясные указания на то, что они имели дар предсказывать будущее и нередко отвращали гнев Божий от своих современников, тех самых своих собратий, у которых они были в поношении и посмеянии. Так, святой Симеон предсказывал страшное землетрясение, бывшее в царствование Юстиниана[110]. Святой Прокопий Устюжский, предсказав согражданам своим нашествие каменной тучи, обратил их к покаянию, и молитвою своею вместе с ними отвратил гнев Божий. В указанное время туча действительно явилась, но, переменив свое направление, двинулась от города на запад и там над лесом разразилась страшным градом огромнейших камней, не причинив никакого вреда жителям Устюга[111]. Святой Михаил Клопский, во время трехлетнего бездождия в Новгороде, молитвами своими извел из земли обильный источник воды[112]. Известен также «спасительный поступок» юродивого Николы Салоса, который умною смелостию вразумил Грозного царя и тем отклонил истребление Пскова, какое готовил ему раздраженный царь[113]. Василий блаженный, незадолго пред нападением татар (1521 г.) на Русское царство, однажды ночью пред северными дверьми Успенского, в Москве, собора долго молился со слезами Богу об избавлении сограждан от угрожавшей опасности[114]; в другой раз (1547 г.) «Василий юродивый, — говорит летописец, — прииде в монастырь Воздвижения[115], иже зовется на острове, и ста пред церковию, к ней же умильно зря и умно молитву деяша и плакашеся неутешно»[116]. Это таинственное моление было предвестием страшного пожара, случившегося утром следующего дня и начавшегося с этого храма. Поистине сии избранники Божии в своем милосердом и человеколюбивом служении согражданам своим облеклись, по апостолу, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение (Кол. III:12); над всеми же сими стяжали любовь, яже есть союз совершенства (Кол. III:14), да совершен будет Божий человек на всякое дело благое уготован (2 Тим. III:17).

Глава IV

Не может ли юродство о Христе служить поводом к соблазну других? — Юродство принимали утвердившиеся в духовных подвигах и по непосредственному призванию свыше; притом — не всякий соблазнительный поступок, по словам преподобного Исаака Сирина, должно ставить в вину тому, кто допускает его. — Не лишнее ли принимать такой образ жизни, когда и без него много путей, которыми христианин может совершать свое спасение?

Так высок по существу и так благотворен подвиг юродства по отношению к ближним, когда мы смотрим на него с внутренней, светлой стороны, но не таким он может показаться, если судить о нем извне, по тем, по меньшей мере, странным поступкам, какие мы нередко видим во внешней жизни юродивых. Путие праведных, — говорит Соломон, — подобно свету светятся, предходят и просещают, дондеже исправится день. Отрадно видеть в дееписаниях подвиги святых Божиих, где, как в зеркале, отражается все, что есть лучшего в природе человека; в жизнеописаниях святых свет подвигов и учения их так сияет, по изречению Спасителя, пред всеми человеками, что видя их добрые дела, мы прославляем Отца Небесного (Мф. V:16), благоговеем к святым Его и соуслаждаемся им по внутреннему человеку (Рим. VII:22). Совершенно иное, по-видимому, может проявляться чувство, при чтении «Жития» Христа ради юродивых: большею частью неразумные поступки, беснования, иногда обращение с самыми порочными, отверженными членами общества, иногда нарушение священных для христианина правил и постановлений церкви, — чему здесь очевидец может научиться, чем назидаться![117] Если многое, как выше видели, находим в жизни юродивых, что дает другой, светлый вид всему их поведению: так они являлись то наставниками заблуждавшихся, то обличителями порочных, предрекали будущее, исцеляли болезни или же наказывали ими ожесточенных грешников; но в таких важных случаях они поступали загадочно, таинственно, иносказательно; если же когда и прямо говорили, то под строгим запрещением, требуя от тех, с кем имели дело, хранить все за сокровенную тайну[118]. Притом, как скоро замечали в других выгодное о себе мнение, они тотчас старались уничтожить его своими странными на вид поступками[119].

Если иное впечатление получаем, при взгляде на жизнь юродивых, то это зависит, конечно, от того, что мы смотрим на них, так сказать, со светлой стороны как на истинных подвижников благочестия; нам известны высокие нравственные их побуждения, которые они, по глубокому смирению своему, старались скрывать под личиною мнимого безумия. Но как смотреть на жизнь юродивых тем, для кого она была открыта с одной внешней, мрачной стороны? Не могут ли их странные поступки служить поводом к соблазну других?

Прежде всего нужно помнить, что подвиг юродства принимали на себя люди уже утвердившиеся в духовных подвигах, испытанные в духовной мудрости. Первые примеры юродивых — иноки, искушенные в духовном бодрствовании, известные другим своим высоким житием, после продолжительной и, нужно полагать, нелегкой внутренней борьбы на пути к этому труднейшему и чрезвычайному подвигу. Так, о блаженной Исидоре, подвижнице женской Тавенской обители, первой по времени из юродивых, у епископа Палладия говорится, что она «избрала сей род подвижничества «по своему редкому смирению»[120]; о преподобном Серапионе рассказывается, что он, от «юности бысть монах», много упражнялся в нестяжательности и ревности к слову Божию (наизусть читал все Божественное Писание) и приобрел «совершенное бесстрастие»; «ради большего совершенства решился оставить келию», чтобы юродствовать в мире[121]. О Симеоне юродивом известно, что 30-ти лет он принял иночество, около 30 лет подвизался в пустыне, близ Мертвого моря, в этом лучшем рассаднике избранного подвижничества, под наблюдением истинных столпов иноческого жития и уже в 60-летнем возрасте пошел из пустыни «ругаться миру»[122]. Пред вступлением в подвиг юродства, на просьбу друга своего пустынника Иоанна — не оставлять пустыни и не разлучаться с ним — Симеон отвечал: «Веру мне ими, брате, яко аз зде прочее не пребуду, но о силе Христовой иду, и поругаюся миру». Иоанн же рече ему: «Аз еще не приидох в таковое совершенство, дабы возмоги ругатися миру, боюся, да не како он поругается мне и обнажит мя благодать Божия»; и далее продолжает Симеон: «Помышляй о мне, яко умрох (миру), ибо аще бы уже умерл, то не пребыл ли бы еси един; ими же мне веру, яко аще пойдеши со мною, добре сотвориши, аще же не идеши, буди воля твоя: аз же зде не пребуду, но иду, аможе мне велит Бог[123]. Преподобный Виссарион был сначала учеником образованного и опытного в духовной жизни Исидора Пилусиота, но потом, по смерти родителей, раздав имение нищим и монастырям, «отвержеся мира и бысть монах», удалился в пустыню для усовершенствования в подвигах и затем принял юродство[124]. Святой Фома в одном из Сирийских монастырей «иночествоваше»; желая скрыть от других «добродетельное свое житие», принял юродство о Христе[125]. Из юродивых на Руси — преподобный Исаакий «бе купец, родом Торолечанин, помысли быти мних и раздав имение свое требующим, и иде к Великому Антонию, в пещеру, моляся, дабы его сотворил черноризцем и прият и Антоний… сей же Исаакий восприят житие крепко», — говорит летописец; 7 лет сначала был в затворе и потом решился юродствовать[126]. Преподобный Михаил Клопский до принятия юродства был иноком[127].

Почти все юродивые Востока и некоторые из них на Руси, как сейчас видели, — были иноки. Отсюда, с первого взгляда может показаться, что юродство о Христе вообще противоречит идее монашества: «Ибо юродствовать можно только в миру, а инок неисходно должен пребывать в монастыре»[128]. Но служа, по-видимому, отрицанием монашества, как наглядное доказательство возможности спастись среди мирской суеты, подвиг юродства тем не менее имеет несомненное родство с монашеством. Прежде всего, юродство представлялось как бы некоею воинскою хитростию против демонов. «Постараемся, — говорит святой Иоанн в Лествице (XXVI, 138–139) — не только бороться с демонами, но и нападать на них… Кто победил страсти, тот поражает демонов, притворно показывая, что имеет страсти, и тем обманывает своих врагов, оставаясь неуязвимым для них. Некто из братий потерпел однажды бесчестие, и нимало не тронувшись этим, помолился умом, потом начал роптать по поводу нанесенного ему бесчестия. Другой из братии, вовсе не желавший первенства, притворялся, что весьма домогается этого. Как же изображу тебе непорочность того, кто вошел в блудный дом, по-видимому, ради греха, но блудницу привлек к подвижнической жизни?[129] Еще одному из безмолвников очень рано утром принес некто виноградную кисть, а он, по выходе принесшего, с какою-то торопливостию, впрочем, без всякого вожделения, съел ягоды, показывая демонам в себе чревоугодника. Другой еще, потеряв несколько прутьев, целый день представлялся скорбящим о том». Пред вступлением Андрея в подвиг юродства, «во сне Христа (прежде), воспевает ему церковь, видел еси, на демоны тя укрепляюща, и венец тебе подающа и со эфиопом братися поучающа», или еще: «…со эфиопом брався, победил еси того, от Христа дерзновение приим, многу печаль демоном сотворил ecu»[130]. Василий блаженный — «мудрейшим юродством прехитрил диавола»[131] святой Иоанн Устюжский — «бесовская ополчения посрамил»[132]. «Но таковым много нужно трезвости, продолжает преподобный Лествичник, чтобы, вознамерившись насмеяться над демонами, самим не сделаться их игралищем. О сих-то, без сомнения, сказал апостол: яко лестцы и истинни (2 Кор. VI:8)». Но юродствовать таким образом, для обмана демонов, само собою разумеется, можно было, и не выходя из келии. Поэтому аргументация, связывающая юродство с монашеством, должна идти далее. Основою всякого подвига, как и вообще иночества, как мы видели, должно служить смирение, а оно всего удобнее достигается и сохраняется вследствие людского бесчестия. Для того, чтобы получить иноку от людей бесчестие, нет более верного способа, как путь юродства. (Терновский, с. 318) Далее, необходимо помнить, что те немногие из ревнителей благочестия, которые обрекали себя на этот подвиг, принимали его не самовольно, а по особенному призванию Божию[133], избирали сей опасный путь «по особенному указанию промысла Божия, иногда же и по чрезвычайному откровению, что потом сам Бог благословлял и утверждал их на сем пути, сопровождал подвиг их Своею благодатною помощию, нередко чудесною, и Сам же открывал их Церкви как Своих избранных и святых»[134]. Пустынник Иоанн, «плача о разлучении» с другом Симеоном, пред вступлением последнего в подвиг юродства, в продолжительной беседе убеждал его «блюсти», чтобы «еже собра пустыня, да не расточит прелесть мирская», на что святый Симеон отвечал ему: «Не бойся, любезный мой брате Иоанне, еже хощу творити, не моим изволением хощу, но Божиим повелением и о сем познаеши угодно быти Богу мое дело, яко прежде смерти моея приду к тебе и целую, и позову тя за собою и не по многих днех постигнеши мя»[135]. По особенному откровению свыше принял, как известно, юродство св. Андрей. В нощном видении был к нему голос Господа: «Тецы на добрый подвиг, наг буди и юрод Мене ради и ты получишь великую награду в день Моего царствия». И «от того часа сотворися Андрею» юродство Христа ради[136]. «Звание твое не от человек бысть, но от Бога», — вещает Церковь блаженному Василию[137]; или блаженному Иоанну Устюжскому чудотворцу — «егда божественное звание прииде на тя, богомудре, тогда святым духом подвизаем, возникл еси от мирского сладострастия к свету богоразумия»[138].

Потому в юродивых благочестивое чувство христианское всегда видело и почитало истинных ревнителей благочестия. Эти носители божественной благодати, стремившиеся под личиною юродства к осуществлению христианских идеалов, не укрывались от людского внимания и благоговения: их странными речами и поступками не только не соблазнялись, но охотно предавали особенный, таинственный — пророческий смысл. Память о них как о великих угодниках Божиих, тайных молитвенниках за грешный мир, переходила из рода в род, из поколения в поколение и, став достоянием истории, не соблазняет, а высоко назидает желающих истинной жизни по Боге.

Ввиду чрезвычайной трудности этого подвига и опасностей, которые с ним могут быть связаны, и того духовного искуса, какой необходим для истинно-юродивых, — опытные старцы-руководители удерживали стремившихся юродствовать. Святой Исаак Сирин сообщает о себе следующую автобиографическую заметку: «Пришел я однажды, — пишет он, — к опытному старцу и сказал ему: «Пришед мне, отче, помысл пойти в воскресный день на церковную паперть, сесть там и рано утром есть, чтобы всякий входящий и выходящий, увидев меня, уничижил». Старец отвечал на это: «Писано, что всякий, кто делает соблазн мирянам, не узрит света. А ты никому не известен в этой стороне, жития твоего не знают, а будут говорить, что монахи с утра едят; особливо же братия здесь новоначальные и немощные в своих помыслах, многие из них, имея веру к тебе и пользуясь от тебя, как скоро увидят, что сделал ты это, потерпят вред. Древние отцы делали так, по причине многих совершенных ими чудотворений и по причине оказываемой им чести и прославления их имени, и делали это, чтобы подвергнуть себя бесчестию, скрыть славу жития своего, и удалить от себя причины к гордости. А тебя что заставляет поступить подобным сему образом? Не знаешь разве, что всякому житию свой чин и свое время? Ты не имеешь такого отличного жития и такого имени и живешь, как и прочие братия. Ты себе не принесешь пользы, а другому повредишь. Притом, такое действование полезно не всем, но одним совершенным и великим; потому что в этом и есть отрешение от чувств. Достигшим же только средины и новоначальным оно вредно, потому что они имеют нужду в большей предосторожности и в подчинении чувств. Старцы уже пережили время осторожности и извлекают пользу, из чего только захотят. Ибо неопытные купцы в больших оборотах великие причиняют себе убытки, а в маловажных оборотах скоро идут с успехом вперед. И опять, как сказал я, всякому делу свой порядок, и всякому роду жизни известное время. Кто прежде времени начинает, что сверх его меры, тот ничего не приобретает, а усугубляет только себе вред. Если вожделенно тебе это, с радостию терпи то бесчестие, которое по Божию смотрению, а не по твоей воле, постигнет тебя, и не смущайся, не питай ненависти к тому, кто бесчестит тебя"»[139].

О подвиге юродства преподобный Никон Черногорец писал в 38 послании и преподобный Кирилл Белоозерский записал это в своем сборнике: «О юродстве якоже и преднии отци сотвориша, смотрительно бе, а не обдержительно предание, но паче и на соблазн всем и на вред. И ради сего якоже и в житии святого Симеона уродивого Христа ради пишет о соблажняющихся, яко помолися Богу, яко да ни в грех вменится им. Сего ради святый собор отречение повеле, яко да ныне не бывает»[140].

Грех соблазна, конечно, тяжкий грех, как об этом ясно говорит Евангелие (Лк. XVII:2), и апостол Павел заповедует верующим всячески удаляться от повода соблазну других (1 Кор. VIII:9). Но странные поступки юродивых могли ли быть предметом соблазна или поводом к осуждению их (юродивых) со стороны тех, которые считали юродивых безумными? Правила благоразумия и особенно чувство человеколюбия говорят, что, взирая на поступки умалишенных, не смеяться нужно, а должно скорбеть об их печальной участи; не презирать их должен христианин, но молить Бога, чтобы Он просветил умы этих несчастных, лишенных лучшего светильника и руководителя жизни человека — разума; после этого для кого же юродивые могут быть предметом соблазна? Очевидно, только для тех, в ком совершенно утратилось чувство человеколюбия, — только для людей нравственно испорченных; но из-за таких людей должно ли осуждать юродство? Притом же, — если бы даже юродивые и сняли с себя личину безумия, то прекратился бы повод к соблазну для подобных людей? Напротив, нужно полагать, еще увеличился бы. «Открытое благочестие также несносно для нечестия и порока, как свет солнца нестерпим для больного глаза». Поэтому, если бы юродивые в полном свете своей добродетели предстали пред миром, то для нечестивых сделались бы еще большим камнем преткновения[141], ибо мир, во зле лежащий, не терпит обличителей. Не ложны слова апостола: хотящий жить благочестиво, гоними бывают (2 Тим. III:12). Кто из святых Божиих, открыто светивших на свещнице мира, не был поносим и преследуем от грешного и развращенного мира? Далее, хотя грех соблазна тяжек, но нельзя сказать, чтобы всякий безусловно поступок, который может послужить поводом к соблазну других, был грехом для допускающего такие странности. Если вообще благоразумие требует от нас большой осторожности в суждении о действиях о поступках других, то тем более должны быть осторожны относительно «странных» поступков юродивых; прежде чем осуждать последних, необходимо всмотреться в те мотивы и побуждения, в силу которых они «странно» поступали, в противном случае ответственны за соблазн сами соблазняющиеся; так об этом рассуждает святой Исаак Сирин: «Если человек, что делает ради душевной чистоты, а другие, не понимая, соблазняются его духовным житием; то должно ли ему удаляться божественного своего жития по причине соблазна или делать, что полезно для его намерения, хотя то и вредно взирающим на него? Скажем о сем, что если законно, как принял от бывших прежде него отцев, делает он, что бы то ни было, служащее к очищению ума его, и предположил в себе эту цель, — достигнуть чистоты, а другие, незнающие, соблазняются его намерением; то в ответственности не он, а соблазняющиеся. Не для того он воздерживается, или постится, или живет в строгом затворничестве и делает, что полезно для его цели, чтобы другие соблазнялись, но для того, чтобы очистить свой ум. А соблазняющиеся порицают его по незнанию цели жития его, и действительно подлежат ответственности за то, что, пребывая в нерадении, неспособны были уразуметь ту духовную цель, какую предположил он в себе, то есть чистоту своей души. О них божественный Павел написал, говоря: слово крестное погибающим убо юродство есть (1 Кор. I:18). Что же теперь? Поелику слово крестное сими неощутившими силы вменено было в юродство, то Павлу должно ли было молчать, а не проповедывать? Но вот и доныне учение крестное служит преткновением и соблазном для Иудеев и для Еллинов; поэтому и нам молчать об истине, чтобы они не соблазнялись? Но Павел не только не молчал, но даже громко взывал, говоря: мне да не будет хвалитися, токмо о кресте Господа нашего Иисуса Христа (Гал. VI:14). Сия похвала о кресте высказана святым не для того, чтобы других соблазнять, но потому что велика проповедуемая сила креста. Посему и ты совершай житие свое сообразно с тою целию, какую предположил себе пред Богом, в чем не осуждается совесть твоя, и житие свое испытывай по божественным писаниям и по тем заповедям, какие принял ты от святых отцев. И если будешь обвиняем ими, то не бойся того, чем соблазнились другие. Ибо ни один человек не может всех равно удостоверить, или всем угодить, и в сокровенности своей трудиться для Бога»[142]. Если же кто и после этого желает видеть в жизни юродивых повод к соблазну для других, то пусть помнит, что юродивые постоянно молили Бога, чтобы Он простил неведению тех, кои «ругались юродству» их, как об этом нередко замечается в житиях их; Симеон юродивый молился за соблазняющихся: «да не вменится им грех сей»; «аз молился», говорит святой Андрей, «Владыце, да не будет им греха о сем, иже ми биение творят[143]; блаженный Прокопий взывал ко Господу о врагах своих: «Господи, не постави им греха сего»[144].

Но могут сказать, если подвиг юродства по существу настолько высок и спасителен для других, то к чему человеку принимать на себя такой странный образ жизни, когда и без него есть другие способы спастися? «Не лучше ли человеку жить так, чтобы деятельность его и угодна была Богу и вместе сообразна с настоящею земною жизнию, — с положением его в обществе; и что было бы с миром, когда все стали бы жить подобно юродивым, что стало бы с обществами человеческими и с образованностию человечества?» Прежде чем отвечать на возможные в этом роде возражения со стороны сомневающихся в великой важности этого исключительного подвига христианского, невольно напрашивается на мысль вопрос апостола Павла: ты кто ecu против отвещаяй Богови? еда речет здание создавшему е: почто мя сотворил ecu тако? Или не имать власти скудельник на брении (Рим. IX:20, 21). История Церкви представляет нам много, по-видимому, странностей в таких мужах, которые действовали по наставлению Божию. Так — один из сынов пророческих в искаженном виде предстал Ахаву и покры покрывалом очи своя (3 Цар. XX:35 — 39, 43); Исаия, предсказывая пленение египтян, три лета ходил наг и бос (Ис. XX:2); Иеремия несколько времени носил на шее ярем и чрез послов, приходивших к Седекии, послал оный к соседним царям (Иер. XXVII: XXVIII); Иезекииль лежал 150 дней на левом боку и 40 дней на правом, пек в лайне мотыл человеческих, мечом обрил голову и бороду, и одну часть волос сжег среди города, другую изрубил мечом, а третью развеял на ветре (Иез. IV:4, 6, 12; V, 1–3); Осия имел жену блужения и чада блужения (Ос. I:2). Пытливый и кичливый ум, стремящийся все в вопросах и делах веры подчинить власти своего «понимания», может находить и действительно находит много странностей в жизни христианских подвижников, не сообразовавшихся веку сему, но действовавших по всеблагой воле Творца. Сам подвигоначальник Иисус Христос, распятый на кресте, разве не возбуждал многих недоумений? Проповедь о кресте Иудеям была соблазн, Еллинам же безумие. Не высокомудрствовать и пререкать, но смиряться и благоговеть мы должны пред делами всемудрого Бога, памятуя, «что советы Божии не таковы, как советы человеческие», но якоже отстоит путь Господень от путей наших, и помышления наши от мысли Его (Ис. LV:8, 9) и что мудрость человеческая есть буйство пред Богом, а буее Божие разумнее человек (1 Кор. I:25). Всеблагий Промыслитель, хотящий всем человеком спастися и в разум истины приити (1 Тим. II:4), бесконечно лучше каждого знает, кому и какие средства более пригодны для совершения спасения.

Всякий избирает себе путь, который соответствует его силам и наклонностям, и никто не вправе назначать другому образ жизни, чтобы он тем, а не другим путем достигал спасения. Силы у людей различны и всякий, лучше зная свой внутренний мир, лучше может определять для себя и образ деятельности, чем кто-либо другой. По крайней мере, никто не имеет права упрекать другого, что он избрал тот, а не другой путь ко спасению; притом, спасение совершается не одними силами человека, но и содействием благодати, — и там, где действует благодать, наставляя человека на всех путях его жизни, там расчеты ума должны умолкнуть.

Далее, совершенно неосновательно требование, чтобы образ деятельности, угодный Богу, был для всех один и тот же, мы уже заметили, что при различии сил в людях такое единство в образе действования совершенно невозможно. Важность юродства не уменьшается от того, что этот образ жизни не может быть всеобщим, как и девственность не перестает быть возвышенною добродетелию от того, что не все могут быть девственниками. Напрасно также опасение, что общественный порядок разрушился бы, если бы все стали юродивыми. Юродивыми все не могут быть уже потому, прежде всего, что путь юродства, как мы уже видели, — удел «совершенных», утвердившихся в добродетели и при всем этом, как ранее заметили, что те немногие, которые совершали свое спасение этим трудным и скользким путем, — принимали его по призванию свыше. Что же касается мысли, что юродивые были бесполезными членами общества, то это опровергается со всею очевидностию тем высоким благотворным влиянием, какое имела их жизнь для современников. Если же они не служили обществу внешними трудами, то — разве на одних трудах вещественных зиждется благосостояние общества? Общество, как и каждый человек в частности, кроме жизни вещественной, телесной, имеет жизнь внутреннюю, духовную, и нет сомнения, что услуги, оказываемые обществу для поддержания его жизни внутренней, гораздо важнее услуг, делаемых для поддержания жизни вещественной, по известной Евангельской истине: не душа ли больши есть пищи и тело одежди (Мф. VI:25). Еще ветхозаветный мудрец сказал: правды возвышается язык, умаляют же племена греси (Притч. XIV:34). И нет нужды доказывать истинность сих слов. Всем известно, как слабы бывают все общественные связи при ослаблении главного элемента жизни общественной нравственности. Печальную истину эту подтвердило бы собою не одно общество; не одно государство пало от растления нравов: история представляет бесчисленное множество примеров сему. Как же после этого важны для общества те люди, кои трудятся над улучшением нравов? Юродивые, как мы уже видели, бесспорно были одни из лучших учителей благочестия: вся их жизнь исключительно была посвящена на врачевание нравственных недугов современников. Можно ли после этого сказать, что они были бесполезными членами общества?!

Наконец, что касается того мнения, будто юродивые погрешали против той важной обязанности, выполнение которой составляет один из главных источников благосостояния и улучшения человечества — против обязанности относительно образования умственных сил своих; то это возражение, строго говоря, не заслуживает и опровержения. «Юродивые не упражнялись в том телесном обучении, которое, по слову апостола, вмале есть полезно (1 Тим. IV:8); но при всем том, какой ученый в мире восходил когда-нибудь на такую степень ведения, на какой стояли юродивые? Какой естествоиспытатель мог со всею подробностью и точностью предугадывать имеющие быть явления в мире физическом? Какой психолог до того возвысился на поприще своей науки, что мог бы проникать в сокровенные мысли и желания человеческие? Но для просвещенных светом небесной мудрости юродивых самое таинственное, неудобопостигаемое в природе физической и нравственной было удобопонятно, доступно. Они со всею точностью предсказывали и предугадывали не только явления мира видимого, но и скрывающееся — в глубине души человеческой. Не говорим уже, чтобы какой мудрец мира мог когда-нибудь проникать в мир высший, духовный! В храме Влахернском были, конечно, и мудрецы мира; но дивное явление в духовном мире видел один юродивый и еще тот, кому этот юродивый указал на него. После сего очевидна неосновательность возражения, что юродивые не выполняли обязанностей относительно образования духовных сил своих»[145].

Глава V