За Отчизну (Часть 2)

2. ПЕРВЫЕ ПОБЕДЫ

Милан долго смотрел на Якубка, оглядывая его с головы до ног, и вдруг неожиданно для Якубка разразился неудержимым смехом. Якубек был задет за живое: - Уж вовсе не разумею, с чего бы это тебе так стало весело? Что ты, друг мой, увидел такое смешное? - Не сердись, Якубек. Но уж очень смешно видеть тебя в воинском убранстве. Действительно, Якубек, маленький и круглый, как бочонок, был забавен в железном нагруднике, непомерно большом шлеме - саладе, в котором исчезала вся голова хлебопека; широкий меч упрямо путался между ногами, а алебарда казалась очень длинной и тяжелой. Добродушная ирония Милана задела самолюбие Якубка, но, поразмыслив, он все же должен был согласиться, что совсем не был рожден воином. Придя к такому заключению, Якубек с некоторой завистью заметил, как ловко и красиво сидит на плечистой, высокой фигуре Милана кольчуга, шлем и как ловко он приладил меч и тяжелый топор. Приятели уселись на толстом бревне, положенном поперек улицы. - Не думал я, Якубек, что ты тоже возьмешь в руки меч... - Что ж тут удивительного! Теперь каждый честный ремесленник должен стать воином за наше общее дело. - И давно ты, Якубек, превратился в воина? - Примерно с месяц. С того самого дня, как... случилась эта неприятность с Боженой. Милан недоумевающе поднял брови: - С Боженой? У тебя неприятность? Обидела она, что ли, тебя? Якубек поставил алебарду между коленями, оперся о нес обеими руками и грустно опустил голову в огромном шлеме: - Не послушал я тебя, Милан, и сунулся к Войтеху с Теклой насчет Божены. Думал, раз она не выходит ни за Ратибора, ни за Шимона, а Штепан, может, и сан священника примет - так он уж и вовсе не жених, значит Божена свободна. Со мной она всегда была приветлива. Вот и отправился к Дубам. Сначала думал так, тихонько, поговорить, а уж потом и сватов засылать. Вышло очень даже нехорошо. Поблагодарила, извинилась и... - ни с чем я домой пришел. Глянул на свое одинокое жилище - опостылело оно мне. А тут слышу: все новоместские ремесленники собираются в отряды. Ну, и я то же пошел: за правду божью повоюю и скорбь свою развею.

Милан уже не улыбался и принялся утешать своего бывшего хозяина и друга: - Якубек, но почему ты не послушал меня? Говорил же я тебе: не думай о Божене. Тебя она уважает, как хорошего, честного человека почитает и большую признательность чувствует за твое доброе сердце. Мне думалось всегда, что ей этот проныра Шимон нравился. Жалко, не знает Божена, что у него за душа... Якубек сдвинул на затылок опустившийся на глаза шлем и с сердцем стукнул древком алебарды о землю: - Она-то не знает, зато я кое-что знаю и кое в чем подозреваю Шимона. Милан в раздумье стал чертить ножнами меча -по земле и неопределенно протянул: - Шимон - хитрый и ловкий парень. Все его подозревают в разных темных делах, но поймать за руку до сих пор никто не мог - не оставляет за собой следов. К примеру, как он умудрился стать торговцем воском да свечами, никто не знает. Но что ни говори, а дела у Шимона пошли в гору, у Войтеха же- под гору, да так, что за долги пришлось и дом, и скотину, и лошадь Ратибора продать. - А Ратибор где? - Ратибор с того дня, как выбросили коншелей из окна новоместской радницы, стал во главе сотни новоместских парней. Мы вместе с ними после смерти короля громили картезианский монастырь, что около ворот. То-то нагнали тогда страху на монахов! Да не одни монахи поубежали - сколько попов, немецких богачей да всяких знатных панов удрало из Праги! С той поры Новое и Старое Место, как выгнали оттуда немцев-патрициев, отошло от католической церкви, а Малая Страна и Градчаны, где засели наместница королева Софья и пан Ченек Вартемберкский, остались оплотом сил антихристовых - Сигизмунда и римского папы. Вышеград же новоместские ребята с паном Яном Жижкой во главе отняли у пана Ченка. Якубек неодобрительно нахмурился: - Не возьму я в толк, Милан: на что это ты связался с пражской голытьбой, зачем громить монастыри, обижать почтенных граждан? Не пойму! Вот скоро приедет новый король, Сигизмунд - он наведет порядок и попри-жмет вас. Пользуетесь, что у нас нет короля, вот и буяните. - А ты знаешь, что сказал отец Ян Желивский? Якубек с досадой отмахнулся: - Что путного мог сказать этот одержимый! Пришла очередь обидеться Милану: - Вовсе он не одержимый, а мудрый проповедник и святой жизни муж. Сказал же он нам, что, по святому писанию, после смерти короля Вацлава не будет больше королей в Чехии, да и все иные королевства разрушатся. Настанет тогда мир во всем мире, не будет ни знатных, ни незнатных, ни. бедняков, ни богачей, ни сильных, ни слабых - все будут жить своим трудом и все будет общее. - И много есть дураков, что слушают его? - Не дураков, Якубек, а истинно верующих в справедливость. И немало, потому что проповедует пришествие царства божьего на земле не один Ян Желивский и не только в Праге. Ты знаешь, сколько народа из деревень и городов продает свое имущество и собирается на горах Табор, Ореб, Элеонской! Вот и сегодня к нам сюда должно прийти на помощь немало народа из деревень. Как придут-сейчас же бросимся вышибать пана Ченка из Малой Страны, Якубек с возмущением возвысил голос:

- Непутевые речи твои, Милан, даже просто обидно слушать! Где это видано, чтобы можно было жить без короля, знатных и богатых людей, без своего собственного имущества! Разве покойный мистр Ян Гус этому учил? Посмотри, мы почитаем Яна Гуса не меньше вашего, а послушай, что говорит мистр Пшибрам и другие университетские мистры. Неужели они глупее вашего Яна Желивского? Наших пастырей все уважаемые и знатные люди Праги слушают. А что они говорят? Говорят они, что надо установить причастие под двумя видами, чтобы у попов и монастырей больших богатств не было и чтобы духовенство не смело совершать преступления и очистилось от пороков. Вот тогда и жизнь будет хороша. Это и я разделяю. Милан только ехидно засмеялся: - Простачок ты, простачок, Якубек! Доверчивый ты, как ягненок. Чего ты веришь этим "хромающим гуситам"? Ты думаешь, если какой-нибудь знатный пан налепит себе на щит чашу, так он из волка превратится в овцу? Ошибаешься, друг! Возьми вот: после смерти короля Вацлава Сигизмунд, пока он сам не коронуется, оставил своей наместницей вдовствующую королеву Софью, а в помощь дал ей знатнейших панов и среди них главным назначил пана Ченка из Вартемберка. Он ведь тоже чашник, а вот уже сколько времени с нами воюет. И кто из них откажется от своих мужиков? Не пойму, как ты им всем веришь! - Вижу, Милан, что разные у нас с тобой пути. Ты на меня не можешь жаловаться - не хозяином был тебе я, а другом... Милан поспешно перебил Якубка: - Разве я когда-нибудь забуду, что ты для меня сделал и как мы с тобой жили, словно два брата, а не хозяин с работником! Хочешь - верь, хочешь не верь, но мне сейчас очень не по душе, что дороги наши расходятся. Но ты, друг мой, еще когда-нибудь придешь сам к нам и скажешь: "Прав был Милан, когда говорил, что богачи обманут работягу Якубка". - Жди как раз, чтобы я пришел к вам, жебракам! И неизвестно, сколько еще продолжался бы спор Якубка с Миланом, если бы их внимание внезапно не отвлекло появление у заставы, где они стояли в дозоре, большой группы всадников. Впереди медленно ехали Микулаш из Гуси и Ян Жижка, за ними следовали несколько коншелей новоместской и староместской радницы. - Итак, Микулаш, я думаю, ожидать нам нечего. Соберем наши отряды на этих улицах, что ведут к Влтаве, и по пушечному выстрелу бросимся через Новый мост на Малую Страну. Надо ударить немедленно, пока враги еще не узнали о вашем прибытии с сельским ополчением. - Согласен, - прогудел Микулаш, пристально рассматривавший противоположный берег Влтавы, занятый войсками, верными папе и Сигизмунду. Новый мост, соединяющий Старое Место с Малой Страной, был занят королевскими войсками и закрыт баррикадами из бревен и протянутых поперек цепей. На противоположном берегу рядом с мостом возвышались укрепления и архиепископский дворец. Повсюду поблескивали шлемы и копья воинов королевы. Ян Жижка, внимательно оглядев позиции противника, отъехал в сторону вместе с Микулашем и долго с ним обсуждал план предстоящей атаки Малой Страны. Потом он обернулся к начальникам пражских ополчений. Строго поглядев на них единственным глазом, Ян Жижка взмахом руки подозвал их к себе: - Вы, друзья, сейчас же отправляйтесь к своим отрядам и проведите их незаметно к берегу вот по этим улицам. Пусть они там ожидают сигнала пушечного выстрела. После залпа из пушек бросайтесь на мост - на помощь нашим. К этому времени мы будем там. Когда прорвемся через мост, атакуйте дворец архиепископа, мы же займемся башнями. А там видно будет. - Будет исполнено! - дружно ответили начальники городских ополчений и отправились по своим отрядам. Хлестнув плетью белого коня, Жижка в сопровождении Микулаша и нескольких своих помощников галопом поскакал в Старое Место. Скоро со стороны улиц, выходящих к Влтаве, донесся топот подходивших войск. - Видать, наши готовятся идти на Малую Страну, - забыв неприятный спор, поделился своими соображениями Якубек. - Если ударить внезапно, паписты не удержатся, - высказал предположение Милан. Так в напряженном ожидании прошел час. Якубек я Милан с беспокойно бьющимися сердцами ожидали сигнала к атаке. Из улички галопом вылетели несколько конных в латах, со щитами и копьями в руках и вихрем пролетели вдоль берега Влтавы, завернув круто за угол дома. Снова наступила тишина, нарушаемая только тихим шумом волн Влтавы. Внезапно тишину разорвал громовой удар пушечного выстрела. Тотчас во всех улицах Старого Места ожесточенно и зловеще загрохотали сотни барабанов, и воздух наполнился протяжными, резкими и тревожными звуками труб. Из всех улиц почти одновременно выбежали с громкими криками, выставив вперед острия копий и алебард, сотни воинов народного ополчения. Лучники мгновенно рассыпались вдоль берега. В эту же минуту ударили пушки пана Ченка из предмостного укрепления, из саксонского дома и дворца архиепископа. И сейчас же на атакующих градом посыпались ядра и куски железа из пушек Градчанского замка. Несколько человек из народного ополчения уже лежали на земле, истекая кровью. Но, несмотря на ядра и стрелы, масса вооруженных новоместских ремесленников и крестьян неслась вперед. Впереди во весь опор летели всадники в стальных доспехах - огромный, на высоком вороном коне Микулаш из Гуси и на белом коне с палицей в руках Ян Жижка. С грозным кличем "Чаша! Чаша!" воины пробежали Новый мост, смяв его защитников, и вырвались на противоположный берег Влтавы. Вслед за ними пробежали по мосту и отряды народного ополчения. Но у моста на Малой Стране атакующих встретили войска королевы - немецкие наемники и войска католических панов. Якубек и Милан были захвачены потоком городского ополчения и сами не заметили, как оказались на том берегу, где уже шла жестокая, яростная битва. Королевские наемники не выдержали и стали медленно отступать к архиепископскому дворцу. Народное ополчение продолжало с торжествующими криками теснить растерявшихся немецких наемников. Другая часть народного ополчения бросилась к предмостным башням и осадила их. Главные силы королевского войска отступали в глубь Малой Страны, Милан с Якубком вместе с отрядами староместского и новоместского ополчений дошли до ограды архиепископского дворца. Стрелки осыпали нападающих стрелами из луков и арбалетов. Несколько воинов упали, пораженные стрелами. Остальные остановились в нерешительности. Милан тоже остановился, вытирая со лба пот, и толкнул в бок стоявшего рядом с ним Якубка, задыхающегося под тяжелым вооружением: - Погляди-ка на ваших вояк! Сдается мне, они вовсе выдохлись. Куда там им сейчас воевать! Действительно, упитанные, по большей части с порядочными брюшками, староместские торговцы, мастера и их сыновья, составлявшие отряд, где оказались Милан с Якубком, с непривычки в первой же атаке настолько изнемогли, что еле держались на ногах, мокрые от пота, тяжело переводя дыхание. Староместские бюргеры были, в сущности, просто вооруженной толпой, не умеющей воевать и не приученной к воинской дисциплине. Пока начальники отряда совещались, как штурмовать дворец архиепископа, из толпы воинов кто-то крикнул: - Земляки, берегись! Конница! Милан, обернувшись на крик, увидел, что на расстоянии полета стрелы, поднимая тучу пыли, скакала большая масса всадников в блестящих доспехах. Глухой топот коней и наклоненные копья рыцарей и латников ошеломили горожан. Толпа не выдержала и бросилась бежать назад, к мосту. Рыцари налетели, и Милан увидел, как падали люди под тяжелыми копытами огромных коней, под ударами копий и мечей. Снова все перемешалось: всадники, закованные в железо, обезумевшие от ужаса бегущие бюргеры, растоптанные и обезображенные тела павших, валявшиеся в лужах крови, и невыразимый хаос от криков, конского топота, воплей раненых и лязга оружия. Милан оглянулся, ища Якубка, и увидел, что рыцарь в богатых стальных доспехах наезжает на Якубка с поднятым мечом. Якубек инстинктивно поднял свою алебарду над головой, чтобы защитить себя от удара меча. Меч прорезал воздух блестящей молнией, и толстое древко алебарды было разрублено пополам. Но отлетевшая часть стукнула по голове коня. Испуганный ударом, конь внезапно поднялся на дыбы. Рыцарь вылетел из седла и тяжело ударился о землю. Якубек бросился на поверженного рыцаря и стал молотить его оставшимся в его руках древком алебарды. - Так, Якубек, так! Лупи его, крепче лупи! - заорал диким голосом Милан и бросился на помощь приятелю. Но удары древка по шлему и панцирю, видимо, мало беспокоили рыцаря. - Грязная свинья! - крикнул он, сидя на земле и шаря вокруг себя рукой, отыскивая выпавший меч. Якубек в исступлении подпрыгивал на своих коротеньких ножках и осыпал рыцаря ударами. Тот поднялся и с мечом в руке пошел на Якубка. Но Милану уже удалось прорваться к Якубку, и он с маху рубанул рыцаря тяжёлым топором прямо по гребню нашлемника. Раздался тупой стук металла о металл, и рыцарь грузно сел на землю. - Это тебе по-нашему, по-ганацки, по-мужицки! Получай, пан! - сквозь зубы пробормотал Милан и, схватив обеими руками топор, поднял его высоко над головой И со страшной силой опустил. Топор по самый обух вошел в шлем, и рыцарь свалился на бок. В это время рыцарская кавалерия, смяв бюргерское ополчение, пронеслась дальше, к Новому мосту, и Якубек с Миланом оказались у них в тылу. Вокруг лежали убитые и раненые. Но вслед за конницей бежала с копьями в руках пехота. - Якубек, надо бежать! Гляди, сейчас тут будут! - И Милан показал Якубку на приближающихся копейщиков. Но было уже поздно - копейщики успели добежать до приятелей. - К ограде, Якубек! - крикнул Милан, прислонясь спиной к каменной ограде архиепископского дворца. Якубек бросился вслед за ним, но коренастый немецкий наемник со всего размаха ударил его по голове алебардой. Оглушенный ударом, Якубек упал ничком, но в тот же момент он пришел в себя от острой боли - один из солдат дотянулся копьем и слегка уколол Якубка пониже спины. Якубек заревел от боли и, вскочив на ноги, бросился на врагов с мечом в руке. Но от удара его шлем оказался надвинутым до самого носа, и он ничего не видел. Осыпая проклятиями невидимых врагов, маленький, толстенький Якубек бешено вертел в воздухе своим коротким широким мечом, нанося яростные удары куда попало. Враги же бросились на Милана. Тот отважно отбивался топором от алебард и копий. Подбежали еще двое. Наконец Якубек умудрился поднять шлем выше глаз и бросился на выручку приятелю. Положение друзей было незавидное: они скоро оказались окруженными и отбивались из последних сил. Вдруг враги оставили их и бросились бежать. Мимо Милана и Якубка пронеслась рыцарская кавалерия, я за ней по пятам - небольшой отряд конницы, впереди которой неслись в бешеном карьере Микулаш из Гуси и Ян Жижка. Вслед за конниками бежало с цепами, вилами, топорами и копьями крестьянское ополчение. Это были не толстые, рыхлые бюргеры; мускулистые, загорелые, они бежали, почти не отставая от всадников, и скоро скрылись в глубине улицы. Милан и Якубек, тяжело дыша, медленно пошли к мосту. Навстречу им шел торопливыми шагами большой отряд новоместских ремесленников. Якубек издал радостное восклицание: - Ого! Ратибор! И ты здесь, сосед! Впереди одной из сотен ополчения новоместской бедноты шел Ратибор. - Куда вы? - спросил его Милан. - Ян Жижка приказал до вечера взять дворец архиепископа. Якубек с интересом разглядывал отряд Ратибора. Это были хорошо вооруженные люди, по большей части молодежь. Обученные Ратибором парни были закалены в труде, привычны к лишениям и не боялись опасностей. Милан с Якубком присоединились к сотне Ратибора и двинулись вместе с нею к архиепископскому дворцу. - А чего ж ты пешком? - поинтересовался Якубек. - Соколька продали вместе с домом и скотиной, чтобы долги отца уплатить. - Что Войтех сейчас поделывает? - Что поделывает? Сейчас кует для крестьян всякое оружие. Денег у мужиков не водится, зато съестными припасами платят вдосталь - вот вся наша семья и сыта. А что еще нам нужно! - Это твои, Якубек, "добрые пражские мещане" пустили Войтеха по миру. Хорошо, что у Войтеха золотые руки - не дадут они ему пропасть даже и без помощи твоих, Якубек, толстопузых мироедов, - ядовито заметил Милан. Якубку не пришлось отвечать, потому что отряд приблизился к архиепископскому дворцу. Ратибор покинул приятелей и бегом бросился к воротам, где уже суетились его воины. - Бревно! Тащи сюда бревно! -донеслись до Милана охрипшие голоса бойцов. Подойдя к дворцовой ограде, Милан услышал тяжелый, тупой удар, затем другой, третий; раздался треск, что-то обвалилось, и вся толпа воинов с ревом ринулась вперед. Милан вместе с другими вбежал в обширный двор. Архиепископская стража и королевские наемники, вяло защищаясь, отступали во дворец, но пражская беднота с таким остервенением бросилась на защитников дворца, что через несколько минут все было кончено. На дворе остались лежать несколько десятков трупов, а отряд Ратибора уже ворвался во дворец. Оставшиеся в живых наемники сдались на милость победителей. Выходя из дворца, Милан увидел Якубка, сидящего на ступеньках крыльца и поддерживающего левую руку правой. Лицо Якубка было бледно. Милан бросился к приятелю: - Ты что, ранен? Куда? - Да в плечо. - Покажи. Рана была неглубокая: меч разрубил застежки нагрудника и рассек ключицу. Милан наскоро завязал лоскутом рану и повел Якубка к Ратибору. Ратибор был занят укреплением дворцовой стены и починкой ворот. Среди его воинов оказались опытные плотники и лесорубы, и они дружно заделывали пробитые в стене бреши, заваливая их стволами сваленных деревьев. - Ратибор, я уведу Якубка, у него плечо разрублено. - Веди его домой, к нам. Пусть мать с Боженой ему помогут. Да веди его скорее-видишь, у него в лице ни кровинки. Милан схватил Якубка под руку и повел к Новому Месту. Бой шел уже на улицах Малой Страны. Пражские ремесленники и сельское ополчение перегородили улицы завалами и цепями, отбивая атаки королевских войск. Кое-где к небу Поднимались серо-синие клубы дыма - начались пожары. По дороге им то и дело попадались неубранные окровавленные тела воинов-следы сегодняшних боев. Стаи ворон с противным карканьем вились над ними и бесцеремонно садились на трупы. - Ишь, как радуются! Нам смерть, а воронам пир... И сколько народа навалено - и ихнего и нашего!.. Навстречу по мосту, громко цокая копытами, скакал во весь опор всадник. Милану бросился в глаза несколько необычный для воина наряд всадника. Длинная черная одежда была подпоясана широким ременным, с медными бляшками поясом, на котором висели длинный меч и кинжал, на голове же всадника был легкий шлем - барбет. - Штепан!..-бросился Милан к бакалавру. Штепан осадил коня: - Откуда, друзья? - Из дворца архиепископа. Веду вот Якубка домой - зацепило дружка по левому плечу... Вижу, ты тоже за меч взялся? - Не только взялся, но, клянусь памятью отца, буду биться с католиками и немецкими угнетателями, пока их всех не уничтожат! В обычно добрых, мечтательных глазах Штепана теперь было столько ненависти и гнева, что Якубек невольно спросил: - Да ты на себя не похож, Штепан, -что с тобой? - Ничего, кроме того, что мне пришлось увидеть триста безоружных женщин, мужчин и детей, зверски умерщвленных панами-католиками из отряда Петра Штеренберкского под Книном. - Я что-то об этом слышал, - заметил Милан. - Но ты как туда попал? - Я ездил по Чехии, собирал братские дружины и с ними вместе пришел в Прагу к вам на помощь. Сейчас я при пане Яне Жижке. Тебе, Милан, Карел шлет поклон. - Ты был у Карла? Расскажи, бога ради! - Потом! - Будь здоров, Штепанек! Значит, Карел жив?.. Но Штепан уже ускакал, Наступил вечер. Потемневшее небо освещалось багровым отсветом пожаров. Бой в Малой Стране шел всю ночь. Народные отряды крепко держались против напора многочисленного и сильного неприятеля. Ночью королева тайно бежала в замок Кунратице. На третий день борьбы королевских войск с народным. ополчением пражские бюргеры, коншели обеих радниц, собравшись, приняли парламентера от королевы Софьи. Парламентер предложил перемирие до дня св. Георгия, с тем чтобы за это время убрать убитых и раненых и договориться с наследником чешской короны - венгерским королем и германским императором Сигизмундом. Когда парламентер объявил предложение королевы, Ян Жижка переглянулся с Микулашем и твердо заявил: - Что касается погребения павших и помощи раненым - для этого достаточно одного дня. А с Сигизмундом нам говорить не о чем. Нечего ему делать на нашей чешской земле. - Правильно, правильно, пан Ян, ко всем дьяволам Сигизмунда и попов! Народ и без них управится на своей земле, - поддержал Жижку Микулаш. Коншели недовольно скосили глаза на обоих военачальников, и староместский пуркмистр предложил: - Пусть посланец ее милости королевы оставит нас для обсуждения этого дела. Наше решение мы ему объявим. Коншели были явно солидарны с главой пражского бюргерства. Парламентера вывели. - Как уважаемые коншели полагают: принять или отвергнуть обращение ее милости? Поднялся один из коншелей староместской радницы -толстый, румяный купец, недавно избранный староместскими бюргерами. Придав своему круглому, как шар, лицу выражение скорби и опустив узенькие бегающие глазки, он тихим, печальным голосом сказал: - Почтенные друзья! Разве могут истинные христиане, идущие по пути, указанному святым мучеником Яном Гусом, отказаться прекратить эту братоубийственную войну? Мы должны браться за оружие, только когда на нас нападают. Но, если нам предлагают мир, мы должны его принять. Что же касается Сигизмунда, у нас еще есть немало времени подумать и как следует решить это дело - на то мы и коншели староместской и новоместской радниц. Поднялся второй коншель, старый виноторговец. Выставив вперед свое длинное, остроносое, с лисьим выражением лицо, он принялся убеждать советников: - Каждый день этой драки нас разоряет. Знаете ли вы, друзья, сколько у меня пропало лучшего вина за эти дни? И кто мне возместит убытки? Кто мне и всем нам, пражским купцам, убытки возместит, я вас спрашиваю? К тому же, что ни день к королеве подходят новые войска, а там и сам Сигизмунд со своими мадьярами пожалует, и тогда... вы сами знаете, что тогда будет с Прагой. Я считаю: надо мириться, а там видно будет. - Да, да, правильно, надо согласиться на перемирие,-разом заговорили коншели. Микулаш из Гуси с гневом вскочил с места и выпрямился во весь свой огромный рост: - Паны коншели! Не понимаю, о каком перемирии сейчас можно говорить? Вы полагаете, что с Сигизмундом вы договоритесь? А я вам заявляю: не для того чешский народ уходит в горы, продает свое имущество и собирается в братские общины, чтобы признать этого негодяя Сигизмунда своим королем! Не для того мы привели к вам в помощь войско братских общин из крестьян и ремесленников, чтобы надеть на себя ярмо Сигизмунда и католических попов! Не для того наши братья полили своей кровью улицы Праги, чтобы снова мириться с нашими злейшими врагами - Сигизмундом, попами и панами! Не для того, коншели! Красный от гнева Микулаш так тяжело сел на скамью, что она громко затрещала. И сейчас же раздался сильный, резкий голос Яна Жижки. Стоя у стола, упершись одной рукой в бок, а другой ударяя по столу в такт своим словам, Ян Жижка размеренно и твердо, словно бросая камни, а не слова, заговорил: - Вы коншели радницы, но не народ. Вы после смерти короля Вацлава IV, испугавшись народного гнева, позволили панам, немецким богачам-патрициям и римским попам собрать свой сейм и пригласить Сигизмунда поскорее приехать и расправиться с истинными последователями мученика Яна Гуса. Вы хотите сохранить свое богатство - народ желает свободы. Вы стоите между народом и его врагами и не знаете, куда примкнуть. Вы боитесь римской иерархии, императора и панов и еще больше боитесь бедноты и мужиков. Потому вы и хотите примирения с нашими врагами. Миритесь, мы же уйдем из Праги. Нам с вами не по пути. Но помните: зря вы думаете, что Сигизмунд создаст вам райскую жизнь. Вы еще позовете нас на помощь... Идемте, друзья! Ян Жижка, высоко подняв голову и бросив презрительный взгляд на коншелей, покинул совещание. Вслед за ним встали и вышли Микулаш, Ян Желивский, Ян Рогач и другие главари народного движения. В ожидании коня Ян Жижка стоял, погруженный в глубокую задумчивость, и не заметил подошедшего к нему Коранду. - Брат Ян, ты видишь, сейчас в Праге нам невозможно создать главную братскую общину: слишком многочисленны и сильны здесь "хромающие гуситы" все эти богатые купцы и университетские мистры. Послушай меня; уведем всех истинных гуситов отсюда к нам в Пльзень. Я много в Пльзене проповедовал, и там сейчас немало наших братьев, из которых мы создадим обширную и мощную общину. Там укрепимся и оттуда двинемся на силу антихриста и сокрушим ее. Ян Жижка с сомнением покачал головой: - Пльзень - богатый город, в нем очень много немцев-патрициев, панов и духовенства, а теперь их стало еще больше, как из Праги туда понабежали. Кроме того, вокруг Пльзеня лежат земли и замки ландфрида* - наших заклятых врагов. - Все это я и сам знаю, но что мы сейчас можем выбрать лучше Пльзеня? Куда еще мы можем двинуться? - горячился Коранда. Ян Жижка, не отвечая, опустил голову на грудь и только машинально теребил бороду: - В этом, пожалуй, ты прав: кроме Пльзеня, нам пока идти некуда. Пойдем в Пльзень, а там увидим, что делать далее. Но по совести: ничего доброго я от Пльзеня не жду. - Напрасно ты, брат Ян, так сомневаешься в Пльзене, - обиженно заметил Коранда. - Быть может, в Пльзене мы и создадим главную общину. - Поглядим, поглядим... - без энтузиазма отозвался Ян Жижка и одним прыжком вскочил на коня. Подъехав к Микулашу, Жижка мрачно сказал: - Соберем, брат, всех, кто пожелает покинуть это * Ландфрид - католический союз панов. гнездо подлости и трусости, и уведем их отсюда. Я еду в Пльзень - там Вацлав Коранда, верный ученик Яна Гуса и мой друг, своим горячим словом собрал множество божьих воинов. - Ты, Ян, решил правильно. Нам с пражскими толстосумами не по пути. Иди ты в Пльзень, а я буду собирать народ на Элеонскую гору. Потом выберем место, где соединимся со всеми, кто за нами пойдет. А тогда дружно двинемся на Сигизмунда и его сторонников. Оба друга медленно двинулись от староместской радницы к Новому Месту. К Яну Жижке подошел Ратибор; - Пан Ян! Что вы прикажете моему отряду? - Собирайтесь, доставайте телеги, грузите все добро, а главное - съестное, и сегодня в ночь двинемся на Пльзень-нечего здесь нам зря кровь проливать за бессовестных, толстопузых купцов да разжиревших мастеров. Может, и твоя родня поедет с нами? - Моим старикам здесь теперь вовсе делать нечего. Отец с нами пойдет. Только где лошадей достать? - Лошадей? Пойди во двор архиепископского дворца-там стоят захваченные у рыцарей лошади. Найди Прокопа Большого и скажи ему, что я приказал выдать тебе пару хороших коней, а телегу найди уж сам. Помни: собираться у новоместской радницы. Ян Жижка хлестнул коня и поскакал вдоль Большой площади. За ним, привстав в стременах, пустились все остальные. В глубоком раздумье воевода подъехал к дому новоместской радницы и только тут, очнувшись от своих невеселых мыслей, заметил, что вся площадь была переполнена вооруженными людьми. Толпа была возбуждена и глухо волновалась. Отдельные голоса слились в сплошной гул. Площадь напоминала исполинский улей. Навстречу воеводе выехал Хвал из Маховиц: - Брат Ян, наши разъезды задержали под Книном шестерых рыцарей. Люди говорят, что они из отряда Петра Штеренберкского. Народ требует казни убийц безоружных братьев и сестер из Усти под Лужницей, - На виселицу! В костер их, слуг антихриста! Казни, казни требуем! Ян Жижка, суровый и решительный, сошел с коня и поднялся на крыльцо радницы. За ним взошли и его спутники. На крыльцо вынесли несколько кресел и скамьи. Ян Жижка, Микулаш из Гуси и другие вожди восставшего народа разместились на них. Из толпы вышел седой старик крестьянин и смело обратился к сидящим на крыльце: - Мы все, собравшиеся тут воины за чашу, просим справедливого суда над убийцами трехсот путников из Усти. - Пусть приведут задержанных! Их будет судить народ! - возвысил голос Микулаш из Гуси. К крыльцу подвели шестерых рыцарей, окруженных воинами. - Кто может показать против этих людей? Из толпы выступили трое ремесленников. Один из них снял шапку и, поклонившись, сказал: - Я, Православ из Книна, и двое моих земляков - Бартош и Томаш-своими ушами слышали, как эти пятеро между собой похвалялись убийством наших братьев под Книном. Штепан и Ратибор подошли поближе к задержанным. Взглянув в лицо одного из рыцарей, стоявшего с краю, Штепан тотчас узнал грубияна на постоялом дворе. - Как ваше имя?-бесстрастно обратился Микулаш к крайнему. - Альфред фон Фруг. - Имя следующих? - Бедржих из Боратани, Ольдржих из Седличаны, Гайк из Книна. - А ваше? - спросил Микулаш у пятого, стоявшего отдельно от всех. Ратибор толкнул Штепана в бок: - Погляди на того, в желтом плаще, с золотыми галунами. Узнаёшь? - Рожа как будто знакомая, но не припоминаю, где его видел. - "Золотой кабан" помнишь? - А и верно! Это ж барон Ульрих фон Зикинген! Был мальчишка, а теперь вон какой красавец стал! - Так как же ваше имя?-строго повторил вопрос Микулаш. - Его имя барон Ульрих фон Зикинген! - крикнул Ратибор. - Как, барон, ваша рука? - насмешливо обратился он к барону. Тот медленно, не опуская высоко поднятой головы, повернул свое высокомерное лицо к Ратибору и, смерив его презрительным взглядом, отвернулся, ничего не ответив. - Ваше имя, рыцарь?-задал вопрос Микулаш шестому рыцарю и, прежде чем тот ответил, нагнулся к Яну Жижке и сказал ему тихо несколько слов. Ян Жижка только утвердительно кивнул головой. - Вилем Новак из Коуржима. Штепан вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть лицо рыцаря. - Кто желает показать против этого рыцаря? - снова разнесся по площади мощный голос Микулаша. Толпа молчала. Хвал из Маховиц выступил перед Микулашем: - Этот рыцарь во время задержания остальных был в их обществе, но участие свое в убийстве отрицает. - Альфред фон Фруг! Сознаетесь ли вы в убийстве безоружных селян под городом Книном? - Что там признаваться! Жалею, что этого молодчика не успел повесить, кивнул головой Альфред фон Фруг на Штепана.-А на вас всех, еретиков, дьявольское отродье, я плюю! - громогласно закончил он и с остервенением плюнул в сторону Микулаша. В толпе разнесся зловещий гул, но Микулаш поднял руку, и все вновь затихло. - А вы, остальные? Бедржих, Ольдржих и Гайк опустили голову и ничего не отвечали. Барон выступил вперед и небрежно бросил: - Я выполнил лишь приказание пана Петра из Штеренберка. - А вы, рыцарь Вилем Новак? - Я никогда не участвовал и не мог бы участвовать в этом злодеянии. Это же я сказал и им всем, когда случайно оказался по дороге в их компании... - Он лжет! - перебил пана Вилема барон. - Пан Вилем вместе со всеми нами участвовал в уничтожении еретиков. Микулаш и Ян Жижка обменялись многозначительными взглядами. Пан Вилем остолбенел от неожиданного обвинения. Штепан рванулся вперед к крыльцу. - Брат Хвал,-вмешался Вацлав Коранда,-обнаружена ли на оружии задержанных кровь? Хвал из Маховиц обернулся к пожилому воину; - Брат Иво, что ты скажешь? Пожилой воин приблизился к крыльцу и вручил сидящим шесть поясных мечей. Все мечи были тщательно осмотрены. Пять мечей были положены налево, а один меч Ян Жижка поднял над головой: - Чей этот меч? - Мой, - ответил пан Новак. - Кто из братьев желает сказать что-либо в защиту обвиняемых? Микулаш обвел глазами стоявших вокруг. Все молчали. - Я могу! - вышел вперед Штепан. - Я ручаюсь за этого человека. Он спас мне жизнь, предупредив об опасности, когда рыцари хотели схватить меня. Глаза пана Вилема при словах Штепана обратились к нему, и в них появилось выражение надежды. - А, вот кто помог сбежать еретику! - заметил рыцарь Альфред фон Фруг.Ох, и повесил бы я тебя вместе с твоей девчонкой, кабы знал, что ты за птица! - Кто еще может сказать в защиту обвиняемых? Кто-то, расталкивая толпу, пробирался вперед, и перед крыльцом предстал молодой черноволосый парень, держа за руку плачущую девочку. - Кто ж, как не мы! От самого Книна бежали, чтобы не отстать. Пан рихтарж, поглядите на нашего пана Вилема! Разве надо иметь четыре глаза, чтобы разобрать, что он за человек? Вы меня спросите, убил ли когда-нибудь в своей жизни пан Вилем человека не в честном бою. Не был пан Вилем с этими живодерами! А это его дочка, она то же самое скажет! - наивно и горячо закончил свою речь Павел Черноголовый. У пана Вилема одна за другой покатились крупные слезы. - Кто ты, любезный, и откуда ты знаешь пана Вилема? - Я слуга пана Вилема. Мой отец служил у пана Вилема и мне завещал служить. И скажу по чести: пускай все паны были бы хоть на сотую часть таковы, как пан Вилем. Ни один мужик не имел от него обиды. Штепан подошел к Павлу и крепко пожал ему руку. - Ба, и кнез Штепан тут! Тогда все благополучно. Не плачьте, барышня, с вашим отцом ничего дурного не приключится. И сколько раз я ему говорил принять чашу! - Не знаете ли вы кого-либо из присутствующих тут? - спросил Микулаш у рыцаря. Тот немного смущенно проговорил: - Мне кажется, я встречал где-то вас, пан Микулаш. - Я помню. - А со мной пан Вилем никогда не встречался? - спросил Ян Жижка. В памяти рыцаря отчетливо встала сцена: опушка леса, из чащи выходит исхудалый, оборванный человек с настороженным взглядом затравленного зверя. Человек обречен или на смерть в неравном бою, или на виселицу, Тогда он, Вилем, в знак сочувствия и уважения пожимает отверженному руку. В этот же день вторая встреча с этим человеком - Вилем привозит ему радостную весть о спасении. Ян Жижка, весело улыбаясь, снова пожимает ему руку и благодарит за известие. Но тут же пан Вилем сказал себе: "Если я напомню Яну Жижке о той встрече, он может решить, что я хочу спасти сейчас свою жизнь. К черту! Я ведь и так ни в чем не виновен". И пан Вилем, не глядя на Яна Жижку, сказал: - Нет, не помню. Ян Жижка скосил глаз на Микулаша и не без лукавства улыбнулся: - А я хорошо помню, пан Вилем, наш первый разговор и как вы принесли мне, десять лет назад, счастливое известие. Пан Вилем молча кивнул головой. - Ну что ж, будем решать,-обратился Микулаш к своим соседям. Ян Жижка встал и поднял руку. Площадь мгновенно затихла. - Чего заслуживает тот, кто участвовал в убийстве наших братьев и сестер с детьми? - Смерть! Смерть! Смерть!..-оглушающим ревом ответила толпа, стуча оружием. - Заслуживают ли казни Альфред фон Фруг, Бедржих, Ольдржих, Гайк и Ульрих? Они уличены свидетелями и своим оружием, да и сами не отрицают своего злодеяния. - На виселицу панов-убийц! - Палачу! - Нет им пощады! Сжечь их! Ян Жижка снова потряс булавой. Опять стало тихо. - Мы тоже так думаем. А рыцарь Вилем Новак виновен ли в убийствах? Он отрицает, и на его мече нет крови. Площадь молчала. Подождав немного, Ян Жижка неторопливо, раздельно и решительно заявил: - Что пан Вилем Новак не мог участвовать в этом злодеянии, утверждаю я-Ян Жижка из Троцнова, брат Микулаш из Гуси и брат Штепан Скала. Что скажет община? - Правильно! Сразу видно, что за человек! Пускай идет со своей дочкой, коль его слуга за него горой! - Пан Вилем Новак, даете ли вы рыцарское слово, что никогда не подымете меч против чаши? - Слово чести-никогда ни в мыслях, ни в словах, ни на деле я не окажусь на стороне врагов чаши! - Верните пану Вилему Новаку его меч и свободу! Стража расступилась, и Млада бросилась к отцу, а за нею - Павел. Пан Вилем вытирал кулаком глаза и обнимал поочередно то девочку, то Павла, не будучи в силах вымолвить ни слова. - Брат Хвал!-произнес Микулаш.-Возьми этих пятерых, отведи в Книн и передай их в руки палачей. Пусть уделом их будет виселица. - Мы рыцари!-возмущенно крикнул Бедржих. - Не рыцари, а кровожадные убийцы! Вас судил народ. Его приговор - закон. Осужденных увели. По толпе пронесся как бы ураган. Все кричали, грозили, в воздухе мелькали копья, топоры, сжатые кулаки: - Справедливо! Казнь убийцам! Другим неповадно будет! Ян Жижка поднял булаву: - Братья, суд окончен! Отправляйтесь по своим отрядам. Покинем Прагу. Шум стал утихать. Люди, возбужденно разговаривая, расходились. Пан Вилем в сопровождении Павла и дочери подошел к Штепану: - Пан бакалавр, мы снова у вас в долгу. Бог даст, еще когда-нибудь встретимся. - Я хотел бы встретить пана Вилема с чашей на груди и на щите, - сказал Штепан, пожимая руку рыцарю. Штепан вскочил на коня и тронулся следом за Яном Жижкой. Он был уже далеко, когда до него донесся детский голос: - До свиданья, пан Штепан! Приезжайте к нам!.. У ворот Ян Желивский простился с уходящими братьями: - Остаюсь, не могу покинуть своих новоместских бедняков, пока они во мне нуждаются. Ян Жижка не успел ответить проповеднику, как к ним галопом подскакал Ян Гвезда. - Брат Ян, староместские коншели уже заключили с королевой и Ченком перемирие: королева обязуется допустить в Чехии причащение из чаши, а коншели обещают прекратить разгром монастырей и церквей. Но самое позорное-Вышеград возвращен Ченку. Ян Жижка потупился. Но затем снова поднял голову и ободряюще сказал на прощание: - Что ж, война только начинается! Ты, Енек, и брат Желивский еще будете встречать нас в этих самых воротах. Пражане скоро узнают Сигизмунда!

Глава IV

1. ТАБОР ЗАЛОЖЕН

Отошли рождественские и крещенские морозы, и во второй половине января наступила оттепель. Улицы Пльзеня раскисли. Штепан сменил овчинный кафтан на студенческий плащ. До городских ворот было далеко, и Штепан имел время хорошенько обдумать предстоящий план действий. Шлепая тяжелыми сапогами по лужам, он ругал себя за недогадливость и нерасторопность. Вернувшись еще в декабре прошлого, 1419 года, после разгрома замка Некмиржа, Ян Жижка однажды вызвал к себе Штепана. Воевода был хмур и задумчив, Штепан объяснил это полученным на днях Яном Жижкой известием о том, что пан Богуслав из Швамберка, незадолго перед тем побитый Жижкой, ударил внезапно по Зеленой Горе и выбил оттуда Микулаша из Гуси. Но первые же слова Яна Жижки опровергли это предположение: - Штепан, мы хотя и выгнали из города монахов да попов, но думается мне, что немало еще католиков осталось. Нас не так уж много, и маленький враг за спиной опаснее, чем большой перед тобой. Назначаю тебя, брат, следить за городом. Не может быть, чтобы Ченек не имел здесь своих людей. Нужно как можно скорее выяснить, кто сносится с Ченком. На этом разговор и закончился. С тех пор почти месяц Штепан не знал покоя ни днем, ни ночью. Вокруг городской стены круглые сутки ездили конные дозоры. Была осмотрена стена, и у выходов и проломов были поставлены верные люди, наблюдавшие за всеми входящими и выходящими из Пльзеня. Но долгое время Штепан не мог похвастаться хотя бы незначительным успехом. И только недавно старый привратник Богунек доложил ему, что каждое воскресенье перед пражскими воротами садится какой-то торговец хлебом и торгует до захода солнца. - Ну и что ж, пусть себе торгует! Старик хитро прищурил левый глаз и продолжал: - Продавать хлебцы проезжим людям-дело, конечно, обыкновенное, но тут, брат Штепан, есть одна маленькая закорючка: каждый раз за полчаса до захода солнца подъезжает какой-то верховой на пегом коне, берет хлебец и уезжает. Штепан в досаде только пожал плечами: - Что ж тут особенного? Всякому хлеб нужен - и тебе и мне. Старик продолжал тихонько посмеиваться: - В прошлое же воскресенье у него еще в обед селяне все хлебцы порасхватали, а он все сидел, как квочка, с пустой корзиной, пока уже к самому вечеру не подъехал тот на пегом коне. Тогда он достал из-за пазухи спрятанный хлебец, продал ему и сразу же вернулся в город. - Вот оно что! - наконец уловил Штепан мысль привратника. В ближайшее воскресенье Штепан взял с собой двух расторопных ребят из новоместских ремесленников и отправился к воротам. Снаружи, опершись о каменную стену, стоял невысокий толстый человек в одежде бедного горожанина. Штепан искоса оглядел хлебника. Вся его поза с высоко поднятой головой и полузакрытыми глазами и особенно сложенные на круглом животе руки с короткими, толстыми пальцами удивительно напоминали кого-то. "Господи, ну кого же он мне напоминает?" И вдруг неожиданно в его голове возник знакомый образ. Монах... ну конечно, монах! Не хватает только рясы и веревки на отвислом животе. Нос красный, глаза распухшие, веки в дряблых морщинах - значит, пьяница. Штепан вернулся к своим спутникам, долго с ними шептался, затем один из них бегом бросился назад в город. Через час два почтенного вида горожанина, блаженно ухмыляясь, уселись у городской стены напротив хлебника. Один из них вытащил небольшую фляжку и озабоченно спросил спутника: - А закусить нечего? - Купим хлебец-вот и закуска. Торговец с любопытством наблюдал за ними, лицо его оживилось. Купив небольшой хлебец, горожане стали поочередно прикладываться к горлышку, с шумом крякали, нюхали хлебную корочку и затем заедали мякишем. Один из собутыльников подмигнул торговцу: - Желаешь, дружище? Сейчас с этим туго: как еретики заняли город, честному христианину негде выпить чарку-другую. Торговец не удержался от соблазна: сделав длиннейший глоток из фляжки, он расплылся в улыбке и потянулся к ней еще раз. Но тут его ожидало разочарование: фляга была пуста. - Всё? - огорчился старший из горожан. - Я только разохотился, а ты, дружок, все и вылакал! - Пустое, Блажек! Тут есть одно местечко, там за три пенязя можно славно выпить сливовицы. - Пойдем и ты, дружок, с нами уж заодно. Случай в наше время редкий. Толстяк колебался, но, видно, страсть к пьянству преодолела. Спустя какой-нибудь час все трое сидели в маленькой конуре, а на столе перед ними стояли два кувшина: из одного горожане потчевали торговца, а из другого не менее усердно наливали себе, опрокидывали разом, кряхтели и поспешно закусывали капустой. Лицо торговца цветом уже напоминало бурак, глаза подернулись влагой, а толстые, отвислые губы пытались что-то выговорить. - Как тебя звать-то, приятель? - заикаясь, спросил молодой горожанин. - В миру Францем звали... - Как это - в миру? - полюбопытствовал Блажек.- Ты что же, может, из этих гонимых ныне еретиками? - понизив голос, спросил он. Торговец сокрушенно закивал головой и плачущим голосом захныкал: - Друзья мои, друзья мои, вы, я вижу, тоже из страха скрываете лицо свое от проклятых богом еретиков! Откроюсь вам: был я братом достохвального и святого ордена доминиканцев, много труда положил на борьбу с ересью, но вот, как видите, приходится забыть, что был я брат Горгоний, и называть себя мирским именем- Франц. Гавлик и его друг только покачали головой. - ...Я не могу вам раскрыть... но они все равно погибнут! - закончил брат Горгоний, с величайшим трудом выговаривая слова, и его голова бессильно упала на грудь. - Налей ему еще разок!-шепнул Блажек приятелю. Тот проворно налил монаху до краев кружку. - Теперь за святого Яна Крестителя! - громко сказал Блажек, придвигая кружку покачивавшемуся на скамье монаху. Тот механически взял кружку, долго, бессмысленно глядел на нее; лицо его стало бледным, рот был раскрыт. На секунду сознание, видимо, вернулось в его опьяненную голову. - Бра-тья,-еле вымолвил он,-я изне-мо-га-ю... и, наве-ерно, ус-ну... за час до за-хо-да раз-бу-ди-те... умоляю... Дрожащей рукой он медленно поднял кружку ко рту и, закрыв глаза, проглотил свою последнюю порцию сливовицы. Кружка со стуком выпала из бессильно раскрывшихся пальцев, а голова тяжело опустилась вниз. - ...и все... они по-гиб-нут,-едва слышно пробормотал засыпающий брат Горгоний и свалился боком на скамью. Через минуту в каморке раздавался свистящий храп. Блажек повернулся к товарищу: - Кажется, готов. Зови Штепана. Тот выскользнул из комнаты и через минуту возвратился со Штепаном. - Обыщите эту свинью поскорее! - шепнул Штепан. - Пока он дрыхнет, осмотрите все хлебцы. Все лежавшие в корзине хлебцы были тщательно проколоты длинной спицей, и наконец, к великой радости Штепана, в одном из них, с нацарапанным сверху крестом, спица наткнулась на какой-то предмет. Хлеб был разрезан-внутри лежала плотно свернутая бумага. Штепан развернул ее и быстро пробежал глазами. Тотчас спрятав ее в карман, он сказал Блажеку: - Оставайтесь здесь. Если проснется - поите еще. Ждите моего прихода.-И выбежал из дома. Яна Жижку Штепан застал с Прокопом Большим, прозванным так за свой высокий рост. Штепан, не говоря ни слова, протянул найденную бумагу воеводе. Тот начал читать и поманил пальцем Прокопа. Оба уткнулись в записку и несколько минут молчали. Ян Жижка отложил бумагу и сказал Прокопу: - Видно, и среди нас завелась змея. Штепан, поп где? - Спит пьяный! Взять его? - Нет. Сделай так: напиши точно таким почерком, на такой же бумаге другое письмо. Здесь, как ты видишь, сказано: "Католики в городе многочисленны, вооружены и ждут только слова, чтобы броситься на еретиков, которых не больше чем две тысячи". Ты же напиши: "Католиков в городе оказалось гораздо меньше, чем вы предполагали, и они так напуганы, что едва ли выступят с оружием в руках, тем более что за последнюю неделю к еретикам ночами подошло большое подкрепление с Бехиньского и Прахенского краев - не менее чем семь тысяч человек,-так что всех их наберется около десяти тысяч". Остальное все перепиши точно. Сделай такую же записку, и пусть наш хороший пекарь снова ее запечет в такой же хлеб. Когда поп передаст записку, возьмешь его. Спеши! Штепан бегом отправился выполнять приказание, и через два часа хлеб с нацарапанным крестом, как две капли воды похожий на прежний, лежал уже в корзине в общей куче хлебов. С огромным усилием брат Горгоний был разбужен при помощи нескольких ушатов снеговой воды и куска льда, положенного ему за шиворот. Протерев глаза, он хмуро зевнул и подозрительно огляделся по сторонам. - Ну и крепок же ты спать, дружище! - беззаботно заметил Блажек, протягивая ему полкружки сливовицы.- На, опохмелись и иди - велел ведь через два часа разбудить. Монах опустошил кружку, сморщился, закусил хлебом и вытер рот: - Спасибо, друзья, за угощение! Однако надо идти торговать. Монах надел шапку, взял корзину и заковылял к воротам, на свое обычное место. Перед закатом, когда корзина наполовину опустела, к нему подъехал на пегом коне человек в одежде зажиточного крестьянина и крикнул с седла: - Эй, старичок! Почем хлебцы? - Геллер штука! Свежий, прямо из печки! - Дай штуку! - бросив медную монету, сказал всадник, принял от брата Горгония хлеб с нацарапанным крестом и, небрежно кивнув ему головой, быстро отъехал прочь. Штепан, глядя вслед удаляющемуся всаднику, не в силах был удержаться от веселого смеха. Ему вторили Гавлик и Франтишек. Брат Горгоний не стал дожидаться, пока раскупят всю корзинку, и, надев ее на руку, отправился домой. - За ним! - скомандовал Штепан. Спустя полчаса брат Горгоний сидел уже в крепостной башне, закованный в цепи. - Енек, ни одной души не выпускать из города! Строго гляди!-потребовал Ян Жижка от Рогача, услышав, что монах уже под стражей. Допрашивал монаха воевода Пльзеня - Брженек Швиговский вместе с Прокопом Большим и Штепаном. Горгоний сначала попробовал прикинуться простачком что ничего, дескать, знать не знает и ведать не ведает. Но, после того как Брженек Швиговский напомнил об ожидаемой его участи в случае дальнейшего запирательства, Горгоний растерянно заморгал своими белесыми глазками, которые в эту минуту выражали лишь один животный страх, круглое лицо его побледнело и приняло скорбно-жалобное выражение. - Ах, пан Брженек, пан Брженек! Всевышний видит и знает, что я лишь жертва в руках сильных и злых людей, заставивших меня выполнять их волю. Пусть покарает меня рука всемогущего, если я враг чаши! - Довольно, монах! - сурово осадил его Брженек, не спуская с перепуганного монаха пристального взгляда.-Перед тобой выбор: или ты расскажешь все, что знаешь о заговоре наших врагов, и назовешь, кто пересылал пану Ченку через тебя письма, или сегодня же я пришлю к тебе духовника для последней исповеди. Выбирай. Горгоний сгорбился и вовсе поник. С минуту он сидел, уронив голову на грудь, но затем, исподлобья взглянув на строгие, не предвещающие ничего хорошего лица Брженка, Прокопа и Штепана, умоляюще забормотал: - Я готов служить чаше, как верный пес, весь остаток жизни, если мне ее оставят. Брженек, поднимаясь с места, повторил: - Мое слово: раскроешь все, что знаешь,-будешь жить; нет-получишь по заслугам. Брат Прокоп тебя выслушает, - и, гулко ступая по каменному полу, вышел из башни. Прокоп Большой прищурил глаза и усмехнулся: - Итак, отче Горгоний, поговорим начистоту? Штепан, бери, брат, бумагу, перо и записывай все, что нам расскажет наш приятель. Горгоний говорил почти до утра. Когда зимнее утро осветило серые стены тюремной камеры, Прокоп и Штепан вышли из башни с объемистой рукописью в руках-признанием Горгония-и направились прямо к Яну Жижке. Размеренно шагая из угла в угол, слушал Ян Жижка монотонное чтение Штепана о заговоре в Пльзене. Горгоний назвал множество видных людей города и немало скрывавшихся священников. Были замешаны даже некоторые коншели. - Но кто пересылал письма к Ченку? - не глядя на Прокопа, хмуро спросил Ян Жижка. - Монах клянется, что он получал их уже в готовом хлебце от неизвестного ему горожанина и передавал неизвестному всаднику, который отвозил их к барону Ульриху фон Зикингену для передачи пану Ченку. - Ульрих фон Зикинген? Да разве его не повесили в Книне? - удивился Ян Жижка. - Его обменяли на плененного католиками кнеза Антоха. Ян Жижка только недовольно нахмурился: - Доложи все брату Брженку, и пусть он сегодня же всех, кто указан в списке, посадит в башню. Нам надо немедля собраться и все обсудить. Штепан, ты тоже будешь мне нужен. После бессонной ночи Штепан почти весь день спал, но, когда над Пльзенем сгустились сумерки, он был уже в доме воеводы. Совещание еще не кончилось. Через закрытые тяжелые двери слышны были громкие голоса - между вождями шел горячий спор. Перекрывая другие голоса, раздался раздраженный бас Яна Жижки: - Вацлав, один только дурак не поймет, что Пльзень не может стать нашим оплотом! Скорее он станет нашей общей могилой. В ответ зазвенел высокий голос Вацлава Коранды: - Изобьем всех антихристовых слуг и превратим Пльзень в божью крепость! Но вот шум и возгласы стали постепенно стихать, слышен был только резкий голос Яна Жижки. Затем все смолкло, послышался грохот отодвигаемых скамей, шарканье ног, и дверь широко распахнулась. При мигающем свете свечей мимо Штепана проходили обветренные бородатые люди в простом воинском платье или в потертых и заплатанных рясах кнезов. Вот низенький, щупленький Прокоп Малый, или Прокупек, и рядом с ним, на две головы выше его, красавец Прокоп Большой; серьезный, как бы с застывшим лицом, всегда невозмутимый Микулаш из Пельгржимова; нервный, порывистый Вацлав Коранда, с напряженным, сосредоточенным выражением сухого, аскетического лица; широкоплечий шумный и грубоватый Хвал из Маховиц; белокурый бородатый Брженек Швиговский; сдержанный и спокойный, с проседью в темных волосах, усах и курчавой бороде Збынек из Бухова и, наконец, сам Ян Жижка, еще не остывший от споров, уверенно шагавший рядом со своим любимцем - Яном Рогачем, который с улыбкой на открытом, прямодушном лице глядел на словно вылитую из железа фигуру Яна Жижки. Все разошлись, кроме Жижки, Брженка Швиговского и Яна Рогача. Когда дверь закрылась, Ян Жижка, снимая на ходу нагар со свечей, вернулся в комнату и позвал Штепана: - Сынок, изготовь на утро объявление к жителям Пльзеня о том, что такие-то и такие-то заговорщики схвачены и брошены в темницу. В случае если вспыхнет в городе малейшее волнение или если кто-нибудь попытается бежать из города к Сигизмунду или в ландфрид-все заговорщики будут тотчас обезглавлены... Напишешь-покажи брату Брженку. А ты, брат,-повернулся он к Брженку, пошли глашатаев объявить на всех рынках и площадях. - Ян Жижка устало опустился на скамью. - Ты тоже садись, - обратился он к Штепану, - мне надо еще сказать тебе самое главное. Когда Штепан сел, воевода с горечью произнес: - Нам нужен оплот... Но где мы его найдем? Прагу сделать им не удалось. Брат Вацлав уговорил меня, что Пльзень можно сделать нашей опорой. Но надо выгнать сначала чуть ли не половину жителей, чтобы город стал нашим. Да и для обороны Пльзеня надо в десять раз больше сил, чем есть у нас. Ян Жижка положил локти на стол и в раздумье стал крутить длинный ус. Ян Рогач подошел к Штепану и шепотом спросил: - Ратибора сегодня увидишь? Штепан кивнул, не сводя глаз с Яна Жижки. - Скажи ему, чтобы завтра был у меня - надо подумать о пушках. Ян Жижка вздохнул и слегка ударил ладонью по столу: - Что ж, попытаемся что-нибудь сделать вместе с братом Громадкой!.. Штепанек, ты бывал в Бехиньском краю? - Я там странствовал с нашим покойным мистром Яном Гусом в дни его изгнания. - Может, ты бывал в Сезимово-Усти под Лужницей? - Бывал не раз. Неподалеку оттуда мистр Ян Гус скрывался-в Козьем замке. - Рад слышать, что ты те места знаешь. Мы поручаем тебе очень важное дело. Хочу надеяться, что ты его выполнишь не хуже других. Короче: поедешь с одним человеком из Громадкиных друзей в Сезимово-Усти. Хорошенько осмотри там всё. Оттуда поедешь в горы к ушедшим еще с лета нашим братьям. Повезешь мое письмо к кнезу Ванчку и звонарю Громадке, Вместе с ними обдумай, как можно взять Сезимово-Усти. Если есть возможность, то пусть братья штурмуют его и займут. Встретив недоумевающий взгляд Штепана, Ян Жижка объяснил: - Необходимо найти такое место, чтобы мы там заново могли укрепиться. Соберем там наше войско и ударим на врагов. - Я знаю, в этих местах народ уже давно готов к борьбе с врагами, заметил Брженек Швиговский. - А к тому же там давит мужиков тяжелая рука панов Рожмберкских; все знают, что для мужика тяжелее, чем под рожмберкскими панами, во всей Чехии места не найдешь. Весь Бехиньский край соберется к нам,-подхватил Ян Рогач. - Ну как, сынок, ты понял, что мы тебе поручаем?- пытливо глядя на Штепана, спросил Ян Жижка. - Мне все понятно, но должны ли мы там действовать сами или прежде посоветоваться с вами? - Сами думайте и сами действуйте, - твердо и решительно отрезал Ян Жижка. - Как только найдете подходящее место, мы пошлем туда наше войско. Подправь и обнови свое бакалаврское одеяние для дороги, ибо можно наткнуться на панов, а с университетом у панов сейчас мир, поэтому бакалавра они не тронут. Бородку свою до Сезимово-Усти сбрей - так будет лучше: католики не любят бородатых чехов. Выезжай послезавтра на рассвете. Когда Штепан ушел, Ян Жижка обратился к Рогачу: - Тебе же, Енек, надлежит заняться с нашими сотниками и обучить их воевать боевыми возами. Следует приступить к изготовлению пушек; гауфниц, гаковниц, тарасниц4. Позови к себе Дубов-Войтеха и Ратибора, с ними потолкуй. Не позже весны мы отсюда уйдем. Сигизмунд сюда посылает всё новые и новые войска на помощь ландфриду. А Богуслав Швамберк - вояка хороший, да и Вацлав из Дубы неплохой... Так-то, Енек, надо к весне наше войско обучить и вооружить по-новому. - Я уже отдал приказание приспособлять возы к бою. Насчет пушек завтра же потолкую с Дубами, - прикрывая рот, чтобы скрыть зевоту, ответил Ян Рогач и поднялся. - Устал и хочешь спать? - засмеялся Ян Жижка.- Ну, иди, иди! - Я тоже пойду,-проговорил Брженек, отодвигая скамью и выходя из-за стола,- а то завтра с зарей надо поехать посмотреть, как идут работы по починке крепостной стены. - Да, да, обрати внимание на оборонные работы, брат. Их надо кончить как можно скорее-мало ли что может быть... Хотя Ченек получил известие, что у нас тут с десять тысяч бойцов, но кто ж его знает, поверит ли он этому и не сунется ли на нас штурмом. Скорее заканчивай подготовку, Брженек... А пока спать пора, за сегодня намаялся... Эй, Онеш! - крикнул он оруженосца.-Стели мне на лавке, смертельно хочу спать...- И воевода сладко зевнул, потягиваясь всем своим могучим телом. Онеш взглянул на усталое лицо воеводы и принялся стелить на скамье толстое сукно, служившее Яну Жижке постелью. - Ложитесь, отец, - заботливо обратился оруженосец к рыцарю.-На вас лица нет-сколько уж ночей не спите со своими делами! Штепан, несмотря на поздний час, отправился в башню. Здесь он застал Прокопа Большого. - Брат Прокоп, придется тебе с братом Брженком самим докончить допрос монаха. - Да его уже и допрашивать не о чем - как будто всё важное выдоили из него. Они вошли в башенную тюрьму, где содержался монах. При виде входящих монах проворно вскочил на ноги. - Нельзя ли мне кандалы снять? - развязно обратился он к Прокопу. - Еще успеешь. Поглядим, как ты станешь себя вести. Едва они скрылись за дверью, как монах спросил тюремщика: - Любезный, скажи мне, как зовут того молодого, в одежде бакалавра? Тюремщик, флегматично накладывая в угол свежей соломы, пробурчал: - Ишь, какой любопытный! Зовут его Штепан, по прозвищу Скала, откуда-то из-под Прахатиц. "Скала... из-под Прахатиц...-протянул про себя монах, потирая лоб ладонью. - Постой, постой... Того звали Тим Скала, а по лицу видать-это сынок Тима..." Тюремщик захлопнул окованную железом тяжелую дверь и задвинул с грохотом засов. Отец Горгоний стал на колени и, бия себя в грудь, зашептал: - Боже, боже, не дай ему узнать меня! Обещаю пройти босиком в Рим и покаяться перед святым отцом и перестать пить, - решился пообещать Горгоний, - если минует меня сия угроза со стороны Штепана Скалы, сына сожженного еретика Тима Скалы. Господи Иисусе, пресвятая дева и все святые, услышьте меня, смрадного грешника!-шептал весь бледный брат Горгоний. Было еще совсем темно. Смазанные заранее городские ворота без шума раскрылись и выпустили из Пльзеня двух всадников. - В добрый путь! - пожелал им вслед старик Богунек, хотя и узнавший в одном из них Штепана, но ни единым словом не показавший этого. Накануне вечером к Штепану явился присланный Яном Жижкой спутник, одновременно и проводник. Он оказался невысоким, ладным мужичком лет на десять старше Штепана и человеком бывалым. Звали его Гавличек, родом он был из деревушки в горах, вблизи от Сезимово-Усти. На четвертый день пути по растаявшим дорогам Пльзенского и Бехиньского краев путники перед вечером приблизились к стенам небольшого городка. Когда они проезжали по извилистым улицам Сезимово-Усти, Штепану бросилось в глаза неудержимое веселье и разгул, царившие в городе. Стояла масленица с ее карнавалами, пьянством и обжорством богатых Шляхтичей, купцов и старшин ремесленных цехов. Через открытые двери шинков ярким багровым отсветом пылало пламя горевших очагов, а из стоявших на очагах котлов, сковород и кастрюль распространялся щекочущий запах всевозможных блюд. Из шинков вырывались нестройные, пьяные голоса, хохот, пение, а еще чащебрань и замысловатые проклятия. Звуки забористой танцевальной музыки заглушались дружным топотом танцующих. В богатых домах патрициев и даже в замке самого владельца города пана Ольдржиха тоже предавались масленичному веселью и разгулу. С великим трудом пробравшись через заполненные шумной толпой улицы, сквозь факельные шествия веселящихся горожан в чудовищных и смешных масках, Штепан выехал на окраину города и остановился на ночлег в сравнительно тихом и скромном постоялом дворе. У ворот, сидя прямо в грязи, какой-то монах выводил фальшивым тенорком: Земляника, земляника, Что ты рано расцвела?.. Весь следующий день Штепан со своим спутником пробродили вдоль городской стены и вокруг панского замка. Город поражал огромным числом духовных лиц всевозможного ранга, начиная от монаха и клирика до епископа включительно. Пан Ольдржих был ревностным католиком, и к нему в Усти стекалось все католическое духовенство, бежавшее из восставших сел и городов, провозгласивших чашу. Изучив все слабые места в городских стенах и замке, Штепан и Гавличек выехали дальше. По мере того как они поднимались в горы, становилось холоднее. Вскоре перед ними протянулись каменистые склоны гор, сплошь покрытые толстым пластом снега. Они въехали в густой лес, которым были одеты горные склоны. Пришлось пробираться через густую чащу елей, бука, граба и сосны. Наконец они оказались в большом углублении между скалистыми стенами. В темноте яркими точками виднелись огни костров, горевших в вырытых пещерах и выложенных камнем землянках. Штепан и Гавличек, войдя, приветствовали хозяев. - Откуда путь держите, братья? - спросил их, поднимаясь со шкуры, худой, с редкой бородкой, длинными, до плеч, темными волосами и строгим выражением тонкого лица человек. - Мы прибыли из Пльзеня с письмом от брата Яна Жижки к братьям Ванчку и Громадке. - Снимайте, дорогие братья, вашу одежду и располагайтесь поближе к огоньку - в дороге, наверно, промерзли. Письмо Яна Жижки можете отдать мне и вот этому брату. Я - кнез Ванчек, а он - брат Громадка, - показал Ванчек на поднявшегося со шкуры соседа. Штепану представилось, что поднялся на задние лапы и движется на него медведь - настолько огромна и массивна была приближающаяся к нему фигура. Но при богатырском росте Громадка имел детски-наивные голубые глаза и обезоруживающую открытую улыбку добросердечного, веселого парня. От дружеского пожатия Громадки Штепан чуть не взвыл. Пока Ванчек и Громадка читали письмо, Штепан разделся и, согревшись у очага, почувствовал себя совершенно счастливым у этих простых, приветливых людей. Все сели в кружок, и началась дружеская беседа. - Словно сам господь бог тебя послал, брат Штепан,-начал Громадка.-Мы как раз решили, что настало время изгнать антихристовых детей из Усти. Тут нас сотни четыре будет, да из сел уже собираются с тысячи две братьев. Брат Ян Жижка пишет, что ты, брат Штепан, можешь нам помочь советом, как получше захватить город. Штепан рассказал свой план захвата города и указал те пункты, где легче всего будет проникнуть незаметно в город. - Мне кажется, что ударить по Усти следует в последнюю ночь масленицы. К этому времени все паписты упьются и вовсе не способны будут драться. Братья не умели обсуждать что-либо долго и пространно. В какие-нибудь полчаса было решено, когда и как захватить город... На исходе последней ночи масленицы, когда город погрузился в тишину и все католики, начиная от гордого пана Ольдржиха и до последнего солдата, крепко спали, усыпленные многодневной гульбой и беспробудным пьянством сквозь незаделанные щели в стене, как тени, проникли тысячи вооруженных братьев под командой Громадки и его друзей. Братья были разбиты на несколько отрядов, и каждый отряд ясно и отчетливо знал, куда он должен был направить свой удар. Над городом нависла глухая, темная ночь. Внезапно спящий город был разбужен стуком оружия, криками о помощи. Началось нечто невообразимое: по улицам бежали бородатые люди с факелами в руках, размахивая оружием и испуская грозный боевой клич: - За чашу! Бей антихристовых слуг! Бей! Бей! Из домов выбегали полуодетые, ничего не понимающие горожане, рыцари, прелаты, патриции и тут же падали под ударами топоров, цепов, дубин и копий братьев. Со всех сторон гремело: - Бей, бей! Не щади никого! Пан Ольдржих едва успел ускакать в сопровождении своих воинов, пробившихся через ряды нападавших. Толпы потерявших голову от ужаса беглецов прорвались через ворота и бежали, как стадо, без оглядки, в спасительную темноту зимней ночи. Долго еще носились по улицам группы вооруженных крестьян с пылающими факелами, и то здесь, то там еще слышался металлический стук оружия, крики, проклятия и стоны... Наутро Усти был в руках братьев. В раскрытые ворота толпами валил народ из окрестных деревень. Мерно звонили колокола устинских церквей. Твердо помните свой лозунг: Старших уважайте, Друг за друга крепко стойте, Ряд свой не бросайте... пели зычными голосами крестьяне, проходя по улицам и площадям Сезимово-Усти. На паперти церкви среди многочисленной толпы крестьян стоял Ванчек, и его суровый голос долетал до самого конца площади: - Наступает время, когда не будет на земле никаких царств, ни господ, ни подданных, и все оброки и налоги исчезнут, и никто друг друга не будет к этому принуждать, и все будут равны, как братья и сестры... Грядет, грядет, братья, тысячелетнее царство Христово, и не будет над нами никакого иного господина!.. Штепан, проведший всю ночь в бою, грязный и усталый, стоял невдалеке от проповедника и думал, глядя на эти тысячи лиц, с верой и воодушевлением внимавших словам Ванчка: "Прав брат Амброж-нельзя у этих простых угнетенных людей отнимать их веру в новую, справедливую жизнь. Нельзя!.." Тяжелая рука опустилась на его плечо. Штепан оглянулся - сверху на него глядел и радостно улыбался Громадка. - Ну как, братец Штепан, хорошо, а? - Славно, брат! - от чистого сердца ответил Штепан.-Начало сделано. Будем продолжать начатое! - Знаешь, Штепан, все же для нашего дела Усти не годится. Его легко можно окружить со всех сторон, а оборонять нелегко. Есть у меня на примете другое место, совсем рядом, там, где с Лужницей сливается Тесминицская речка. - Где стоит Градище? Я это место хорошо знаю. Там можно построить целый город, и он с трех сторон защищен водой. - Вот-вот! Завтра же двинемся туда... Через несколько дней отряды братьев под командованием Громадки, Ванчка, Яна из Быдлина и Яна Смолина захватили развалины Градища. Громадка, стоя на уцелевшей башне полуразвалившегося замка, осмотрелся вокруг и торжественно сказал Штепану: - Теперь вернись, брат Штепан, к брату Яну Жижке, свези ему поклон от его старого друга, звонаря Громадки, и всех нас, его друзей, и скажи: Громадка нашел место и осел в нем! Пусть брат Ян шлет сюда своих божьих воинов, и никакой враг нам здесь не будет страшен! А мы отсюда выйдем на смертный бой, и по всей Чехии засияет божья правда.

2. БИТВА ПРИ СУДОМЕРЖЕ

Говорил Ян Смолин. Речь его, нескладная и медленная, была уснащена такими замысловатыми оборотами, что основной смысл ее ускользал от внимания слушателей. Штепан никак не мог дождаться, когда же посланец Громадки наконец дойдет до самой главной части своего рассказа - взятия Сезимово-Усти и захвата Градища. Но посланец все еще никак не мог оторваться от описания множества подробностей, которые ему казались необходимыми. - И как я уже вам объяснял, достоуважаемые братья, погода в мясопуст стояла не то чтобы весьма холодная, но снегу выпало немало, а у нас в горах и морозец даже поднялся... Ян Жижка от нетерпения дернул себя за ус и наконец не выдержал: - Понятно, брат, все это нам понятно! Ты покороче доложи, что стало с Сезимово-Усти. Ян Смолин был выбит из колеи, смешался и, утратив нить рассказа, замолчал. Оправившись от смущения, он сначала степенно разгладил бороду и, прокашлявшись, продолжал: - На твой вопрос, почтенный брат Ян, я могу ответить лишь так: еще не минула последняя ночь мясопуста, как вышибли мы из Усти антихристово семя, а немалое число католических панов направили прямехонько в пекло к их отцу. Но для нашего Табора Усти не годилось, ибо город с трех сторон доступен для осады и вместить всех прибывших из сел братьев не сможет. По этой причине мы, долго не дожидаясь, заняли Градище, что на Тесминицской речке, и объявили то место Табором. Присылай, брат Ян, туда войска, чтобы удержать Табор от нападения врагов, и переведи туда всех братьев из Пльзеня. Суровое, озабоченное лицо Яна Жижки просветлело, сдвинутые густые брови разошлись. Воевода весело улыбался, глядя на Яна Смолина и Штепана. Последние слова Яна Смолина утонули во внезапном взрыве радостных восклицаний и веселых выкриков. Все повскакали со своих мест и бросились к посланцам отважного звонаря, вплотную обступили их, тискали в крепких объятиях, дружески жали им руки и с грубоватой сердечностью похлопывали их по плечам. Но вот раздался твердый и решительный голос Жижки: - Братья Хвал и Брженек, подойдите сюда... Брат Брженек, передай под начальство брата Хвала три четверти нашего войска. Завтра в ночь ты; брат Хвал, с этим войском выступишь к Градищу. Избегай встреч с противником и совершай марш свой ночами. Но в случае боя - не теряйся. Придешь в Градище - перестрой укрепления и собирай туда народ. Как услышишь о нашем приближении - выступай навстречу... А ты, Штепан, быстренько приведи ко мне Милана-ганака. "Как же так? - думал по дороге Штепан. - Ведь теперь нас тут останется каких-нибудь четыре сотни бойцов...-Но затем он сказал себе:-Раз воевода так решил, значит он все обдумал!" На обратном пути, идя вместе с Миланом, Штепан рассказал приятелю и о захвате Сезимово-Усти и о том, что заложен Табор. Услышав о Таборе, Милан смущенно спросил Штепана: - Растолкуй-ка мне, брат, что это за слово такое- "Табор". Все только и говорят: Табор, Табор... А что за Табор, я и не понимаю. - Все подробно тебе объяснять не стану - все равно не запомнишь, скажу попроще. В святом писании говорится, что некогда, в стародавние времена, на один праведный и добрый народ напали злые, нечестивые враги и покорили его. И повелел бог одной пророчице, по имени Дебора, собрать десять тысяч храбрых хлапов и удалиться с ними на гору Фавор, а по-нашему - Табор. С этой горы Табор войско Деборы ударило на врагов, выгнало их вон из царства и освободило от чужеземного ига свой народ. Вот поэтому и мы ищем себе место, чтобы основать наш Табор и оттуда ударить на слуг антихриста и освободить от нечестивого ига нашу землю и наш народ. У Яна Жижки они застали начальников в явно подавленном настроении. Благодаря железной дисциплине и безграничному доверию к Яну Жижке его приказы беспрекословно, немедленно и точно выполнялись, но было видно, что у каждого кошки скребли на сердце. Милан приблизился к воеводе. - Брат Милан, пойдешь с войском брата Хвала до Табора, а оттуда прямо на Гану к своему племяннику Карлу. Скажи ему от меня, что пора мораванам стать плечом к плечу с чехами против общего врага. Пусть Карел соберет побольше народу и поспешит к нам в Табор. Отправляйся. Когда Милан вышел, Ян Жижка выпрямился, испытующе обвел своих соратников взглядом и понимающе усмехнулся: - Братья, я хорошо знаю, что делается в ваших сердцах. Но я не такой безумный, как вы обо мне сейчас думаете. Не волнуйтесь. Хорошо смотрите за крепостью. Держите бойцов наготове. И имейте терпение. Только терпение, повторяю. Без единого слова все разошлись по своим местам. В следующую ночь Войтех, Ратибор, Штепан проводили Милана и вернулись домой в самом грустном настроении. В Пльзене осталось лишь четыре сотни гуситских воинов. Враг, многочисленный и сильный, все ближе и ближе подступал к Пльзеню. На фоне общей тревоги и озабоченности только Ян Жижка оставался спокойным. По-прежнему уверенно он распоряжался всеми делами, укрепляя этим дух в своих помощниках и рядовых бойцах. Однажды, стоя на верху крепостной башни, воевода, бросив пристальный взгляд на черневшее вокруг кольцо неприятельских биваков, пробормотал: - Как будто пан Вацлав уже все силы свои сюда стянул. Только бы Хвал благополучно проскочил в Табор! - Брат Ян, скажи нам на милость божью, чего ты ждешь? - прозвучал над самым ухом воеводы раздраженный голос Коранды. - Посланца с письмом от пана Вацлава из Дубы,- невозмутимо заявил воевода. Коранда лишь переглянулся молча со спутниками и, пожав плечами, отошел в сторону. Но, к несказанному изумлению всех, спустя несколько дней в город прибыл парламентер с посланием от командующего королевскими войсками подкоморника пана Вацлава из Дубы. Ян Жижка пробежал глазами письмо и, положив его на стол, с силой хлопнул по нему ладонью: - Вот! Ты, боже, послал нам несчастье - ты же дал нам и избавление от него! Все получилось, как я и рассчитывал: пан Вацлав не знает, что мы давно решили оставить Пльзень, как неподходящее для нас место, и собрал сюда все свои силы, чтобы осадой завладеть городом. Для панов Пльзень город первостепенной важности. Но осада его - дело трудное, дорогое и слишком долгое. И пан Вацлав знает, что в случае успеха он получит лишь развалины от богатого Пльзеня. Все это пан Вацлав понял и вот прислал нам предложение сдать город без излишнего кровопролития. Взамен же... - Тут Ян Жижка не мог себе отказать в удовольствии немного помучить собравшихся и нарочито долго тянул мучительную паузу.-Да, значит, взамен пан Вацлав предлагает нам почетный, свободный выход из города со всеми, кто пожелает последовать за нами, и даже обязуется разрешить в Пльзене свободное исповедание чаши и причастие под двумя видами. Что вы скажете, братья? Все облегченно вздохнули, но были так озадачены, что некоторое время сидели молча и только с немым восхищением глядели на своего прозорливого и опытного в делах войны вождя. Первый нарушил тишину Брженек: - Я хорошо знаю пана Вацлава. Он хоть и слуга антихриста, но муж своего слова и чести. Ему верить можно. Ян Жижка кивком головы подтвердил его слова. - К тому же он не захочет рисковать головой заложников: знатнейших панов, коншелей и попов, что сидят у нас в башне, - добавил приятным басом Прокоп Большой. - Отец все предвидел и все предугадал, так что тут много толковать!-донесся из угла молодой, звонкий голос Яна Рогача.-Надо поскорее составить ответ и готовиться выбираться из этой крысоловки. - Коли так,-оглянулся воевода на Коранду,-бери-ка, брат Вацлав, бумагу да перо и сочиняй приличный ответ своему тезке. Коранда послушно уселся рядом с Яном Жижкой и принялся за составление ответа с согласием на сдачу города на почетных условиях. Письмо скоро было готово. Ян Жижка подписал его и приложил свою гербовую печать с изображением рака. - Кого же послать?-сам себя вслух спросил Жижка. - Я знаю, кого послать,-сказал Коранда, сворачивая письмо в трубку и связывая его шелковым шнурком с восковой печатью. - Ну? - поднял на него свой единственный глаз Жижка. - Говори. - Пошли к нему Штепана Скалу. Он ведь с ним ехал, сопровождая Яна Гуса в Констанц, и они хорошо знают друг друга. - Дельно, дельно. Только, если, паче чаяния, пан Вацлав повесит Штепана, я тебе этого никогда не прощу. - Не повесит! Штепан - парень не дурак и в петлю не полезет. - Ладно. Ян Жижка с силой хлопнул в ладоши. Вошел молодой сотник. - Сходи, брат, в кузню Войтеха Дуба и позови ко мне сейчас Штепана Скалу, его племянника. Едва за сотником закрылась дверь, Жижка вновь обратился к своим советникам: - Ты, Брженек, готовь к выступлению возы и лошадей, собери побольше оружия, а главное - не забудь о продовольствии. Всех воинов предупреди, пускай приготовятся к походу. Ты же, брат Вацлав,-повернулся своим грузным телом воевода к Коранде, - позаботься, чтобы все, кто пожелает с нами разделить поход - старики, женщины и дети, - были готовы. Да смотри, чтобы не было недостатка в съестных припасах. Рассчитывай, что идти придется через занятую неприятелем область. Прошло несколько дней. Однажды в комнату скорее вбежали, чем вошли Брженек, Коранда, Ян Рогач, Прокоп Большой, Прокоп Малый и другие помощники Жижки. Скоро вся комната наполнилась народом, так что негде было повернуться. Перед Яном Жижкой стоял с взволнованным лицом Брженек: - Гонец вернулся, брат Ян. - Давай его сюда,-невозмутимо проворчал Жижка усаживаясь. Штепан вошел и, сияя, вручил воеводе большой свиток. - "Пан Вацлав из Дубы шлет пану Яну Жижке из Троцнова свой искренний привет и почтение..." - начал громко читать ответное послание Коранда. Послание было короткое и ясное. Пан Вацлав принимал полностью предложение Яна Жижки и соглашался на перемирие на такой срок, какой будет необходим, чтобы отряд Жижки вместе со всеми желающими его сопровождать горожанами мог покинуть город. По выходе последнего воина народного ополчения пан Вацлав со своими войсками занимает оставленный город Пльзень. Таким образом, Вацлав из Дубы предоставил своему противнику возможность отступить на самых почетных условиях. Когда Коранда окончил читать письмо и вновь вручил его Жижке, в комнате сразу стало шумно. Коранда просил простить его недоверие к мудрости и проницательности вождя; иные расспрашивали Штепана о том, как его принял командующий имперскими войсками, один из наместников Сигизмунда. И сколько бы продолжался еще этот шум - неизвестно, если бы резкий голос Яна Жижки не положил конец всем этим оживленным разговорам: - Братья! Оставьте болтовню и готовьтесь к выходу из города. Каждый пусть сейчас же отправится на свое место и приступит к исполнению долга. Брат Брженек, ты вместе с братом Штепаном Скалой условьтесь с паном Вацлавом из Дубы о всех подробностях перемирия. В крепости началось оживление. Слух о выступлении из города быстро разнесся среди воинов. В кузнице Войтеха работало десятка два помощников. Тут были и городские кузнецы и деревенские ковачи, и те и другие беспрекословно повиновались каждому слову старого оружейника. Работы было по горло. Здесь отковывали наконечники для копий, там обивали толстыми железными полосами с острыми шипами тяжелые крестьянские цепы - излюбленное оружие Яна Жижки. Несколько парней возились, починяя большие, тяжелые телеги, прилаживая к ним щиты с отверстиями для тарасниц, луков и арбалетов. Гавлик был занят выдачей воинам уже готового оружия и починенных воинских доспехов. Он был, по-видимому, очень горд этой ответственной обязанностью и поэтому держал необычайно высоко свою рыжую кудлатую голову. - Тебе что надобно? - сурово спросил он робкого здорового крестьянина. - Да на голову что-нибудь. Гавлик с видом специалиста глянул на большую нечесаную голову парня и нахлобучил на него шлем. - Как раз, словно родился в нем! Как звать? Какой общины? - Микат Одраный из Бланицы,-улыбаясь, ответил парень, ощупывая обеими руками железную обновку. - Запиши!-крикнул Гавлик Божене, сидевшей неподалеку с огромным листом бумаги и пером в руках.-Микату Одраному из Бланицы один барбет... Следующий, подходи. Пиши: Блажену Броде из той же общины один наконечник и копье и один топор. Ратибор сидел неподалеку, уничтожая большой кусок сыру, запивая его пивом. - Ратибор! Эй, Ратибор!-донесся крик посыльного. - Иди скорей, тебя воевода кличет! Ратибор бросил недоеденные сыр и хлеб, наспех допил пиво, надел шлем и быстрыми шагами поспешил за посыльным. Ян Жижка встретился ему на пути в замок. - Слушай, сынок, на днях мы выступаем из Пльзеня. Слыхал об этом? - Слыхал, отец. - Ты со своей сотней пойдешь в голове отряда. Подбери самых добрых ребят. Сколько у тебя в сотне воинов? - Сегодня пятьдесят семь - те, что могут сами идти и биться, да двенадцать ребят еще от ран не оправились. - Хорошо. Возьми с пяток самых здоровых искусных лучников. С ними будешь идти на расстоянии стрелы впереди от отряда. Чтобы зорко смотрел во все стороны! Нас мало - того и гляди, паны в мешок возьмут нас... Ратибор поспешно направился к своей сотне. 20 марта, едва первые, робкие лучи рассвета окрасили в розовый цвет верхушки башен пльзенской крепости, в лагере загремели барабаны и протяжно завыли трубы. Через какие-нибудь полчаса весь отряд Яна Жижки и Брженека Швиговского уже построился в походную колонну и был готов к выступлению. Ян Жижка вышел вперед и сказал: - Братья! Сейчас мы отдаем врагам этот город, чтобы уйти в нашу новую твердыню-Табор. Собирайтесь с мужеством и верой, ибо враги наши многочисленны и будут пытаться, не допустив нас до Табора, уничтожить на дороге. Требую от вас всех самого строгого послушания вашим начальникам, терпения и беспримерного мужества! И тут же все воины как один запели боевой гимн, недавно сложенный народным певцом Яном Чапеком. Ян Жижка вскочил в седло и махнул булавой. Вновь загрохотали барабаны, и братское войско направилось к воротам крепости. Впереди ехали Жижка и его ближайшие помощники. Знаменосцы везли знамя с изображением чаши, далее шли пешие воины, окружавшие обоз из двенадцати телег, на которых ехали те, кто не мог идти пешком. В воротах отряд остановился. В сопровождении нескольких латников из крепости выехал Брженек Швиговский. Перед ним ехал воин с белым флагом. После нескольких минут переговоров парламентеры разъехались, и братское войско выступило из крепости. Ратибор со своим небольшим отрядом шел впереди колонны. Весна была в полном разгаре. Недавно сошел последний снег. Колеса тяжелых телег глубоко погружались в дорожную грязь. Лошади, запряженные цугом, с трудом тащили нагруженные телеги. Пешие воины шли гуськом по обочинам дороги. Весеннее солнце блестело на вычищенных шлемах и нагрудниках воинов. Ветер развевал хоругвь, плывшую в голове колонны рядом с крупным белым конем, несшим на себе воеводу братского отряда Яна Жижку. На телегах сидели еще не вполне оправившиеся от ран воины, дряхлые старики и старухи, дети. Молодые жены и сестры бойцов бодро шагали рядом. По обеим сторонам дороги на расстоянии пущенной стрелы стояли плотными рядами войска католического союза панов и недавно прибывших свежих подкреплений, присланных императором Сигизмундом своему наместнику Ченку из Вартемберка. Невдалеке, на пригорке, окруженный блестящей свитой, сидел на вороном коне пан Вацлав из Дубы и с интересом наблюдал выход из города грозных войск Яна Жижки. Пан Вацлав полагал, судя по сопротивлению, какое оказывал Ян Жижка его войскам, что у народного вождя по меньшей мере должно было быть тысячи две-три воинов, и пан Вацлав был несказанно удивлен, когда мимо него из города вышел отряд в четыре сотни пеших воинов, с десяток конных, включая самого Яна Жижку, да двенадцать телег; вместе с отрядом двигалась большая толпа женщин, детей, стариков. Один из молодых рыцарей, убедившись, что в городе не осталось больше ни одного воина из народного ополчения, осмелился обратиться к пану Вацлаву: - Не думает ли благородный пан Вацлав, что никто сейчас не помешает нам стереть в порошок всех этих оборванцев вместе с их вожаками Яном Жижкой и Брженком Швиговским? Вацлав высокомерно смерил взглядом ретивого рыцаря и сухо отрезал: - Нам мешает это сделать только одно - слово Вацлава из Дубы. Если пану это непонятно, попросите разъяснения у самого пана Яна Жижки из Троцнова. Он, может быть, сумеет вам разъяснить это лучше, чем я. Рыцарь с обиженным лицом отъехал от не в меру, по его мнению, великодушного пана Вацлава. Но все же наместник Сигизмунда, глядя на удаляющийся отрядик и отдавая приказ своим войскам занять оставленный город, почувствовал себя одураченным хитрым паном Яном из Троцнова. А отряд тем временем удалялся все дальше и дальше на юго-восток. Ратибор вместе со своими разведчиками переоделся в крестьянское платье и, осторожно заходя в окрестные деревни, собирал сведения о противнике. Мужики охотно сообщали Ратибору и его воинам самые подробные сведения о местопребывании и силах противника. Благодаря этой осведомленности Ян Жижка и Брженек Швиговский избегали встреч с кишевшими в окрестностях отрядами неприятеля. Таким образом, отряд благополучно прошел около восьмидесяти километров и двигался по направлению к городу Писку. Во время ночного привала Ратибор, по обыкновению, отправился в сопровождении трех своих воинов в соседнюю деревню выяснить обстановку. Проходя через лес, они услыхали конский топот. Судя по беспорядочному перебору конских ног, можно было заключить, что по лесной дороге ехали двое, и притом рысью. - Ложись!-шепотом скомандовал Ратибор и спрятался за толстый ствол бука. Верховые быстро приближались. "Видно, едут латники,-мелькнуло в уме Ратибора.-Своих здесь быть не может. Значит, враги". - Ребята, готовьсь-берем живьем!-И Ратибор приготовился к прыжку, держа наготове обнаженный кинжал. Прошло еще несколько минут напряженного ожидания, и привыкшие к темноте глаза Ратибора различили силуэты всадников, быстро приближающихся к засаде. Едва всадники поравнялись с Ратибором, он одним прыжком оказался на седле позади первого всадника. Острие его кинжала было приставлено к горлу латника. Позади послышался короткий шум борьбы, испуганное фырканье лошади, чье-то прерывистое дыхание, потом сдавленное хрипение-и все смолкло. - Слезай! - негромко приказал Ратибор своему пленнику, крепко держа его левой рукой за горло. Еще момент - и всадник лежал на земле рядом со своим товарищем. Прошло еще немного времени - и оба пленника стояли перед Яном Жижкой. Разведка оказалась на редкость удачной: у одного из латников нашли письмо пана Дивучка к магистру ордена иоаннитов пану Страконицкому о том, что отряду Яна Жижки готова засада у Писка и что пан Дивучек и пан Гынец благодарят идущего к ним на помощь со своими рыцарями пана Страконицкого. Закончив чтение письма, Ян Жижка нахмурил густые брови. - Придется изменить наш путь. Раз на Писек идти нельзя, пойдем на Судомерж, а оттуда прямо на Табор.

- Но почему, брат Ян, ты хочешь взять путь на Судомерж? - возразил Брженек Швиговский. - Нас и там накроют: ведь у панов Гынца и Дивучка и у пана Страконицкого войско все конное. - Встречи с конницей этих двух противников нам все равно не избежать. Куда бы мы ни пошли, они все равно нас нагонят. Если так, то мы должны встретить панов там, где мы можем разъединить их. Поэтому я и выбираю путь на Судомерж. Там между двумя реками все пространство занято большими прудами. Рыцарской тяжелой кавалерии среди этих прудов будет трудно развернуться. Мы же, укрывшись за боевыми возами, сможем хорошенько их потрепать. Понятно, брат Брженек? - Да, пожалуй, ты прав, брат Ян. Но тогда нам надо, не медля ни минуты, сниматься и двигаться на Судомерж, чтобы поутру найти удобное место для возового укрепления. - Иди и подымай всех, брат. Трогаемся. Спустя полчаса весь отряд выступил, резко изменив направление. На рассвете Ян Жижка получил известие, что его противники, узнав об изменении маршрута отряда, также переменили направление. Пан Дивучек бросился со своей конницей восточное Судомержа, а иоанниты наступали с запада. 25 марта неподалеку от деревни Судомерж Ян Жижка, ехавший далеко впереди отряда, остановился у большого высохшего пруда. Не слезая с коня, Жижка внимательно оглядел всю местность вокруг. Утро уже наступало. Берега пруда Шкареды были уже покрыты молодой весенней травой, и эта яркая зелень еще больше оттеняла темно-коричневую поверхность сухого дна. У края озера возвышалась плотина.

Ян Жижка вместе с Брженком Швиговским осмотрели пруд и шагом въехали на плотину. - Здесь мы поставим наше возовое укрепление - тогда железные паны смогут атаковать нас только через пруд. Вот тут мы их и встретим. - И, выпрямившись в седле, Жижка отрывисто приказал:-Встречай возы, ставь крепость и размещай людей! Брженек дал шпоры коню и помчался навстречу приближающемуся по берегу отряду. Как только телеги одна за другой въезжали на плотину, лошадей отпрягали, а телегу ставили боком к фронту, причем каждая телега скреплялась с соседней специально для этого устроенными цепями. Бока телег заставлялись крепкими щитами с бойницами для арбалетов и луков, а в некоторых-для маленьких пушек, тарасниц. Другие щиты спускались до земли для защиты сидящих за телегами воинов. Впереди каждой телеги торчало по нескольку крепко приделанных копий против атакующей конницы. Все женщины и дети были сосредоточены внутри укрепления; там же стояли и отпряженные лошади. Некоторые женщины также вооружились луками и арбалетами, а подростки-мальчишки разместились на телегах, держа в руках самодельные пращи с запасом камней. Без лишних слов, без малейшей торопливости, спокойно и сосредоточенно воины, начальники, старики, женщины и дети быстро стали готовиться к сражению. Ян Жижка сам обходил каждую телегу, осматривал каждого воина и по-хозяйски ворчал на малейшую небрежность. Проходя мимо телеги, у которой расположилась семья Дубов, воевода услыхал за своей спиной внезапный грохот доспехов, сопровождаемый крепким проклятием. Ян Жижка с любопытством оглянулся и увидел, что Ян Рогач поднимается с земли, стараясь освободить свои длинные зубчатые шпоры, запутавшиеся в каких-то тряпках. - И кто это здесь разбрасывает? Запутался вот шпорами и полетел на землю из-за проклятого бабьего тряпья! - Рогач, свирепо ругаясь, дергал ногами, но никак не мог освободить свои шпоры от длинного женского покрывала. Подбежала Текла: - Позвольте, я его сниму. Прошу прощения, это мое покрывало. Я расчесывала голову и случайно его здесь положила. - И старушка поспешно освободила ноги пана Рогача от злополучного покрывала. Ян Жижка раскатисто хохотал над неловкостью Рогача и уже собрался идти дальше, как заметил, что на него в упор глядит девушка, как будто желая что-то сказать, но не решаясь. - Ты, дочка, хочешь сказать мне что-нибудь? - просто и благодушно обратился воевода к девушке. - Чего робеешь? Говори. Девушка стала от смущения пунцовой и не могла вымолвить ни слова. - Да говори же! - нетерпеливо повторил Жижка. - Пусть пан простит мою глупость... Я увидела, как пан Ян Рогач запутался в тетином покрывале, и мне пришло в голову, что, если набросать перед плотиной по дну озера в камыше все наши женские покрывала, рыцари в них запутаются не хуже пана Яна Рогача и попадают в грязь, а наши в это время будут их рубить и бить топорами. Улыбка постепенно сходила с лица Яна Жижки, и при последних словах девушки оно было уже совершенно серьезным. - Клянусь честью, выдумка хороша! Молодец, дочка! А ну, брат Енек, собери у всех наших женщин покрывала и прикажи разбросать их перед крепостью среди камыша. Собрать все, сколько есть! Ян Рогач с недовольным видом, но без секунды промедления принялся выполнять приказание воеводы. Скоро все дно пруда перед плотиной было покрыто сотнями покрывал. Ян Жижка наблюдал за выполнением своего необычного приказания и, вспомнив об авторе идеи, обернулся. Девушка все еще стояла рядом и тоже глядела, как разбрасывают покрывала. - Как тебя звать, дочка? - Божена. - Спасибо тебе, Божена, за добрую мысль. Ты здесь с родней? - Я сирота. Меня взяла к себе еще в Праге семья Дубов. - Какой Дуб? Войтех, что ли? Оружейник пражский? - Да, пан Ян. - Вот оно что! Так это, значит, ты украла сердце моего Ратибора? Знаю я всю вашу историю... Да ты не смущайся, не красней. Вот придем в Табор, так я сам с Войтехом поговорю. Думаю, что в моей просьбе он не откажет. Так что... - Пан воевода! Железные паны показались с двух сторон! Перед Яном Жижкой стоял запыхавшийся дозорный. - К оружию! - пронесся клич воеводы. Укрепленный лагерь мгновенно затих. Каждый занял свое место и приготовился к встрече врага. Скоро на горизонте показалась длинная, поблескивающая металлом полоса, извивающаяся, как гигантская змея. Ратибор со своей сотней стоял неподалеку от Брженка Швиговского. Тот стоял, вытянувшись во весь рост, и неподвижно глядел, прикрыв от солнца глаза ладонью, на приближающуюся рыцарскую конницу. - Тысячи три, наверно, будет! - сквозь зубы процедил Брженек. На противоположном берегу пруда уже совершенно ясно обозначилась железная стена всадников, и скоро точно такая же стена появилась позади первой. Ратибор видел, как железная колонна рыцарей спустилась с берега на сухое дно пруда и, устремив копья вперед, начала прибавлять ходу, а затем, перейдя в галоп, поскакала прямо на возовое укрепление. Но, едва проскакав сотню шагов, громадные кони, отягченные закованными в железо всадниками, стали проваливаться в вязкий сырой ил. Лошади падали на колени, всадники летели через их головы, задние ряды налетали на упавших лошадей и, в свою очередь, падали. Видя невозможность атаковать плотину в конном строю, рыцари бросили коней и кинулись в атаку с обнаженными мечами в руках, издавая грозный воинский клич.

Увязая в липком, вонючем месиве, рыцари все же упорно сплошной толпой бежали к плотине. Наконец первые сотни спешенных рыцарей и несколько конных добрались до разбросанных покрывал. Хотя нервы Ратибора были напряжены до предела, но он не мог удержаться от смеха, когда увидел, как на всем бегу рыцари стали путаться в лежащих покрывалах, спотыкаться и падать в грязь, беспомощно пытаясь вновь встать на ноги. Доспехи рыцарей с головы до ног были покрыты грязно-коричневым илом. В этот момент разом грянули гауфницы, тарасницы и гаковницы, а лучники и арбалетчики выпустили на атакующих сотни стрел. Мальчишки, не отставая от своих отцов и братьев, с громкими криками поражали врага градом камней. Но всё новые и новые волны закованных всадников вливались в узкое пространство озера и пытались достигнуть плотины. Озеро в этот момент напоминало исполинский муравейник. Над головами сидевших за щитами Ратибора и Брженка Швиговского раздался знакомый громовой голос: - Вперед, детки, за чашу! За мной! И через щит перемахнула дюжая фигура Яна Жижки; в руке воеводы была его знаменитая палица. И сразу же все четыре сотни воинов с цепами, копьями, топорами и мечами в руках бросились через возы вниз с плотины в гущу рыцарей. Ратибор бежал впереди вместе с Брженком Швиговским. Перед ними в руках знаменосца полыхала по ветру братская хоругвь с чашей. Мчавшийся рядом с Яном Жижкой огромный Прокоп запел боевой гимн таборитов, тут же подхваченный сотнями голосов. Рыцари, не ожидавшие столь стремительного удара, были ошеломлены и растерялись. Рослые, здоровые крестьяне молотили своими страшными цепами по рыцарским шлемам и доспехам, с одного удара превращая их в лепешку. Тяжелые топоры лесорубов и мастеровых с лязгом прорубали латы и кольчуги. Ратибор действовал топором, не спуская глаз с Яна Жижки. Воевода пробивал себе дорогу среди сгрудившихся рыцарей. Рядом с ним шли Прокоп Большой, Прокупек, Ян Рогач и другие. Мимо Ратибора промчались Войтех и Штепан с криком: "Чаша! Чаша!" За громоподобным басом Войтеха почти не было слышно тоненького голоса Штепана. Войтех бежал с тяжелым двуручным мечом, а Штепан, со щитом на левой руке, размахивал легким поясным мечом. - Ого!-невольно усмехнулся Ратибор.-Бакалавр-то наш каков! Ратибор заметил, как в одном месте завязалась особенно ожесточенная сеча. Сквозь молниеносно вздымающиеся и опускающиеся с металлическим стуком клинки, мечи и топоры виден был рыцарь в богатых, отделанных золотом доспехах, с пышным белым султаном на шлеме. "Пан Гынец", - сообразил Ратибор и стал, нанося сокрушительные удары топором, пробиваться к рыцарю. Много раз его оттискивали назад, но в конце концов, удачными ударами свалив двух противников, Ратибор оказался лицом к лицу с паном Гынцем. Рыцарь что-то кричал своим воинам, но его слова были заглушены беспрерывными ударами стали о сталь, яростными воплями и исступленными проклятиями сражающихся. Ратибор, сжав зубы, ухватил покрепче обеими руками длинную рукоятку топора, размахнулся и со всей силы обрушил сокрушающий удар по шейной застежке панциря. Как оружейник, он знал, где самые уязвимые места в рыцарских доспехах. Топор со всего маху разрубил застежки панциря и глубоко вонзился в шею рыцаря. Пан Гынец упал па оба колена. - Готов пан Гынец! - сказал вслух Ратибор и в этот же момент от сильнейшего удара по шлему выронил топор и бессильно опустился на землю. Сколько он был без сознания, Ратибор не знал. Открыв глаза, он увидел себя лежащим ничком под чьим-то тяжелым телом в доспехах. Перед его лицом лежала на земле стальная рыцарская перчатка, запачканная кровью. С огромным напряжением сил Ратибор выкарабкался из-под придавившего его мертвого тела. Встав сначала на четвереньки, он, превозмогая страшную слабость, поднялся на ноги. В голове стоял шум, как будто в ней звенели миллиарды комаров. Тупая боль не позволяла повернуть шею. Осмотрелся кругом. Видимо, бои кончился. Солнце уже перевалило к западу. Все пространство, что мог охватить его взор, напоминало спящий лагерь утомившихся воинов и лошадей. Только одно было странно: люди лежали в самых диких, нелепых позах, а зачастую сплошными кучками друг на друге. Над головой противно каркало воронье. Очень много воронья. Но когда-то эту картину он уже видел. Где и когда?.. Да, Грюнвальд... Ратибор медленно выпрямился и, едва передвигая ослабевшие, словно неживые ноги, побрел через поле битвы, увязая на каждом шагу в топкой грязи. Какие-то воины ходили между убитыми, нагибались, вновь поднимались и шли дальше. Поле боя было тихо и безмолвно. Ратибор увидел вдалеке плотину и на ней возовое укрепление с колеблющимся над ним стягом, украшенным чашей. С огромным трудом он шел все дальше и дальше. Голова нестерпимо болела. Он постарался снять свой шлем. С правой стороны шлем был сильно смят. "Удар секирой, - промелькнуло в сознании, - но, видно, череп остался цел". С нечеловеческими усилиями он добрел до плотины и тут словно сквозь какой-то туман увидел, что кто-то со странным, словно детским плачем быстро сбежал сверху прямо к нему и крепко схватил его. Чьи-то руки, но уже твердые и сильные, подхватили под локти, и он почувствовал, что его осторожно повели вверх по насыпи. От боли он не мог поднять голову и видел только бурую землю, а рядом с собой чьи-то ноги. Сбоку кто-то шел и всхлипывал так жалобно-жалобно... Наконец он наверху. Его бережно посадили на что-то мягкое. На темя положили мокрые тряпки. Стало легче. Осторожно поднял голову и оглянулся. Он-в палатке. Рядом с ним стоит с кувшином в руках и с полотенцем Божена, тут же Блажек. Напротив-носилки из жердей; на них лежит с бледно-желтым лицом, со сложенными на груди руками, с закрытыми глазами, Брженек. В руках-зажженная свеча. За палаткой кто-то резким голосом сказал: - Теперь, детки, на Табор! Милостью господней мы, четыре сотни божьих воинов, положили две тысячи железных панов и с ними самих пана Гынца и магистра иоаннитов. Наших легло не так много, но наихудшее то, что потеряли мы брата Брженка Швиговского.

Глава V

1. ТАБОР НА ПОМОЩЬ ПРАГЕ

Ратибор сидел на пустом бочонке и грелся на солнце. Теплый апрельский ветерок приятно обдувал его лицо, а ласковые лучи весеннего солнца пробуждали в нем новые силы. В этот день Ратибор впервые после своей тяжелой контузии при Судомерже сам, без посторонней помощи, вышел на свежий воздух. Он с любопытством смотрел по сторонам. Тут был Табор. Тот Табор, куда с такой отчаянной смелостью и дерзостью сквозь гущу многочисленных войск католических панов стремился маленький отряд Жижки, вдохновляемый мечтой построить свой город- неприступную твердыню. Мечта создать Табор придала воинам Жижки силу и смелость разгромить в десять раз сильнейшего противника. И вот Ратибор с интересом наблюдал, как тысячи мужчин и женщин трудились над постройкой совершенно нового города на месте развалин замка Градище. Непрерывно мимо Ратибора проносили бревна, стволы деревьев, доски. Воздух был наполнен беспорядочным стуком молотков, топоров, визжанием пил, грохотом сваливаемых брусьев и досок, криками и возгласами плотников. Такой дружной работы Ратибор никогда в своей жизни не видел. Уже вытянулись длинные ряды новых, приветливых деревянных домиков, над которыми возвышался шпиль таборитской церкви с чашей вместо креста. Тысячи таборитов не покладая рук трудились над возведением разрушенных крепостных стен вокруг города и цитадели.

По временам мимо проходили торопливой походкой занятых людей знакомые Ратибору табориты, останавливались около него, сердечно радовались его выздоровлению и, пожелав скорого и доброго здоровья, спешили на работу. - Как здоровье, брат? - Штепан уселся рядом, положив меч на колени. Ратибор поднял глаза на Штепана и добродушно усмехнулся: - Как видишь, понемногу выползаю. Хорошо, что ты ко мне пришел, мы с тобой бог знает когда по душам говорили. - Ратибор, а знаешь, что я тебе скажу? Слыхал я, что сам отец Ян Жижка берется быть твоим сватом. Ратибор быстро поднял лицо, щеки его покрылись румянцем. - Сам пан Ян? Ты наверное знаешь? Ну, тогда, пожалуй, мои старики не выдержат и сдадутся. Уж если наш отец возьмется за дело, никто перед его волей не устоит... Ратибор был смущен и постарался поскорее переменить тему разговора: - Расскажи мне, Штепан, о Таборе, как здесь жизнь налажена. Я ведь ничего не знаю. - Да в двух словах всего не скажешь. Народ сюда валит валом со всех сторон Чехии, даже из Моравии уже появились путники. Но больше всего из южной и юго-западной Чехии-с земель рожмберкского пана. - Ну, а как управляется община? - Народ выбрал для управления делами общины старшин, а для начальства над войском-четырех гетманов: Микулаша из Гуси, Збынка из Бухова, Хвала из Ржепиц и нашего пана Яна Жижку. Приехал сюда родной брат пана Яна-Ярослав, тоже славный воин. И живем мы тут все как братья и сестры. Нет у нас ни панов, ни патрициев - все равны пред святым писанием; по нему мы и свою жизнь строим, и суд у нас для всех один - по писанию: и для панов, и для кнезов, и для простого мужика. Вся наша община таборитов делится на две половины: одна состоит в польном войске, а другая в это время занимается хозяйством. Это установили для того, чтобы и войско всегда было наготове и чтобы мы были сыты, одеты, обуты и имели над головой крышу. Да всего ведь сразу не расскажешь! Вот поправишься - сам все увидишь. Ратибор только диву давался. Все это было для него ново. - Верно, так все сразу нельзя понять. Поживу-сам разберусь. А что делается в Чехии? - О, ты бы только знал, что сейчас в Чехии творится! Пока ты болел, наши отняли у пана Ольдржиха из Усти Седлице, а потом замок Раби пана Крка из Ризмберка. А под Ожидами дали по шеям пану Микше, и почти всех коней у панов забрали. Сейчас пан Ян Жижка будет свою конницу обучать. Всех, кто был раньше шляхтичем, оруженосцем или конным латником, соберет в свою таборитскую конницу. Пан Ян говорил, что как ты поправишься-туда тебя сотником поставит. Ратибор весь засиял: - Эх, жаль, нет моего Соколька! - Пан Ян тебе такого коня выберет, что не хуже твоего Соколька будет. Кони ведь рыцарские. - А пленных много забрали? - Хватит! Они строят стену вокруг Табора. С юга и запада, где Табор обтекают Лужница и Тесминица, - там двойная стена, а с востока, где речки нет, - там возводятся тройные стены в тридцать локтей высоты и двадцать толщины. - Знатно, знатно!.. Значит, народ повсюду поднялся? - Мужики по всей Чехии встали с оружием в руках против Сигизмунда, панов и римской церкви. Народ воюет за правду. - Значит, - проговорил задумчиво Ратибор, - на добрую почву упали семена, что вы, ученики нашего мученика Яна Гуса, посеяли? - Да, брат, простой народ поднялся и будет драться до конца, а вот бюргеры и шляхтичи -как бы они нам не всадили нож в спину. - Что ж, в Праге так и получилось: мы дрались, а староместские коншели через голову Яна Жижки и Микулаша из Гуси мир с врагами заключили. Правда, в Новом Месте хорошо-там коншели из нашего брата, ремесленников. Это уж Ян Желивский постарался. Они идут вместе с беднотой... Но Штепан не дал ему договорить: - Эх, какой я чудак! Ты только с постели поднялся, а я тебя разговорами замучил... Постой, я тебе помогу. Не переставая ворчать, Штепан помог Ратибору подняться и, поддерживая его под руку, повел в палатку. Так понемногу начал выздоравливать Ратибор. Войтех и Божена все дни проводили на постройке нового домика. Строили его для Дубов пражские друзья оружейника, и через несколько недель семья Дубов перешла из палатки в свой дом и отпраздновала новоселье. Домик был маленький - две комнатки внизу и одна наверху. В одной из нижних комнат стоял сложенный из камней обширный очаг. Комната была обставлена наскоро сделанными столами, скамейками, кроватями, грубоватыми, но зато на диво прочными. Рядом с домиком построили обширную оружейную мастерскую и кузню, где Войтех командовал десятком подмастерьев и учеников. Оружия требовалось много и срочно. Делали новое, починяли старое и захваченное в боях. Войтех был весел, бодр и как будто помолодел. Гавлик и Иозеф, добровольно оставшиеся у Войтеха в черные дни его разорения, не покинувшие Дубов и далее, теперь стали близкими помощниками главного оружейника Табора- Войтеха Дуба. Комнаты были тесноваты, и поэтому Войтех и Текла могли пригласить на новоселье только Яна Жижку с братом и еще двух-трех друзей, да и угощение было скудным. В почетном углу усадили Яна Жижку, рядом с ним расположился его брат Ярослав, далее уселись на лавках Вацлав Коранда, Микулаш из Гуси, Штепан, Ратибор, Гавлик и Иозеф, медник Марк с дочкой Раечкой и зятем Болеславом. Прислуживали за столом Текла с Боженой. Гости были народ непривередливый и сразу же оказали должную честь незамысловатому угощению и легкому домашнему вину. - Ну, брат, с новосельем тебя! -протянул Ян Жижка свою кружку и чокнулся с Войтехом. - Жить тебе в этом доме сто лет и не знать заботы! - Спасибо, пан Ян! Коли так, пусть уж мы с Ратибором послужим за правду тоже сто лет, пока на земле чешской всю кривду не выведем. Все вокруг зазвенели кружками. - Как ты думаешь, Войтех, я пришел к тебе только поздравить с новосельем? - Не знаю, пан Ян, что еще есть у вас на уме. - Есть еще одно дело, и немаловажное. Все приумолкли и с интересом следили за беседой Жижки с хозяином дома. - Тем лучше для меня, что у пана Яна имеется ко мне важное дело, - с улыбкой заметил Войтех, тоже заинтересованный. - Я человек военный и долго ходить вокруг да около не люблю. Скажи мне, Войтех: как ты думаешь, могут ли быть в Таборе богатые и бедные? Старик помолчал, насупив седые брови, потом медленно и не совсем решительно проговорил: - По моему разуменью, не могут, потому как у нас тут не с чего богатства добыть - все служат братству и всякий отдает ему свой труд. - И я так думаю. Всякий свое богатство здесь отдает общине. Правда ведь? - По-моему, так, - согласился Войтех. - А если так, то и приданое Божены также пойдет в общину? Вопрос застиг старика врасплох, и он явно был смущен, не зная, как ответить. - Вишь, какое дело... Ян Краса оставил мне для приданого Божены двадцать коп грошей. Когда у меня дела пошли под гору, я из предосторожности передал их на хранение Милану, а Милан, уходя в Моравию, отдал их снова мне - все деньги целы до последнего. Пускай Божена сама решает, ее приданое. Где Божена? Божена вошла и вопросительно взглянула на Теклу. - Вот тебя отец и пан Ян хотят о чем-то спросить. Ратибор, который во все время разговора чувствовал себя очень неловко, зная, что дело так или иначе коснется его и что сейчас решится его судьба, не выдержал и незаметно улизнул во двор. Никто из присутствующих, кроме Штепана, не заметил его бегства. Божена между тем стояла перед Войтехом и, догадавшись по озабоченным лицам Войтеха и других, что ее собираются спрашивать о чем-то важном, заволновалась и смутилась. Войтех же, сдвинув брови, обратился к ней: - Пан Ян захотел узнать, как ты намерена распорядиться в дальнейшем своим приданым, что за тобой дает наш дорогой друг и твой благодетель Ян Краса. Божена молчала, делая героическое усилие собраться с мыслями, но в ее голове в этот момент все смешалось. Ее глаза встретились с лукавым взглядом Раечки: та незаметно для других выразительно мигала ей, стараясь этим ободрить растерявшуюся подругу. Неожиданная помощь пришла к Божене в лице пана Микулаша. - Слушай, девушка, не робей и не пугайся. Дело простое: мы все живем общиной, для которой отдаем все, что у нас есть, а если придется, то и нашу жизнь. Так вот, брат Ян и спрашивает Войтеха, желаешь ли ты стать воистину сестрой нашего братства или, может быть, ты пожелаешь жить так, как живут все люди там. - И пан Микулаш махнул рукой в сторону. - Воля твоя: желаешь - можешь свое приданое внести как свою лепту в кассу общины; желаешь-можешь сохранить его за собой, как твою собственность, и не входить в общину таборитов. Никто не хочет вмешиваться в твою жизнь. Божена собралась с духом и чуть слышно проговорила: - Я желала бы, чтобы мое приданое пошло Табору. Люди за наш Табор умирают-можно ли говорить о каких-то деньгах! - Двадцать коп - это для нее "какие-то деньги"! - проворчал Войтех. Ян Жижка, в свою очередь, обратился к Войтеху и Текле: - Мне кажется, самое разумное будет поступить таким образом: если Божена желает отдать свои двадцать коп грошей Табору-мы препятствовать ее воле не станем, но зато, когда наступит время ей идти под венец, община позаботится о ее будущем. Войтех удовлетворенно закивал головой. Предложение Яна Жижки, видимо, всем пришлось по душе. - Я вижу, что Войтех и Текла довольны, Божена тоже, но недовольным остался я. - Вы, пан Ян? - с испугом вскрикнул Войтех. - Но, ради бога, чем же? - А тем, что ты обидел моего хорошего сотника и верного таборита Ратибора. - Я обидел Ратибора?-в полном недоумении пролепетал старик. - Да когда же и чем? Хоть четвертуйте меня, не понимаю! Эй, Ратибор, чем я тебя обидел, сынок? Тут все заметили, что Ратибора в комнате нет. - И что ты зря мучаешь Ратибора и Божену? Зачем ты из ложной гордости и излишней щепетильности отказал им в счастье? Теперь, я думаю, у тебя вовсе нет повода бояться, что твой сын женится на богатой невесте. Правда ведь? Войтех ожесточенно теребил бороду и молчал, низко наклонившись над столом. - Войтех, это будет первый брак в нашей таборской общине, брак по обряду чаши. Грех препятствовать ему,-вмешался Коранда. - Что ж, наш кнез, как говорится, попал в самую точку,-снова прогудел низкий бас Микулаша.-Право, Войтех, скажи спасибо, что у тебя такой послушный, словно ягненок, сын. Я знаю таких, что не поглядели бы на то, что ты отец, а взяли бы да окрутились у первого встречного попа. - Лучшей пары и не найдешь, хоть сто лет ищи! - вставил свое слово и закадычный друг Войтеха медник Марк.-Зря ты, Войтех, упрямишься. - У Божены ни отца, ни матери, а дядя в отсутствии. Ты, Войтех, сейчас заменяешь ей отца. Вот я, Ян Жижка из Троцнова, напрямик тебя спрашиваю: согласен ли ты отдать руку своей воспитанницы Божены Пташки сотнику таборитов Ратибору Дубу, сыну славного пражского оружейника Войтеха Дуба? Войтех вздохнул и, не отвечая на слова, обратился к Текле: - Жена, ты слышала, пан Ян Жижка сватает за Ратибора нашу Божену. Текла стояла взволнованная, сложив на груди руки и сурово поджав губы; она укоряюще заметила мужу: - Если бы обычай не велел мне почитать тебя как мужа, я бы сказала тебе все, что накопилось у меня на сердце, глядя на Божену и Ратибора. Кабы не твое воловье упрямство, давно бы сыграли свадьбу, да какую славную!.. Хоть ты и первый в Праге оружейник, муж, а в этих делах словно слепой в огороде. Войтех не привык слышать от Теклы подобных речей, особенно при посторонних. - Хватит, жена! - насупившись, оборвал он Теклу и поднялся с лавки. - Вы, пан Ян, конечно, не примите в обиду слова старика, но отчего пришло вам на ум толковать об этом деле при всем честном народе? Разве нельзя было это как-нибудь... скажем, наедине поговорить да обсудить, что и как? - В голосе Войтеха звучала затаенная обида. - Не обижайся, старина,-мягко возразил ему Ян Жижка, - все мы здесь как одна семья. А с другой стороны, не скрою, хотелось мне, чтобы наша община узнала, что для Войтеха лучше родного сына сделать несчастным, чем взять чужие деньги. Хочу, чтобы это было хорошим примером для всего нашего братства. Но все-таки за тобой слово, Войтех. - Ян Жижка прищурил свой единственный глаз. Старик перекрестился и сказал твердо, как будто отдал команду: - Добро. Пусть будет по-вашему, пан Ян. Зовите их сюда. Штепан мигом вскочил из-за стола и бросился во двор. Ратибор стоял около кучи лат и кольчуг и, казалось, был всецело занят разглядыванием этой груды ржавого железа. Штепану пришлось несколько раз его окликнуть, и, только когда он над самым ухом крикнул: "Ратибор, тебя отец зовет!", тот медленно обернулся и с деланным безразличием спросил: - Зовет? А зачем? - А вот ты иди, да поскорее,-там узнаешь зачем,- торопил его Штепан, слегка подталкивая в спину. Ратибор не спеша пошел в дом. Войдя в комнату, он все же смутился и потупил глаза в пол. Посреди комнаты, окруженные гостями, стояли Войтех и Текла, держа за руку тоже готовую провалиться сквозь землю Божену. - Ратибор, подойди ко мне, - важно сказал Войтех. Ратибор стоял как вкопанный, но Штепан, крепко взяв его за локоть, подвел к отцу. - Пан Ян Жижка просил отдать тебе в жены нашу воспитанницу Божену. Пан Ян сказал, что это ваше желание, да и ты мне об этом уже говорил. Так ли это? - Так, отец, - насколько был в силах, твердо ответил Ратибор. Войтех повернулся к Божене: - А ты что скажешь? - Так, дядя Войтех,-чуть слышно прошептала Божена, не смея поднять глаза и машинально играя кончиком своей длинной косы. - Тогда, с божьего благословения, и мы с женой выражаем свое согласие на ваш брак. Дайте сюда ваши руки, и да благословит вас господь счастливым супружеством! Когда все, начиная с Микулаша и Яна Жижки, с веселыми возгласами и прибаутками поздравили жениха и невесту, Войтех торжественно объявил: - По обычаю, свадьбу сыграем осенью, а пока, Текла, подавай чего-нибудь покрепче-выпьем за нареченных! Долго еще длилось празднование помолвки. Едва только гости выпили по стакану в честь Яна Крестителя, как, по старому чешскому обычаю, назывался последний стакан вина, в комнату вошел один из оруженосцев Яна Жижки и в нерешительности остановился у двери. - Что тебе, Иозеф? - крикнул через стол Жижка. - Ты, верно, за мной? Тот молча наклонил голову. Войтех же подошел к оруженосцу и, схватив его за плечо, заставил присесть к столу и выпить стакан вина в честь помолвленных. - Но все-таки, Иозеф, что приключилось? - повторил свой вопрос Ян Жижка. - Пан Збынек и пан Хвал послали меня отыскать вас, пан Ян, и пана Микулаша, чтобы вы немедленно шли в радницу. Прибыли какие-то люди из Праги. - Ого! Говоришь, из Праги? Ян Жижка молча поднялся. Его веселость мигом исчезла. Все поняли - эти люди принесли в Табор важные новости. Ян Жижка, Микулаш и Коранда быстрыми шагами направились в радницу-дом, где происходили совещания старшин таборской общины. Это было довольно обширное деревянное здание, пока еще в один этаж, и по своему виду оно ничем не отличалось от других домов, за исключением лишь своей величины. В комнате, где происходили заседания совета старшин, уже сидели на длинных лавках гетманы Збынек из Бухова и Хвал из Ржепиц, Микулаш Пельгржимов и другие старшины общины. Тут же находились четверо пожилых горожан, среди которых был и Якубек. Пражане были угрюмы. Обмен приветствиями был быстро закончен, и Микулаш, как старший по возрасту, сразу же задал гостям вопрос: - С чем пришли, пражские братья? Тогда поднялся самый пожилой из пражских посланцев и неторопливо, достаточно многословно и пространно стал рассказывать, что происходит в данное время в Чехии, в частности в Праге, и почему они явились в Табор. Причины же появления в Таборе послов пражских чашников оказались следующие. Хотя пражское бюргерство знало, что император, римская церковь и высшее панство - их вековечные враги, но, опасаясь захвата власти городской и сельской беднотой, они предпочли идти на примирение с императором и Римом, надеясь, что за ними останется захваченное имущество церквей, монастырей, немецких патрициев, изгнанных из Праги, и власть над Прагой. Однако скоро эти надежды рухнули. Сигизмунд на сейме в Брно, выслушав пожелания представителей пражских чашников, дипломатично обещал им милостивое свое отношение при условии, если они признают его своим королем. Бюргеры пошли на эту удочку, признали Сигизмунда чешским королем и довольные вернулись в Прагу. Но Сигизмунд в начале 1420 года уже предъявил совершенно новые требования: вернуть в Прагу немецких патрициев и вновь поставить их коншелями, снять все баррикады и цепи с пражских улиц, то есть открыть доступ в Прагу императорским войскам. Короче говоря, Сигизмунд потребовал от пражских чашников полной капитуляции и разоружения. Только тогда староместские бюргеры вспомнили зловещие предупреждения проповедника Яна Желивского. К этому добавилось еще одно: собравший к весне 1420 года большое войско Сигизмунд решил показать свою силу. В Братиславе он приказал казнить двадцать трех братиславских горожан, а двух пражан, привязав к хвостам лошадей, волочить по улицам и потом сжечь. И, наконец, 17 апреля 1420 года папский легат Фердинанд объявил в Братиславе крестовый поход против гуситов. Папский престол в лице папы Мартина V и феодалы во главе с императором Сигизмундом решили с корнем вырвать "чешскую ересь". Со всех сторон в Чехию вторглись орды крестоносцев. Сигизмунд набрал в свое крестоносное войско авантюристов и преступников из Пруссии, Швабии, Тюрингии, Штирии, Мейсена, Баварии, Австрии, Саксонии, Франконии, Венгрии, Хорватии, Далмации, Болгарии, Валахии, Франции, Англии, Брабанта, Вестфалии, Голландии, Швейцарии, Каринтии, Арагонии, Польши и рейнских областей. Войска крестоносцев двинулись на Прагу-"гнездо ереси" - и почти окружили ее. - И вот мы по поручению староместской и новоместской радниц прибыли к вам просить Табор прийти на помощь своим пражским братьям и спасти их от неминуемой гибели, - закончил свою речь старший из послов. Микулаш сидел выпрямившись, сложив на груди руки, Ян Жижка слушал посла, подперев голову рукой, сдвинув брови. Молодой Вацлав Коранда только с участием и горечью качал головой. Збынек из Бухова опустил голову на грудь и что-то бормотал про себя. А Хвал из Ржепиц от удивления и негодования то и дело вскакивал с места и всплескивал руками, в сердцах призывая на голову Сигизмунда все, какие знал, проклятия. После речи посла несколько секунд никто не нарушал молчания. Вести были страшные не только для пражской общины, но и для всего чешского народа. Микулаш встал и обратился к своим собеседникам: - Я думаю, пусть добрые пражские братья сейчас пойдут отдохнуть, а мы тут обдумаем наш ответ и завтра поутру объявим его. Послы чинно откланялись и вышли. Когда Якубек собирался переступить порог, Ян Жижка его окликнул: - Скажи на милость, кого из пражан этот "красный дракон" Сигизмунд так мучил и сжег? Якубек, сумрачно глядя в пол, проговорил: - Один из мучеников - наш уважаемый Ян Краса, а второй... знаю, что студент, но имени не упомнил, простите, пан Ян! - Как? Ян Краса-замучен?-закричал Ян Жижка и в горе схватился за голову. - Ян Краса погиб! Негодяй Сигизмунд! - слышалось в комнате. - Вбить ему, убийце Яна Гуса, зубы в глотку! - рявкнул горячий Хвал из Маховиц, потрясая в воздухе кулаком. Долго совещались таборитские старшины, и, только когда засветились огоньки в маленьких окошках домов, было принято окончательное решение. Полного единодушия среди гетманов и старшин общины не было. Хотя Микулаш и соглашался, что надо немедленно идти с войском на Прагу, но он вовсе не собирался соединяться с пражскими бюргерами. - Мы будем воевать с имперцами, пока их не уничтожим, но сливаться воедино с этими двоедушными богачами, желающими и папу и чашу, невозможно. Нет нам с ними общего пути!-твердил Микулаш. Но Ян Жижка был другого мнения; - Прежде всего - единство всех сил, борющихся против папы и императора. Мы, табориты, должны быть терпимы к чашникам, если они имеют с нами общего врага. И знаешь, Микулаш, у меня и сейчас на душе неспокойно за наше будущее: слишком много развелось у нас всяких сект. Ты знаешь, к чему приведет это бесконечное дробление нашего движения? К гибели всего нашего святого дела! Микулаш был явно недоволен возражением Яна Жижки. - Ты что же, брат Ян, не веришь тому, что говорят наши проповедники Ян Желивский, Мартин Гуска, Вацлав Коранда: что наступает царство Христово на земле? - Я верю лишь в то, что я слышал собственными ушами от нашего святого мученика Яна Гуса и его друга блаженной памяти Иеронима Пражского, а они ни единого слова об этом не говорили. Микулаш упрямо покачал головой: - Никогда я не пойду на союз с толстобрюхими купцами-все равно они нас рано или поздно предадут! - Братья, нам надо сейчас приготовить ответ пражанам,-вмешался в спор Коранда.-Вы никогда не договоритесь друг с другом. - Конечно, мы придем всей нашей силой к ним на помощь! - пылко заявил Хвал из Маховиц. - Но командовать войсками должны табориты, - предложил спокойный Збынек. - Значит, кажется, на этот счет мысли всех братьев одинаковы,-заключил Микулаш.-Брат Вацлав, напиши пражанам наш ответ и завтра поутру вручи. А вы, братья гетманы, давайте готовиться в поход. Завтра же мы выступим. Почти до рассвета Якубек рассказывал в доме Дубов обо всем, что произошло в Праге после их ухода. Печальная повесть о мученической смерти Яна Красы наполнила всех скорбью. По окончании рассказа Якубка Ратибор как бы мимоходом спросил приятеля: - Не слыхал ли ты каких вестей о Шимоне? При упоминании о Шимоне Якубек сразу оживился: - Вот хорошо, что напомнил! Не только слыхал, но даже и видел его. И вы ни за что не угадаете, кто он сейчас! Я глазам своим не поверил. Шимон теперь сотник староместского ополчения. Понятно? - Что? Шимон - чашник? - широко раскрыл глаза Ратибор.-Нет, ты что-то путаешь, Якубек. - Вовсе ничего не путаю-чашник он, и даже считается доверенным человеком среди староместских чашников. - Ого!-многозначительно проворчал Войтех.Видать, Шимон снова какую-то хитрую петлю раскидывает. Беда тому, кто в нее попадет!.. Ну, а ты, Якубек, как? По-прежнему к богачам тянешься? Якубек решительно потряс головой и с необычной для него твердостью заявил: - Нет, я напрасно спорил с Миланом. Жаль, что он еще не вернулся, - я бы ему сейчас сказал: "Ты был прав, Милан, а я вел себя как олух". Большинство наших купцов думают лишь о своем брюхе и кармане. У них совесть и карман заодно. Только страх перед Сигизмундом заставил их просить помощи у Табора. Я же буду просить, чтобы меня приняли в общину Яна Желивского. - Ну, друзья милые, пора спать. Как бы завтра не объявили поход,-вмешался в их разговор повелительный голос Войтеха. Поутру размеренные звуки набатного колокола созвали таборских жителей на вече. Со всех концов Табора стекались сотни и тысячи мужчин и женщин, и скоро вся площадь перед радницей была заполнена. На крыльцо вышли таборитские старшины во главе с паном Микулашем и Яном Жижкой, а- к крыльцу приблизились пражские послы. Вацлав Коранда принялся читать ответ Табора пражанам. Ратибору не удалось услышать все письмо, и единственно, что донеслось до него, были слова: "...И если вы действительно нуждаетесь в нашей помощи, то мы придем, разрушим вражеские крепости, прогоним императорское правительство и воздвигнем чешскую республику". Микулаш вручил письмо старшему послу и, вынув из ножен меч, провозгласил громовым голосом, подняв блестящий клинок меча к небу: - Братья Табора! К оружию! В бой за Прагу, за нашу святую правду, за чашу! Не забывайте братиславских мучеников и Яна Красу!