Часть вторая. Как родного 26—27 ноября

Глава 1 Чулманск. Замирбек Сооронбаев

Долбить лед можно и одному, оттаскивать – никак. Приходилось корячиться, чтобы было как-то. Ходойназара земляки сманили на стройку где-то на окраине. А Леша с Димой с началом морозного снегопада срочно заболели. С выходных не вышли. Появятся опухшие и веселые. Потом, когда первый лед уберется. Как-то.

Замирбек с тоской осмотрел кучу ледышек, поднявшуюся выше пояса, хотел перекурить, но решил, что тогда совсем замерзнет. Дома зима холодная, но не лютая – а здесь какая-то серая и безжалостная, хоть плачь. Плакать было бесполезно. Замирбек подтащил к куче железный лист с загнутыми краями и принялся перекладывать на него ледышки. Перекидать было бы проще, но шумнее – Мартынюк развоняется.

Волокуша заполнилась выше краев, а куча не убавилась. Хватит, не утащу ведь, решил Замирбек, но все-таки с глухим стуком ссыпал на лист еще несколько кривых охапок. До ворот было легко, Замирбек даже пожалел, что рано прервал погрузку. Но перед самыми воротами жестянка встала, едва не располовинив обе рукавицы. Замирбек обошел груз кругом, подергал в разные стороны, поймал момент и снял с тормоза – с большим трудом, но снял, на землю всего пара ледышек слетела.

В воротах волокуша застыла намертво, как и не двигалась никогда. Протискиваться сквозь загроможденный проем стало неудобно, но Замирбек все равно побегал вокруг, приподнимая и выталкивая жестянку с разных сторон. Она не поддавалась, словно примерзшая или прибитая к асфальту. Замирбек понял, что без сброса части груза не обойтись, поежился, представив, как завопит Мартынюк, если увидит, обозлился, скакнул к веревке и рванул так, что чуть руки из плеч не вылетели.

Жестянка с громким скрежетом проползла сквозь ворота и покатила дальше, резко полегчав. Замирбек так обрадовался, что сперва добежал с нею до сливной решетки, а потом уже обернулся, чтобы оценить, сколько там чего рассыпалось.

А ничего и не рассыпалось. Волкуша была полнехонька, а сзади ее придерживал незнакомый парень, по виду земляк. Который, выходит, и позволил Замирбеку лететь так быстро и плавно. Среднего роста, в утепленной спецухе, как у Замирбека, но почище, и в синей вязаной шапке, не как у Замирбека, явно очень мягкой и теплой.

Парень выпрямился, улыбнулся и сказал:

– Салам.

Не совсем парень и не совсем земляк. Постарше Замирбека, хоть и не понять, на пять или пятнадцать лет, смуглый, зато разрез глаз как у местных.

– Здравствуйте, – сказал Замирбек по-русски. – Спасибо, что помогли.

– А как тут не поможешь, – рассмеявшись, ответил незнакомец по-киргизски, но со странным то ли акцентом, то ли интонацией. – Этот хозяин твой как рявкнет: а ну пошел помогать. Я и полетел.

– Мартынюк, что ли?

Незнакомец кивнул, шагнул к Замирбеку, стащил перчатку и протянул руку.

– Анвар.

Рука у него была горячая и с удивительно чистыми ногтями. Недавно здесь, понял Замирбек, поспешно стянув рукавицу и представившись в ответ.

– Замирбек.

Анвар кивнул – знаю, типа, – и сказал:

– Слушай, дубак тут, а? Ну что, сгружаем на раз-два?

Вдвоем они перетаскали кучу и зачистили площадку перед проходной за час. В одиночку Замирбек колупался бы дотемна. Мартынюк, козел, ни разу не выглянул поглядеть, как новичок справляется. Новичок справлялся отлично. То есть он был совершенный новичок: неграмотно ухватывал лом, не знал, под каким углом бить и кидать отбитое, не экономил сил, норовил грузить побольше и идти побыстрее. Но новичок смышленый, старательный и выносливый.

– Дальше что? – спросил Анвар, удовлетворенно оглядывая свежевылупленные и засыпанные песчаной смесью дорожки.

– Дальше по мелочи – снег на газоне выровнять, мусор убрать, а крыши уже завтра… Э, погодь, ты куда?

Анвар нерешительно остановился.

– Ну, газон…

– Вот ты ударник, – с усмешкой сказал Замирбек. – Ну, передовик, в смысле. Понимаешь?

– Да. Теперь да. Не все слова помню, извини.

– Понятно. Сейчас перекур, потом уже дальше работать. А то надорвешься. Курить будешь? – спросил Замирбек, вытаскивая пачку.

Анвар, помявшись, отказался. Не то чтобы дешевыми сигаретами побрезговал – вроде на пачку даже не взглянул, а от дыма, густо пущенного Замирбеком, незаметно отворачивался. Может, бросил недавно, и теперь бережется. Не убережется – с такой-то работой.

– Узбек? – спросил Замирбек, из деликатности выдыхая в сторону.

– Уйгур, – сказал Анвар.

– Бишкек, Джелалабад?

– Ош.

– О, почти земляк, – обрадовался Замирбек. – Из самого или области?

– Столичный житель, ты что. Ош как есть. А ты?

– А я из Баткенской, Кызыл-Кия. Бывал?

– В Фергане бывал. Это же ваш пригород?

Замирбек захихикал и поперхнулся дымом. Откашлявшись, вытер глаза и спросил малость смутившегося Анвара:

– Чем занимался-то до сих пор?

Был уверен, что не скажет, но как не спросить-то. Ошибся.

– Да я, Замирбек, инженер-технолог. Пятнадцать лет на хлопковых комбинатах работал, потом там худо стало, свою фирму организовал. А потом у меня дом сожгли.

– Кто? – удивился Замирбек, тут же понял и обругал себя.

Анвар пожал плечами.

– Ну, кто. Соседи, наверное. Там полулицы ушло – у меня справа киргиз жил, слева узбек, поди знай, кто кого первым…

Замирбек, пряча глаза, запалил вторую сигарету от бычка. Анвар спокойно продолжил:

– Слава богу, один жил – жена с детьми давно уехала, да дети и выросли уже. Ну, я по родне побегал немножко – без толку все. И все говорят: в Россию давай, что как не мужик. Вот, приехал. Как мужик.

– Тут же как раз текстильная фабрика есть, – вспомнил Замирбек.

Анвар кивнул.

– Ага, был я там.

Подробности спрашивать не следовало.

– Да ладно, тут нормально, – сказал Замирбек. – Жить можно, столовая бесплатная, общага… Ну, ты вписался уже, да? Ну вот. Мартынюк хоть орет, но человек невредный.

Анвар что-то беззвучно пробормотал.

– Паспорт отобрал? – догадался Замирбек.

Тот неопределенно кивнул.

– Это нормально, не бойся. Вернет. У нас не рабство, по-человечески, несмотря что новые хозяева. И все равно варианты выпадают. Вон, у нас пацан, таджик один, без образования, на той неделе на стройку устроился, гипермаркет делают, быстро-быстро. Там деньги уже другие пойдут.

– А мне говорили, как раз здесь деньги, – озабочено сказал Анвар. – Особенно теперь.

– В смысле теперь? А, новый директор? Ну, друг, новый директор обычно, наоборот, платить всем перестает. Или увольняет.

Анвар сморщился. Замирбек засмеялся:

– Нас-то не уволят, не бойся. Вот рабочие, я слышал, задергались. У них там слухи всякие ходят, все производство будут менять. И никто не говорит, в какую сторону – а новых уже набирают вовсю. И инженера вернулись, которых еще Неушев уволил. Ну, который прежний хозяин, он в тюрьме сейчас. Жену и любовницу из ружья бамм, прикинь.

– По пьяни?

– Ну да. Хотя он не пил почти. А нынешний вообще не пьет. Его тут потому все и боятся – непонятно, говорят, чего ждать от такого, все перевернет к черту.

– А что там переворачивать-то? И так видики делают.

Замирбек снисходительно оглядел собеседника и коротко, сдерживая себя, объяснил, что такое оборонный завод, как в России делаются дела, кто такие новые директора и куда делись старые. Анвар слушал не хуже, чем работал, внимательно и правильно реагируя на ударные моменты, разве что руками не всплескивал.

Замирбек все-таки увлекся и пел бы до вечера – или там до появления Мартынюка. Холод уберег. На середине длинного описания разницы между бывшим директором, который всем помогал с квартирами-садиками решать, и нынешним, который ввел штрафы, усилил охрану и нагнал в цеха странный народ, Замирбек обнаружил, что пальцами почти порвал себе подмышки. А ноги не чувствуются, и лоб как ороговел.

– Ох, заболтался. Дубак, шапку новую купить надо. Ты свою дорого брал?

Анвар нахмурился, вспоминая. Замирбек сказал:

– Да неважно, я все равно без денег пока – домой побольше отослал, мама болеет. Ништяк, мы привычные, в горах холодней. Давай, Анвар, дальше таскать. Ты если устанешь с непривычки, говори.

Анвар широко улыбнулся, потянулся и бодро сказал:

– Нам, уйгурам, все равно, что долбить подтаскивать, что отдолбленное оттаскивать. Тем более, после пятнадцати лет на вредном производстве.

Замирбек не понял, но согласился:

– Ну пошли оттаскивать.

И снова Анвар впахивал и не роптал. Замирбек даже задумался, не обстучать ли крыши уже сегодня, чтобы провести завтрашний день без напряга. Но посмотрел на багровые мочки ушей, которые новичок растирал тайком – и сжалился. Посмотрел на часы в телефоне – и охнул. С грохотом водрузил последний бак на место и сказал:

– Все, хватит. Пошли обедать.

Обед дворникам обычно приносили в комнату отдыха охранников. Это не всегда было удобно, потому что сами охранники обедали в общей столовой, а к гостеванию дворников относились по-разному. Олег Большой, например, над чурками несмешно подшучивал, а местных чморил – каждый раз почти до драки. Лешу с Димой сдерживали размеры Олега, но Замирбек подозревал, что когда-нибудь не сдержат, и давно прикинул, куда лично он в этот миг исчезнет.

Сегодня, к счастью, дежурили Виталик с Артуром, парни не вредные. Особенно Артур – Заурбек подозревал, что он имеет какие-то корни типа киргизских, но напрямую спрашивать не решался. Фамилия-отчество у Артура были русскими, а глаза – ну, глаза тут у всех довольно разные, это не доказательство. То, что Артур относился к нерусским почти душевно, тоже не доказательство – зато большая радость. Сегодня, например, он позвонил в столовку и попросил не нести еду, пока ребята не пришли. А когда разносчица Ира принесла только один набор судков, Артур без всяких разбирательств и проверок велел немедленно тащить еще один, для приунывшего новичка. Дождался, пока принесут, высказался на тему мудака Мартынюка, пожелал приятного аппетита и вернулся в «аквариум», к пульту с экранчиками.

– О, поджарка! – обрадовался Замирбек. – Слушай, тут готовят – язык проглотишь. Вот попробуй.

Уху Анвар обнюхал с удовольствием, а на второе уставился как на таракана.

– Давай-давай, – подбодрил Замирбек. – Это с виду так, а на вкус нежненько.

– А давай сам, – предложил Анвар, пододвинул ему судок, отхлебнул уху, довольно хмыкнул и участил движения ложкой.

Замирбек смутился, потом понял:

– Ты свинину не ешь?

Анвар повел плечом.

Вот деревня, покровительственно подумал Замирбек. Руки нежные, загар нездешний, опыта нет, паспорта тоже – понятно, что боится всего. Он назидательно сказал:

– Анвар, тут сдохнешь так. Тут все едят – и нам можно, иначе не выжить, понял?

– Не сдохну, – оторвавшись от супа, ответил Анвар – так не по-деревенски, что Замирбек вздрогнул.

Но тут же лицо новичка стало знакомо нерешительным. Он объяснил:

– Не хочу, честно.

Взгляд у него впрямь был честным.

Ну как хочешь, подумал Замирбек и потянул судок к себе. Посмотрим, как ты через недельку запоешь.

Песни до Замирбека не дошли. Анвар, поскрежетав по дну, попыхтев и оглядевшись, высказался по поводу того, как тут славно все устроено. Замирбек без удовольствия оторвался от поджарки и объяснил, что ночуют тут нечасто, у охраны своя общага, на Гагарина, с работягами вместе – туда фиг впишешься, даже не мечтай. И зачавкал, наверстывая.

Едва он почал нежданную добавку, Анвар, допив компот, почти незаметно обмахнул лицо ладонями и сказал:

– Ох, спасибо, друг. Никакого второго не надо. А где тут туалет, не подскажешь?

Замирбек промычал, что сейчас покажет, и начал вставать. Новичок торопливо сказал:

– Не-не, ты так скажи. Через охрану пройти можно? Хорошо, я у них и спрошу. А потом к Мартынюку. Там еще уладить надо, ты не жди.

Замирбек некоторое время прислушивался к звукам за дверью – Артур-то ладно, а Виталик мог и залупиться на тему «Я же внятно предупреждал новичков на территорию без сопровождения не впускать». Залупаться он не стал, а стал смеяться. Насколько расслышал Замирбек, Анвар рассказал анекдот. По-русски он говорил куда громче и напористей, к тому же без акцента. Инженер, без зависти подумал Замирбек. Чтоб тебе это пригодилось.

И вернулся к поджарке, пока не остыла.

От тепла и пережора Замирбек малость осоловел и даже задремал. Проснулся рывком, взмокший снаружи и высохший внутри, допил компот, посмотрел на экранчик телефона и охнул. Новичок шлялся где-то уже сорок минут. А может, давно вышел во двор и маялся там на холоде без дела, стесняясь вернуться на проходную.

Замирбек выглянул в «аквариум». Виталик мельком оглянулся на него и продолжил рассматривать мониторы наблюдения, на которых Анвара точно не было. Артур, подняв голову от сканвордов, удивился:

– Ты здесь еще?

– Ухожу как раз. Да мы там все сделали уже, – негромко объяснил Замирбек, пытаясь задавить акцент и чувствуя, что тот в результате распухает.

Он потоптался, ожидая и опасаясь, что ребята спросят про Анвара. Ничего не дождался, вышел во двор, потом за ворота, осмотрелся, подумал и вернулся на охрану.

– Артур, – сказал он нерешительно. – А новенький давно вышел?

Артур отвлекся от сканвордов и недовольно отметил:

– Не предупредил все-таки. Ну Мартынюк… Короче, там из хоздепа звонили, сказали, что новенького твоего забирают во второй цех, там что-то таскать-сбивать надо.

– Да он не умеет же ничего, давай-ка я… – всполошился Замирбек.

– Спокойно. Тебе сказали домой идти. В смысле, они тебя сперва взять хотели, но там что-то срочное, и оно твоей высочайшей квалификации, понимаешь, не требует. Так что новичок типа сам справится и домой пойдет. А ты прямо сейчас можешь идти. Так что свободен, земляк.

Замирбек пробормотал спасибо, спохватился и уточнил:

– Это Мартынюк сказал?

– Ну, какой-то его там. Сергеев, что ли. Он прямо от трубки Мартынюка спросил, отпускать тебя, нет. Тот отпустил.

Замирбек кивнул и затоптался на месте.

Артур вдруг вспомнил:

– А мне этот новичок твой понравился. Ржачный такой и шарит вообще. Виталь, а? Как он про камеру у второй технички-то, а? У сортира полезней было бы, а?

Виталик недовольно буркнул и несколько раз щелкнул кнопочкой под одним из экранов.

– Ну все правильно сказал, – подытожил Артур. – В охране раньше работал, да?

– Н-нет. Не знаю, – сказал Замирбек и пошел во двор. Дожидаться, если получится, ржачного и шарящего Анвара.

Не получилось, конечно.

Глава 2 Чулманск. Сергей Шестаков

Звонок так не совпадал с нормальной жизнью – если это вот можно назвать нормальной жизнью, – что Шестаков списал его на чудачества кураторов и просто забыл. Пока не напомнили.

Утро вышло удивительно спокойным, но Шестаков его сам разворошил. Взял и наорал на зама по общим вопросам из-за бардака на прилегающей территории. Шестаков орать не очень любил, но, во-первых, после двойного дня жестянщика в выходные даже пеший бросок от остановки вахтовика до проходной превращался в тай-цзи с акробатикой. А Захидов и сам радостно нарвался на встречный, вздумав вякать по поводу того, что завод дворников не напасется округу прибирать. Вот Шестаков и завелся. И про стоимость производственного травматизма рассказал, и личной ответственностью за каждого выбывшего из-за гололеда пролетария пригрозил, и прошлонедельную протечку крыши в третьем цеху припомнил для комплекта.

Захидов умчался бешеными петлями, как спугнутый заяц. Смотреть ему вслед оказалось приятно – а поэтому противно. С волками жить, напомнил Шестаков уже себе и начал планерку.

Новости из директорской жизни разлетались по заводу со скоростью свиста. Замы и начальники цехов вступали в кабинет на манер запуганных медузами купальщиков, здоровались тихо и глаза держали долу – кроме пары необходимых старичков, на полставки работавших фрондерами. Шестаков в очередной раз напомнил себе уволить секретаршу и в очередной раз передумал, когда она принесла кофе. Может, у нее автомат особый, так что любая освоит, неуверенно подумал Шестаков и постановил не отвлекаться на ерунду. И без того было на что отвлекаться.

Третий цех так и не выходил из режима пусконаладки. То есть формально подготовка завершилась, расконсервация оборудования прошла по инструкции и без эксцессов, выдернутые из слабооплачиваемой нирваны поставщики оборудования, поскрипев мозгами, рейсфедерами и что там у них еще участвовало в разработке комплексов АСУ, подтвердили штатность, а Жарков уверял, что модернизация и перевод управления на современную платформу подождут как не относящиеся к первой необходимости по целой куче причин, включая пресловутые военнотайные. Но Еремеев, бывший начальник третьего, настаивал, что оборудование еще не сыгралось, и надо подождать. А сколько ждать, не говорил. И как ускорить сыгрывание – тоже. Шестаков сильно страдал от этого, а еще сильнее – оттого, что не мог Еремеева уволить. Во-первых, его с большим трудом выманили с пенсии. Во-вторых, он так и не согласился подписывать стандартный договор, поэтому оставался круглым неотставляемым и. о. В-третьих, Жарков после консультаций с московскими светилами поставил Еремеева первым в список неприкосновенных. Спасибо хоть список вышел коротеньким.

Сегодня Еремеев порадовал хотя бы тем, что третий цех, скорее всего, запустится в начале декабря. И. о. главного инженера опять насипел кучку оговорок, к тому же начало декабря было сроком, который Шестакову месяц назад мог явиться лишь во сне и в качестве завязки кровавого кошмара. Но Шестаков достаточно изучил ситуацию и Еремеева, чтобы увидеть в объявлении повод для радости. Довольно крупный повод.

Обход территории его в этом убедил. Шестаков начал с третьего – и обнаружил там чистоту, тишину и напряжение за стеклом. Десятки людей в голубых халатах вглядывались во что-то малозаметное, обнюхивали громоздкие, но вызывающие уважение, а не смех, приборы, обменивались короткими репликами и возвращались к чему-то малопонятному и важному. В голове всплыло малознакомое слово «юстировка». Шестаков гнал его, пока пытался разобрать, ваньку инженерный корпус валяет или действительно обеспечивает возрождение работоспособности цеха и обороноспособности родины. Наконец Шестаков решил, что все взаправду, кивнул, покосившись на страшно независимого Еремеева – и вспомнил смысл слова. Глупо, но это Шестакова развеселило и успокоило. Дальнейший обход усилил благодушный настрой. НТЦ бурлил и взревывал. Подъездные железнодорожные пути, закрытые прежним руководством, шустро расконсервировались, пережили экспресс-латание и со следующей недели могли обеспечить нормальное сообщение с узлом «Чулманск-3», что снимало массу проблем, связанных с поставками, отгрузкой, безопасностью и секретностью. Четвертая площадка, где находился так называемый технопарк, была очищена от сброда еще месяц назад. Ремонт шел в полный рост, и с нового года бизнес-центр по-любому будет готов принять нормальных арендаторов. Территория у ворот была вычищена на удивление, так что пара ядовитых замечаний, приготовленных для Захидова, пропала – вернее, была отложена до неизбежного следующего раза. А в первом и втором цеху все было почти штатно. Загрузка, конечно, упала, пока новых работяг не набрали и не обучили хотя бы азам. Поднимется, наберут, обучат – в этом можно было не сомневаться.

Шестаков давно понял, что байки про уникальных специалистов и про пагубность жесткой кадровой политики являются частью неэффективного менеджмента. Уникальных специалистов не бывает, место ушедшего немедленно займет новый, ничуть не хуже. И он, Шестаков Сергей Иванович, русский, беспартийный и злой, ставить условия не позволит ни менеджерам, ни пролетариям. Шестаков специально в первый же день провел собрание, на котором предложил трудовому коллективу исходить из того, что новое руководство – это навсегда, старое не вернется, завод мой, а всякий, кому это не нравится, может уволиться немедленно.

Доля уволившихся оказалась все-таки выше, чем Шестаков рассчитывал – тридцать процентов во втором цеху, под шестьдесят – в первом, а менеджеров еще раньше почти полностью обновили. Не беда: завод вернулся к законным хозяевам ради третьего цеха, до разрухи числившегося первым и главным. В его границах любая динамика по сравнению с 10-летним простоем была положительной. Следовательно, Шестаков действовал в верном направлении. А первый и второй цеха его волновали даже меньше, чем арендные площади на Чернышевского.

В административно-бытовой корпус Шестаков вернулся, когда уже стемнело. В приемной было неожиданно свежо – арбузно не по сезону. Секретарша, упорно смотревшая в монитор, от щелчка двери вздрогнула.

– Простите, что разбудил, Людмила Петровна, – вежливо сказал Шестаков.

– Ох, что вы, Сергей Иваныч. Вас человек ждет… Ждал… Ох, прошу прощения.

Секретарша поправила прическу и застыла с пальцами у виска.

– Людмила Петровна, вы в порядке? Что за человек?

Она проснулась и продолжила вроде по теме, но как-то невпопад:

– Да, он ушел. Приятный такой. Здесь был, сказал, что из главка.

И гаснущим тоном пробормотала:

– Из какого главка?

– Действительно, из какого главка? – подхватил Шестаков, теряя терпение.

– Я да, я могу, – сказала Людмила Петровна. – Он вот тут сидел, а потом сказал, что пойдет – ну и пошел, значит…

– Так, – сказал Шестаков и решительно обошел стол.

Секретарша снова вздрогнула, но напрасно – никаких игр на экране не было. Было начало официального письма сити-менеджеру с просьбой ускорить перевод первых этажей рабочих общаг в статус нежилых помещений. Была у Шестакова одна мысль в связи с этим.

– Ага, – сказал он, смягчаясь. – Да, формулировать тут тяжко. Давайте, Людмила Петровна, кофе попьем. Полегче станет, а? Сделаете?

– Да-да, конечно, – всполошенно согласилась секретарша.

Шестаков шагнул к кабинету, вспомнил утренний разговор с Жарковым и спросил:

– А человек тот не сказал, из какого главка он? Главк МВД, ЦРУ там, или древнегреческий какой-нибудь?

– Нет-нет, – сказала секретарша с улыбкой и снова замерла, будто мучительно вспоминая.

Да что с ней такое сегодня, подумал Шестаков и замер сам. Секретарша медленно произнесла:

– Он сказал – «Морриган».

Сдержаться, приказал себе Шестаков, но опоздал.

– Что?

– Слово незнакомое, вот я и забыла, – радостно объяснила, тоже себе, Людмила Петровна, подняла глаза на начальника, усохла под его взглядом и сбивчиво повторила, судорожно пытаясь понять, ее-то вина в чем: – «Морриган» он сказал. Передайте, говорит, Сергей Иванычу, что я по этому поводу заходил – и попозже зайду.

– Когда попозже?

– Не сказал. Попозже – и все. А потом ушел – я и не заметила… Отвлеклась, что ли… – секретарша снова принялась бормотать.

– Кофе, – напомнил Шестаков и хлопнул дверью кабинета.

Некоторое время он размышлял, звонить ли Жаркову. Выходило, что звонить надо – но что говорить, было совершенно неясно. Приходил некто, брякнул импортное название проекта, в Чулманске никому не известное, и теперь я ой боюсь? Или Жарков именно об этом предупреждал с утра, когда невнятицу нес?

В охрану звякну, узнаю хоть, кто таков, решил Шестаков и потянулся к селектору – а тот ожил и сказал секретаршиным голосом.

– Сергей Иваныч, с охраны звонят.

– Дурдом, – с выражением сказал Шестаков.

– Простите?

– Ничего. Что хотят?

– Говорят, пришли к вам, из конторы, спрашивают, пускать ли.

– Откуда-откуда?

– Из конторы, – секретарша понизила голос. – Ну, из КГБ, значит, ФСБ то есть.

– Ага, – сказал Шестаков. – Это, видать, ваш загадочный гость вернулся. Ну, пусть заходит.

– Хорошо. Сергей Иванович, кофе готов.

– Ну, давайте гостю тоже предложим. Наберется там? Вот и хорошо.

Через пару минут Людмила Петровна, мягко постучав вошла в кабинет и сказала:

– Сергей Иванович, к вам товарищ. Из Москвы.

– Из Москвы даже, – уважительно сказал Шестаков и вполголоса уточнил: – Тот, что ли?

Людмила Петровна, покосившись за спину, отчаянно помотала начесом.

– Эвона как, – сказал Шестаков, откидываясь на спинку кресла. – Тогда я… Ладно. Просите.

Вот о чем Жарков-то говорил, подумал он. Надо было все-таки звякнуть. Впрочем, успеем – сперва выясню, что этому надо.

Гость был молод, крепок, весел, лыс – и, в отличие от большинства московских гостей, не проодеколонен насквозь. Он пожал Шестакову руку и представился:

– Матвеев, Денис, Федеральная служба безопасности. Спасибо, что приняли.

– Вас поди не прими, – пробурчал Шестаков, дождался, пока погаснет ответная вспышка чистой радости, и поинтересовался: – Чай, кофе?

– Да при таком запахе разве выбор есть? – удивился Матвеев. – Кофе, конечно.

Шестаков распорядился и, пока Людмила Петровна не внесла поднос, ожидающе смотрел на Матвеева. Матвеев сдержанно поблескивал макушкой и улыбкой. Пригубили оба, не дожидаясь ухода секретарши. Шестаков кивнул, Матвеев замычал и стал говорить разные слова. Секретарша воссияла ярче лысины гостя.

– Спасибо, Людмила Петровна, – сказал Шестаков. – Харсееву скажите, что я буду свободен минут через двадцать. Так, Денис, э?…

– Валерьевич, – не отрывая чашки от лица, а благодарного взгляда – от удаляющейся секретарши, сказал Матвеев. – Но лучше просто Денис. Да, полагаю, минут двадцать, не больше.

– Хорошо. Излагайте.

Матвеев кивнул, звучно всосал остатки, показав губами, как ему вкусно, бережно поставил чашку и сказал:

– Сергей Иванович, я понимаю, вы человек здесь новый. Но потому ваша оценка как минимум непредвзята. У меня нетривиальный такой вопрос: насколько завод защищен от чужого внимания и влияния?

Шестаков хмуро спросил:

– Удостоверение ваше можно посмотреть?

– Безусловно.

Матвеев встал, шагнул к генеральному и поднес удостоверение к самым его глазам. Перехватить не позволил – улыбнулся, извиняясь.

Шестаков вздохнул, не спеша надел очки, внимательно изучил документ, сличив портрет с моделью, и отметил, снимая очки:

– Тут отдел и специализация не указаны.

– Не положено, – сказал Матвеев, убираясь в кресло вместе с документом. – Но промышленная безопасность в мои обязанности входит, если вы об этом.

– И вы, получается, за всю страну… Ну ладно. Допустим. Теперь по поводу чужих. Кто интересует, конкретней: смежники, шпионы, инвесторы, кто?

Матвеев поднял брови и спокойно уточнил:

– А все в наличии, что ли? Вот все и интересуют.

– Тогда вам не ко мне. Шпионами и диверсантами зам по общим и безопасности занимается, инвесторами – финансовый, смежниками – снабжение и главинж. Я их сейчас предупрежу. И они квалифицированно…

– Сергей Иванович, Сергей Иванович, стоп. Прошу прощения – я с ними, будет нужда, непременно пообщаюсь. Мне хочется ваше мнение узнать.

– Хочется, – пробормотал Шестаков, но решил сдержать раздражение. – Знаете что, Денис, э…

– Просто Денис.

– Валерьевич, – упрямо вспомнил Шестаков. – Я человек, скажем так, государственный. Передо мной конкретную задачу поставили и конкретные сроки. Я должен ее решить и уложиться. Я этим и занимаюсь. Мне отвлекаться на сказки, оправдания и шпионские истории некогда.

– И все-таки…

– И все-таки давайте я для краткости объясню: лично я никакого чужого воздействия на мой завод не ощущал и не ощущаю. Если вы, конечно, не считаете, э… ну вот мой приход сюда и в целом наведение здесь элементарного порядка как раз чужим влиянием. Надеюсь на это, понимаете?

– О да. Я вас правильно понял, здесь это довольно распространенная точка зрения?

– А меня это не волнует, – с почти искренним удовольствием сообщил Шестаков. – Точка зрения, глас народа, любимый дедушка – это все не моя забота.

– Распространенная, – сказал Матвеев как бы про себя.

Шестаков, закинув руки за голову, немного поразглядывал собеседника и вполголоса объяснил:

– Молодой человек. Народ – он как баба. Любит того, кто имеет. Физиология такая. Через полгода, если меня переведут куда, хоть в «Газпром» начальником, ползавода будет плакать и кричать, что кровиночку обидели, а предприятие дьяволу отдали. Даже если этот Неушев придет – ему предъявят ровно то, что мне предъявляют. А-а-а, губят дело всей жизни, всех людей, не допустим, а-а-а. На это оглядываться – себя не уважать. Не советую.

– Спасибо. То есть вы считаете, что арест Неушева – это такой его перевод как бы в «Газпром».

– Не рекомендую меня раздражать, Денис Валерьевич. Смысла и пользы нет. Я предпочитаю сам выбирать поводы для раздражения.

Матвеев смущенно засмеялся.

– Да я и не пытался, выразился неудачно. Тут кругом все говорят, что Неушев из этого кресла в СИЗО буквально переводом и отправился.

– Я если жену и любовницу грохну… Тьфу-тьфу-тьфу… В общем, а кто бы не отправился—то? И при чем тут перевод? – осведомился Шестаков, не меняя расслабленной позы.

Матвеев пожал плечами и, явно кого-то пародируя, сообщил с чужими интонациями:

– Неушев рулил заводом сто лет, ОМГ попросила его подвинуться, он уперся, тут же удачно сошел с ума, убил всех вокруг – и ОМГ забрала «Потребтехнику».

– Кровавый режим как есть. ФСБ взрывала дома в Москве, как говорится, да? Вам виднее.

– А вам?

Шестаков тонко улыбнулся.

– У меня вот такой корочки нет, как у вас, чтобы рассуждать. И ей-богу, вы бы лучше с коллегами своими местными пообщались. А я ничего не увлекательного скажу. Убил – сел, больше ничего. И не сильно интересуюсь. А случайно он именно сейчас свихнулся, специально, или еще как – это вопрос не ко мне.

– Да у меня пока и вопроса такого нет.

– Пока?

– Пока, Сергей Иванович. То есть, прошу прощения, до свидания и всего вам хорошего, – сказал Матвеев, вставая.

Руку он подавать не стал – да и Шестаков специально продолжал держать пальцы на загривке, хоть они и занемели, кажется.

Уже от двери Матвеев спросил:

– Так я могу с вашими замами пообщаться?

– Да вы все можете, – весело воскликнул Шестаков, с облегчением разводя руками. – Мой завод – ваш завод. Как говорится, что душеньке угодно и в любой последовательности.

Он отжал кнопку и попросил Людмилу Петровну организовать встречи товарища со всеми, с кем тому угодно.

Матвеев душевно поблагодарил и притворил открытую было дверь, потому что услышал:

– Вы, кстати, один приехали?

– В смысле?

– Ну, может, с бригадой, и по очереди ходите.

– Ну, я все-таки не из Генпрокуратуры, чтобы толпой сразу, – рассмеялся Матвеев. – Сапсэм один. Так что если вдруг чего надумаете или вспомните – мне и звоните, хорошо? Телефон я секретарше оставлю.

Шестаков улыбнулся и отвернулся к компьютеру. Дождался, пока мягко затворится дверь, потом, после недолгого бубнежа, совсем уже неслышно, вздохнет дверь приемной, а секретарша доложит, что чекист ушел к Еремееву.

И только после этого набрал Жаркова.

Глава 3 Чулманск – Москва. Денис Матвеев

Эти два дня вымотали дико – почти как последняя длинная командировка. Но там хоть более-менее ясно было, в чем подляна и что надо делать срочно, а с чем можно уже не торопиться. А тут ни фига не понятно.

Чулманск оказался вполне ожидаемым городом-при-заводе – ну хорошо, большим городом при большом заводе. А люди там были какими-то неожиданными.

От «соседей»-то9 ничего иного ждать не приходилось. В городском отделе ФСБ приезжего москвича, как положено, встретили кривой рожей и принялись терзаться разными подозрениями по поводу того, что это опять проверка с неминуемыми кадровыми и структурными выводами. Это было нормально. Но далее следовал этап «Точно не по нашу душу? – ну, тогда мы вам не мешаем». Везде следовал, кроме Чулманска. Майор из местного отдела успокоился даже быстрее обычного, но в равнодушие не впал, а упорно продолжал интересоваться, кого товарищ Матвеев знает там да с кем собирается повидаться тут. И явно не верил ни единому слову. Своему слову, что характерно, не верил тем паче.

Остальные вели себя еще хуже. Они показывали бумаги, водили по местам убойной славы и затапливали информацией – но самого поганого разбора. Врали, хитрили, перебрасывали стрелки и кидали косяки куда подальше. Сослуживцы Неушева на ментов, менты на следаков, следаки на прокурорских, те на родственников фигуранта и терпил, а родственников дома не случилось. Единственным исключением, по-своему неприятным, оказался преемник Неушева – он тоже кидал косяки, зато не врал и не хитрил.

Все косяки упирались, как положено, в Москву. Спрашивается, чего приезжал. С другой стороны, как было не приехать-то. И как было не уехать – с чистой совестью и пустотой в секторах сознания, отвечающих за творческие планы и уверенность в будущем.

Хотя бы убедился, что ОМГ, что Жарков и что все неслучайно. Ну и хватит для начала.

Жарков долго ломался и все передавал через секретаршу, что лучше бы на той неделе, потом начал явственно врать про срочную командировку. Принять согласился нехотя, в несуразное время и на пятнадцать минут, которые выкроит до важной встречи с инопартнерами.

Какие там инопартнеры бывают у ОМГ, да еще без пятнадцати десять вечера, выяснять было неохота. Положение обязывало, но куда больше оно обязывало продвигаться по основной теме, хоть миллиметровым ползком – и тут уж было не до частностей.

Их и без того было выше крыши, частностей-то – и в Чулманске, и в дороге, и в Москве. Приходилось организовывать билеты, совать всем в нос различные корки, пересаживаться из машины в метро, делать солидные концы пешком, вернее, бегом, и все равно безнадежно опаздывать, звонить с просьбой задержать самолет-состав-машину-планету на пару минут, выслушивать очередную утомленную отповедь, звереть и успевать в последний миг.

К ОМГ он тоже успел, хоть уже и не чаял. Был нормальный московский вторник. Трафик встал неподвижной кольчугой, не способной ни двинуться, ни позволить выпасть из себя ни единому звену – только вонять выхлопами, слепить стоп-сигналами и иногда истерически гудеть. Когда выдраться из второго ряда все-таки удалось, оказалось, что нереально припарковаться или свернуть на второстепенную. Когда получилось – по бордюрам, замерзшим газонам и почти что по пешеходам, – прорваться в незнакомый дворик, место нашлось самое стремное, за мусорными баками, а метро закопалось в семи трамвайных остановках – причем трамваи не ходили из-за забивших пути машин. А в метро был фарш – оптовая замороженная партия.

Тем не менее, до особнячка на Садовой-Кудринской удалось добраться почти живым, относительно целым, не слишком взмокшим – и за десять минут до назначенного срока. Чтобы успокоиться – и тут же озвереть.

Особнячок был обнесен плотной оградой. Посреди ограды были сомкнутые ворота и калитка с будкой. В будке – бдительный дебил в черной униформе. Ворующий не минуты даже – часы чужих жизней. Он минуту рассматривал паспорт, сравнивал фото с оригиналом, читал вслух имя-отчество, строго, с уральской гнусавинкой, интересовался, а почему такое позднее время и точно ли господин заместитель генерального директора ждет гостя, старательно переписывал все данные в толстую тетрадь почерком пятиклассника-хорошиста, мучительно долго искал пропуск нужного образца и долго, тыкая вполне ухоженным, кстати, ногтем в целлулоид, объяснял, что надо не в карман сунуть, а непременно нацепить на лацкан или воротник, вот прямо сейчас, под пальто, и не снимать, пока не покинете здание. Можно было сказать ему пару ласковых или пригрозить начальством – но это затянуло бы процедуру. А так – дождался многозначительного «Удачи, Денис Валерьевич», мотнул головой и быстро пошел мимо заснеженных елок.

В особняке за елками, как ни смешно, тоже бдел дебил, на сей раз в цивильном костюме, впрочем, стоимостью не сильно превосходящем униформу чоповца-вратаря. Он еще раз проверил паспорт Матвеева, игнорируя шипение и тычки в старательно прицепленный к лацкану гостевой пропуск, – но таки удовлетворился и даже выделил провожатого в таком же черном костюме.

Получилось тик в тик, как в королевской Англии. Даже в просторной и пустой, кстати, приемной посидеть не удалось – Жарков увидел сквозь раскрытую дверь, сложно махнул рукой, приглашая гостя раздеваться-проходить и отпуская провожатого.

Разговор тоже получился вполне английским. Кэрролловским даже.

Жарков смахивал на отставного полковника, строгого, но справедливого – и с пригашенной бровями искоркой. Он тепло поприветствовал, еще теплее попросил документы, охотно порадовавшись утомленной реакции собеседника, со вкусом прочитал имя-отчество – корпоративная традиция у них такая, что ли, – осведомился, чем может быть полезен, на десятой буквально секунде кивнул и начал вещать.

Дорогой Денис Валерьевич, вещал он, стратегические интересы страны, вещал он, и Чулманск – существенная часть этих интересов, вещал он. Останавливался, с непонятной иронией оглядывал гостя и продолжал: завод должен работать, прежний владелец этому противился – противился, следовательно, национальным интересам, а это вредно и ненужно. Стало быть, его нынешнее местопребывание юридически и исторически обусловлено и неизбежно. Кто пойдет против национальных интересов? Я – нет. Вы, наверное, тоже, так, Денис Валерьевич.

Денис Валерьевич хотел поинтересоваться, а кто это так лихо определяет национальные интересы и сносит неинтересы. Но это тоже было лишним. Он спросил про другое: а что, если развитие ситуации в Чулманске не устраняет ущемление национальных интересов, а переносит ущемление, ну, скажем, на другой бочок.

– Это как? – поинтересовался Жарков легко, но со значением. Недобрым.

– Ну, допустим – просто допустим, хорошо? – что Неушев, это как раз бывший владелец, не виноват, что внедрению «Морригана» он не сопротивлялся, а хотел все сделать по правилам и чтобы, это, обеспечить надежность производства и продукта. Соответственно, нынешний, скажем, форсаж – он эту надежность подрывает, а следовательно, и национальные…

– Достаточно, – сказал Жарков с лицом, которое будто сроду не улыбалось. – Я вас услышал и хочу предупредить: вы в минуте от нарушения конвенции.

– Простите?..

Жарков покусал губу, разглядывая собеседника, и снова сделал лицо умеющим смеяться.

– Ах вон как, – сказал он. – Хорошо. Лекции вам читать у меня ни права нет, ни времени – сейчас делегация подтянется, важные переговоры, так что уж простите. Вот вам короткий емкий совет: доложите начальству, скажите, что Жарков указал на опасность нарушения конвенции. Если начальство тоже не в курсе, пусть обратится по инстанции, под кем вы там – Аксючицем, нет, Тракеевым, скорее, так? И вот он пусть все вам объяснит – ну или без объяснений приказ даст, не знаю уж, Леонид Александрович, как у вас в Лесу принято.

– Не понял, – сказал Соболев, холодея.

– Это нормально, – спокойно сообщил Жарков, вставая. – У вас начальник есть, непосредственный? Вот его и спросите. Все, время. Всего хорошего.

Соболев еще пару секунд посидел перед человеком, который видел законспирированные ФИО сквозь документы прикрытия и небрежно швырялся фамилиями замначей СВР, произнесение которых вслух было полновесным уголовным преступлением. Посидел, встал, кивнул и пошел.

От великой задумчивости он едва не забыл пальто, уже на лестнице пожалел, что вспомнил – иногда такие обоснованные возвращения оказываются полезными. Впрочем, Соболев понимал, что в оглоушенном состоянии много пользы из деталей не извлечь. С уже свалившимися данными сладить бы.

Он попытался прийти в себя в вестибюле, неторопливо и тщательно одеваясь, хотел было отдать пропуск старательно смотревшей мимо охране, потом мстительно подумал, что фиг. У кого взял, тому и верну. А то ведь не выпустит еще, сообразил Соболев запоздало, хихикнул и снова сорвался в вычисления: откуда, зачем и что это значит.

Так увлекся, что чуть не проскочил будку охранника насквозь – ткнувшийся в бедро турникет остановил. В будке было пусто и тихо, за отсвечивающим стеклом криво стояла светлая щель – видимо, там была подсобка. Кто-то трепался по-английски – негромко и вдали, на грани слышимости – вроде про то, что еще три дня пробудет в Канаде. Говор американский, откровенно восточный: Новая Англия – Мэн или Массачусетс, но не Нью-Йорк.

Охранник практикуется, мрачно подумал Соболев и рявкнул по-английски:

– Есть кто дома?

Из щели вывалился непонятный шум, а следом – давешний дебил, старательно подтягивающий штаны.

Ага, подумал Соболев, но переключаться было лень, и он продолжил по-бостонски:

– Сэр, могу ли я покинуть наконец сию гостеприимную обитель?

Дебил зыркнул из-под низкого козырька и спросил по-уральски:

– Выйти, что ли?

Ayup, – с наслаждением подтвердил Соболев. Ему чего-то стало смешно.

Дебил протянул руку.

Соболев хотел было хлопнуть ладонью о ладонь по-рэперски, но решил, что это уже перебор. Он вложил пропуск в не по сезону загорелую кисть, кивнул и вышел сквозь пыхнувший зеленым огоньком турникет.

За калиткой было ветрено и казалось сильно холодней, чем во дворе. Особенно холодно было закутанному мужику в ярком пуховике, который вертелся у ворот, вдувая в телефон клубы пара и длинные английские фразы. Натурально бостонские.

Вот это пронизывающий эффект у чувака – сквозь две стены слышно, уважительно подумал Соболев, машинально соображая, чего янки так орет про ржавчину. А, это ж имя такое – Расти.

Амер прервался, сунул телефон в карман, повертел головой, отыскивая провожатого. Тот деликатно стоял поодаль в коротком пальто и вязаной шапке – как Соболев, в общем. «Сосед», как минимум.

Они внимательно оглядели друг друга, пока амер, путаясь в ногах и словах, которые считал русскими, пытался пройти в калитку, не сбив Соболева. Не врал Жарков про встречу – этого янки и ждал.

В голове у Соболева мгновенно возникли три блестящих плана вербовки или просто контакта с американцем, который, раз уж приперся в ОМГ, знал всякое про оборонное машиностроение США и мог – чисто теоретически – частью знаний поделиться.

Соболев извинился и шагнул назад.

Не место, не время, не судьба.

Он отвел глаза от покачивающейся калитки, поднял шарф повыше и зашагал к метро.

Слежки он не заметил. Без средств импульсного перехвата это было нереально.

Глава 4 Москва. Адам Дарски

В ноябре в России темно, холодно и случаются революции. Это все, что Адам знал про ноябрьскую Россию. Знал, верил и совершенно не собирался проверять. Но сработал фактор мастера.

Фактор был трудноописуем, как стиль всякого классного игрока, а от противного описывался незамысловато: «Нормальные люди так не делают». Но у нормального человека обороты не росли на тридцать процентов в год, особенно в плотном и специфическом бизнесе безопасности. У Boro Security росли. А в прошлом дохлом году, когда все сели на копчик ровно и старались не дышать, выросли на пятьдесят четыре процента. Мастер не сидел, а метался по всему миру – и Адама метал так, что Адам за неполный год выправил золотую карточку.

Теперь можно было замахиваться на платиновую. Страшно не хотелось – а куда деваться.

Мастер позвонил из Канады – судя по богатому звуковому сопровождению, из самой середки леса, заваленного снегом и, не исключено, вывороченными соснами (иголки которых завязаны в ирокезскую надпись «Гуроны сосут»), а также веселыми бульдозерами и лесорубами в масках хоккейных вратарей. Мастер не включил изображение, хотя скайп позволял. Позвонил и сообщил, что тут все гладко, но требуется еще несколько дней, а тем временем надо расковырять русскую тему – так что отправляйся, солдат, в Москву…

Мы же принципиально не работаем с Россией, ты сам в восьмом запретил, возмущенно заорал Адам. Мастер хладнокровно сказал, что бывают исключения, подтверждающие правила, и сейчас под его чутким руководством происходит именно такое исключение. А чего в Москву, а не сразу в Чудо… Челяб… Чулманск, осведомился Адам, попутно утвердившись в мысли, что исследователи, удивлявшиеся заковыристости русской души, не пробовали говорить по-русски. А вот в Чулманск ни в коем случае, сказал мастер тоном немецкого капрала и приступил к чуткому руководству.

Адам слушал полминуты, потом замотал головой и громко предложил: «Может, по почте?»

«Это испытание, солдат», – громыхнул мастер в трубку, привычно проигнорировал ответный гром и продолжил неторопливо швыряться именами, городами и тезисами.

Адам, оскалившись, писал на диктофон. Потом все стер, чтобы по-честному. Пару пунктов проверил, с совершенно удовлетворительным результатом.

Но сперва, понятно, завершил разговор с мастером – естественным вопросом: «Мастер, а если пошлют?»

«Не пошлют, – сказал мастер. – Узнай телефон Жаркова, звони прямо ему в приемную через сорок минут, у них как раз рабочий день начинается.

У Адама день как раз заканчивался, причем не рабочий, а календарный. Напоминать об этом был глупо, оставалось выполнять и надеяться, что все-таки пошлют.

Какое там. Вот за это Адам ненавидел мастера особенно тепло и нежно – за то, что, гад, не ошибался. Волноваться пришлось всего пару минут, что его соединяли с Жарковым, до работы, между прочим, еще не добредшим. Потом с Адамом общались как с давно потерянным дедушкой-миллионером – и по телефону, и по почте, куда он отправил подготовленный, оказывается, мастером проект декларации о намерениях. Русские так пылко возжелали принять на себя расходы, связанные с проездом и проживанием, что Адам устоял лишь из-за категорических инструкций мастера. Зато не устоял перед приглашением приехать, увидеть настоящую Россию и договориться о чем возможно, а по остальным вопросам определить параметры дальнейших переговоров. Таковы были инструкции, опять же.

То есть сначала Адам не поверил, что ехать надо прямо сейчас. Мастер о такой возможности предупреждал, но это же мастер, а нормальные люди так не делают. Русские, понятно, тоже ненормальные, но по-другому. У них и пословица есть про медленные сборы и быструю езду. Русский военный концерн – не коммерческая радиостанция Кинг Сити, Орегон, приглашать первого дозвонившегося в гости, да немедленно, ему не полагается. Но пригласил, наобещал, ничего не требуя взамен, и был ласков до омерзения – так, что Адам дрогнул, решил не ехать и позвонил мастеру с твердым намерением ровно это и объявить. Может, даже без основания. Сейчас не холодная война, но мир довольно холодный, особенно в России. И проверять это лишний раз никому не – ну и так далее.

В скайпе мастера не было, а звонок он сбросил. Адам обрадовался – теперь и объясняться не надо, а потом все можно будет обосновать, сославшись на сброшенный звонок.

Мастер перезвонил через пять минут и первые пятнадцать секунд даже слушал. Потом начал говорить. Немного спустя – можно было сказать точнее, но не хотелось даже глазами возвращаться к чему бы то ни было, связанному с этой беседой, – Адам пятый и совсем уже нервный раз воскликнул «Ладно, ладно, сделаю», нажал отбой, порычал на низкую луну и набрал Москву.

Новый рабочий день мог оказаться бесконечным, а оказался многоконечным. Точнее Адам сказать не мог, потому что сбился со счета на третьем, кажется, конце. Первый он опрометчиво обозначил, когда завершил переговоры с оформлениями, за пять минут доехал сквозь синюю пустоту и желтое мигание светофоров до дома и вырубился, едва покинув душ. Второй очевидный конец вахте пришел вскоре после обеда, который Адам раздраженно пропустил, потому что надо было добить и отправить в инженерный корпус итоговый меморандум по согласованному техзаданию. Адам это сделал – и мог чувствовать себя свободным аж до аэропорта. Третье очевидное завершение рабочего дня случилось в самолете, отправлявшемся в завтрашний день, который досрочно наступил в Старом Свете – вопреки старости света, репутации России и здравому смыслу. Адам смолол пресный ужин из морепродуктов, посмотрел вслед жгучей стюардессе, подумал, что было бы неплохо – и проснулся от ее вопроса про предпосадочную выпивку. Вообще такие вопросы были лучшим будильником, но не при двух сотнях свидетелей. Опять проспал свое счастье, мелькнуло сожаление в незатекшей части мозга, и Адам устремился к новым завершениям дня.

Они не заставили себя ждать.

Очередной календарный перескок Адам едва не устроил себе, выглянув в иллюминатор. Он был готов ко снегу – но к такому поди приготовься. Снег не шел, но был везде – и выглядел не по-рождественски, и даже не по-арктически. Он был тусклым, подержанным и безнадежным, как в европейском фильме про первую мировую войну. Выходить в него не хотелось. Хотелось завернуться в плед и, не вылезая, потихоньку дождаться обратного рейса. Ну или хотя бы вознаградить себя беседой со стюардессой – чтобы она упрашивала, а Адам обаятельно капризничал. Вместо пуэрториканки подошла квадратная азиатка с такой умелой улыбкой, что снег на ее фоне показался довольно привлекательным. Адам молча собрался и выскочил в объятия русской зимы.

Ради Адама русская зима приняла облик похожего на профессионала-средневеса парня при табличке, дешевом галстуке и плохом, но понятном английском. Сергей деловито свез Адама в гостиницу, дождался – не исключено, что под дверью, – пока тот отметит очередную кончину дня душем и коротким пересыпом. Потом, почти не интересуясь мнением дорогого гостя, выгулял его до ресторана русской кухни, где Адам честно отказался от всего, но все равно налопался до треска в боках. Треск был, кажется, натуральным. В ресторане-то его скрадывал вездесущий лаунж, а вот в джипе угрожающие звуки разнеслись, кажется, на весь салон. Адам не успел толком постесняться: вырубился. Потом вырубился еще раз и еще раз. Наконец осознал, что выспался окончательно, с силой потер лицо ладонями и спросил:

– Долго еще?

Сергей повел плечом и сказал что-то не по-английски, но, кажется, и не по-русски.

Адам завозился, потянулся, огляделся, охнул и спросил:

– А давно едем?

– Давно, – со вздохом признался Сергей.

Адам посмотрел на часы и охнул снова. Ехали полтора часа.

Впрочем, «ехали» было слишком сильным термином. Машина стояла. Насколько подсказывало подсознание, стояла она и раньше. И все-все-все машины вокруг стояли, как голодные крепостные, еще не родившие концепцию бунта. Вокруг салона специально для Адама раскинулся флаг исторической родины – рубиновый свет справа и вперед до дырки тоннеля, белое полыхание слева и вперед до дырки тоннеля. Салон джипа, несмотря на фильтры и неумеренные ароматизаторы, сам превращался в дырку тоннеля, душного и загазованного.

– Вторник, – сказал Сергей, будто это все объясняло.

Возможно, это действительно все объясняло.

Днем Адам убедился, что водил Сергей мастерски и втискивал Lexus в щель, скудную даже для малолитражки. Но сейчас разогнаться не то что велосипедист не смог бы – голодной Дюймовочке пришлось бы выступать с оглядкой и недолго.

Пару раз Сергей победил пространство, время и логику сказки вместе с правилами дорожного движения. Он сумел продраться в правый ряд, влезть парой колес на скользкий бордюр и сделать сотню метров по тротуару и почти по прохожим. Прохожие спокойно уворачивались, как от привычной помехи. Адам был непривычным, но предпочел зажмуриться и откинуться на спинку, чтобы удержать равновесие в перекошенном салоне и не увидеть лишнего.

Надолго его не хватило. Сергея, впрочем, тоже. Джип, мягко качнувшись, остановился в дюйме от запорошенного снегом страшно неуместного здесь и сейчас Mercedes-купе. Mercedes был припаркован, как и еще десяток машин перед ним.

Сергей извлек откуда-то снизу мигалку вполне полицейского вида, опустил окно и постучал мигалкой в черное стекло урчавшего рядом внедорожника, близнеца Lexus, в котором сидели Сергей с Адамом. В Штатах такие были отличительным признаком всасываемых климаксом университетских профессоров. Стекло опустилось. Водитель соседнего внедорожника улыбнулся, пошарил под пассажирским сиденьем, извлек оттуда мигалку – тоже близнеца – и показал ее Сергею.

Стекло поднялось. Сергей закрыл окно, повертел мигалку в руках, что-то пробормотал и спрятал обратно. Повернулся к Адаму и виновато сказал:

– Видите, дорога занята, а мы опаздываем. Может, предпочтем пеший переход?

«Предпочтем» Адама умилило, ситуация в целом позабавила – к тому же он терпеть не мог злостных нарушителей дорожных правил. Но уточнить все-таки было нелишне:

– А идти далеко?

– Нет-нет, здесь рядом. Около… нет, если в футах… в ярдах… Полмили, не больше.

Получилось, может, и меньше. Правда, идти Адаму и Сергею пришлось так извилисто и быстро, да с таким скольжением, что было уже не до измерений. Но на часы Адам смотрел и зафиксировал, что дорога отняла двадцать минут, причем в последние десять темп пришлось сбросить – после того, как Адам все-таки грохнулся. К счастью, на выставленные ладони и не больно.

– Москва, – сказал Сергей тем же объясняюще-извиняющимся тоном, что и давеча про вторник. Адам извинение понял и принял безоговорочно, но зарубил спросить с мастера за такую командировку по максимуму.

Тут Сергей, перестав обозначать утомившую уже поддержку под локоток высокого и падучего гостя, сказал:

– Все, пришли, нам сюда, – и показал на ворота в глухом заборе старинного вида. – Вот ОМГ.

ОМГ, в рифму охнул Адам, с ужасом вспомнив, что забыл позвонить мастеру. Мастер просил связаться для последнего инструктажа минимум за полчаса до встречи с Жарковым. Адам это дело заспал и зашагал. Вспомнил только сейчас. Лучше поздно, упрямо подумал он еще раз, извинился перед Сергеем и достал телефон.

Мастер ответил сразу и на сей раз словно из студии. Выбрался из дебрей, понял Адам, и вывалил подготовленную формулировку «Все, мы готовы к встрече», правдивую и избавляющую от уточнений.

Пронесло: мастер риторически подивился ночному часу, выбранному для встречи, и деловито принялся вталкивать в Адама оба сценария разговора, расписанные по репликам и чуть ли не по вздохам. Адам внимательно и бестрепетно выслушал все эти «А когда он скажет, что раз так, то нет и смысла в беседе, ты скажешь, что с прежним руководством смысл был очевиден – с 70-процентной локализацией производства и выходом на готовую продукцию в течение двух лет», подтвердил, что все понял и, покосившись на деликатно отошедшего Сергея, вполголоса рявкнул, что да-да, про передачу документации непременно скажу, впроброс, но четко. И поинтересовался, почему всем этим надо заниматься именно сейчас. Да я верю, верю, и твоим данным, и твоим источникам. Но раз они велят придавать первоочередное значение и форсировать, чего ж ты сам всем не занялся, а меня как флэшку используешь? Да я помню, что в Канаде и минимум неделю – я не понимаю, с какого бодуна Канада возникла и почему нельзя ее было отложить, раз нам Москва так стратегически необходима? Про Канаду ты ни разу не говорил, и никаких наших интересов там я не припомню. А, Расти? Расти?

Расти молчал. Адам посмотрел на экранчик, потом вслушался: сигнал шел, в динамике что-то шуршало, шевелилось и неразборчиво восклицало. Адам послушал еще немного, пожал плечами и решил поскорей заканчивать. Топтание на месте не грело, да и Сергей из деликатного удаления довольно выразительно поглядывал то на подопечного, то на часы. Адам сам глянул на часы и выразительность остро оценил – но для очистки совести все-таки сообщил в трубку, что все понял, все запомнил, так что не беспокойся, о результате отчитаюсь, давай, Расти, до связи.

Адам рванул к дверце рядом с воротами, едва не сбив подвернувшегося плотного парня, одетого, как советский диссидент из голливудского фильма, извинился, использовав половину известных ему русских слов, юркнул в будку, где было не теплей, но темней, чем на улице – и тут телефон запел Синатрой. Расти в свое время назначил Адама невольным исполнителем «My Way», а Адам в ответ и в память о британских корнях заставил мастера звонить секс-пистолзовской переделкой того же хита. Сперва это веселило Адама, потом он привык, а теперь испугался. Он слабо представлял, можно ли пользоваться мобильными телефонами на контрольных пунктах русских военных концернов, поэтому выдернул телефон и нажал кнопку приема со скоростью Уайетта Эрпа. И едва не выронил трубку, потому что мастер рявкнул во весь голос и чуть ли не в объемном звучании:

– Адам, ты где сейчас?

Адам вздрогнул, затравленно оглянулся и отчаянно прошипел, кажется, на пол-Москвы:

– Расти, все, я уже вхожу за их периметр, потом перезвоню!

Снова сунул телефон в карман, даже выключив, и долго не мог понять, что же не так.

Очень многое было не так.

Контрольный пункт представлял собой коридорчик с турникетом, торчащим из неказистой кабинки – примерно из такой в Адамовом детстве жирный Сарни торговал жуткими сэндвичами, хотя арестовали его не за них, а за толкание крэка. В России полиция тоже была на высоте: в кабинке не оказалось ни Сарни, ни его местного аналога, ни кого бы то ни было. Адам решил, что вопиющая вакансия связана с поздним часом, тем более, что турникет горел зеленым. Втиснувшийся следом Сергей, похоже, так не считал. Он постучал по стеклу, всматриваясь в засвеченную щель, крикнул, видимо, имя, которое Адам не разобрал – но точно не Сарни. Просунул руку в окошко, что-то там с трудом переключил и коротко переговорил по селектору из неудобной позиции. Адам прошел через турникет, вроде понял, в чем странность, сделал уже шаг назад, но потерял мысль: Сергей вернулся в нормальное положение, неловко улыбнулся и пригласил продолжить путь, потому что время.

И с Жарковым все оказалось не так. Адам готовился увидеть или зловещего мозгляка, или лоснящегося борова под охраной десятка головорезов. Но вице-президент ОМГ был один, внешность имел крайне интеллектуальную и утомленную, к тому же общался на диковинном английском с головокружительным запасом слов, казенным построением фраз и жутким произношением – даже не славянским, а каким-то древнегерманским. Адам решил на этом фоне славянскими богатствами не сверкать. Но Жарков сам осведомился:

– Вы не из русских будете?

– В какой-то степени, – ответил Дарски, широко улыбаясь и впадая в счастье от того, что его не слышит деда Джо, он же дзядек Юзеф. Дедушка любимого Адамека за такой ответ удавил бы. Руками. Из-под земли. Быстро и наверняка.

Не так вышло и с беседой. Адам верил, конечно, в умение мастера смотреть на пять шагов вперед и влезать в головы незнакомых людей. Но до откровенного камлания «Если он скажет так, то ты скажи вот так», да еще всего с двумя-тремя вариантами развития событий, мастер раньше не опускался. А Адам не насиловал память, исходя из того, что безупречно сцепленные, логически обусловленные и лексически совершенные последовательности Расти Харриса распадутся стаканчиком конфетти на второй секунде живого диалога.

Пришлось не насиловать даже, а драть в условиях, приближенных к боевым. Потому что разговор пошел по сценарию номер два, агрессивно кооперационному – и достиг пика, когда Жарков, потерев висок, сказал: «Раз так, то нет и смысла в беседе». Адам, холодея, улыбнулся и почти без запинки повторил за ожившим в височной доле голосом мастера: «Очень жаль. С Неушевым мы видели вполне определенный смысл: семидесятипроцентную локализацию производства и выход на готовую продукцию в течение двух лет».

Жарков улыбнулся так широко, что Адама махом, с занемевшей макушки до отсыревших пяток, ошпарили все слышанные и читанные ужасы про русский бизнес, бандитский режим и методы КГБ. Но то ли шляхетская кровь взыграла, то ли подействовали камлания – или ступор раз в жизни накрыл вовремя. Адам заулыбался в ответ, лихорадочно соображая, куда бежать и кому звонить в случае чего – даже телефон посольства не выписал, дурак.

Жарков убрал улыбку, по-лошадиному выдохнул и сказал почти жалобно: «Неушев, Неушев. Будто мимо него дороги не ходят. Ну хорошо, давайте считать, что я это понял и зафиксировал как существенное условие. Попробуем рассмотреть остальные условия и результаты».

И собеседники соскочили в сценарий номер один, по которому благополучно мчались минут пятнадцать. Надо очень хорошо знать людей – не людей вообще, а вот этих конкретных, или хотя бы социальную группу, к которой они принадлежат, их повадки, манеры, ценности и вокабуляр, – чтобы так точно вырезать будущее из невнятного прошлого, вяло размышлял Адам, пока оперативная память выщелкивала из него одну за другой готовенькие реплики – как пули из обоймы. Мастер этих людей и группы не знал и знать не мог, никак. Значит, он был все-таки гений. Что и требовалось доказать.

Даже обидно немножко.

Предписанный сценарий финишировал предписанным взаимным удовлетворением и ритуальным обменом обещаниями. Предписанными же. Жарков настаивал не на недельном, а на трехдневном сроке подготовки первой документации, зато легко согласился именно с двухнедельным паллиативом, а потом, как и предсказывал мастер, предложил гостю окунуться в кипящую жизнь вечно юной Москвы.

Прошедший день был достаточно длинным и странным, чтобы растягивать его еще и кипящими удовольствиями. Это понимал даже вечно разъедающий Адама тестостерон, который на сей раз булькнул чисто символически и обрадованно затих на первом же слоге древней формулы «В следующий раз непременно». Уезжать, в конце концов, он пока не собирался. Жарков это понял и пообещал вернуться к теме завтра. Весьма многозначительно пообещал.

В радости от того, что все сделал как надо, а также в переигрывании предварительных треволнений Адам провел всю дорогу, теперь удивительно короткую, до джипа и гостиницы. Он напрочь забыл про глодавшую его странность недавнего ощущения. Тепло распрощался с Сергеем, принял душ, напевая и сдержанно сожалея о своей утомляемости, опасливости и моральной устойчивости, и почти уже решил отринуть глупые страхи. Но постель была томительно широкой и мягкой. Полежу пять минут, а там и с грехами определимся, подумал Адам, присел – и вскинулся уже глубокой по всем меркам ночью. За разноцветно озаренным с улицы окном падали крупные перья снега, в комнате густо стояла тишина, изредка надрываемая ширканьем автомобилей, а в голове такую же густую тишину обминало со всех сторон бессмысленное словосочетание «Объемное звучание».

Нет, не бессмысленное.

Телефон Адама не поддерживал объемного звучания. Он племяннице на день рождения такой вручил, а сам был человеком взрослым, серьезным, немузыкальным и с острым слухом – потому купил стандартный смартфон. А голос мастера в той как бы сарниной будке доносился с обеих сторон. Функция объемного звучания возникла в стандартном смартфоне самостоятельно. Каким-то чудом.

Если не допускать, что чуда не было, а мастер звонил Адаму, стоя в паре шагов от него. В будке Сарни, например.

Адам некоторое время поразмышлял о Канаде, России, лесорубах, кагэбешниках, скрытых технических возможностях и прочих чудесах. Протянул было руку к телефону, уронил ее, а заодно и всего себя. И блаженно выключился.

Boro Security не занималась изучением чудес.

Пусть уж как-нибудь пребудут сами по себе.

Глава 5 Москва. Леонид Соболев

– Андрей Борисович, что значит конвенция? – спросил Соболев, страшным усилием заставив себя поздороваться.

Забежать в собственный кабинет или скинуть пальто он заставить себя не сумел. Может, слишком боялся, что Егоров, как нормальный человек, будет наслаждаться вечером в кругу семьи, а не ждать взмыленного сотрудника в офисе.

Егоров ждал. Не исключено, что не Соболева именно ждал, а ваял недалекое и по возможности нестрашное будущее в рамках, обозначенных любимым начальством. Дождался все равно Соболева.

Когда Егоров поднял лицо от монитора, глаза у него были как у оперного певца в разгар арии Жермона, но сразу стали как у больной собаки. Егоров моргнул, еще и еще, поднял руку, вытирая выступившую слезку, и невнятно уточнил:

– Вы кроссворд про Бендера разгадываете, что ли?

– Никак нет, – сказал Соболев, чувствуя, что начинает потеть.

Потоптался и принялся рассказывать. Примерно на середине рассказа он все же снял пальто и положил его на спинку гостевого стула. Да и сам уселся, потому что Егоров показал, что начинает сердиться.

Показал он это как бы между прочим. А сам, казалось, углубился в выхаживание переутомленных глаз: тер их костяшками, промокал салфеткой и даже закапал веки из флакончика, прятавшегося в нижнем ящике. Соболев знал, что это как раз означает предельное внимание. А вот когда Егоров пялится тебе в глазное дно и лицо делает похожим на сетчатую чашу РЛС, это паршиво, ибо начальник ушел в собственную думку и на тебя время тратит из неведомых, но малосущественных соображений.

Соболев попытался описать чулманскую беготню покороче, но Егоров уточнил:

– Что с мужчиной Неушевым все-таки?

Соболев жмакнул губами, но решил, что быстрее будет не спорить, а ответить на вопрос так, чтобы больше к нему не возвращаться.

– Неушев в СИЗО, обвиняется в убийстве жены и любовницы. Вернее, любовница пока жива, но чисто символически – месяц в коме лежит, вряд ли выйдет уже. Виновным себя не признает. Все, кто его знает, от ситуации в шоке, но в виновности не сомневаются – мужик, говорят, горячий, да и доказательств куча. С женой были трения, не прилюдные, но слухи доходили. Вроде подружку молодую завел, а потом – обеих из карабина. У завода загородный дом есть, для приемов и так далее. Вот там всех и нашли. Женщины в коридоре вповалку, ну, их в голову обеих. А Сабирзян Минеевич в гостиной, без сознания и с карабином на коленях.

– Какой-какой Сабирзян? – переспросил Егоров, поднял брови навстречу ответу и вполголоса сказал: – Да… Бедный мужчина. А чего в отрубе-то? От переживаний?

– Возможно. А возможно, от полуграфина водки. Хотя, говорят, он не пил практически.

– Тут запьешь. Вину не признает, я понял, а что говорит?

– Ничего. В первый день, двадцать пятого, сказал, что никого не убивал, и замолчал. Так и молчит с тех пор.

– Двадцать пятое, первый день. Оригинально. А если он не убивал, то кто? Там еще был в доме кто-нибудь во время убийства, враги в масках? Или, может, я хэзэ его, одна из баб так тонко отомстила – другую грохнула и себе заряд в башку. Следаки что говорят, другие версии отрабатывались?

– А зачем? – сказал Соболев.

Егоров кивнул и то ли спросил, то ли констатировал:

– И завод без паузы, но с песнями переехал к ОМГ.

– Ну вот это и смущает. Тем более, там схема очень интересная с отчуждением акций. Бумаги на жену были записаны, и, кстати, у следаков как версия идет, что дама могла включить хозяйку и мужа попыться от управления отодвинуть – а он то ли психанул, то ли пытался стороннее убийство сымитировать, а акции получить обратно как наследник жены. Что характерно, акции перед самым инцидентом были арестованы по иску налоговой и смежников, завод арест обжаловал, суды были уже после всей этой бойни, в итоге завод процесс слил.

– Слил, – повторил Егоров, снова уткнувшись в монитор. Соболев хотел извиниться за жаргон, но начальник поинтересовался:

– Специально слил?

Соболев пожал плечам, спохватился и сказал вслух:

– Даже при желании мало что сделать удалось бы. У Неушева связи и в Москве, и там, у себя. Потому и держался так долго. Но убийцу поддерживать никому не интересно. Его слили, виноват, а дальше само пошло. В совете директоров без Неушева три клерка остались, я с одним говорил, он трясется как этот, зато на новеньком джипе рассекает. Пугнули и купили явно. Остальных, наверное, тоже. Короче, пока «Потребтехника» у ОМГ в доверительном управлении, или как уж это называется. Они уже весь менеджмент сменили, нового гендира поставили – ох серьезный мужчина, антикризис так и прет, убивец хостов. Виноват. Он такой вечный зам, на куче важных предприятий вторым-третьим был, наконец до генерала дорвался. «Мой завод», говорит, важно так. Но взялся по полной. Производство все перелопачивают, секретку восстанавливают, вся администрация и «соседи» на ушах, чуть вопрос задашь – огонь на поражение открывают. Я так понимаю, сейчас они сделают допэмиссию, доли Неушевых размоют, и вопрос закрыт. ОМГ полный хозяин, здравствуй, «Морриган».

– Так акции же арестованы.

Соболев махнул рукой, и Егоров хоть и не смотрел, даже переспрашивать не стал. Спросил про другое:

– А мужчина Неушев пацифист, что ли, или пораженец? Как он умудрялся столько от оборонзаказа отпинываться, если «Потребтехника» впрямь головное предприятие по «Морригану»?

– Там немножко не так все было. Если в двух словах: головным предприятием был ЧМЗ, Чулманский машиностроительный, а «Потребтехника» с боем отделилась от него лет пятнадцать. Неушев как раз ее создал из цехов, которые шлепали всякие проигрыватели и прочие, как уж это…

– Товары народного потребления. Интересно. Выделил и, я так понимаю, раскрутился. А большой завод куда делся?

– А большой завод сдох совсем, и его лет пять назад Неушев под крыло «Потребтехники» взял. Не добровольно, местные власти сильно попросили. Ну он и взял – на правах маленького завода.

– И я хэзэ его, зачем он согласился.

– Из цикла «Нельзя отказаться», Андрей Борисович. Ну, он взял ЧМЗ, помусолил, попробовал выбить госфинансирование по оборонной линии, потом с потенциальным противником что-то замутить – с евреями встречался, с амерами, с китайцами. Все без толку. Он тогда плюнул, выкинул все остатки в мобмощности, а ЧМЗ влил в «Потребтехнику». И вот когда эту процедуру завершил – довольно быстро и круто, говорят, завершил, невзирая на вопли, угрозы и затраты, – появилась ОМГ с идеей «А давай ты нам отдашь завод обратно».

Загрузка...