За землю отчую.

Несколько раз Гордей подсаживался к Федору на привалах, пытаясь поговорить с ним по душам. Тот вначале отмалчивался, неохотно отвечал на расспросы. Но атаман был настойчив. Несмотря на все, он по-прежнему испытывал расположение к порубежнику, который когда-то его спас. Подробно рассказывал ему о делах ватаги, о своих сподвижниках, как бы невзначай интересовался его

прежним крестьянским жильем-бытьем. Это невольно будило в Федоре воспоминания о горьком отрочестве, в голову приходили мысли, что и сам-то он лишь благодаря случаю избежал участи своих нынешних спутников. Действительно, повстречай Федор в ту пору, когда сбежал от расправы в лес, не воеводского сына, а разбойную ватагу, он бы наверняка пристал к ней.

И предубеждение, которое Федор питал к лесовикам, постепенно рассеивалось. Может, оно бы и вовсе исчезло, если бы не то равнодушие, с которым, по мнению Федора, относились ватажники к тому, что происходило вокруг. На привалах они распивали мед, смеялись, грубо подшучивали друг над другом... Но Федор заблуждался. Большинство лесовиков были жителями великого княжества Московского, они родились и выросли во времена многолетней передышки от кровавых ордынских набегов. Многие из них прежде побывали в ополчении и сражались на Куликовом поле. Им были чужды страх и безысходность, так долго терзавшие души их предков. Кажущиеся спокойствие и безразличие лесовиков были напускными.

ГЛАВА 10

Земля под копытами коня осела, стала проваливаться. Василько рванул узду, поднял жеребца на дыбы, бросил в сторону. Холодный пот прошиб всего: «Еще миг, и быть ему из-за тумана в балке!..»

Порубежник понесся вдоль оврага. Расстояние между ним и ордынцами сократилось. Над головой со свистом пролетело несколько стрел, усилился настигающий топот погони.

Овраг уводил Василька все дальше от леса. Наконец он миновал его. Но впереди лежала новая преграда. Под копытами коня захлюпала болотная вода, блеснув, разлетелись брызги. Пришлось опять свернуть в сторону. Понукаемый всадником, жеребец убыстрял бег. Преследователи отстали, их уже едва было видно, хотя туман стал рассеиваться. Доскакав до опушки леса, Василько вздохнул с облегчением: «Ушел-таки от ордынцев! — Погладил коня по лохматой гриве.— Добрый мой Воронок, и на сей раз ты меня спас».

Порубежник углубился в лес. Он рассчитывал, что быстро доберется к берегу Уны, но солнце уже перевалило за полдень, а впереди по-прежнему простирались глухие лесные дебри. Густые заросли орешника и волчьего лыка наставили его спешиться и вести коня в поводу. Где удавалось, обходил буйно разросшийся кустарник, а где и прорубал дорогу. Стало смеркаться, а реки все не было. Перепрыгивая с ветки на ветку, над его головой проносились рыжие длиннохвостые белки. То и дело из кустов выскаки- вали зайцы и косули. Неторопливой рысцой прошел мимо лось. Поняв, что заблудился в незнакомых местах, Василько решил возвращаться... «Дойду до степи, а там будет видно...» И повернул обратно.

С прошлого вечера порубежник ничего не ел и теперь едва держался на ногах от голода и усталости. Можно было бы подстрелить какую-нибудь дичь, но уже совсем стемнело — зверье и птицы попрятались на ночлег. Несколько раз Василько падал — то зацепится за стелющиеся по земле ветки, то споткнется об поваленное дерево, однако снова поднимался и шел, словно одержимый, пока не вышел к реке.

Было уже за полночь. Василько повалился на мокрую траву и долго лежал не двигаясь. Наконец принудил себя встать, подошел к Ворону, расседлал его и привязал к дереву.

«Добре, хоть до Упы дошел. А в ночи все одно ни к чему перебираться на другой берег...» С этой мыслью и уснул. Спал беспокойно: слышал сквозь дремоту фырканье коня, уханье филина, отдаленный волчий вой.

Утром порубежник подстрелил глухаря, развел костер — трут и огниво всегда были при нем в мешке, который висел на поясе. Зажарив, съел птицу, попил речной воды и стал готовиться к переправе. Связав в узел одежду и сапоги, укрепил его на голове и поплыл к противоположному берегу. Рядом следовал нагруженный оружием и доспехами Ворон. Они были уже близки к цели, как неожиданно на оставленном берегу появились враги. Вмиг сорвали с плеч луки, несколько стрел упали неподалеку от Василька. Но река в этом месте была довольно широка, и вскоре стрелы уже не достигали порубежника. Несколько ордынцев кинулись было в воду, но, повинуясь зычному окрику онбасы-десятника, вернулись на берег.

Василько вышел из реки, быстро оделся и стал ждать, пока подплывет Ворон.

«Больно нагрузил бедолагу!» — подумал он, видя, с каким трудом конь борется с течением. Чтобы подбодрить его, громко свистнул. Ворон подплыл к берегу, стал на ноги, шатаясь, сделал шаг, другой... и вдруг всей тяжестью рухнул на колени, повалился на бок. Василько подбежал к нему, приподнял его голову над покрасневшей водой — в ухе Ворона торчала черноперая ордынская стрела. Из рта коня с шумом вырвался воздух, зрачки глаз замерли, остекленели.

Эх, Ворон, Воронок мой! — припав лицом к его морде, вздохнул Василько.— Прощай, дружище.—- Он поцеловал мертвого коня, обернулся, бросил тяжелый взгляд на ордынцев, которые все еще стояли на противоположном берегу. Затем отвязал притороченные к седлу оружие, кольчугу и шлем, надел их и зашагал к лесу. Нукеры на противоположной стороне тоже скрылись в кустах. Река вновь стала пустынной.

К вечеру Василько наконец вышел к дубраве, за которой на холме располагался сторожевой острог. Забыв про усталость, порубежник ускорил шаги. Ему стало жарко, вспотевшую шею натирала тяжелая кольчуга, но он, радуясь, что опасность позади и его ждет скорая встреча со своими, не обращал на это внимания. Когда приближался к опушке леса, что-то заставило его насторожиться. Он по-прежнему бодро шагал, стремясь к цели, но почему-то уже не ощущал ни того радостного возбуждения, ни той уверенности, которые только что владели им... Заглушив все привычные запахи вечернего леса, откуда-то ворвалась едкая вонь пожарища. Порубежник осмотрелся, прислушался,— все вокруг было тихо и спокойно. Крадучись, медленно вышел из-за кустов, бросил взгляд на холм... Сердце его тревожно заколотилось,— знакомых очертаний острога не стало. На его месте в лунном свете виднелись руины крепостных укреплений, над которыми курились столбы дыма.

Василько взобрался на обугленный холм. Повсюду лежали убитые — порубежники и ордынцы. Обнажив меч, он медленно шел по разрушенному, сгоревшему острогу. Заслышав его шаги, метнулись наутек несколько степных шакалов. С шумом захлопал крыльями орел-стервятник и с недовольным криком уселся неподалеку. Василько узнавал убитых товарищей, склонялся над ними, закрывал им глаза. Вот Истомка — весельчак и певун, тоже из самой Тарусы, с ним они когда-то начинали порубежную службу. А это Ерема, бывший княжеский дружинник, первый наставник Василька, порой был крут и несправедлив к нему, но многому научил в ратном умельстве. Тело острожного воеводы было иссечено саблями так, что его трудно было узнать. Порубежник долго стоял над ним, сердце его будто в кулаке сжалось. Чувствовал, как в душу закрадываются

тоска и одиночество. Но он сумел переломить себя. Решительно выпрямился, зашагал дальше. Его все больше заполняла ненависть к врагам, и одновременно вызревало твердое решение: надо уходить в Тарусу! Там князь, там воинство. Может, еще и доведется сразиться с окаянными ордынцами!..

Решив заночевать в лесу, Василько стал спускаться с холма. Он еще не дошел до его подножья, когда услышал конский топот и громкие выкрики.

«Неужто ордынцы?!.»

Порубежник резко обернулся да так и замер в растерянности. Выскочив из-за холма, наперерез ему мчались несколько всадников. Они были еще далеко, но Василько понял, что не успеет добраться до леса... И все же побежал, побежал, что было мочи.

Враги уже почти настигли его. Передний отцепил от * седла аркан и, готовясь кинуть, наматывал себе на руку. Чтобы не попасть в петлю, порубежник бросался из стороны в сторону, задыхаясь под тяжестью кольчуги, напрягал последние силы и бежал. До дубравы уже рукой подать... Василько в изнеможении остановился — два всадника обогнали его и отрезали дорогу к лесу. Четверо нукеров в длинных темных халатах, закрывающих полами стремена, и кожаных шлемах с железными шишаками медленно подъехали к порубежнику. За спиной у каждого висели луки и несколько колчанов со стрелами, сбоку — сабли в ножнах, щиты.

«Лучше смерть, нежели полон!..» Василько выхватил меч.

Тыча в него пальцами, ордынцы гоготали. Тот, что приготовил для броска аркан, резко взмахнул им, однако порубежник рванулся в сторону, и петля пролетела мимо. Но тут Василько оступился,— нога попала в нору суслика,— потерял равновесие и упал. На него набросились двое, вырвали меч, заломили руки за спину. Онбасы-десятник удовлетворенно прищелкнул языком, приблизился к безоружному пленнику, соскочил с коня. Что-то крикнул воинам, и те отпустили Василька. Со злорадной усмешкой на широком лице десятник распахнул халат и отцепил от пояса веревку. Перед глазами порубежника зеркалом блеснула в лунном свете стальная кольчуга.

В то же мгновение сильный удар ногой в живот отшвырнул ордынца к лошади. Прижав от страха уши, она шарахнулась в сторону, едва не опрокинув остальных врагов,

которые уже спешились. Пока ордынцы снова усаживались в седла, Василько успел вскочить на коня десятника и ускакать в степь. Когда опешившие нукеры бросились в погоню за беглецом, он был уже далеко от них. Порубежник мчался к лесу. Деревья, кусты, снова деревья. Густеет листва, вот уже и чаща...

ГЛАВА 11

Возки тарусской княгини Ольги медленно двигались из Тулы в Тарусу. С обеих сторон дороги шумели поредевшей листвой огромные дубы, поскрипывали на ветру высокие сосны. Пламенели багровыми ягодами кусты рябины. Громко курлыкая, тянулись на юг косяки журавлей. На ночлег останавливались в селах, днем делали привалы в деревнях, а то и просто на лесных прогалинах. Пока кормили детей, а княгиня и ее боярыни отдыхали от тряски на ухабах, дружинники спешивались и, не расседлывая коней, пускали их пастись. Уже миновали большую часть пути, до Тарусы оставалось всего верст двадцать, когда Ольга Федоровна велела сделать очередной привал.

Начальный над охраной Андрей Иванович Курной, услыхав наказ, недовольно поморщился, на его крупном лице с надменно поджатыми губами еще резче обозначились глубокие продольные складки; он даже сплюнул в сердцах.

Только отъехали и сызнова останавливайся! — раздраженно буркнул он, обращаясь к своему помощнику, сыну боярскому Дмитрию.— Восемьдесят верст проехать, а в дороге уже четвёртый /день. Никак не могу уговорить княгиню, чтобы правиться быстрее! — Снял высокий, украшенный зеленым орлиным пером серебряный шлем, вытер ладонью вспотевший лоб и, несмотря на дородность, легко соскочил с коня.>

Боярин держался перед княгиней уверенно и спокойно, но со дня их отъезда из Тулы, где Ольга Федоровна с детьми гостила у своего отца, все время был насторожен. Курного тревожили частые беспричинные остановки. «Ну, не поело дите, ну, умаялись в возках боярыни... Так что с того? Забыли вовсе: рубеж близко — крымцы могут набежать, лесом едем — душегубцев окрест много!..» сердился он, не ведая про то, что в нескольких десятках верст отсюда бессчетные орды Тохтамыша уже прошли через Верхне-Окские княжества, захватили Серпухов и двинулись на Москву, Боярину не * терпелось побыстрее исполнить дело, порученное ему таруссским князем Константином Ивановичем: благополучно привезти в стольный город его семью. Однако открыто выказывать свое недовольство он не решался и теперь отводил душу перед напарником.

Не горюй — днем раньше, днем позже, все равно доедем,— спешиваясь, беззаботно махнул рукой сын боярский Дмитрий; его раскосые глаза от улыбки еще больше сузились — чувствовалось, что тревоги старшого он не воспринимает всерьез.

Жеребец начального над охраной горячился, грыз удила, он только разошелся, а его вдруг осадили на скаку. С трудом удерживая повод, Курной хмуро сказал:

Только бы не вышло с нами, как с тем, что не видал, как упал, погляжу — ан лежу.

Ордынцы далеко, в Диком поле кочуют,— снова попытался успокоить боярина Дмитрий. С его молодого лица не исчезала беспечная ухмылка. Причиной тому был и солнечный, не по-осеннему теплый день, а главное — надежда опять увидеть сероглазую светлокосую Дуняшку, девушку, которая прислуживала княгине и ехала с ней в одном возке. На привалах Дмитрий умудрялся мельком обменяться с ней такими ласковыми и нежными взглядами, после которых непривычно и долго частило сердце...

Курной оставался по-прежнему задумчивым и угрюмым.

Кто знает, где они ныне...— протянул ворчливо и тут же добавил строго: — Крымцы двуоконь, триоконь куда хочешь' могут пригнать. Да и душегубцев в сих местах погуливает немало. Скольких купцов пограбили, а то и до смерти поубивали.

Ну их-то, мыслю, нам нечего опасаться — сотня наших дружинников со всеми тарусскими и тульскими разбойниками управится.

А ежели они засаду устроят?

Не осмелятся, Андрей Иванович.

Но Дмитрий не убедил боярина. Тот даже собрался припугнуть княгиню: мол, дозорные видели ордынцев. Может, хоть сие образумит ее. Но потом раздумал: пугать не годится. Чего доброго, узнает и князю пожалуется...

Велел дружинникам спешиваться и, выставив вокруг возков охрану, зашагал в село, жители которого уже высыпали из своих изб и с настороженным любопытством разглядывали нежданных гостей.

Княгиня Ольга, статная, уже начавшая полнеть молодуха, вышла на улицу и уселась на лавке. На поляне неподалеку княжичи Иван и Юрий, бросив на усыпанную лиловыми и желтыми цветками траву свои кафтанчики, бегали друг за дружкой.

«Скорее бы доехать до Тарусы,— глядя на них, думала княгиня.— Небось заждался Костянтин сынов, а может, и по мне скучает? Неужто и сейчас сердится за отца и братьев? Я-то в чем повинна, что они к князю рязанскому переметнулись? Тула всегда к Рязани руку тянула, потому что близко они к Дикому полю — так мне отец сказывал* И еще говорил: «До Москвы далеко, на Тарусу надежды мало — у самой после мамайщины ратников нет!» Оно и правда, Костянтин про сие добре знает, а все ж гневается на них и на меня серчает. Десять лет я уже с ним, трех сынов родила, Таруса для меня стала домом отчим. Зачем же он так?..» — И она тяжело вздохнула.

У ног Ольги послышалась возня, что-то уцепилось за ее летник из синего шелка. Вздрогнув, она невольно приподнялась, но тут же улыбка тронула ее грустное лицо. Два котенка: один — поджарый, черно-смоляной, второй — белый с серым, поплотнее, играя, бросались друг на друга и снова отскакивали. Княгиня перевела взгляд на сыновей. Юрий прижал Ивана к земле, навалился всем телом. Тот пыхтел, извивался, пытаясь освободиться, но это ему не удавалось. Лицо старшего стало пунцовым, злым.

«Еще подерутся! — встревожилась мать, но взор ее снова упал на резвящихся котят, и она вместо того, чтобы прикрикнуть на сыновей, заулыбалась.-— Молодо-зелено. Радуется свету божьему. И княжичи мои — как те котята, без забот, без тревог, знай, балуются себе, веселятся... Недаром отец в них души не чает... Солнце мое красное, как хочу видеть тебя, прижать к сердцу!..»

Княгиня уже собиралась встать и велеть готовиться в дорогу, но тут из избы выбежал самый младший из ее сыновей, четырехлетний Васютка. Он увидел котят и бросился к ним. Те, прижав уши, на миг замерли и тут же стремглав пустились наутек...

А с поляны, где боролись старшие княжичи, доносились их возбужденные, звонкие голоса:

Так не честно! Ты — словно ордынец, со спины наскочил! Ну, я ж тебе дам!

Ольга Федоровна решительно поднялась,

-- Иван! Юрий! Сейчас же сюда!

Боярыни, услыхав окрик княгини, торопливо вскочили с холста на траве, где отдыхали вместе со своими служанками, и поспешили к княжичам.

К Ольге Федоровне подошли Андрей Иванович и Дмитрий. Уловив молчаливый упрек в глазах боярина, она молвила:

Сейчас отъезжаем! Ты уж не сердись на меня, Андрей Иваныч, слово тебе даю, что сей день нигде больше не остановимся.

Хоть бы так! — не переставая хмуриться, бросил Курной.— Только все одно не поспеть нам в Тарусу до ночи.

Ну, завтра в день прибудем... Благодарствую тебя, Андрей Иваныч, и тебя, Дмитрий, за верность и заботы ваши. Константин Иваныч сие не забудет.

В ответ оба молча поклонились ей.

Позади остались сладковатые, дурманящие запахи болота, узкие тропки из сросшихся кочек дернистой осоки, где шуракальцы, спешившись, вели коней в поводу. Несколько бродяг, захваченных крымцами под Тулой, хорошо знали здешнюю глухомань. В дремучем дубовом лесу, густо поросшем кустами орешника, волчьего лыка и крушины, вилась, петляла стежка, по которой можно было ехать гуськом. А когда начался сосновый бор с редким подлеском, скакать стало и вовсе легко. Поджав хвосты, разбегалось перед всадниками испуганное зверье, разлетались с тревожными криками птицы.

Повернувшись лицом к востоку, шуракальцы в положенный час сотворили на коленях намаз-молитву, благодарили аллаха, который провел их через глухие леса и гиблые болота урусутов. Не все дошли — кто утонул в топи, кто, отстав, пропал в дебрях, но большинство добралось к дороге. Поводырям, как было обещано, сохранили жизнь: привязали к деревьям и рты заткнули войлочными кляпами — никто не должен проведать о тайном набеге... Хан Бек Хаджи, разграбив и спалив Тулу, только вышел со своей ордой из города, его дозорные отряды еще находились в нескольких десятках верст от Тарусы, а триста отборных воинов уже проникли на Тарусские земли и теперь мчались на север к стольному граду удельного княжества.

За каждым всадником бежало в поводу две-три лошади, колчаны были полны стрел, в руках — копья, у поясов кинжалы, к седлам подвешены плетеные щиты, сабли.

Лихим ночным налетом конников хан шуракальцев Бек Хаджи захватил Тулу, перебил ее защитников и, казнив тульского князя Федора, взял в полон его семью. Весь следующий день бесчинствовали ордынцы — грабили и убивали жителей, вязали молодежь и подростков, чтобы угнать в Крым. Узнав, что из города дня три назад уехала тарусская княгиня, гостившая с детьми у своего отца, Бек Хаджи позвал тысячника-мынбасы Тагая. Возбужденно кружа возле костра, разложенного посредине просторной юрты из разноцветного войлока, хан сказал молчаливо застывшему у входа Тагаю:

Слушай, мой верный Тагай! Три заката назад из этого города выехала на полуночь жена тарусского. коназа Константина. С ней дети коназа. Трое! — показал он на пальцах.— Их сопровождает горстка урусутских воинов. Ты должен догнать беглецов и пленить. Это — моя добыча! Скачи, Тагай! Скачи! И да поможет тебе аллах!

Тысячник отобрал триста отважных нукеров, и не успело солнце взобраться на полуденную высоту, как шуракальцы уже выступили из Тулы.

Пробираясь болотными и лесными тропами во главе своих сотен на север, мынбасы Тагай, круглая, бритая голова которого была сплошь изборождена шрамами — следами вражеских мечей и сабель, вспоминал тяжелый, немигающий взгляд Бека Хаджи и с удивлением ощущал, как тревожно бьется его не знающее страха сердце. Что станется с ним, Тагаем, если аллаху будет неугодно помочь его верному рабу и он не поймает урусутскую княгиню? Пощады от свирепого Бека Хаджи ему не ждать. После того, как Бек Хаджи получил тарханную грамоту с алою тамгою от великого хана Золотой Орды Тохтамыша, он еще пуще вознесся в гордыне, забыл о тех, кто были ему верными сподвижниками, нещадно карает за всякий промах... Но нет, Тагай догонит княгиню! Аллах не оставит его и даст то, к чему он всю жизнь стремился[ Он станет богатым и знатным беком! Ведь он со своими воинами верно и храбро служил всем шуракальским ханам. Дрался вместе с ними в Крыму и на Кавказе, на Воже и на Куликовом поле. С мурзой Бегичем едва не утонул в реке, спасаясь от преследования урусутов, а после разгрома Мамая лишь чудом унес свою израненную вражескими мечами голову... До сих пор аллаху неугодно было обратить взор на своего раба. Но теперь, кажется, пришел его час! Он пленит та- русскую княгиню! Он прославит себя в решающей битве с неверными! Он дойдет до Мушкафа и установит зеленое знамя пророка на ее белокаменных стенах! Он получит пожалование от великого хана Тохтамыша — тарханную грамоту, если не с красною, то с синею тамгою!..

Так лелеял себя надеждами тысячник Шуракальской орды Тагай, ибо, несмотря на то, что владел десятками верблюдов, табунами в сотни коней, тысячными отарами овец и многочисленными пленниками-рабами, всегда считал, что обойден судьбой.

Ордынский предводитель не жалел ни себя, ни своих воинов-нукеров. Шуракальцы скакали без привалов. Когда лошадь под всадником выбивалась из сил, он пересаживался на другую, шедшую в поводу, потом на следующую. Тагай знал от лазутчиков, что у тарусского коназа сильная конная дружина, и хотел перехватить беглецов, пока те не добрались до города. Он торопил сотников и десятников, а те подгоняли нукеров. Но воины были уже не те, которых вели когда-то за собой Чингисхан и Батухан. Что было надо тем? Немного сушеного мяса, положенного под седло, горстка проса, вода из лужи. Если не было и этого, убивали изнуренных лошадей, ели траву, вскрывали вены и пили кровь лошадей. Могли несколько дней ничего не есть, а дрались злее сытых... Но это было давно, теперь же ордынцы уставали, слабели от голода и жажды, робели среди бескрайних лесов и болот, а после Куликовской битвы страшились урусутских воинов.

В тот день гонка была неистовой. Выехав на рассвете, татары скакали, не останавливаясь, до самого вечера. Даже закаленные в битвах онбасы и жузбасы — десятники и сотники — едва держались в седлах, не говоря уже

овоинах; До Тарусы оставалось два десятка верст, но темнота заставила Тагая прекратить погоню. Шуракальцы расположились в лесу неподалеку от дороги. Злые, усталые, голодные; ночь выдалась холодной, даже слегка приморозило, но тысячник не разрешил жечь костры, и воины, лежа на сырой траве, теснились поближе друг к другу, чтобы хоть как-нибудь согреться. Некоторые сразу заснули, остальные долго ворочались, тихо переговариваясь между собой. Шепотом сетовали, роптали, чтобы, упаси аллах, не услыхали жузбасы и грозный мынбасы Тагай...

Ордынцы скакали по земле, которая несколько лет не знала вражеских нашествий. Вдоль дороги — где ближе, где дальше — за эти годы выросли села и деревни, размножился скот. На лугах паслись лошади, коровы, козы. Много людей, много скота. Правда, и на Тарусчину уже дошли слухи, что бессчетные ордынские полчища проникли в завоеванные Литвой княжества в верховьях Оки. Но это было далеко отсюда, люди надеялись, что обойдется, и потому не торопились укрыться в лесных дебрях.

Грозный Тагай предупредил своих воинов: «Кто отстанет или свернет с дороги, будет казнен!» Но разве удержишься?!.

— Слышал? Хакима— такого багатура — позорной смерти предали! — сокрушался кто-то из воинов.

Мустафу тоже. Хребет на глазах у всех сломали,— шептал другой.— И за что? За урусуткой погнался, хотел ее пленить.

И Хакима жаль, и Мустафу,— вздохнул третий.— С Бегичем ходили, с Мамаем ходили — уцелели. А тут...

—- Пятерых из нашей сотни казнили.

Из других сотен тоже!..

Тише, тише,-— успокаивал их десятник.— На все воля аллаха. Они нарушили яссу великого Чингисхана. Мын- басы Тагай сказал: полоним урусутскую княгиню, разрешу нукерам чинить, что кто захочет. Обратно погоним, каждый богатым станет, увезет с собой сколько сможет. Еще и от хана Бека Хаджи награду получит...

На чем увезешь? У меня из четырех коней только два осталось.

У меня один, и тот бежать не может.

Сколько коней загнали! Лежат на дороге, вороны глаза клюют.

Тагай сказал: возьмем у урусутов целые табуны.

Табуны?.. Что-то я их не видел.

Надо было настоящих скакунов из дома брать. Я вот четырех привел — все целы.

Дай одного, двух верну.

Чего захотел!

Еще один такой день — совсем без лошадей останемся.

Сотник Махмуд говорит: завтра догоним урусутскую * княгиню._

Догоним... Каждый день одно и то же говорят.

Если не догоним, плохо будет. У тарусского коназа много конных нукеров.

Урусуты — смельчаки, ничего не боятся. А когда-то, старики сказывали, духа нашего страшились.

Мамай во всем виновен, на Куликовом поле славу Орды загубил.

Зачем тень Мамая тревожить? Он давно уже ответ перед аллахом держит...

Наконец в лесу все стихло, слышится лишь храп усталых нукеров, да негромко перекликаются друг с другом дозорные.

ГЛАВА 12

Слава богу, спасся, а то чуть было сызнова не угодил в ярмо ордынское! — пробормотал порубежник; снял шлем, торопливо перекрестился, обтер тыльной стороной ладони мокрый лоб. Только теперь, когда напасть миновала, почувствовал, как бешено колотится в груди взволнованное сердце. Заулыбался радуясь: ушел от окаянных, ушел! А ведь едва не полонили,— тогда бы прощай, воля, теперь уже до самой смерти...

Мальчонкой Василька угнали во вражий полон. На всю жизнь остался в памяти тот страшный день... Окраина Тарусы, курная бревенчатая изба, отец, мать, малолетние сестренки-близнецы. На огороде — лук, репа, капуста, огурцы, у избы несколько яблонь, кусты крыжовника, черемухи, малины. Двор их отличался от других ладным высоким забором, тяжелыми дубовыми воротами да умело сработанным в яркой росписи петушком вместо обычного конька на крыше избы. Отец Василька Сысой был искусным плотником, без работы и дня не сидел, в доме был достаток, держали корову, коз, свиней, птицу.

Наступал вечер погожего июльского дня, заходящее солнце расцветило багрянцем воды Оки, зажгло розовым огнем белые облачка на небе, пахло истомленным жарой разнотравьем, хвоей, листьями деревьев. Василько, ему шел тогда восьмой годок, играл во дворе с Пронькой, соседским мальчишкой. Сысой и младший брат его, Олекса, плотничали — строили надпогребницу. Мать куховарила в избе, исподволь приглядывая за грудняками, что спали в свисавшей с потолка люльке.

Крымцы появились изгоном, как снег на голову среди ясного дня. Скрытно переправившись через Оку в нескольких верстах от города, с ревом и завыванием понеслись по окраинным улочкам Тарусы. Вламывались во дворы, хватали мужиков, баб, детишек постарше, вмиг связав, бросали их поперек седел коней или приторачивали к запасным лошадям и мчались дальше. Ордынский чамбул был невелик, с полсотни всадников. Опасаясь дружинников, стоявших на подворье удельного князя тарусского Ивана Константиновича, нападники в город не поскакали, развернули коней и подались прочь.

Завидев врагов, Олекса успел перемахнуть через забор в соседний глубинный двор. Схватили Сысоя и мальчат, в избу, стоявшую за огородом, вломиться насильникам

65

ЗЮ. Галинский

было уже недосуг — десятник-онбасы засвистел в дудку, давая знак уходить...

Узнав, что Сысой — плотник, ордынцы с выгодой продали его в степи купцу, направлявшемуся в стольный город Сарай. А тот на радостях прикупил по дешевке и мальчишек. Плотники и столяры высоко ценились, золотоордынские ханы начали строить флот на Волге, и каждый умелец был им нужен. В Сарае, расположенном в верхнем течении Ахтубы, пленников поселили на окраине города в маленькой землянке. Рядом стояло еще несколько таких же лачуг, в них жили ремесленные люди со своими семьями. Другие землянки были побольше, со стенами, укрепленными сырцовым кирпичом. Там обитали одинокие рабы. Со временем Василько и Пронька стали частыми гостями этих обездоленных, а потом им и вовсе пришлось туда переселиться. Спали на гнилой соломе прямо на земляном полу. В отличие от семейных землянок, где были печи, здесь в холодное время согревались жаровнями. Рабов кормили впроголодь, одевали в лохмотья, трудились они от зари до зари под охраной надсмотрщиков, на ночь их запирали в землянках и сторожили. Изнуренные тяжким трудом и болезнями, многие погибали. Положение Сысоя, как и других ремесленников, было полегче, но и его участь, участь Василька и Проньки оставалась тяжелой: до самой смерти им предстояло быть рабами. Первое время Сысой очень тосковал по дому, по жене и дочерям, вынашивал мечту о побеге, допытывался у других пленников дорогу домой. Но уж слишком далеко - их завезли — попробуй миновать ордынские заслоны, когда на руках твоих двое ребятишек. И в конце концов он смирился. Ему с мальчатами нужна была хозяйка в убогом жилище, и спустя год Сысой женился на такой же, как и сам, обездоленной женщине из Рязани.

Время шло, семья Сысоя увеличивалась, рождались дети, Василько и Пронька взрослели, ютиться всем вместе в тесной землянке становилось невмоготу, и Сысою , который, благодаря своему великому умельству строить корабли, превратился из раба в полузависимого от хозяина, было дозволено заложить себе дом. В безлесной, выжженной солнцем степи не было ни деревца, пришлось чуть ли не год возводить жилье из сырцового кирпича. Строились на хозяйской земле, там же, где за высоким глинобитным дувалом располагались землянки рабов. Дом вышел на славу, не хуже, чем у самого Салчея. Старики-соседи, знавшие жадный, завистливый нрав хозяина, предупреждали Сысоя, чтобы он не слишком усердствовал, но тот не внял их советам и вскоре горько пожалел об этом. Когда дом был готов к заселению, Салчей несколько раз обошел вокруг него, прищелкивая языком, качал грязной белой чалмой на шарообразной голове, приговаривал: «Карош дом, якши дом. Мне нравится, Сысойка, очень нравится. Ты, наверное, хочешь подарить его мне? А? Хочешь?!.» — Жирные щеки хозяина тряслись в едком смешке.

Сысой в оцепенении молчал, потом стал просить его, клялся, что построит для него другой дом, но хозяин был неумолим. Тогда Сысой решил идти просить защиты у православного епископа сарского и подонского Матвея. В Сарае, где было много русских невольников, куда приезжали торговать русские купцы и являлись по ханскому вызову русские князья, еще в 1261 году было образовано православное епископство. Матвей посочувствовал Сысою, однако заступиться не захотел. Пришлось Васильку и Проньке перебираться в соседнюю землянку — невольничье общежитие. Отрокам уже шел шестнадцатый год, полуголодное существование и тяжкий труд не могли не сказаться — оба были худющими, все ребра наперечет,

В том же году в Сарай приехал великий князь Московский Дмитрий Иванович. Между ним и Михайлой Тверским по-прежнему шла тяжба за великое княжество Владимирское. Князь Дмитрий привез большую дань, которую собрал не только в своем, но и в удельных княжествах, зависимых от Москвы, преподнес богатые подарки Мамаю, ханам и ханшам и даже выкупил за десять тысяч серебряных рублей сына Михайлы Тверского Ивана, которого держали заложником в Орде. Поездка в Сарай оказалась успешной — хан подтвердил, что ярлык на Владимир принадлежит по-прежнему великому князю Московскому...

С той поры Василько и Пронька и вовсе покой потеряли. Дмитрий Иванович жил в Сарае чуть не с полгода. Отроки часто видели, как он в сопровождении князя Андрея Ростовского, ближних бояр и княжеских дружинников проезжает из своего жилища в ханский дворец Аттука Таша. « Русские воины в шлемах с высокими шишаками, в темных кафтанах на крепких, ухоженных конях настолько завладели воображением отроков, что ни о чем другом, кроме как о бегстве из ненавистного полона, те не могли и думать.

В Орде проживало много русских невольников. Одних % враги захватили во время набегов, другие попали в рабство за долги, третьих продавали сами же русские князья, угонявшие население при междоусобицах; были и такие, которых приводили новгородские разбойники-ушкуйники. Все пленники мечтали возвратиться на Русь, но это удавалось немногим. Иногда выкупали пленников князья, чтобы заселить свои пустующие земли, иногда — купцы; убежать же и добраться до Русской земли было почти невозможно. Надеяться на то, что их кто-то выкупит, отрокам не приходилось — случаи эти в последние годы были очень редкими. На побег они тоже не решались. И тогда Василько предложил Проиьке вступить наемниками в ордынское войско, чтобы потом перебежать к своим. Наемничество в Орде водилось. Во время Батыева нашествия и сразу после него русских, как и другой покоренный люд, враги насильно заставляли служить в своих туменах, теперь же, спустя сто с лишним лет, это стало делом добровольным. Но Василько и Пронька были рабами, Салчей запросил за них столько, что вербовщики отказались...

И все же в конце концов отрокам повезло. Когда Василько и Сопрон стали, подобно отцу, умельцами в карабельном плотницком деле, Салчей взял их с собой в Булгары. Отправились туда на недавно построенном ими струге. Правители Булгар Асан и Меметхан, получив дозволение от Мамая, задумали сооружать в своем городе ладьи и струги. Но едва Салчей с корабелами приплыл в Булгары, город неожиданно осадили московские полки под началом воеводы князя Дмитрия Михайловича Боброка- Волынца. Под стенами произошла битва, Асан и Меметхап были розгромлены, москвичи захватили город. Среди пленников, освобожденных из неволи, были и Василько с Сопроном. Сговорившись, Василько и Сопрон утаили, что хорошо знают плотницкое и столярное ремесло. Годы полуголодного рабского существования ожесточили их души, они жаждали отмстить за все, что натерпелись в Орде. Москва готовилась к схваткам с ордынцами — впереди было Куликово поле. Парни умели ездить на лошадях (отроками Салчей часто посылал их в степь пасти свои стада), в руках сила была, они отменно владели не только топорами, но и саблями и луками (пастухам нередко приходилось обороняться и от четвероногих и от двуногих хищников), наконец, знали язык. Вот и взяли их обоих в великокияжью дружину...

В Тарусу Василько и Сопрон попали уже после Куликовской битвы. Вместе с московскими ратями и полками других Русских земель против Мамая выступили дружина и ополчение тарусского князя Ивана Константиновича. Большая часть тарусцев погибла, сражаясь на Куликовом поле. Узнав, что Василько и Сопрон — тарусцы, сын павшего князя тарусского Константин Иванович уговорил великого князя Дмитрия Донского отпустить их на отчую землю.

Прошло почти двадцать лет с тех пор, как Василька и Сопрона угнали в Орду. За эти годы Таруса подвергалась набегам крымчаков и золотоордынцев, мор неоднократно опустошал Тарусскую землю. На том месте, где стояли когда-то избы родителей Василька и Сопрона, воздвигли монастырь, огороженный высокой дубовой стеной. Ни монахи, ни жившие теперь вокруг обители монастырские трудники ничего не знали о судьбе матери Василька и его сестер, не нашел своих родителей и Сопрон. И все же они остались на Тарусчине, вступили в дружину нового тарусского князя Константина Ивановича и пошли служить дозорными на порубежъе...

Василько уже изрядно углубился в ночной лес, но продолжал ехать не останавливаясь, почти на ощупь пробирался между могучими дубами в густых зарослях подлеска. По мере того, как порубежник удалялся от острога, он постепенно успокаивался, исчезал суеверный ужас, невольно овладевший им при одной мысли о том, что лишь случайно не попал снова во вражий полон. Его все больше разбирала усталость, туманилась голова, слипались веки.

«Лечь бы да отдохнуть»,— с трудом борясь со сном, подумал Василько и вдруг насторожился: ордынский конь под ним неожиданно всхрапнул, замотал головой из стороны в сторону. «Кого-то учуял!» — мелькнула догадка. Дернув поводья, он остановил жеребца, прислушался. Ночную тишину дубравы не нарушал ни один подозрительный звук, конь тоже стоял уже смирно... «Должно, почудилось»,— подумал порубежник и снова расслабился, захотелось спать еще больше.

Василько уже хотел спешиться, но кто-то набросился на него сзади, стащил с седла, повалил на землю. Он пытался вырваться, но нападавший был сильнее, к тому же подоспели другие. Вмиг обезоруженный и связанный по рукам и ногам, порубежник лежал недвижно с кляпом во рту.

«Господи, опять не уберегся!..» — Его обуяли неистовый страх, 'отчаяние, тщетно стараясь освободиться, он стал судорожно извиваться на земле.

Кто-то наступил ему на грудь огромным сапожищем, придавил так, что кольчуга врезалась в грудь. Василько застонал.

Вишь, какой ярый ордынец! — прогудел над ним кто-то.

А ты прижми покрепче, чтоб аж кишки вылезли! — громко рассмеялся другой.

Василько вначале даже не понял, на каком языке говорят мучители — и русский, и ордынский перемешались в голове,— в таком состоянии он находился. Но уже в следующее мгновение, когда к нему вернулась способность трезво мыслить, догадался, что попал к русским. У него отлегло от сердца...

«Видать, лесные тати захватили. И то слава богу, лучше смерть от душегубцев, чем клятый полон!..»

Зажги-ка, Никитка, факел! — приказал грубый голос, и Василько почувствовал, что с его груди сняли ногу.— Поглядим, кого мы тут поймали! — Незнакомец склонился над пленником, стал ощупывать его.—Вроде бы не чужак...— недоуменно протянул он. *

А конь-то?

Мало ли чего.

Порубежник напряженно прислушивался к их разговору, теперь ему казалось, что он слышит знакомые голоса.

Что так долго, Никитка?

Сейчас!

Раздались удары кресала, потянуло запахом тлеющего трута, наконец вспыхнул факел.

И вправду, наш! — удивленно воскликнул Никитка, поднося поближе огонь.

Василько взглянул на лица обступивших его людей, и от радости невольно замычал (рот у него по-прежнему был заткнут кляпом). Вокруг стояли порубежники из его острога, а огромный сапожище, который только что давил ему грудь, принадлежал Сопрону, Проньке.

Вмиг пленника развязали, подняли на ноги, освободили от тряпья, закрывавшего рот. В ответ на его ругань побратимы в смятении только молча качали головами, некоторые отворачивались, прятали усмешки в бороду и усы. Больше всех сокрушался Сопрон, громко вздыхал, приговаривал:

А ну ударь меня, Василько, ударь дурня. Надо же, не познал братца в темноте.-—И подставлял свое крупное, густо заросшее усами и бородой лицо.

Наконец радость улеглась, страсти утихомирились, час был очень поздний, и все, кроме дозорных, улеглись на ночлег в лесу между деревьями.

Василько проснулся рано, было еще темно. Воздух только начинал постепенно светлеть. Словно каменные столбы, вырисовывались могучие лесные великаны деревья, на которых не шевелился ни один листок. Все вокруг казалось таким величавым, надежным, что, может быть, впервые за долгие годы в душе воина воцарились безмятежность и покой. Так бывало в далеком детстве, когда, проснувшись поутру, затаишься и через полуприкрытые веки наблюдаешь за хлопочущей в избе матерью...

Василько чувствовал себя счастливым. Невольно даже размечтался, как хорошо было бы отличиться в сражениях, чтобы князь Константин Иванович наградил его серебром, и он смог бы выкупить из ордынского рабства отца, его жену, что заменила им с Пронькой мать, братьев и сестер, родившихся в неволе. Понадобится много серебра, а может, и золота, но он раздобудет их: станет строить ладьи и струги для князя, ведь как ловко у них с Пронькой это получалось!.. И впервые почувствовал, что его потянуло к мирному житью-бытью, к любимому делу.

С рассветом просыпались воины, шли к речке умываться и поить лошадей. Почти все порубежники уберегли своих коней и оружие, но были воины и без щитов и шлемов, некоторые даже ранены. Это соединились остатки двух сторожевых станиц, дозоривших в степи, и воины, которым удалось спастись после схватки с татарами при обороне порубежного острога. Они поведали Васильку о том, что битва произошла в непосредственной близости от стен острога. Обе станицы — та, что возвращалась из дозора, и та, что шла ей на смену, встретились недалеко от переправы через Упу. Крымчаки Бека Хаджи вынырнули из тумана, густой пеленой окутавшего утреннюю степь, словно с неба свалились. Закипела ярая сеча. Врагов было намного больше, чем порубежников. Русские воины, теснимые татарами, стали отходить к Уне—перейти вброд обмелевшую степную речку. Если бы не туман, вряд ли бы им удалось пробиться к острогу. Ордынцы не собирались нападать на крепость, но, когда по наказу острожного воеводы были открыты ворота, чтобы впустить своих, крымчаки на плечах отступавших ворвались внутрь укрепления. Части русских воинов — дюжинам двум — удалось отбиться и скрыться в лесу. Позже к ним присоединились еще несколько человек, ускакавших ранее в степь.

Начальным над собой оставшиеся в живых порубежники признали Василька, он был единственным из уцелевших десятников острога. Посоветовавшись, решили пробираться в Тарусу, чтобы присоединиться к дружине князя Константина Ивановича.

ГЛАВА 13

В тусклом свете ущербной луны, хватаясь руками за росшие по обрывистому склону кусты, двое людей осторожно спускались в Мешалку — крутой, глубокий овраг, образованный руслом давно высохшего ручья. Наконец добрались до дна оврага и зашагали по направлению к речке Каре, блестевшей неподалеку. Пройдя немного, передний остановился и заухал, подражая сычу. Из темноты откликнулись. Зашелестела листва кустарника, из него вышли несколько человек.

Ну, что там, Клепа? — нетерпеливо спросил атаман лесовиков.

В Серпухове никого нет.

Верно, никого — ни ордынцев, ни горожан. Одни псы да воронье над мертвыми. А град выжгли дотла поганые, костяная игла им! Только обители божьи целы, да и то все там пограблено...— затараторил Митрошка.

Выходит, и корму там не сыщем? — разочарованно протянул кто-то из ватажников.

Поищем, так сыщем. Чай, у святых отцов должно быть припрятано в тайниках,— уверенно сказал Гордей и торопливо добавил: — Вот что, молодцы, надо идти, пока темно...

Поднимались молча, слышалось только тяжелое дыхание людей и шум осыпающейся земли. Выбравшись из оврага, ватажники оказались в глухом лесу, вплотную подступавшем к его склонам. Дальше их повел Митрошка. Уверенно раздвигая руками ветки, он некоторое время продирался напрямик через кусты и вскоре, отыскав стежку, вывел всех на дорогу, что вела в Серпухов...

Еще не начинало светать, когда лесовики, ежась от холодного ветерка, подошли к окраине города. Ни крика петуха, ни собачьего лая... Над пепелищем Серпуховского посада тяжелой глыбой нависла тишина. Гарь пожарища и смрад разлагающихся трупов подкатывались к горлу, вызывали тошноту.

Другой дороги нет, что ли? — недовольно спросил атаман у Митрошки.

Так завсего ближе, Гордей. Сей час курган обогнем и к балке, где Сернейка течет, выйдем. А там и обитель недалече. Появимся, как с крыши свалимся.

А ежели обойти?

Можно и обойти,

Так чего ж ты, костяная игла тебе!..— сердито выкрикнул вожак лесовиков — он чуть не подвернул ногу, свалившись в яму.— Давай в обход!

Тут и впрямь идти нельзя — то об мертвяка споткнешься, то о бревно. Эт, куды завел баламут...— поддержали его остальные.

Погоди, атаман,— вмешался Клепа.— Митрошка давеча сказывал — леший там в ночи меж гор гуляет.

Тьфу!.. Нечистого в ночи помянул — беды не оберешься,— закрестились ватажники.

Верно, Гордей, верно! — выкрикнул Митрошка.— Истинный крест, шабашит тама на Афанасьевской и Воскресенской горах с теми, что на метле летают,— не решаясь произнести «ведьма», уже шепотом заключил он.

Коль так, дело гиблое...— смиряясь, буркнул атаман.

Миновав наконец руины посада, ватажники обогнули

большой курган, что темной громадой возвышался справа от них. До нашествия ордынцев на его вершине располагался город, обнесенный высокой деревянной стеной со стрельницами по углам; теперь он был почти сожжен и разрушен. Внизу, в поросшем лесом глубоком овраге, едва слышно шумела Серпейка. Пройдя вдоль речки, разбойники остановились у оборонительной выемки, прорытой между курганом и Ильинской горой. Здесь, по словам Митрошки, было удобное место для переправы. Посоветовавшись, решили ждать рассвета.

Спустя немного времени на востоке, над гребнем леса, появилась узкая серая полоса. Медленно отступал перед нею ночной мрак. Меркли золотые искры звезд, побледнел, растаял рог месяца. В туманной дымке стали вырисовываться очертания двух высоких холмов, прозванных в народе Воскресенской и Афанасьевской горами. Из леса донеслась перекличка птиц. Небо быстро светлело, окрашиваясь на горизонте в лазоревый цвет...

Станица шла вдоль течения реки, пока она круто не повернула к Наре. Лес начал редеть. В просветах между зеленью дубов замелькали белые стены Высоцкого монастыря. Чем ближе подходили лесовики к отлогому холму, на котором стояла обитель, тем чаще встречались им уцелевшие избы. Верные своим привычкам, враги не раз-» рушали домов чужих богов и их слуг. Иногда попадались на глаза люди — видимо, трудними монастыря, что жили на его земле. Но, завидев вооруженных, они тут же прятались.

Обойдя почернелые от времени убогие избы и землянки Сельца, лесовики поднялись на холм.

Снаружи монастыря никого не было, но через каменную ограду, что окружала его, доносилась печальная песня. Под тихий перебор гуслей кто-то пел низким, грустным голосом:

Зачем мать сыра земля не погнется?

Зачем не расступится?

От пару, было, от конного А и месяц, солнце померкнули.

Не видать луча света белого,

А от духа ордынского

Не можна крещеным над живым быть...

Ватажники молча стояли у монастырской стены — заслушались, унеслись в воспоминания. Кто месяцы, а кто и годы не знал ничего о своих родных и близких. Но мысль

отом, что они где-то недалеко,— захочешь: за день-два, от силы за три, дойти можно,— успокаивала, согревала. А теперь/когда ордынцы смертью по Московской земле гонят, чай, и не свидишься более... У смуглого дряблолицего Рудака упал на землю зипун, что был перекинут через плечо, а он и не заметил, не нагнулся поднять. Рослый красавец Ванька-кашевар сгорбился, голубые глаза заугрюмились, повлажнели. Рыжий Клепа невидящим взором уставился в ограду. Притих даже Митрошка.

Гусляр умолк, на монастырском дворе стало шумно, многоголосо. Атаман поднял голову, скользнул пытливым взглядом по хмурым лицам станичников, широким жестом руки позвал их, зашагал ко входу в обитель. Загремело под ногами железо, которым были обиты сорванные с петель ворота. Лесовики вошли в монастырь.

При их появлении монахи и трудники, что, несмотря на ранний час, уже толпились во дворе, оцепенели. Со страхом уставились на пришельцев, на их оружие: мечи, длинные ножи, топоры, ослопы Те, кто посмекалистей, стали пятиться и разбегаться.

Атаман засопел, нахмурившись, крикнул недовольно:

Чего спужался, люд монастырский?! Чай, не бояре вы, не попы, лиха вам не сделаем!

1 Ослоп — большая длинная дубинка.

Но его громовой бас только подхлестнул монастырскую братию — она ринулась наутек.

Стой! Не беги! Не то и впрямь беда будет! — орал Гордей.-— Остановите их, молодцы! — приказал он лесовикам.

Все, кроме Федора, бросились исполнять его наказ.

Атаман смерил порубежника тяжелым взглядом, сердито буркнул:

А ты чего?

Федор, упрямо стиснув зубы, даже не пошевелился. Гордей вспыхнул, глаза его сузились; схватился за рукоятку меча, но тут же резким движением вложил его в деревянные ножны, покрытые резьбой, отвернулся... Накануне у них с Федором был трудный разговор. Гордей все еще не терял надежду, что сможет убедить его пристать к лесной ватаге. Он уже привязался к этому молчуну острожнику, угадывая в нем наряду с недюжинной силой и упорным нравом отзывчивое сердце. Иначе разве бы отпустил он его тогда на Кучковом поле?.. Гордея занимал вопрос: что побудило княжеского дружинника поступить так? Но, если спросить прямо, придется и самому рассказать

осебе, а это не входило в намерения вожака лесной ватаги. И он заговорил о другом. Посетовал на то, что среди них завелся предатель, и стал допытываться у Федора, не приходилось ли ему встречать кого-нибудь из ватажников її коломенском остроге. Тот лишь пожал плечами — атаман уже спрашивал его про это однажды. Значит, не приходилось? Жалко. Ходит он, сучий сын, тут меж нами. Который раз уже попадает ватага в засаду, сколько молодцов потеряли! Своими руками задушил бы окаянного иуду!.. Федор ничего не мог ему ответить: мало ли кто заявлялся и острог к воеводе, ко всем не приглядишься, да и ни к чему оно ему.,..

Окружив монахов и трудников, ватажники согнали их посредине двора. Атаман подошел к толпе, сказал с укоризной:

Дело есть к вам, братия, а вы убегаете. Видать, крепко напугала вас орда, ан мы не вороги вам...— И, подмигнув испуганным, жавшимся друг к другу людям, добавил: — Только, по-перво, хочу я ту песню послушать, что странник пел.

Прислонясь спиной к паперти каменной монастырской церкви, на земле сидел седой слепец с гуслями на коленях. Рядом стоял мальчонка лет двенадцати — поводырь; бес- страшно, с недетской ненавистью смотрел он большими серыми глазами на разбойника.

Сыграй нам, старче, молодцам лесным,— смягчив голос, попросил Гордей.— И ты не бойся, чадо, не обидим,— погладил по головке отрока, но тот резко отстранился от него.

Не инак, малец, испужался? — участливо спросил Митрошка. И, не дождавшись ответа, затараторил: — Хуже, как боишься: лиха не минешь, а только надрожишься. Вона как!

Слепец торопливо настроил гусли и запел о вражеском нашествии. Затем речитативом исполнил старинный, времен Батыя, сказ о Евпатии Неистовом, былину об Илье Муромце, злом царе Калине и славном князе киевском Владимире. Голос гусляра дрожал от старости, но густой бас его не потерял звучания, да и пел он с сердцем. Забыв про голод и усталость, ватажники, будто завороженные, не сводили глаз со слепца. После каждой песни атаман поворачивался к Клепе, стоящему позади него, и запускал руку в сумку-калиту, что висела на поясе у рыжего лесовика. Достав оттуда денгу,, Гордей бросал ее в лежащий на земле потертый, залатанный колпак старого гусляра.

Услыхав слова былины об Илье Муромце, Федор взволновался, насторожился. Вспомнил Киев, златоглавый Софийский собор. Оттуда не так уж далеко и до Сквиры, до его родных мест. «И поют у нас так же, — подумалось ему с грустью.— С того часа, как отъехали со Сквиры, ни разу песни не слыхал...» На душе у Федора стало тоскливо, еще больше заскучал по Гальке, по родным...

Сначала никто даже не заметил, как через пролом в стене, обращенной к Наре и расположенному за ней Владычному монастырю, во двор пробралось несколько человек. Некоторое время они стояли в отдалении, наблюдая за происходящим. Но вот один из монахов увидел их. Возбужденно тыча пальцем в сторону пришельцев, зашептал что-то соседям. Толпа забеспокоилась, взволнованно загудела. Незнакомцы не собирались таиться, уверенно зашагали в глубь двора.

Гусляр продолжал петь, но его уже не слушали, взоры всех обратились к приближавшимся людям, одетым в богатые боярские одежды.

ГЛАВА 14

На ночлег остановились на лесной прогалине, развели костер. В большом котле, который нашли в разоренном ордынцами селе, сварили похлебку из пшена и кабаньего мяса. Потом зажарили на огне глухарей, подстреленных по дороге. Кто-то из молодых порубежников взялся было свежевать убитого им зайца, но на него напустились воины постарше, заставили бросить — есть зайцев, голубей и раков считалось грехом. Больше всех неистовствовал пожилой Микула, бранился, даже обозвал провинившегося по- рубежника чертом. И тут же перекрестился — опасался призывать в ночи нечистую силу.

Поужинав, стали укладываться вокруг костра. Василько отобрал четырех порубежников и велел им, сменяя друг друга, дозорить до утра.

К нему подошел Микула — бывалый, в годах порубежник с большим шрамом на лице.

Тутошний я, из деревни, что неподалеку от Тарусы. Хоть давненько отсюда, но когда-то отроком все тропки в сем лесу исходил. Тут, должно, близко к дороге, что .ведет на Тарусу. Факелок возьму, поразведаю. Вот и они тож увязались,— кивнул он на Никитку и его дружка Алешку, которые держались поодаль.— Ребяты — удальцы в ратном деле, пущай идут со мной.

Василько поначалу не соглашался:

Нечего идти на ночь глядя, утром при свете разберемся!

Но Микула заупрямился.

При свете могу и не признать. Сидел сейчас у костра, и вроде бы уже был тут когда-то в ночь...— таинственным голосом произнес он.— Тут недалече тарусская дорога. Вона там!

Ну, идите, да только чтоб недолго,— сдался наконец Василько.— Ежели сразу не сыщете, немедля возвращайтесь.

Раздвигая ветки орешника, Микула медленно шел по лесу, в руке он держал факел, освещая себе дорогу. Следом шагали Никитка и Алешка. Сопя и вполголоса бурча что-то себе под нос, пожилой воин то продирался напрямик через кустарник, то останавливался и наклонялся до земли. Временами он петлял, уходил куда-то в сторону либо возвращался к лагерю, чтобы начать все снова. Вскоре Никитке и Алешке это надоело, они остановились.

Зацепился за пень, простоял целый день! — не удержался, бросил насмешливо Никитка.

Алешка громко рассмеялся.

Но Микула, не обращая на них внимания, продолжал поиски. Когда парни снова выкрикнули что-то обидное, разозлился:

Шли бы вы, дурни, отсюдова, все одно нет от вас .прока!

Никитка вскипел, повернул назад, но тут же одумался и, держась в отдалении, пошел следом за старшим. Тот, кряхтя, наклонился и вдруг радостно пробормотал:

Стежка! Есть стежка!..

Высоко подняв факел, Микула торопливо шел по тропе. Оглянулся было — хотел позвать парней, но передумал и, спотыкаясь о поваленные буреломом деревья и стелющиеся у самой земли ветви кустарника, засеменил дальше.

Страшная боль, навалившись откуда-то со спины, насквозь пронзила порубежника; в туманящемся сознании мелькнуло: «Убили до смерти!..»

Даже не вскрикнув* он уронил факел, грохнулся оземь. Над ним склонились двое.

Багатур ты, Абдулла,— гяур и рта не раскрыл!

Абдулла ратное дело крепко знает, ох и крепко! — хвастливо произнес рослый ордынец, вытирая кровь на кинжале о рубаху убитого.

Да, Абдулла, ты истинный багатур. Скажи только: откуда тут урусутский нукер взялся? Возле шуракальского стана... Не знаешь? Я тоже не знаю. А вдруг это разведчик?..— с беспокойством спрашивал напарника щуплый нукер, тревожно .оглядываясь по сторонам. Оба ордынца были из отряда тысячника Тагая, который расположился на ночлег в лесу неподалеку от дороги, ведущей в Тарусу.

Ты всегда много болтаешь, Ибрагим. Откуда мне знать про все это? Пошли скорее!

— А может, вернемся? Упредим сотника, что в лесу урусуты.

Не знал я, что ты трусливый шакал! — со злостью выкрикнул Абдулла.— Если Абдулла пошел, он без добычи не вернется. Сам же ты, Ибрагим, подбил меня идти в урусутский аул. Говорил: «Коней возьмем, полонянку захватим». Говорил?..

Говорил. Только еще тогда подумал: шум будет, упаси аллах, Тагай или кто-нибудь из сотников-жузбасы услышат. У гяуров собак много, бабы визжать начнут... А тут

ВДРУГ урусутский нукер!.. Лучше вернемся, Абдулла, обратно.

Молодые порубежники, что шли за Микулой следом, разом остановились — свет от факела, который тот держал в руке, неожиданно исчез.

Что такое? — встревожился Никитка.— Почему не стало огня?

Может, не видно за кустами? — предположил Алешка.

Такое скажешь. В сей тьме все одно бы хоть что-то узрели, а тут словно сгинул куда.

Может, погас?

Может, может...— передразнил его Никитка и вдруг насторожился, прошептал взволнованно: — Гаси факел! Да быстро!..— Выхватив у Алешки факел, он бросил его па землю, затоптал. С миг прислушивался к доносящимся из темноты чужим голосам, потом резким движением отцепил от пояса шестопер ,тихо молвил: — Иди за мной, достань нож!..

Если бы Абдулла и Ибрагим не были заняты ссорой, порубежникам, может, и не удалось бы подобраться к ним вплотную и засесть в кустах. Вокруг было темно, но факел, оброненный Микулой, еще тлел, и они различали силуэты ордынцев. А те, позабыв про опасность, бранились друг с другом.

«Ордынцы!.. Откуда они тут взялись?» — в тревоге думал Никитка, слушая их быструю гортанную речь. Но вот рослый набросился на напарника, блеснуло длинное узкое лезвие. В тот же миг порубежники выскочили из кустов. Никитка был спокоен, голову заполняла лишь одна мысль: «Не оплошать!..» Вскинув обеими руками шестопер, он изо всех сил ударил нападавшего. Пробил шлем, что-то мокрое и липкое залепило парню лицо. Оба ордынца рухнули одновременно.

А вот и дядя лежит! — вскрикнул Алешка.— Это они его, ордынцы окаянные. Не надо было нам Микулу бросать, не случилось бы такого...— Голос парня дрогнул.

Кто ж его знал,— виновато вздохнул Никитка. Ему тоже было очень жаль дядю.— Дай-ка мне нож, Алешка, прирежу подлого ордынца.

Лучше Василька покликать, «язык» все же.

Ладно.

Порубежники уже спали, когда в лесной лагерь возвратились Никитка и Алешка. Перебивая друг друга, они поведали Васильку о том, что случилось. Вскоре все уже были на ногах. Тут же растащили костер, залили его водой из ручья. Василько и несколько порубежников отправились к месту схватки. Освещая себе дорогу головешками из костра,— факелы решили не зажигать, опасаясь привлечь ордынцев,— тарусцы гуськом следовали за Никиткой. Шли с обнаженными мечами и шестоперами в руках. Никого не встретив, добрались наконец туда, где лежал раненый татарин. Василько, который понимал по-татарски, хотел было допросить пленника, но тот не приходил в сознание, стонал, бормотал что-то несвязное. Тогда Василько велел перевязать ордынца и отнести в лагерь.

Неожиданная встреча с татарами в глухих тарусских лесах встревожила Василька. Возвратившись, он тут же направил нескольких бывалых воинов в разведку. «Кто эти двое? — размышлял десятник в недоумении.—Лазутчики не стали б убивать до смерти Микулу, взяли бы живым... А может, их тут много, расположились где-™ неподалеку?..» Ответа на эти вопросы он так и не смог получить — ордынец не приходил в себя. Досадуя, Василько поднялся с земли, зашагал по лагерю. Большинство порубежников еще не спали, расположившись вокруг потушенного костра, вполголоса переговаривались. Миновав затаившийся в кустах дозор, десятник остановился, прислушался. В ночном лесу было тихо, только в отдалении кричала неясыть.

За полночь стали возвращаться из разведки порубежники. Татар они не обнаружили, но двоим удалось выйти к тарусской дороге, что пролегала неподалеку от лесного стана.

На рассвете ордынец; пришел в сознание. Разбудили Василька. С трудом поднявшись (уснул лишь под утро), он прошел к ручью, окунул голову в холодную прозрачную воду, обтер лицо и направился к пленнику. Присев на корточки, заговорил с ним. Услышав татарскую речь, пленник встрепенулся, хотел привстать, но, застонав, тут же опустился на траву. Затравленным взглядом узких щелок глаз водил по обступившим его бородатым лицам урусутов, губы что-то шептали.

Должно, молится,— заметил кто-то из воинов.

Василько старался успокоить пленника:

Ты не бойся, не тронем. Поведаешь, кто ты, откель тут взялся, и сразу отпустим. Когда б зло держали, не стали бы тебя перевязывать,— показал он на грудь татарина.— А не скажешь — на себя пеняй!

— Ибрагим не убивал урусута! Абдулла убил! Абдулла хотел убить Ибрагима!..— выкрикнул пленник, смуглое лицо его посерело от волнения и боли, он закрыл глаза.

Вот и добре, что не убивал. Слово мое верное — не обидим тебя. А теперь скажи: как вы с Абдуллой в этих местах оказались? Что замышляли?

Ибрагим заговорил тихо, без выкриков. После первых же его слов у Василька тревожно сдвинулись к переносице рыжеватые брови, взгляд серых глаз стал угрюм и строг. Не успел татарин умолкнуть, как десятник стремительно вскочил на ноги, взволнованно закричал:

Никита! Алексей! Коней седлайте мигом! Гоните в Тарусу к князю. Поведал ордынец, что крымцы задумали полонить княгинюшку его Ольгу Федоровну с чадами. Пущай Костянтин Иваныч шлет дружину на выручку. Татары по тарусской дороге за ними гонятся!..— скороговоркой выпалил он и, смахнув со лба обильный пот, продолжал уже спокойнее: — Только поначалу скачите лесом, а то как бы вас ордынцы на дороге не перехватили. Мигом, ребята!..— Остальным наказал: — Всем быть готовым к походу, копей седлать, оружье взять, доспехи — сейчас выступать будем!

В лесном стане все пришло в движение. Одни седлали лошадей, другие надевали кольчуги и панцири, третьи точили мечи и кинжалы.

Проводив Никитку и Алешку, Василько обратился к сгрудившимся вокруг него воинам.

Ну, други, что делать станем? Татары недалече, в версте от нас, по ту сторону дороги. Больно много их — Ибрагим говорит: душ триста. Надо задержать, да как?

Надо было ночью напасть,— досадливо бросил кто-то.

Много бы ты нашел во тьме! — отпарировал один из разведчиков.

А ежели дать ордынцам пройти и в спину им ударить!? — взволнованно предложил русоголовый парень.

Верно! Так и надо сделать! Тут и думать нечего! — поддержали его несколько таких же, как он, молодых, но большинство молчало.

Нет, сие негоже,— покачал головой Василько. — Все - то вы, кочеты, без оглядки в драку норовите. А надоть с разумом. Лечь костьми недолго, а проку? Татары враз с нами управятся, коли дюжина их на одного...— И, помолчав, сказал уверенно: — Попробуем нагнать возки княжьи и примкнуть к сторожевым. Вместе нас уже будет сила. А сейчас по коням все!

ГЛАВА 15

Здорово, лесовички! Чай, и не признали? — выкрикнул незнакомец, шедший в окружении свиты. Приблизившись к ватажникам, горделиво выпрямился, оправил парчовый кафтан с петлями из желтого шелка и длинными кистями; кафтан был явно с чужого плеча, великоватой была и шапка, сползавшая ему на уши.

Лесовики подозрительно уставились на него и молчали.

Да это ж Епишка! — первым узнал рябого его дружок Митька Корень.

Верно! Вишь, вырядился, как на свадьбу боярскую! Мы Епишке упокой, а он с прибытком заявился- Должно, понапрасну час не терял. А ну, покажи кольца. Неужто золотые? — загомонили ватажники.

Пожалуй, все, кроме Гордея и Федора, обрадовались неожиданной встрече.

Уж не чаяли повстречать тебя живого. Теперь до ста годов будешь здравствовать! — похлопывая рябого по плечу, приговаривал Корень; они с Епишкой были вместе при набеге ордынцев на Серпухов. Широко открыв губастый рот, от чего длинное лицо его казалось еще крупнее, Корень смотрел на своего удачливого приятеля с восхищением.— Мелеха и Базыку клятые ордынцы до смерти убили. Я едва убег. А ты куды подевался тогда?

На вопросы Епишка отвечал неохотно, больше расспрашивал сам. Узнав, что лесовики решили направиться в Верхне-Окские княжества, громко рассмеялся.

Куды!? В Верховские княжества? Ха-ха-ха!.. А я-то, дурень, голову морочу, каким ветром Гордея с острожником сюды занесло. Да вы ж на Рязанщину собирались. Аль от Серпухова ближе? Ха-ха-ха!..

Ты блажь свою кинь! -—хватаясь за рукоятку меча, в сердцах выкрикнул атаман.

А я ничего,— отступая, пробурчал рябой — он был в одинаковой мере наглый и трусливый.

То-то и оно — всяк умен: кто сперва, кто опосля! — не преминул съехидничать Митрошка.

Епишка метнул на косоглазого недобрый взгляд, сплюнул и процедил сквозь зубы: *

- Я к тому, что через Верховские земли ордынцев прошло тьма-тьмущая, нынче их там не счесть. Уразумел, атаман?

Гордей встревожился, недоверчиво переспросил:

Говоришь, много?.. А не врешь ли ты, Епишка? Выходит, оттуда они в Серпухов пригнали?

Дюже мыслишь о себе, атаман...— Почувствовав, что гроза миновала, снова развязно отвечал Епишка.— Дел у меня других нет, врать тебе. Коль сказал, значит, знаю. А на Рязанщине и Тарусчине их нет.

Гордей задумался, пытливо посмотрел на рябого, поинтересовался:

И откуда ты про все ведаешь? Случаем, у татар в поводырях не ходил?

Епишка вздрогнул, побледнел, но сдержался, с вызовом бросил:

А хоть бы и так!

Гляди, Епифан, мелешь много,— покачав головой, сказал атаман; он был обескуражен вестью, что ордынцы находятся там, куда собралась идти ватага. Кивнув на незнакомцев, которые пришли с Епишкой, спросил только: — Они-то откуда? Что за птицы?

Птицы они, чай, такие же, как и ты, Гордейко! — дерзко молвил Епишка и вдруг закричал: — Ты чего меня пытаешь? Не все одно тебе? Не хужей они дружка твоего, острожника! Его давно кончить надо бы, а ты за собой водишь!..

Гордей, махнув рукой, отвернулся от Епишки и направился к монахам и крестьянам, по-прежнему стоявшим посредине двора. Они с опаской косились на лесовиков, но особый страх у монастырской братии вызывали почему-то рябой с его дружками. Каждое их движение приводило монахов и трудников в волнение. Когда атаман потребовал от монахов накормить ватагу, те сразу оживились и стали клясться, что ордынцы ничего не оставили в монастыре. В большинстве это были пожилые старцы, молодые чернецы отмалчивались. Особенно усердствовал грузный, небольшого роста старик с отечным лицом. Тряся седой бороденкой, он призывал в свидетели пресвятую троицу.

Ты-то кто будешь? — резко спросил его атаман.

Я?..—Монах так и застыл с открытым ртом.— Я?,. Я — ключник монастырский,— ежась под его тяжелым взглядом, выдавил наконец.

А!. — едко воскликнул Гордей.— Так ты ключник! Тогда понятно. Говоришь, ничего не осталось?

Видит бог, ничего, добрый человек,— отчаянно замотал головой старик.

—- Поглядим сами! Клепа, Ивашко, Рудак, со мной пойдете!

Оттолкнув монаха, стоявшего у них на дороге, лесовики направились к монастырской трапезной. Едва они успели подняться на крыльцо, как к старому ключнику подскочил Епишка. Схватил его за ворот выцветшей черно-бурой рясы, рывком повалил на землю и стал трясти, исступленно выкрикивая:

— Брешешь, пес жадный! Показуй, где припас спрятал! Показуй, не то удавлю!..

Короткие, толстые пальцы ключника судорожно вцепились в руки разбойника, пытались разжать их. Но рябой был сильнее. Монах хрипел, задыхался, лицо его посинело. В это время в дверях монастырской трапезной появился Гордей. Увидев, что происходит во дворе, быстрыми шагами направился к рябому.

Будет, Епишка! И впрямь удушишь. Кто тогда тайник покажет? Не нашли мы ничего.

Но тот не унимался, перестал душить монаха, но придумал ему новую муку — схватив за ноги, стал волочить по двору.

Из толпы вырвалась немолодая баба в зеленой линялой паневе ^[11]и черном платке на голове. Подбежав к Епишке, содрала с него боярскую шапку и вцепилась в копну нечесаных волос.

Аспид рябой! Мало тебе все?! Сколько люду извел, душегубец! Намедни поганых привел, а ныне божьего праведника отца Евлампия погубить умыслил! — пронзительно выкрикивала женщина, пытаясь оттащить разбойника от лежащего на земле монаха.

Епишка взвыл от боли, завопил:

Ведьма!..— Бросил ключника и, словно одержимый, замотал головой. Но баба не отпускала его, и рябой продолжал истошно кричать: — Господи спаси!

Вид разъяренной женщины был и впрямь грозен. Платок сполз ей на шею, обнажив длинные, с густой сединой черные волосы, глаза налились кровью.

Лесовики, вспомнив Митрошкины ночные россказни о нечистой силе, водившейся в здешних краях, заволновались.

Стали торопливо креститься, попятились к выходу со двора. Но швец, должно, забыл о леших и ведьмах; приплясывая, потешался над Епишкой.

Вот как баба рябого щипет — чисто кречет наседку, аж перо летит!—подначивал он, с его плутоватого лица не сходила ехидная ухмылка.

Озадаченные ватажники остановились: Митрошка, которого они считали первым трусом, не боится?!. И тоже стали подзадоривать рябого.

Услыхав насмешки, разбойник выхватил из-за пояса нож. Стоявший в отдалении Федор метнулся к нему, но не успел. Вскрикнув, женщина упала навзничь на пожелтевшую траву, в руке у нее был зажат клок волос рябого. И тотчас на монастырском дворе наступила такая тишина, что стало слышно, как где-то в лесу стучит по дереву дятел. Епишка, морщась от боли, осторожно пригладил распатланную голову. Затем склонился над убитой, рывком вытащил из тела нож и вытер его о зеленую линялую паневу.

Со спины к нему неслышно подошел атаман, схватил за ворот, повернул к себе.

Ты зачем бабу сгубил? А?! — рыкнул он и, не ожидая ответа, наотмашь ударил кулаком по лицу. Рябой отлетел на добрую сажень и, не удержавшись на ногах, распластался на земле у монастырской ограды. Ватажники осуждающе зароптали, кто-то громко обругал атамана по- черному. На миг Гордей усомнился: верно ли учинил?.. Па его строгом лице промелькнуло беспокойство. За эти дни он столько насмотрелся. Разор... Пепелища... Дети, пригвожденные стрелами... Растерзанные женщины... Обгоревшие тела стариков, запертых в собственных избах... И делалось все это без нужды и смысла, так сытый волк режет стадо, чтобы натешить свою злобную натуру. Лесовики тоже убивали, сводили счеты с лихоимцами из великих людей и их тиунов, что без совести грабили крестьян, измывались над ними. Бывало, не раз губили купцов, что слишком яро держались за свое добро, пытались отбиться от ватаги оружием. Проливали кровь острожников, когда те нападали на них. Но сейчас никакой нужды убивать не было. Гордей никому не признался бы в том: ему стало жаль храброй бабы. Вспомнил, как рябой вытирал кровь с ножа о старенькую, латаную одежду убитой, и его загорелое лицо вспыхнуло от гнева. Он больше не сомневался. Уверенным взглядом обвёл ватагу. Одни опускали головы, другие, хмурясь, отворачивались, но большинство — он видел это — были на его стороне.

Епишка продолжал лежать у монастырской стены. К нему подошел Митька Корень, хотел помочь подняться, но рябой оттолкнул приятеля, встал сам. Из разбитого носа, пачкая жидкую темно-русую бороденку, текла кровь, капала на дорогой парчовый кафтан. Увидел лежащий неподалеку нож, оброненный при падении, схватил его и, бесновато вытаращив глаза, вдруг двинулся на атамана. Тот положил руку на меч и спокойно ждал, когда Епишка приблизится. Но разбойник схитрил, не дойдя несколько шагов до противника, высоко подпрыгнул и, целя в глаз, резко взмахнул ножом. Атаман не успел бы уклониться, к счастью, дубинка Митрошки, который, как обычно, был рядом с ним, на миг опередила руку рябого. Взвыв от боли, Епишка схватился за ушибленную кисть и отскочил в сторону.

И тут началось!..

Корень с дружками рябого набросились на Гордея. Атаман успел вырвать из ножен меч и не подпускал их близко, а Митрошка растерялся, неуклюже махал дубинкой, жался к нему.

Федор первым оказался рядом. Выхватив у швеца дубинку, раскрутил ее над головой, разъяренным медведем навалился на приятелей Епишки. Те попятились, но один не успел увернуться — удар пришелся ему по плечу, хрустнули кости, и он с воплем повалился на землю. Теперь в драку ввязались все. Замелькали мечи, ножи, топоры, ослопы. Раненые падали на землю. Сторонников атамана было больше. Клепа, схватившись врукопашную с Епишкой, быстро подмял его и связал. Остальные бросили оружие.

Двор был почти пуст. Большинство монахов и крестьян сбежало. Остались только слепой гусляр с мальчиком- поводырем, несколько монастырских старцев да еще ключ- ник, что, тяжело дыша, продолжал сидеть возле убитой бабы.

По знаку атамана лесовики подвели к нему Епишку, руки его были заломлены назад и туго связаны веревкой. С перекошенным от боли лицом (Митрошка крепко зашиб рябого) стоял он перед Гордеем, злой и непримиримый, ненавидяще сверлил его колючими глазами.

Что сычом глядишь? Аль напугать хочешь? — презрительно усмехнулся вожак лесовиков.

Тот не выдержал, сплюнул, опустил голову.

Бил дед жабу, стращая бабу! — подал голос Митрошка, но никто из лесовиков не улыбнулся — с настороженностью ждали решения атамана.

Гордей отвернулся от рябого, подошел к его соратникам. Их было шестеро: Корень, Рудак, еще трое молодых парней из разбойной станицы и узкоплечий, заросший рыжеватой щетиной незнакомец средних лет.

Что с отступниками сими делать станем, молодцы? — громко спросил атаман.

Лесовики в нерешительности молчали.

С рябым водиться — что в крапиву садиться! — выкрикнул Митрошка, и его поддержали.

Бодливую корову из стада вон...— пробормотал угрюмый Клепа.

Гнать их в шею! — выкрикнул Ивашко-кашевар и, заложив пальцы в щербатый рот, пронзительно свистнул.

Верно! — согласился Гордей.— Порешить их вроде бы негоже. Пущай идут, коль ватага им не по нутру... Развяжи-ка их, молодцы!

Едва их освободили от пут, Епишка и незнакомец быстро пересекли монастырский двор и скрылись за оградой. Даже не оглянулись на своего дружка, раненного Федором, который, стеная, умолял их не бросать его. Покинул монастырь и Митька Корень. Остальные попросили Гордея не изгонять их из ватаги.

Лесовики уже остыли после драки, послышалось:

Пущай остаются!

Где гнев, Гордей, там и милость.

Лошадь на четырех ногах, и та оступается.

Атаман не возражал, молвил примирительно:

Будь по-вашему!..

Затем повернулся к монастырскому ключнику, который все еще сидел на земле, и строго спросил:

Ну, что, отче, есть ли припас в обители?

Есть, добрый человек, есть,— в страхе поглядывая на ватажников, прошамкал тот.

Эх ты!..— выругался Гордей.— Чего ж брехать было? А?!.— И добавил с укоризной: — Из-за тебя столько люду пало!

Монаха трясло, как в лихорадке. Опираясь дрожащими руками о землю, он стал на четвереньки, с трудом выпрямился. Торопливо перекрестившись, забормотал:

Упокой, господи, души их...

Иди! — раздраженно оборвал его атаман и громко, чтобы слышали все, произнес: — Вера без дел мертва есть!

Ключник оторопело взглянул на него, съежился и поплелся к монастырской трапезной. Ватажники гурьбой двинулись следом за ним.

Дяденька атаман! — послышался детский голос, когда они поравнялись со слепым гусляром. Гордей удивленно повернул голову, остановился.

Чего тебе?

Эх, дяденька! Зачем же ты рябого отпустил? Он ведь давеча нехристей навел сюда в обитель. Сколько они люду поубивали — страсть!..

Тонкий голосок мальчика захлебывался от волнения, а большие серые глаза по-взрослому осуждающе смотрели на вожака лесовиков. Гордей не понял, переспросил: Когда навел? Какого люду?.. Эй, ключник, стой! — окликнул он монаха.— Сказывай, что учинилось!

Ключник, опасливо жмуря красные, набрякшие веки, стал отнекиваться; ссылался, что оконце его кельи выходит не во двор. Атаман нахмурился, нетерпеливо махнул рукой. Лишь тогда, перемежая слова вздохами, тот рассказал, что произошло.

Прежде чем захватить Серпухов, степняки ворвались во Владычный и Высоцкий монастыри и, ограбив их, двинулись на город. Людей там почти не осталось — большинство горожан, которых успели предупредить серпуховские порубежники, укрылись в окрестных лесах. Ордынцы торопились к Москве. На другой день, оставляя после себя повсюду пепелища и трупы, вражеские тумены 1 ушли на север.

Утром следующего дня беглецы уже знали об этом. Ночи стояли холодные, часто непогодилось, болели дети, кончалась прихваченная с собой впопыхах скудная еда. Успокаивая друг друга тем, что ордынцы не вернутся, люди решили направиться в монастыри. Но, на беду, среди них оказались предатели. По наущению Епишки, который во время набега затесался, меж горожанами, несколько негодяев ночью выбрались из обители и привели под ее стены рыскавший в окрестностях Серпухова вражеский чамбул 2. Вломившись в монастырь, ордынцы учинили резню. Пощадили только несколько десятков молодых серпуховчан — ясырь, который предназначался для продажи, да монахов, что попрятались в кельях.

Т у м ей — воинское соединение ордынцев в десять тысяч всадников.

Чамбул — конный отряд.

Вечером враги убрались из монастыря. Епишка с дружками ушли следам. С того времени их больше никто не видел. И вот они появились снова...

Что же вы, отцы святые, сразу об этом не сказали? — гневно спросил Гордей.— Теперь понятно, отчего так все спужались!

Кто ж его ведал, по душе ль тебе такое придется? Кто ж его знал? — опуская под его тяжелым взглядом глаза, разводили монахи руками.

Толпой вывалились за монастырскую ограду, но воров и след простыл.

ГЛАВА 16

Порубежники выехали на тарусскую дорогу раньше шуракальцев. Василько гнал коня вовсю, следом плотной группой мчались остальные. Темно-зеленой стеной проносились деревья и кусты векового леса, дорогу застилала густая курява. Наконец воины увидели возки и конную охрану княгини. Заслышав конский топот, сторожевые дружинники обнажили мечи, плотным кольцом окружили княжеские возки и стали выстраиваться в боевой порядок.

Свои мы, свои!

Жеребец Василька едва не сшибся с конем сына боярского Дмитрия.

Я — Василько, сын Сысоя, десятник с порубежного острога на Упе!

— Здравствуй! — обрадованно воскликнул сын боярский.— А мы уже встревожились.

Подскакал боярин Андрей Иванович Курной.

Беда, бояре, ордынцы следом гонят!—взволнованно говорил Василько.— Сотни три, не меньше.

Покинем возки, а сами в лесу схоронимся,— предложил сын боярский.

С женами и детьми далеко не уйдешь, Дмитрий Александрыч,- покачал головой Курной.

Сие не годится,— поддержал его Василько.— Врагов много, не отобьемся. Пущай возки дальше едут. До Оки недалече, а там из Тарусы помощь подоспеет. Мы же тем часом ордынцев задержим.

Так и сделаем,— согласился боярин.— И, обращаясь к своему помощнику, приказал: — Бери, Дмитрий, две дюжины воинов и гони за возками. С теми, что впереди, будет человек сорок. Это уже сила.

Сын боярский нахмурился, но подчинился. Вместе с княжескими дружинниками помчался вослед возкам, что были уже далеко.

Лошади, подгоняемые кнутами и гиканьем возниц, неслись во всю прыть.

Завидев урусутов, что вдруг появились на дороге, тысячник Тагай опешил. Он тут же стал отдавать наказы, нукеры передовой сотни Тимура успели выхватить из кожен сабли, но ряды ордынцев смешались. Сотник и окружавшие его шуракальцы упали с коней. Зазвенело оружие. Курной и Василько рубили врагов, громкими возгласами подбадривая воинов. Но вот в битву вступили нукеры второй сотни жузбасы Ахмеда. На дороге стало тесно — не размахнуться ни мечом, ни саблей... Постепенно -сражение перемещалось в лес. В ход пошли ножи и кинжалы, завязалась рукопашная схватка. Ордынцам, несмотря на то, что их было намного больше, не удавалось смять тарусцев. Мынбасы Тагай на узкой дороге не мог ввести в. бой всех нукеров и приказал сотнику Хасану обойти урусутов. Шуракальцы ринулись через редкий сосновый лесок.

Андрей Иваныч, татары в окружь пошли! — закричал Василько.

Вижу! — прохрипел Курной, он сражался без щита — окровавленная рука боярина висела плетью.— Что делать станем?!.

Порубежник не успел ответить — на него напали сразу три шуракальца. Подняв коня на дыбы, он снес мечом голову одному, наотмашь рубанул другого, третий отскочил в сторону. Василько перевел дух, хотел было осмотреться, но тут послышался истошный вопль Курного:

Спасай княгиню и княжичей — ордынцы хотят их полонить!

Василько резко повернулся в седле: из леса стремительно выскакивали шуракальцы и, оставляя за спиной сражающихся, неслись по тарусской дороге.

Выходи из сечи! Все выходи!

Круто развернув коня, боярин Курной поскакал по дороге; следом, отбиваясь от наседавших ордынцев, мчались Василько и оставшиеся в живых русские воины.

За оконцами княжеских деревянных хором, покрытых цветными росписями, послышался конский топот, громкие голоса, заполошный выкрик:

Господи, беда-то какая!

В светлицу, где за дубовым, с резными украшениями столом сражались в шахматы князь тарусский Константин Иванович и его младший брат Владимир, вбежал княжеский стремянный, закричал тревожно:

Княже! Ордынцы под Тарусой, за княгиней и чадушками твоими гонятся!

Что?! — вскочил на ноги Владимир, молодой, узколицый, с длинными, до плеч, светлыми волосами.

Константин Иванович, внешне схожий на брата, побледнел, попытался было встать и не смог — перехватило дыхание.

Говори!

Пригнали в город два твоих дружинника. На тарусской дороге у самой Оки ордынца в полон взяли. Поведал он, что татары хотят захватить Ольгу Федоровну и детей твоих...

В груди князя тарусского вдруг пробудилась боль, как тогда на поле Куликовом, где он, раненный вражеской стрелой, упал с коня, а на него свалилось еще несколько сраженных человеческих тел. Но Константин Иванович превозмог себя, поднялся из-за стола и тихо спросил:

К самой Оке, говоришь, пригнали?..— Князь покачнулся. Заметив неладное, Владимир бросился к нему.

Что с тобой, брате?!.

Ничего, Володимирі, ничего.— Константин Иванович выпрямился, положив руку на плечо брата, наказал: — Вели выводить дружину. Не мешкай только!

Владимир выбежал из светлицы, гулко застучали по деревянной лестнице его подкованные сапоги. Хлопнула наружная дверь, со двора донесся повелительный голос молодого князя.

Константин Иванович скользнул взглядом по бревенчатым дубовым стенам, на которых висело украшенное драгоценными камнями, золотом и серебром оружие, и медленно подошел к стремянному.

Сколько их?

Не ведаю, княже,— растерянно пожал тот плечами.—* Может, позвать гонцов?

После! Неси меч и шлем.

Двор был уже заполнен людьми. Сквозь раскрытые настежь ворота виднелись ряды конных дружинников. Свистели дудки, звенело оружие, ржали лошади.

Константину Ивановичу подвели коня. Стремянный хотел помочь князю, ко тот отстранил его и сам уселся в седло. Следом ехали рысью брат Владимир и воеводы. Под копытами коней глухо гудела земля. Боль в груди почти прошла, в лицо ударял ветер, и князь ненадолго отвлекся от хмурых мыслей. Но, едва стали спускаться с холма, тревога снова омрачила его лицо. Разгоняя коней, всадники галопом скакали по дороге.

І

Тарусские воины, окруженные со всех сторон татарами, сгрудились возле княжеских возков. Шла неравная битва. Все труднее становилось отбиваться от врагов. Упал с коня раненный копьем в грудь сын боярский Дмитрий. Погибли многие порубежники и среди них ставший братом Васильку Сопрон. Пала половина княжеских дружинников, сопровождавших из Тулы тарусскую княгиню Ольгу. Громоздились трупы людей, раненые отползали с дороги, пытаясь укрыться в зарослях...

Возки стояли неподвижны. Нагнав их, нукеры сотника Хасана смяли горстку дружинников сына боярского Дмитрия и перерезали саблями постромки. Ошалевшие от страха лошади, сметая все на своем пути, понеслись по дороге, несколько упряжек на повороте занесло, и они разбились. Однако захватить княгиню шуракальцам не удалось — на помощь воинам Дмитрия подоспели боярин Курной и Василько. Сквозь шум лютой сечи доносились детский плач, испуганные причитания и рыдания женщин.

На шлеме Василька, испещренном вмятинами и зазубринами, добавлялись следы новых ударов, сквозь рассеченную на груди кольчугу сочилась кровь.

Держись, други, держись! Скоро придет помощь из Тарусы! — подбадривал воинов Василько.

Наконец послышались топот коней и крики: «Слава! Слава!» В окружении воевод и стремянных на дороге появились князья Константин и Владимир. Обнажив мечи, русские ратники врубились в ряды шуракальцев. Юный Владимир одним ударом рассек неустрашимого мынбасы Тагая от плеча до пояса, под сотником Ахмедом убили коня, и он упал оземь. Оставшись без начальных людей, татары перестали сопротивляться и бросились наутек. Тарусцы устремились за ними в погоню.

Василько склонился над Сопроном, не стыдясь, заплакал... «Прощай, брат!..»

Князь Константин, спешившись, рывком открыл дверцу возка. Бледная Ольга с остекленевшими глазами, обхватив княжичей руками, судорожно прижимала их к себе. Мгновение сидела недвижимая, а узнав мужа, истошно вскрикнула и лишилась чувств.

ГЛАВА 17

На следующий день князья Константин и Владимир с боярами и воеводами делали смотр полкам. По главной площади Тарусы шли на рысях княжеские дружинники, шагали ополченцы — горожане и крестьяне из Тарусы, Алексина, Любутска, Калуги. Среди воинов были безусые юнцы и пожилые седобородые воины со шрамами и морщинами. Копья и рогатины, мечи и дубины, кинжалы и топоры, панцири и тигиляи ^[12]— у кого что. Лица суровы, в глазах — решимость.

Да...— вздохнул игумен Алексинского монастыря Никон и, обращаясь к боярину Андрею Ивановичу .Курному, который стоял рядом, произнес задумчиво: — Не хватает людей в градах и селах, некому на земле трудиться, ремесло делать, а тут рати, рати... Сколько доброго, угодного богу могли бы они руками своими сотворить — каменные храмы построить, землю засеять, образа господа нашего и святых угодников намалевать, детей взрастить.

Может, все и так оно, отче, да не к месту речи сии! — поправляя перевязь, на которой висела его раненая рука, хмуро заметил тот. — Ныне одним все должно мериться: как бы землю нашу и люд русский врагам на поруганье не отдать. Сеять, строить да в то же время быть рабами?! К чему такое? Для кого?

Никон, плотный, высокий ростом, еще не старый человек, не отвечая, медленно огладил руками свою новую черную рясу и, то ли соглашаясь, то ли оспаривая, качнул головой.

Шествие ратников затягивалось. Несколько раз начинался и переставал по-осеннему мелкий, нудный дождь, пока наконец не разразился ливень. Сразу стемнело, поднялся ветер, но князья, бояре и воеводы, кутаясь в промокшие плащи-епанчи не сходили с коней, стояли молчаливыми, неподвижыми группами. Только князь Константин, держа высоко в приветствии руку, возглашал громко, на всю площадь:

Слава воям! Слава Тарусе! Слава Алексину! Слава Калуге! Слава!..

А в ответ неслось громовое:

Слава князю Константину Иванычу Тарусскому! Слава Руси! Слава! Слава! Слава!..

После смотра воинства Константин Иванович, отпустив бояр и воевод, позвал брата Владимира отужинать с ним в горнице. Сбросив промокшую одежду, князья облачились в шелковые рубахи, на ноги надели легкие туфли-моршни, сшитые из кожи. В горнице уже был накрыт стол. На желтой парчовой скатерти, пестро расшитой красными цветами и зелеными листьями, стояли в серебряных и оловянных блюдах и мисках мясной и рыбный студень, стерляжья икра, заливная осетрина, тертая редька, моченые яблоки, грибы в уксусе, соленые огурцы и капуста. Между ними высились расписные фарфоровые сулеи с медом и пивом, кувшины с ягодным соком. На бревенчатых дубовых стенах были развешены охотничьи трофеи — головы оленя, лося, медведя, волков, рысей. Вбитые в стены медные светцы с зажженными лучинами и поставленные в углах на полу два высоких светца со свечами ярко освещали горницу.

Поначалу проголодавшиеся князья ели молча, то и дело осушая большие серебряные чарки с белым и красным медом. Но вот Константин Иванович положил разрисованную узорами деревянную ложку на стол и, улыбнувшись, взглянул на брата. Со вчерашнего дня, когда ему удалось спасти свою семью, князя не оставляло хорошее расположение духа. Возвратившись с женой и детьми в Тарусу, Константин Иванович тут же наградил Василька и уцелевших дружинников и порубежников серебряными чарками и деньгами, а боярина Андрея Курного порадовал богатым даром — княжеским селом, примыкавшим к его вотчине. Князю казалось славным предзнаменованием и то, что ему с ходу удалось разгромить вражеский отряд — почти все ордынцы были перебиты или взяты в плен, ушла лишь горстка.

Опершись руками на покрытую красным бархатом лавку, он поднялся из-за стола, взял дамасскую саблю с отделанной золотом и серебром рукояткой, в которую были вправлены рубины и сапфиры, и передал ее Владимиру.

Жалую тебя, брат мой хоробрый, сею саблей, дабы без пощады разил ты наших врагов!

Младший тоже встал, с поклоном принял оружие, а сам подумал насмешливо: «Дарит мне саблю татарского тысячника, коего я убил...»

Ну вот, Володимир, теперь можно поговорить, посоветоваться обо всех тревогах наших,— присаживаясь рядом с братом, сказал князь Константин.— Идти ли нам на крымцев, дабы изгнать их с земли нашей, а может* дать бой под Тарусой? Сила собралась у нас знатная—вон сколько ратников по Тарусе сегодня прошло. Говори, брате, что мыслишь о том?

Владимир молчал, лицо его с небольшой светло-русой бородкой было задумчиво и серьезно.

«Костянтин говорит, что воев у нас много. А их ведь и семи тыщ не наберется, да и какие то вой...»

Чего молчишь? — перебил его раздумье старший.— Али сомневаешься?

Что тебе сказать, брате,— нахмурился тот.— Не серчай, но мне тебя не понять. Такое задумал...— Он пожал крепкими плечами, плотно обтянутыми малиновым шелком рубахи.— Сколько у нас воев?.. Две тыщи конников да пять тыщ ополченцев. Ежели бы такие ополченцы, что с нашим покойным отцом на Куликово поле ходили и полегли там в лихую годину, а то одни юнцы да старцы. И с таким воинством ты хочешь побить татар, изгнать их с Тарусчины?..— Горько усмехнувшись, Владимир махнул рукой.

Слушая его, Константин мрачнел. Едва брат умолк, он резким движением взял со стола сулею с белым медом, рывком налил себе полную чарку так, что даже на скатерть плеснул. Не приглашая Владимира, выпил один. Потом, бросив недовольный взгляд на брата, отчеканил:

Все одно будет по-моему!

Слова младшего разозлили его, хорошее настроение куда и делось. Тарусский князь был горд, крут норовом, если что задумал, ни с кем не считался, разубедить его никому не удавалось. Владимир знал это и не перечил брату, с детских лет был послушен его воле. Но тут не сдержался, бросил в сердцах:

Безрассудство есть сие!

Кровь прилила к голове князя Константина, затуманила взор. «Вот тебе и брат родный!.. Не только не поддержал, а еще и насмеялся, супротив пошел!»

Константин Иванович встал, прошелся по горнице, с досадой думал: «Вишь, как себя показал. А я-то мыслил: заранее переговорю с ним, дабы на думе боярской завтра и он сказал нужное слово. Почитал за храбреца, чай, всегда первым в сечу кидался, мыслил, он и ныне загорится. Чего греха таить, надеялся, что укрепит меня в сем решении, сомнения мои развеет».

Несколько поостыв, подошел к брату, спросил настороженно:

Может, посоветуешь бросить отчий удел и на поклон в Москву податься? Небось приютят, сделают такую милость?

Владимир поднялся с лавки, не обращая внимания на резкий тон старшего, сказал спокойно:

Им ныне не до тебя, Константин, сам знаешь. Татары уже к Москве, должно, подошли, а Михайла Тверской, как и Олег Рязанский, затаились. Сидят, выжидают, что дале будет.

Ты, Володимир, от дела не уходи, прямиком скажи, что мыслишь! — повысил голос тарусский князь.

А ты на меня не кричи! — вспыхнул младший и, не отводя разгневанного взора от хмурого лица брата, продолжал: — Уж коль пришло к тому, скажу тебе начистую! Не можна ныне Тарусе да и всем землям удельным в одиночку держаться. Со всех сторон Русь окружена ворогами. Как им противоборствовать, когда каждый князь, опричь своей вотчины, ни про что ведать не хочет. В мамайщину собрались все русские полки в единую силу, вот и побили Орду. А только с Мамаем управились, каждый сызнова в свой бок потянул. Потому вороги по Руси и гуляют, кровь нашу льют. Русская же сила вся пораскидана, да и обезлюдели мы после сечи Куликовской...

Константин с удивлением слушал брата, смотрел в его потемневшие от волнения голубые глаза. Володимир, вчера еще отрок, во всем поддерживал его, Костянтина, со всем соглашался, а теперь толкует такое... Вырос!

Константин Иванович и гневался на Владимира, и помимо воли гордился им, угрюмые складки на его лице понемногу разглаживались, а в душе множились сомнения: «Верно ли хочу поступить?.. Может, прав он, а не я?..»

А Владимир, пытаясь убедить старшего брата, вел свое:

Не можем мы с такой малой силой идти на татар! Надо все воинство увести на полночь, соединиться с другими русскими полками. Тут же, на Тарусчине, мы как в силке, что на зверя ставят. Ежели даже побьем крымчаков, кои на Тарусу идут, другие на нас кинутся!

Но Константин не внял доводам младшего. Бросив на него мрачный взгляд, буркнул:

Захмелел ты, должно, Володимир,-— такие речи ведешь!

ГЛАВА 18

Не успели ватажники закончить свою скромную трапезу — наспех сваренные щи и постную толокняную кашу, как во Владычном монастыре объявился монах из Тарусы. Длинный, худой старик, на сухощавом лице, испещренном морщинами, лишь темные глаза светились лихорадочным блеском под кустистыми седыми бровями. Старец прошагал верст двадцать по бездорожью и от усталости едва держался на ногах, его вел под руку пришедший с ним из Тарусы еще совсем юный чернец.

Монастырский двор был опять полон братии. Обычно крестьяне, холопы да и монахи не опасались лесных молодцов, нередко находя у них защиту от обид и притеснений. И потому, узнав, что пришлая ватага разбойников расправилась с ордынскими прихвостнями, которые привели в обитель татарский чамбул, они тут же стали возвращаться обратно.

Тарусские монахи взошли на паперть монастырской церкви. Воздев к небу скрюченные руки, старец окинул возбужденным взглядом собравшихся во дворе людей, воскликнул взволнованно:

Людие! Прогневили мы господа, всемогущего и все- милосердного! Наслал он на нас, грешных, нечестивых агарян! Аще .хотите уберечь веру христианскую и землю отчую от поругания, защитить от убивства и бесчестья жен и чад своих, все должны встать под стяги верного ревнителя божьего, благословенного князя Костянтина Иваныча Тарусского. Землю нашу заполонили окаянные ордынцы, повсюду они — ив Туле, и в Калуге, и в Верее, и в Серпухове!..

«Ив Верее уже татары?!» — Федор вздрогнул, когда услышал это, сразу пригорюнился, опустил голову.

Сбирает князь Костяитин рать в славном граде Тарусе,— раздавался на притихшем дворе негромкий голос старца.— Хочет он выступить супротив лютого ворога. Все — оружны и неоружны — идите в Тарусу, на кою гонят орды безбожных крымчаков!

Монах замолк, вытер рукавом выцветшей рясы лицо, устало опустился на каменную ступеньку.

Некоторое время во дворе царило молчание, но вот кто- то из монахов воскликнул с отчаянием:

Грешны мы! Грешны, о господи!..

И тотчас со всех сторон понеслось:

Пришла погибель земле Русской! Беда! За грехи карает нас господь!

Прогневили мы господа, в великой гордыне живем, за то и казнит нас!

Боже, спаси и помилуй нас!..

Ну и дела!— заметил Ивашко-кашевар и, подмигнув лесовикам разудалыми голубыми глазами, предложил: — Может, и нам податься, робяты? Давно уж рука кистенем не играла, хоть на ордынцах душу отведем.

Поздно уже! — буркнул дряблолицый Рудак.— Пока дойдем, татары и Тарусу, как Серпухов, прахом пустят. На сие они, чай, скорые.

У страха глаза велики,—хмуро заметил Клепа.— Только чего нам опасаться? За живот свой, что ли? Так он весь при нас! — зло тряхнул он своим рваным рубищем.— За головы свои мы николи не хребтились.

И все ж, ежели по совести, не лежит у меня душа к сему. Мы — ватага вольная, неча нам в чужое дело лезть, для тарусцев стараться! — недовольно выкрикнул долговязый и с досадой сплюнул.

Что тарусцы, что москвичи — одно племя! — сердито бросил Клепа.

Об том говорить нечего, Егорко,— назвал по имени атаман рыжего лесовика, подошел к нему, хлопнул по плечу, привлек к себе. Рубище Клепы и нарядный кафтан Гордея так не вязались друг с другом, что Митрошка не выдержал, прыснул невольно в кулак. Атаман рассеянно взглянул на швеца.

Ватажники выжидательно смотрели на него, но Гордей молчал — было видно, что он колеблется. Притих и Митрошка, не зная, на что решится атаман. Душу Федора тоже заполнили горечь и сомнение. Последние дни его так тянуло к родным в Верею, хотелось увидеться с ними, с Галькой, по которой очень скучал. И были они от него теперь так близко — день-другой, и доберешься... Тарусский монах сказал, что Верею захватили татары. Тем паче он должен туда идти. Может, окаянные обминули его село? Места те ему хорошо знакомы, ведь когда-то от воев Верейского воеводы хоронился, знает, где искать беглых...

А на монастырском дворе все пуще разгорались страсти. Паника несколько улеглась, подворье гудело взволнованными голосами. Одни предлагали откликнуться на призыв Константина Тарусского, вступить в его ополчение (князь хоть чужой, но ведь соседи—до Тарусы всего ничего)1, другие возражали. Крестьяне и монахи раскололись на два стана, спорили, хватали друг друга за грудки. В шуме, царившем на монастырском дворе, глох голос тарусского старца, который, стоя на паперти, пытался утихомирить разбушевавшийся люд.

Федор, нервно покусывая стебелек сухой травинки, исподволь прислушивался к разноречивым толкам,— все еще колебался. Но он был воин, к тому же считал, что не выполнил свой ратный долг: не предупредил коломенского воеводу о нашествии татар, и это в конце концов сыграло решающую роль. Порубежник пробрался сквозь густую толпу, поднялся на паперть монастырской церкви и, став рядом со старцем, закричал на весь двор, призывно, громко:

Слушай меня, люди! Верно тарусский монах сказал: надо всем стать супротив окаянных ворогов наших —* ордынцев!

Лесовики, что стояли обособленной группкой посредине двора, но шумели больше всех, разом смолкли, от удивления рты пораскрывали — острожник никогда до сих пор не кричал и разговаривал-то редко, многие в ватаге даже голоса его не слыхали, и тут — на тебе!..

Глядя на них, притихли монахи и крестьяне. Кто-то не удержался, выкрикнул задиристо:

А сам-то ты, разудалый, из коих будешь?

Федор сразу подобрался, расправил широкие плечи, .отчего его могучая стать стала еще внушительнее, и ответил уверенным, зычным голосом:

Порубежник я, а ране десятником был в дружине князя Боброка-Волынца! Ратное дело знаю, с ордынцами не раз в сечах бился и на поле Куликовом был!.. Кто надумал в Тарусу идти, становись сюда! — показал на место рядом с церковью.— Я поведу вас!

Поначалу люди на монастырском дворе стояли недвижны, но вот один за другим к Федору потянулись крестьяне помоложе и монахи-чернецы.

Благослови тебя господь! — осенил Федора крестным знамением тарусский старец, потом повернулся к остальным и провозгласил торжественно: — Пусть сойдет на вас, чады христовы, божья благодать, аще в сей трудный час встали вы за землю отчую, за веру нашу!

Гордей с лесовиками долго оставались в стороне, но затем и они подошли к паперти.

Спустя час-другой сборный отряд из ватажников, крестьян и монахов во главе с Федором, Гордеем и тарусским старцем покинули Владычный монастырь и направились вверх по Оке к Тарусе.

ГЛАВА 19

Когда Владимир вышел, Константин еще некоторое время взволнованно вышагивал по горнице. От стола с неприбранными яствами к оконцу, снова к столу и снова к оконцу. Налил себе чарку меда, но не выпил, опять задумался. Решимость, с которой до разговора с братом был настроен выступить против татар, поколебалась. Оп уже жалел, что советовался с ним. «Не только веру мою в то, что задумал, не укрепил, а навел замятию ^[13]...»

Раздосадованный князь покинул горницу и по длинному коридору направился в покои княгини. При его появлении сенная девушка, сидевшая в слезах на лавке в передней комнате, испуганно вскочила. Ольга Федоровна уже второй день не выходила из опочивальни, ей нездоровилось, болело сердце — никак не могла прийти в себя после всего, что случилось на тарусской дороге.

Дуняша, поклонившись князю, молча посторонилась, пропуская его к двери.

Ольга Федоровна, бледная, с синими полукружьями под глазами, лежала в постели. Она бодрствовала — сон не шел к ней, снова переживала прошлое, со страхом думала о том, что ждет их. Как она корила себя за то, что не прислушалась к советам боярина Андрея Ивановича. Из-за этого легло столько русских воинов, погиб юный сын боярский Дмитрий. Ему б только жить да жить, такому сильному, статному и красивому! Но его уже нет, бедная Дуняша, осталась без суженого, плачет по нем безутешно. Такая напасть пришла! Боярин Андрей Иванович чудом уцелел, но не сможет владеть рукой, перерубленной татарской саблей... Как ни страшно было Ольге, она не могла отвести глаз от оконца в возке. Видела, как шла битва, видела искаженные лица сражавшихся, видела, как падали с коней убитые и раненые...

Громко скрипнула дверь. От неожиданности княгиня вскрикнула, порывисто приподнялась. В тусклом свете висевшей под образом лампадки узнала мужа и обессиленно откинулась на пуховые подушки, закрыла глаза.

Константин Иванович подошел к ней, присел, улыбнулся, провел рукой по распущенным светло-русым волосам. Ольга Федоровна припала к его груди, обняла за шею. Радостное волнение охватило ее, так бы и сидела рядом* не выпуская его из объятий...

Князь снял со своих плеч ее руки, отстранившись, с затаенной грустью пристально взглянул ей в глаза. Сердце Ольги тревожно сжалось, когда встретились их взгляды. Как она всегда боялась этого взгляда! Он опять что-то надумал, ее неугомонный муж, что-то неведомое и опасное, и никто во всем княжестве не сумеет теперь отговорить его... Вот так же, с грустыо, смотрел он ей в глаза два года назад, когда решил идти на поле Куликово. А ведь покойный свекор, князь Иван Костянтинович, оставлял его осадным воеводой в Тарусе. Ничто не помогло — ни Ольгины слезы, ни наказ отца, ни уговоры старшего брата. К счастью, Костянтин вернулся, хотя и раненый. А мог погибнуть, как погибли его отец и брат...

Что ты надумал, Костянко! — воскликнула княгиня, не отрывая от лица мужа взволнованного, беспокойного взгляда.

Что надумал, то уж надумал, Ольга! — нахмурившись, обронил тот и, помолчав, не терпящим возражений голосом сказал: — Завтра уедешь с чадами из Тарусы. Возьмешь с собой всю казну нашу и то, без чего не обойтись.

Снова разлука? — в отчаянии спросила она.

Не перебивай! — строго произнес князь и продолжил: — Поедешь в Рязань к Олегу. В сей тяжкий час, почитай, один он живет и делает все с разумом. В мамайщину ни единого воя не потерял и сейчас в стороне остался. Ведомо мне стало, что с Тохтамышем он сговорился, и тот окружь земли Рязанской свои полки повел. Мы же, князи тарусские, все за Москвой тянемся, ратников своих теряем. Ныне же все потерять можем, потому что в сей лихой час одни остались.

Что же ты надумал, Костянтин?

—- Об том скажу после.

Не томи мою душу!

Но он не ответил.

Константин Иванович молча зажег от лампадки лучину, обошел с огнем светцы. Стало веселее, нарядно проступили на бревенчатых стенах яркие вышивки. Ольга Федоровна подошла к мужу, который стоял у оконца, беспокойным голосом сказала:

Рязань — ненадежное место, Константин. Не верю яордынцам. Ежели они, чего недоброго, Москву повоюют, то и Рязань в стороне не останется.

Князь вспыхнул, зло посмотрел на жену, но постарался подавить в себе закипевшее раздражение, бросил недовольно:

Потому в Рязань, что ныне никуда не проехать больше!

Ольга в недоумении подняла тонкие брови, и он пояснил:

‘В Тверь и Новгород пути нет — повсюду там бессчетно вражеских чамбулов бродит. Чтобы в полой вас не захватили, всю свою дружину доведется отрядить.

А что с собой мыслишь?

Что мыслю, то уж мыслю! — буркнул Константин, неожиданно схватил светец, возле которого стоял, за длинную серебряную ножку, поднял его из корыта с водой и резким движением опустил обратно.

Вода залила дорогой шемахинский ковер, но Ольга не обратила на то внимания, не отводила взволнованного взгляда от мужа.

А князь выговаривал то, что давно накипело у него на душе:

И ты, и Володимир в речах своих о Москве тревожитесь. Дескать, ежели повоюют ее татары, то и Тарусе не стоять. Когда-то отец и старший брат покойные тоже весь час толковали: «Надо Москвы держаться! Она, мол, защита для нас единая!..» Во все рати и походы с великим князем Московским Дмитрием Ивановичем ходили... А толку?.. Погибли на поле Куликовом безвременно. А держались бы Олега Рязанского, и по сей день здравствовали бы. И я за ними следом тянулся, на отца твоего, что дружбу с Рязанью водит, серчал...

Константин Иванович осекся на полуслове, вспомнил о вести, которую утаил от жены: ордынцы, захватив Тулу, убили старого князя, отца Ольги, а княжескую семью полонили и угнали в Крым. Но взволнованная княгиня, вся во власти тягостного разговора с мужем, ничего не заметила. Только когда Константин Иванович, оправившись от недолгого замешательства, снова посетовал на то, что Таруса одна и нет никого, кто стоял бы против татар с нею рядом, Ольга Федоровна невольно подумала: «А ведь в прошлом году приезжал к нам великий боярин московский Тютчев, предлагал союз с Москвой, так ты отказался...»

Княгиня встала с широкой лавки, застеленной шелковым одеялом и пуховыми подушками. В длинной, до пят, белой рубашке, она в свете мигающих свечей показалась князю какой-то призрачной, бесплотной, будто привидение. Ему стало жутко и, повинуясь безотчетному порыву, он обнял жену и, только; почувствовав тепло ее тела, успокоился. Крепко прижал супругу к себе, доверчиво положил голову

ей на плечо. А она, еще больше разволновавшись, в тревоге спрашивала:

Что с тобой, Константин? Я тебя таким никогда раньше и не видела. Будто прощаешься навеки...

Может, и навеки...

Что ты, родной, что ты? — растерянно прошептала она, глаза ее от страха расширились. И вдруг, резко отстранившись от него выкрикнула: — Говори, что задумал!

Не голоси! — повысил голос он, но тут же, словно устыдившись, сказал ласково: — Будет, Оленька, будет тебе. Успокойся... А уж коль хочешь знать, что задумал, скажу. Задумал то, что ныне только и надо учинить,— идти во чисто поле на окаянного ворога. Разбить ордынцев или голову честно сложить.

Княгиню будто ошеломили, так и застыла недвижимая, потом расплакалась. Наконец взяла себя в руки, обтерла слезы с лица, тихо, но твердо сказала:

Не делай сего, Константин Иванович. Во чистом поле тебе не управиться с татарами. Много их, и все они лихие воины.

Князь нахмурился, отвернулся. Будто сговорились все! Не верят! Володимир не верит, и она тоже... А сам он верит? Да, верит! Сомневался было поначалу, а теперь верит. В удачу свою, в удаль свою. Наперекор всем верит. И еще потому, что татар, идущих на Тарусу, не так уж , много — дозорные поведали: одна Шуракальская орда идет. Остальные с ханом Тохтамышем на Москву направились. Конечно, он, князь Тарусский, мог бы бросить свою землю» и вместе с женой, детьми, ближними боярами и дружиной податься на полуночь. Но не в праве он сие сделать, оставить люд тарусский —• горожан и сирот, что по его призыву пришли в Тарусу из других городов. Покинуть их, а самому бежать? Нет, так негоже!..

А другой голос ему шептал: «Безрассудство! Не устоять тебе против ордынцев. Не хочешь искать приюта у других князей, в других землях, уходи в леса...» Нет! Пущай он погибнет, но не уйдет с Тарусчины, не померившись силой с ордынцами!..

Константин Иванович так задумался, что забыл и о жене. В опочивальне царила тягостная, томительная тишина, оплывая, гасли одна за другой выгоревшие свечи. Но вот князь словно очнулся, перевел взгляд на съежившуюся в ожидании жену, сказал строго:

С утра готовься, Ольга Федоровна, к отъезду!

И быстрыми шагами вышел из опочивальни.

На рассвете в Тарусу прискакали дозорные, следившие за крымцами. Им удалось ночью пробраться к стану Бека Хаджи, который расположился в тридцати верстах от города. Плененный шуракалец подтвердил, что орда идет на Тарусу и через два-три дня будет под ее стенами. Тайная надежда, что крымцы свернут в обход и направятся на Москву путем, которым прошли все полчища Тохтамыша, растаяла. Отправив жену и детей в Рязань, Константин Иванович велел собрать боярскую думу.

Просторную светлицу заполнили княжеские воеводы и ближние бояре, пришли игумен Никои и брат князя Владимир. Все были насторожены, угрюмы — знали уже, с какой вестью вернулись дозорные в Тарусу.

Будем сражаться! — упрямо тряхнув длинными волосами, бросил князь Тарусский.— Лучше смерть принять, нежели в неволе поганой жить! Так сделать, как сие сделали отец наш, Иван Константинович, брат наш и тыщи хоробрых тарусцев на поле Куликовом.

Верно сказал пресветлый князь наш Константин Иванович! — первым поддержал его боярин Курной.— Я хоть с одной рукой, а в первых рядах буду биться за Тарусу. И всех к тому призываю!

Еще два боярина выступили за то, чтобы идти навстречу врагу. Остальные молчали. В тусклом свете, скупо пробивавшемся через слюдяные оконца, едва можно было различить взволнованные лица собравшихся на думу людей.

Чего молчите, бояре? — Константин резко поднялся со своего кресла-трона, обвел всех пристальным взглядом.-— В старину наши предки говорили: «Се сколь добро и сколь красно, ежели жити, братии, вкупе!» Так оно и сейчас!

А я мыслю, что надо тебе, Константин Иванович, со всей дружиной и ополченьем подаваться на полуночь! — раздался звонкий голос князя Владимира.—- Так я считал, так и ныне считаю. Еще вчера об том говорил тебе, княже...— И, помолчав, с упреком добавил: — И о том, что в Тарусу пригнал гонец от князя Володимира Андреевича Серпуховского, надо было рассказать. А уж коль ты промолчал, то не обессудь, я поведаю!

Князь тарусский побледнел от гнева,* стукнул кулаком по подлокотнику трона, закричал:

Не твоего ума сие дело. Молчи!..

Но Владимир впервые на людях пошел против старшего — не смолчал:

Коль уж начал, поведаю! Зовет князь Серпуховский

97

нас в Волок Ламский, бояре. Сбирает он там полки русские, чтобы выступить на ордынцев...— И, обращаясь к Константину Ивановичу, уже спокойно сказал: — Сам же ты, брат, говорил, что вкупе и добро и красно быть. Вот и надобно нам идти в Волок. Тут же с малыми силами все потеряем — и землю отчую, и воинство, и головы сложим понапрасну. А ежели с Серпуховским соединимся, по-другому будет все...