Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби

⠀⠀ Глава первая ⠀⠀

Ему и оборачиваться нужды не было. Тут одной сладчайшей соловьиной мовы юноше хватило, чтобы понять, кто у него за спиною. Но обернуться молодому человеку всё-таки пришлось, и в тусклом свете фонаря повозки он различил именно того, кого видеть, в общем-то, ему не сильно-то и хотелось. Конечно же, это был не кто иной, как Тарас Дери-Чичётко. Ночь он провёл, судя по всему, на самом что ни на есть свежем воздухе. И посему видок коллега юноши имел не очень представительный: богатая меховая шапка, которую франты обычно носят набекрень, на польский манер, промокла и обмякла, перо на ней тоже не впечатляло… Красный жупан был не только мокр, но и угваздан грязью по самый кушак. Усы его вид имели отнюдь не геройский, а свисали до груди с самым прискорбным видом. У Тараса не было копья, но зато на поясе у него висела залихватская сабля с ножнами в золотом тиснении.

— Моё вам глубочайшее почтенье, мэтр уважаемый, коллега знаменитый, — Ратибор поклонился ему.

— Ну и тоби привит, гарный парубок, — важно, почти по-господски, отвечает славный муж и интересуется у юноши, притом говорит таким тоном, как будто делает Ратибору одолжение или отвечает на его просьбу: — Ты ведь Свиньин, да?

— Я, именно, и рад, что вам знаком, — Ратибор не удивлён: «Сразу понятно, что этот болван Кубинский и моё имя ему сообщил, и сообщил, где меня можно найти».

— Ты это, хлопчик… Со мной этими рифмами не размовляй, это ты вон кучеру своему ловкости эти свои словесные оставь… — говорит ему Дери-Чичётко, переходя на простой язык — или по забывчивости, или исчерпав словарный запас на мове и оттого кривясь. — Ты мне лучше скажи: это ты меня здешнему благородному купцу посоветовал?

— Я, но он не местный, — начал объяснять ситуацию знакомцу молодой человек, — он приехал сюда по делам торговым и очутился в затруднительном положении из-за своей несдержанности. У него возникли трения с местными уважаемыми предпринимателями, он обращался ко мне, но я занят, да и к тому же вопрос был несколько не моего уровня, и я ему сказал, что здесь нужен кто-то более авторитетный. И порекомендовал вас, уважаемый коллега, так как более авторитетных людей в нашей профессии я не знаю, — Свиньин надеялся, что это пояснение исключит следующие вопросы и они распрощаются, так как ему уже нужно было ехать, и он закончил: — Но, как мне кажется, купец уже тот съехал, намедни или пару дней назад.

— Съехал! — света фонарь на повозке давал немного, но даже и с тем, что было, Свиньин отметил, что усы его уважаемого коллеги обвисли ещё больше! — Ах, ну какая же паскудная ситуация выплясывается. Вызвал меня сюда, аванса не дал, а сам, понимаешь, уехал… Эти благородные господа… — он качает головой, видно, был так раздосадован, что Ратибор уже думал, что услышит от старшего какое-то ругательство в адрес богоизбранного купца, но Тарас правила приличий знал и соблюдал их, — такие внезапные! — и тут же он продолжает: — А ты, хлопчик, я бачу, куда-то намылился, да?

— Да, мне нужно срочно отъехать, — отвечает Свиньин, у которого этот разговор отнимал драгоценное время. — Ехать мне в места дикие. Хочу приличного жилища до темноты достичь.

— Да, да, — соглашается Тарас без всякой радости, — да у вас места тут везде дикие, — он вздыхает. — Не то что в моей любимой Умани. Кстати, — его тон сразу становится мягче, — друг мой наикращий, как я рад у цих диких краях встретить тоби. Понимаешь, брат, я в дороге поиздержался, и поэтому займи мне хоть самые трохи, хоть каких-нибудь грошей. Ну хоть карбованцев… Ну хоть пятьдесят. Чтобы я тут смог оглядеться, хоть высушиться… А то сам понимаешь, как всё тут плохо, клиент сам вызвал, а сам сбежал… А я тебе верну, обязательно верну, у меня дома есть, — он машет рукой, — у меня дома этих грошей… Жинка всё потратить не может, вот сколько, а ты как будешь в Купчино, так найдёшь меня, и я тебе сразу всё верну.

— Пятьдесят шекелей? — изумился юноша. — Но у меня нет таких денег! Я столько даже и в руках не держал ни разу.

— Тю-ю-ю… — разочарованно тянет Дери-Чичётко. И тут же в его голосе слышится недоверие к юному собеседнику. — Шо? Нету грошей у тебя? А мне говорили, что ты тут с посольской миссией. Брехали, поди? — и он добавляет многозначительно: — Или, может быть, это ты мне брешешь, парубок гарный? Ты имей в виду, мы с тобой как братья, и если бы ты попал в трудное положение, я в кровь разбился бы, — тут он стягивает с головы мокрую шапку, запрокидывает голову и, глядя в черноту неба, крестится, шевеля мокрыми усами; и продолжает: — Божью Матерь в свидетели беру, что всё бы отдал, чтобы наречённому брату по опасному бизнесу, такому, как ты, помочь.

И тут юный шиноби немного стушевался, и ему захотелось — страстно, по-настоящему — помочь старшему товарищу, который в этих негостеприимных местах оказался в подобной ситуации. В конце концов, это был его корпоративный долг. И тогда он пытается всё объяснить старшему товарищу:

— Нет, вас не обманули, я здесь по делам дипломатическим. Но только денег таких у меня нет; но из тех, что есть, я могу вам выделить… — тут Свиньин лезет к себе под армяк и достаёт оттуда кошелёк. Раскрывает его… — Ну, пять шекелей.

Тарас Дери-Чичётко корчит кислую мину, он обижен, кажется, или даже оскорблён столь ничтожным желанием коллеги помочь ему, и тогда он заглядывает юноше в кошелёк и вдруг быстрым движением выхватывает из него белый кусочек бумаги.

— А это у тебя что? Дай-ка побачу! — он разворачивает бумажку и радостно улыбается. — Так это же вексель!

— Это скорее чек, — отвечал ему Свиньин, а сам, взяв бумажку за другой конец, тихонечко пытался её вытянуть из пальцев старшего коллеги. Но тот не выпускал платёжный документ, а, несмотря на скудость освещения, пытался его прочитать. И наконец разобрав буквы и цифры и поняв их незначимость, он разочарованно выпускает чек, но тем не менее интересуется:

— И зачем тебе чек на покупку этого мёда? Коммерция, небось?

— Боюсь, об этом я не могу распространяться, так как это всё я совершаю в интересах заказчика, — отвечает Ратибор.

— Ну добре, — с некоторым разочарованием произносит Тарас. — А сколько же ты мне сможешь дать грошей? Насколько ты готов выручить коллегу? Насколько ты пропитан духом товарищества и братства?

— Ну, я готов выручить товарища… со всем сердцем, — Свиньин и вправду ограничен в деньгах, а впереди у него дальняя дорога, и поэтому он повторяет: — Пять шекелей.

— Пять карбованцев? Всего? То есть духом ты не пропитан.

— Нет, я пропитан, очень пропитан… Но ограничен в средствах… к сожалению, — отвечает Свиньин почти в смятении из-за понимания ситуации и конфуза.

В кошельке у него нет и десяти шекелей, но в сандалиях, в его прекрасных гэта, в тайничках хранились ещё десять монет из тех, что вчера ему выдал Сурмий. Но о них и речи не могло идти, ведь эти деньги были отложены им для миссии.

— Да-а-а… — тянет Тарас разочарованно. — А говорил: всем сердцем! Невелико же у тебя сердце, хлопец… Не-ве-ли-ко… Да, даже самый жадный из благородных и тот дал бы больше, а тут брат по цеху… Э-хе-хе… — вздыхает старший товарищ Ратибора. И уже сам себе поясняет; — Ну что ж… Ладно, тут тебе, Тарас, не Умань, тут другие места, другие люди… Там, в Умани, тебе любой хоть сто карбованцев дал бы, и ещё просил бы, чтобы взял; там народ душевный, щедрый, а тут приходится и пяти карбованцам радоваться… — и наконец он снисходит: — Ну, что там, где твои пять шекелей, хлопец? Давай!

И Свиньин поспешил достать и отсчитать деньги:

— Прошу вас, коллега.

Дери-Чичётко взял монеты и ответил снисходительно:

— Дякую тоби, парубок, выручил… Хоть и кое-как. Не сильно… Хотя мог бы постараться и побольше.

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня нет лишних средств, а дорога неблизкая, — стал оправдываться юноша. — Клянусь.

— Ладно, — старший товарищ с сожалением машет на него рукой. — Попробую добраться на эти гроши до Купчино. Ох и нелёгкое будет то приключение, потужное дело предстоит мне. Ой, потужное. Бывай, гарный хлопец.

— До свидания, уважаемый коллега, — Свиньин кланялся Тарасу, когда тот уже уходил в темноту.

Юноша же, переведя дух и всё ещё ощущая неловкость, с удовольствием убирается с дождя под верх повозки и усаживается на сухой диванчик, переводит дух после непростого диалога, а кучер, видно слышавший весь их разговор, ему и говорит вдруг:

— Облапошил вас этот прощелыга, барин, нипочём он вам денег не вернет… Нет. Считайте, что всё — с концами.

— С чего же, друг мой, вы произвели сей вывод незамысловатый? — поинтересовался Ратибор, располагаясь поудобнее и снимая свою сугэгасу. Он установил свою торбу в ногах так, чтобы торчащие из неё ходули и бумеранги не мешали ему вытянуть ноги. Установил копьё.

— Да уж не впервой вижу их, вот этих вот, щирых да самобытных, — уверенно отвечает возница. — Уже учёный… Возил таких. Все как на подбор — жульё. Все как один. Мухлюют не хуже благородных. У них деньги нужно брать только вперёд, иначе обманут, — он взмахивает хлыстом. Щелкает им. — Но, трогай, неразумная. Пошла, пошла… — и ещё раз щёлкает хлыстом. — А то вон сколько времени потеряли на потужного пана, теперь бы ещё нагнать…

«Ну и Бог с ними; жаль, конечно, пять шекелей, но пусть и потеряю я их безвозвратно, — разумно рассуждал юный шиноби, — зато избавлюсь от этого знаменитого коллеги. Он мне здесь сейчас абсолютно не к месту. А то начнёт ещё искать Кубинского и прояснять всякие нюансы».

⠀⠀

⠀⠀

— Э-э-э… Э-э-э… — кажется, это была у кучера такая песня. И он её тихонечко напевал у себя на козлах без всякой связи хоть с какой-нибудь мелодией. А меж тем с востока на залитую грязью колею, что называлась в здешних местах дорогой, начинал наползать серый рассвет. Светлело. И по сторонам дороги стали показываться огоньки всяких селений. Небольшая и смирная козлолосиха тянула тележку весьма бодро, ритмично почавкивая копытами по жиже. Но кучер, поторапливая её и пощёлкивая над нею хлыстом, покрикивал:

— Шевелись, пропащая, налегай, налегай, бобровая сыть, барину до полудня надобно попасть в Осьмино-Гово. Там и тебя покормлю.

Едва стало чуть светлее, так и по пути, и им навстречу стали попадаться телеги, но быстрый экипаж расходился со встречными легко и попутных обходил по обочинам запросто.

«Идём и вправду очень бойко; возможно даже, мне придётся назначить премию вознице за искусство, с которым он коляской управляет!».

А тут рассвет осилил ночь окончательно, и пришло прекрасное серое утро с лёгким, едва моросящим дождичком и тёплыми туманами. И перед взглядом юноши и вправо и влево лежали ровные участки мидийных полей, в грязи которых уже, заголив ноги, копошились живописные деревенские мужички и бабы. Они что-то пели, собирая созревших двустворчатых в большие корзины. Вся округа была наполнена этакой мирной сельскохозяйственной идиллией. И такое умиротворение навевали эти дождливые пейзажи на юношу, что он не выдержал и стал откровенно дремать на уютном диванчике, куда к нему почти не залетали капли. В общем, Свиньин не заметил, как пролетело утро, а вместе с ним и изрядный отрезок пути. Он едва пришёл в себя от дрёмы, едва огляделся, а кучер ему и сообщает:

— Барин — Осьмино-Гово.

Юноша выглядывает из-под верха коляски, а возница указывает ему в сырую пелену, вниз — они как раз в это время были на небольшой возвышенности:

— Вон оно, полчаса — и там будем.

И вправду, тут на холмах и возвышенностях, вокруг которых расстилались океаны грязи, стали появляться огороды с тыквами, с мясистыми кабачками по полцентнера весом, с хлебными деревьями и прочими полезными для организма растениями. На огородах копались статные бабёнки, отличимые от деревенских лишь крепостью ног и задов, да ещё разве что красными платками, видно, модными в этих просторах. Тут же стал чувствоваться запах дыма: кто-то жёг гриб-трутовик, признак хлеба и теплых жилищ. А вскоре в пелене мороси стали различаться, чернеть и проступать первые хижины.

— Бывали тут когда, барин? — оживился от близости жилья и кучер.

— Признаться, нет, я нынче тут впервые, — отвечал юноша, чувствуя, что запах дыма пробуждает в нём голод.

— Как зайдёте в харчевню, так первым делом просите себе осьминогов с давленым лимонником, — говорит ему возница, — и непременно чтобы свежих. Тут, барин, такие осьминоги, что нигде в округе нет таких, а уже вы мне поверьте, я по округе поколесил, всего попробовал, я до Красного села доезжал, а таких осьминогов нигде не встречал — не пробовал, — он, судя по всему, глотает слюну.

— Слыхал я, кажется, что в этих самых землях привыкли осьминогов есть живыми. Проглатывая целиком как будто, — размышляет вслух Свиньин, и в этих его размышлениях возница улавливает некоторое сомнение.

— Конечно живыми! — восклицает он. — А то как же?! Они же тут махонькие; тех, что поболее, тех только на засолку берут, на продажу в благородные дома или какие богатые трактиры. А мелких — нет… Только живыми тут их и лопают, — кучер был явно в предвкушении лакомства. Он ещё и изображает: — Вот так вот, вот так лимонником сбрызнут, сбрызнут, а он от кислоты-то весь корёжится, а ты его ещё и солью… М-м… И потом сразу в рот! И не тяни, во рту не держи, а то он проворный, склизкий, может и в дыхание нырнуть, поэтому тут же глотай его целиком! А он подлец, присосками за всё цепляется, за нёбо, за пищевод, не хочет, значит, в желудок… Но ты его не упускай, глотай… Бывают, оно конечно, люди слабые, бабы там всякие, интеллигенты… От этого всего шебуршения внутри они начинают малость блевать. Но это всё от душевной тонкости… или от образованности, не могу сказать точно. В общем, главное — его проглотить, а уже потом сидеть и чувствовать, как он там у вас в желудке копошится, копошится, а вы ему уже второго туда запускаете, чтобы первому не скучно было… Красота. Ну так что, барин, попробуете? Тут как раз уже харчевня скоро.

Но на Свиньина как на жителя города такие сельские изыски впечатления не производили; болотные осьминоги — это, конечно, деликатес изрядный, но вот так вот глотать их мелочь целиком, да ещё и живыми…

— Боюсь, что это блюдо не по мне, — наконец произносит он.

А кучер лишь оборачивается на юношу и ехидно ухмыляется:

— Ясно. Значит, не по нраву вам местная кухня.

— Не доверяю что-то я той пище, которая шевелится ещё, — отвечает юный шиноби и начинает глазеть по сторонам, разглядывать улицу, на которую они как раз въезжали.

⠀⠀

⠀⠀ Глава вторая ⠀⠀

Что тут скажешь, Осьмино-Гово — это вам не Рио-де-Жанейро. И даже не Кобринское. Как говорится: трубы пониже, дым пожиже. Домишки поплоше, заборы покривее, людишки погрязнее. Зато лужи на главной улице посёлка всем остальным лужам, какие только видел шиноби, и по глубине, и по длине дали бы серьёзную фору.

Южная граница владений мамаши Эндельман. Почти сразу за посёлком начинались земли независимых — по сути, диких — кибуцев, люди в которых были всегда голодны, а оттого озлоблены и воинственны. Посему здесь, в Осьмино-Гово, находились военные мамаши, стояли у дверей своего барака с чашками в руках — видно, пили грибной отвар или что покрепче. А ещё под навесом в центре города прятался от дождя боевой голем. Голем был немного понурый или сонный, а ещё низкорослый. Но боевая биомашина при том была крепкой, упитанной. Также на её корпусе и мощных руках наблюдались шрамы. Видимо, в этих непростых местах она имела значение не только сдерживающее. Оператор голема и его помощники насыпали голему в корыто, стоящее на колодах, из вёдер отварной и, судя по манипуляциям людей с вёдрами, ещё горячий провиант.

«Лелеют его… Горячим кормят. Итак… Как минимум один голем, казарма… солдат на двадцать. На вид и голем, и солдаты имеют непосредственный боевой опыт, надо будет сообщить о том Сурмию».

А кроме казарм и чёрных от сырости домишек разной степени кривизны, Ратибор отметил для себя большой, крепкий дом с флагом Эндельманов на коньке, рядом с которым торчала антенна менталографа. В общем, всякому было понятно, что здание сие — резиденция наместника мамаши.

А после него почти сразу кучер завернул свою заметно утомлённую козлолосиху в большие ворота постоялого двора, на которых красовалась табличка со звучной надписью «Край цивилизации». Телег и повозок здесь было не так уж и много, и поэтому возница сразу нашёл место для свой коляски и, остановившись, обернулся к юноше и сказал:

— Остановочка для отдыха и кормления животного. Продолжим движение через час. Можете пока и вы покушать чего-нибудь, барин.

Юноша выпрыгнул из повозки и под внимательными взглядами некоторых людей, возниц и дворовых работников, что были во дворе, сразу стал делать упражнения и растягивать мышцы, что немного затекли в дороге. А также расправлять свой костюм. И лишь после приведения себя в порядок молодой человек отправился в заведение.

А там было немноголюдно, едва ли десяток столов из трёх десятков был занят. Свиньин сразу обвёл взглядом отдыхающий и кушающий народец, и не все люди, присутствующие в помещении, ему понравились. Среди простых возниц и купчишек или каких-то дневных бездельников-выпивох, что отдыхали в харчевне, несколько людей сразу показались ему… неуместными. Их было четверо, сидели они за столом, кушали что-то чуть сосредоточеннее, чем нужно. И выпивали, но без излишеств. На всех у них был всего один небольшой графинчик на пол-литра какого-то мутного содержимого. И все одеты были в самую что ни на есть простую, крестьянскую одежду, только чистую и сухую. Ну, во-первых, у крестьян как раз нет денег, чтобы обедать в заведениях, пусть даже и дешёвых. А во-вторых, когда это у крестьян одежда была чистой? Они ведь не вылезают из болотной жижи всю жизнь! Возле двоих из этих «крестьян» стояли большие плетёные торбы, накрытые тряпками. А большие деревянные башмаки этих людей были подвязаны крепкими шнурками, чтобы не сваливались в липкой грязи. Нет, нет… Это были очень странные пейзане.

«Ну, допустим, крестьяне здесь богаче иных — или напялили чистую одёжу и пришли сюда отпраздновать что-то… Вот только… Празднуют они как-то без огонька, всего с одним графином на такую кучу здоровенных мужчин. Да и на крестьян эти люди похожи… не так чтобы очень! И одежда явно не их… Это всё равно, что на мускулистых доберманов натянуть весёлые попонки пуделей!».

Люди были неприятные, это юноше стало ясно с одного мимолётного взгляда, которым он обвёл заведение. Но его учителя ему неоднократно объясняли, что свои наблюдения, а тем более свои намерения нужно скрывать, и посему Свиньин без всякой заминки выбрал стол, за которым он сидел бы к этим людям боком: мол, успокойтесь, я в вас не вижу никакой для себя опасности и держать вас в поле зрения не собираюсь.

И едва он разместился за столом и уложил рядом на стул свою сугэгасу, как к нему тут же подбежал расторопный человек с напомаженными волосами и модным пробором в разные стороны. Он был услужлив, старателен и ловок…

— Премного рады-с вас видеть, барин! — и этот причёсанный человек смахивает несвежим полотенцем какие-то крошки со стола. — Изволите порцию осьминогов? У нас не осьминоги, а сама нежность… Только что выловлены. Руку к ним засунешь — так они по ней карабкаются наверх. Ей-Богу, за десять минут до вас добытчики их доставили. К ним водочки, отварчика грибного. О-о-о… — он жмурится. — Откушаете — и душа возликует.

— Желудок мой не искушён в изысках, оставлю осьминогов тем, кто крепок духом, — замечает Ратибор. — Мне ж лучше поискать попроще пищи, которая в дороге непростой и кошельку, да и пищеваренью изрядной тяжести не станет представлять.

— О! — только и смог вымолвить причёсанный, видимо, удивлённый высоким слогом; но он тут же приходит в себя, склоняется к шиноби и старательно предлагает:

— Попроще-с желаете? Можем предложить игуанью ногу жаренную с имбирём, превосходную жирную отбивную из барсуленя, тушёные с мёдом мидии; и для утончённых путешественников — салат из болотного каштана с тараканьими яйцами… — он собирался продолжать, но шиноби уже выбрал.

— Пусть будет игуана. Тростник толчёный, если свежий есть, — произносит юноша и в знак расположения похлопывает человека по плечу, а сам, старясь не выдать своего любопытства, почти боковым зрением, разглядывает пейзан. И замечает, что двое из них внимательно наблюдают за их с официантом разговором. Пожалуй, слишком внимательно для простых отдыхающих крестьян.

— Тростник наисвежайший, ещё сегодня утром колосился в болотах. Хлеб, водочку, грибного отварчика крепкого или не очень… Грибы у нас, для отдыха или забвения, опять же имеются — весь набор-с, какие пожелаете… — продолжает причёсанный, обнадёженный добрым жестом посетителя.

— Достаточно мне будет хлеба с чаем, — отвечает ему Свиньин, — и чай, прошу вас, заварите свежий, чтоб скулы не сводило от него. За это я готов платить отдельно.

— Не извольте-с беспокоиться, — заверил юношу официант. — Велю, чтобы заварили так, как себе заваривают. Только, сами понимаете, чай — дело небыстрое.

— А ничего, я здесь у вас надолго, пока мой козлолось не отдохнёт, пока возница не поест на славу, чтобы потом в пути не отвлекаться, — отвечает ему молодой человек.

А официант уже кланялся, уже было хотел удалиться, но Свиньин остановил его:

— Любезный друг мой…!

— Да, барин?

— А где у вас тут можно… — юноша снял перчатки и показывает официанту руки, — освежиться?

— А, так сортир-с у нас, — тот указывает юноше на входную дверь, — как выйдете — и за угол направо. Там у нас и умывальник-с.

— Спасибо, друг мой, — отвечает молодой человек и встаёт.

Он забирает свою шляпу и, не обращая внимания на четырёх пейзан, двое из которых не стеснялись глазеть на него, выходит на улицу, а там, прямо на пороге заведения Ратибор нос к носу сталкивается со своим кучером, собиравшимся, видно, побаловаться живыми осьминогами. Шиноби тут же спросил его:

— Хочу от вас ответ я получить, мне отвечайте быстро — это важно: готовы ль вы уже пуститься в путь? Чтоб не терять нам даже и минуты.

— Помилуйте, барин, я Анютку только напоил, только силоса ей задал, кушает животная, и мне бы покушать. Да и вам…

— Друг мой, сейчас не время отдыхать, не время предаваться наслажденьям, мне нужно уезжать отсюда срочно, — твёрдо произнёс молодой человек и, чтобы придать своим словам убедительности, добавил: — Вам премия хорошая за спешку уже отсчитана, лежит в моём кармане весомый шекель, ожидая только согласия от вас продолжить путь немедля.

— Шекель? Это… это к уже обещанному? — уточнил возница, почесав бороду.

— Да, я удваиваю цену! — быстро говорит ему Свиньин. — Два шекеля — если помчим немедля и в этот день до Лядов доберёмся.

— Ну раз так, тогда, что же, Анютка и до вечера потерпит, — соглашается кучер.

— Я в туалет, но это ненадолго, — сообщает ему юноша, — и вы уж времени, прошу вас, не теряйте, коляску снарядите быстро и сразу у ворот её поставьте, чтоб я, едва сортир покинув местный, вскочил в неё, и сразу нас увёз ваш козлолось на диво быстроногий к туманам лёгким, что скрывают юг.

— Всё сделаю, барин, — заверил его возница, с пониманием воспринимая его слова. — Как же за шекель не расстараться.

⠀⠀

⠀⠀

Его ещё не старый, но уже мудрый учитель Пантелеймон, читавший юноше курс безопасности и конспирации, неоднократно ему говаривал:

— Запомните, молодой человек, если вам кажется, что за вами следят, или кажется, что кто-то замышляет против вас что-либо, — скорее всего, вам не кажется. Это один из самых простых и верных постулатов безопасности. Помните, что у вас всегда будут недоброжелатели, которые не преминут прикончить вас. Вы всегда должны быть начеку. И уходить при малейшем подозрении на серьёзную опасность.

Всю эту науку юноша усвоил и пренебрегать ею, тем более в подобной ситуации, не собирался. И он пошёл к туалету, хотя непосредственной надобности в посещении санитарного узла и не испытывал. А уединившись там, он мыл руки и больше прислушивался к тому, что происходит снаружи. А снаружи… кто-то топтался. И посему юноша, надев перчатки, взялся за вакидзаси, прежде чем открыть дверь. Вернее, приоткрыть, чтобы в образовавшуюся щель разглядеть и понять: кто там бродит вокруг туалета? И когда он понял, кто это, ему стало чуть полегче, так как это был напомаженный официант, который стал Ратибору радушно улыбаться:

— Всё хорошо у вас, барин?

— Прекрасно всё, спасибо, что спросили, — отвечал ему Свиньин. А сам думал: «Видно, работы у него нет, что он посетителей у туалета отслеживает! А может, боится, что я не расплачусь за заказанную еду». И чтобы избавиться от внимания напомаженного, он уточняет: — Вам нужен от меня задаток за заказ?

— А, нет, нет… — сразу отвечал тот, — просто хотел сказать, что уже подал я вам игуану-с.

— Ах, игуану, как это чудесно, — говорит Ратибор, — ну что ж, пойдёмте, раз обед поспел.

И сам жестом предлагает официанту пройти вперед и после следует за ним, но едва они выходят из-за угла, как и напомаженный, и сам шиноби видиит, как его коляска покатилась не спеша к воротам трактира. А кучер с козел очень даже призывно смотрит на Свиньина: ну так что, едем иди нет?

«Едем».

И тут официант переводит немного изумлённый взгляд с юноши на кучера, а потом обратно… Потом ещё раз туда-сюда… И в его напомаженной голове вдруг всё складывается. Глаза официанта вытаращиваются… И это был верный признак того, что он вдруг всё понял. Понял и заорал голосисто и слегка напевно:

— Убийца-а утика-ает!

Он хотел ещё что-то добавить, но короткий, акцентированный, без замаха удар снизу вверх, под правое ребро, оборвал его лебединую песню на первом вздохе… Что-что, а наносить точные, обездвиживающие удары в печень Свиньин учился многие годы.

— Хох… — только и вымолвил напомаженный, у него подогнулись колени, и он, екнув диафрагмой, повалился в грязь.

А Ратибор весьма скорым шагом поспешил к коляске и сразу, заскочив в неё, сказал:

— Теперь спешите, ловкий мой возница, теперь нас здесь уже ничто не держит.

— Но, разгонись, пропащая, — кучер щёлкает кнутом, — раззадорься! — и недокормленная козлолосиха Анютка весьма резво набирает ход. — Наяривай, давай! — лихо понукает её возница, то и дело звонко щёлкая кнутом, отчего их тележка полетела по главной улице Осьмино-Гова, вызывания удивление у местных жителей такой неожиданной для их селения лихостью. Ратибор же, выглянув из-под верха коляски, увидал, как из ворот трактира на улицу выскочили один за другим двое из тех самых пейзан, которые вызвали у юноши, как теперь выяснилось, вполне обоснованные подозрения. Они некоторое время смотрели вслед уезжающей коляске, а потом бегом кинулись обратно на двор трактира, и поэтому юноша сделал для себя вывод, что ничего ещё не закончилось. И пока он обдумывал свою стратегию на ближайшее будущее, его возница, продолжая щёлкать хлыстом, интересовался:

— Барин, а за что же это вы половому по рёбрам-то вдарили?

— Мне показалось, он в тарелку плюнул, — тут же соврал ему юноша. А сам снова выглянул из повозки и поглядел назад.

— А-а… — понимающе тянет кучер. И соглашается. — Ну, за это стоит. Эти половые… народец-то, конечно, безобразный, сами сначала стелются, елей источают, а сами так и норовят тебя обсчитать — или обобрать, ежели пьяный уснёшь… Да ещё и харкнуть могут, если мало им дашь, а уж за это стоит их поучить… Стоит.

⠀⠀

⠀⠀ Глава третья ⠀⠀

Коляска, разбрызгивая грязь из луж, вылетела из населённого пункта и понеслась по дороге на юг, вот только юноша всё выглядывал и выглядывал из-под верха, чтобы взглянуть назад. Он чувствовал, что вот-вот покажется повозка с преследователями.

«То были не обычные кабацкие грабители. Нет, не обычные». Простых деревенских душегубов он распознал бы сразу, и они бы не послали официанта следить за ним к туалету; да и не свирепствуют грабители в тех местах, где сосредоточены солдаты и всякая власть. Нет, эти люди ждали именно его. Они были предупреждены о его прибытии. И официант, должно быть, был с ними заодно. А то, что за ними не кинулись в погоню тут же, а дали выехать из селения и даже отъехать от него, ровным счётом ничего не значило… Просто на дворе трактира не было ни одной повозки, готовой к моментальному выезду. И Свиньин, разглядывая селение, исчезающее в туманной дымке, думал, что именно сейчас из ворот трактира выезжает большая коляска с погоней. Но пока юноша не просил своего кучера ускорить бег его Анютки. Он ждал, хотел понять, как дальше будут развиваться события.

И вскоре молодой человек получил подтверждение своей правоты. В очередной раз выглянув из-под верха коляски, как раз тогда, когда та взлетела на пригорок, он увидал большой, крепкий и вместительный тарантас, в который были впряжены два крупных козлолося. И в той тачанке полным-полно было всяких людей, которых он пока не мог разглядеть как следует. Ему пришлось всматриваться, чтобы различить за влажной пеленою в тарантасе возницу и пятерых пассажиров.

«Пять их; и кто же этот пятый, интересно?».

А ещё Свиньин понял, что тарантас движется весьма быстро, что он, несомненно, настигнет их коляску. Ну что ж… В этом случае он решил перейти к плану «А».

— Друг мой, послушайте меня, прошу вас, — обращается он к кучеру. — Те, кто задумали меня убить в таверне, от планов злых совсем не отказались; теперь они, снедаемые злобой и сожаленьем об упущенной добыче, летят за нами в бешеной погоне.

— Чего? — не понял возница. Удивился и, естественно, обернулся назад. Увидал спешащий за ними тарантас, повернулся к молодому человеку и спросил удивлённо:

— За нами они, что ли?

— Увы, мой друг, увы, они за нами.

— А чего им надо-то? — удивлялся возница, и на сей раз в его голосе слышался неподдельный страх.

— Они меня решили умертвить ещё в таверне той, где мы приют искали, — разъяснял ему юноша, — но мне их планы удалось раскрыть, мы потому сбежали — так поспешно, что люди эти выдали себя.

— А половой с ними заодно, что ли был? — догадался кучер. А сам меж тем поддёрнул вожжи: — Но-о… Пошла, родимая, пошла.

И козлолосиха Анютка сразу прибавила шага.

— Так в том-то и беда, он был подослан ими, чтобы за мной следить и чтобы не сбежали мы внезапно, — взглянув на приближающийся тарантас, пояснил ему Свиньин. — Вот и пришлось его подуспокоить. Но нам теперь спасаться нужно с вами; свирепы эти господа, поверьте. И, к сожаленью вашему, добавлю, что ежели догонят они нас, свидетелей расправы надо мною они в живых уж точно не оставят.

— Не оставят в живых? Рогата жаба! — выругался возница. Он обернулся на своего пассажира, и его лицо выражало крайнее удивление, человек просто недоумевал: «Это в каком смысле не оставят в живых свидетелей? Кого? Меня?». Видно, слова молодого человека произвели на него впечатление, и поэтому он снова сосредоточился на движении и даже привстал на передке коляски; и, крепко удерживая вожжи, свистнул в этаком разбойничьем стиле, а потом размахнулся, звонко щёлкнул кнутом и проорал со страстью:

— А ну выноси, родимая, выноси!

Нет, конечно, юноша и не предполагал, что эта поездочка будет для него безмятежной, этакой идиллической прогулкой по сельским просторам с их живописными топями и разливными хлябями, с крестьянами, поющими красивые тоскливые песни на своих мидийных полях, и пастушками, выпасающими в грязях благодушных и упитанных барсуленей. Но он и не думал, что вот так, в открытую, будут гнаться за ним по большой дороге целой бандой. И причём даже не бандой, а скорее отрядом подготовленных убийц. Которые тут никого стесняться не собираются.

Ратибор в который раз уже выглянул из-под верха коляски…

Тарантас летел вперед, а два молодых могучих жеребца тащили его весьма споро, разбрызгивая мощными копытами грязь. Очень, очень хороши были те жеребцы, а значит, неплохо шла и погоня. Из тарантаса, и с одной, и с другой стороны, свисали, встав на ступеньку, два человека, и они были так уверены в своих силах, что не старались убраться в кузов тарантаса, когда тот изрядно мотался на ухабах и поворотах.

«Джигиты, однако! Чертовские ловкачи!».

Всякий иной человек, увидав, что за ним гонится группа крайне неприятных людей, может, пал бы духом или даже запаниковал, но все учителя юноши, с первых дней его обучения, учили его сохранять самообладание. «Одно из главных орудий шиноби — хладнокровие!».

И, снова оборачиваясь назад, он прикидывал, за какое время тарантас убийц настигнет их коляску. И выходило… что времени у них с возницей оставалось не так чтобы много. И тогда он говорит:

— Друг мой, они весьма быстры, а можем ли и мы ну хоть чуть-чуть прибавить?

— Бари-ин… — тянет кучер едва не плача, — да что же…? Да где же нам прибавить? Э-эх… Мы же Анютке покушать даже не дали как следует; ещё немного, и она вообще сдавать начнёт. У-у-у-у… — завывает от страха возница. — Она весь день шла, а у них жеребцы-то вон какие свежие! Толокном кормленые, сволочи!

«Угу, понятно».

И он говорит вознице, положив руку ему на плечо, чтобы успокоить того:

— Ну, в случае таком не унывайте, как можно дольше темп держите бодрый, я всё устрою, главное — не бойтесь и не теряйте самообладанья.

— Эх, ба-арин, — простонал кучер, но уверенность в голосе и взгляде молодого человека немного успокоила его. — Ладно, барин, но долго Анютка не сдюжит.

Шиноби, ещё раз похлопав его по плечу, — держись, друг, — садится на своё место и подтягивает к себе торбу. Он достаёт оттуда ценный ларец, и несмотря на то, что коляску немилосердно мотает из стороны в сторону и трясёт на кочках, он отпирает замочек и вынимает оттуда сначала одну небольшую коробочку из рябины с простеньким орнаментом. После со дна ларца извлекает другую коробочку, на сей раз грубой работы, а уже из неё вытаскивает пару стальных сюрикенов. Это прекрасные шестиконечные метательные снаряды отменной работы с бритвенно острыми кромками. И на всё извлечённое из ларца и делает свою ставку молодой человек. Нет, конечно, он не собирается сразить двумя сюрикенами пятерых опытных убийц, что преследуют его… Он понимает, что это невозможно, но у него есть план, вполне себе здравый. Теперь он аккуратно, если не сказать с опаскою, открывает ту коробочку из рябинного дерева. И небольшой лопаточкой, что была в коробочке, зачерпывает оттуда же почти чёрную мазь и начинает наносить её на кромку первого сюрикена.

— Ба-арин! — начинает паниковать возница. Он то и дело привстаёт на козлах и оборачивается назад. — Нагоняю-ут!

— Держите темп, мой друг, держите просто темп, — не отрываясь от своего занятия, громко, но спокойно отвечает ему Свиньин. И вот первый сюрикен уже готов и аккуратно уложен на тряпку на пол коляски. И тогда юноша берёт второй сюрикен и также начинает наносить на него чёрное вещество. И вот второй метательный предмет готов.

— Бари-и-ин! — подвывает возница. — Они вон уже где!

И тогда шиноби снова выглядывает из-под верха и, смерив расстояние до преследователей, отвечает ему:

— Пока что далеко; держите темп, дружище.

После чего он стал спокойно складывать свои нужные и важные вещи обратно в торбу, оставив при себе измазанные чёрной мазью сюрикены.

— Барин, — не унимался возница. Он был уже, кажется, на грани паники. — Анютка-то сдаёт. Долго так не протянет… Я её знаю.

— Всё скоро кончится, вы только темп держите, — успокаивает его Свиньин, — хотя бы пять минут или, может, десять.

— И как же всё закончится?! — кричит ему кучер.

— О том лишь только Господу известно, — едва ли не со смехом отвечает ему молодой человек. И, поставив левую ногу на приступок возка и левой же рукой ухватившись за поручень у верха, он вдруг почти выскакивает из коляски, обернувшись лицом к преследователям… Он сам и его правая нога висят над лужами, но зато теперь Свиньин отлично видит преследователей и их тарантас. Ах, как хороши были жеребцы, как сильны, их грудные мышцы великолепны, а мощные ноги просто вырывают жирные куски грунта из дороги своими подковами. Звери свирепые, злые, они летят по лужам и упиваются своей силой. И пусть тарантас намного тяжелее коляски и пассажиров в тарантасе пятеро против одного юноши, тем не менее отличные козлолоси настигают беглецов, и у козлолосихи Анютки нет никаких шансов оторваться от них. А тут из-за плеча кучера преследователей выныривает голова… напомаженного!

«Неужто это он? — шиноби не верится, что какой-то официант решил броситься в погоню за ним вместе с убийцами. — И всё из-за того, что сделал я заказ и по нему потом не расплатился?! Насколько ж здесь свирепы половые, что за заказ поистине грошовый готовы кинуться в смертельную погоню! Иль, может, человек обиду затаил за тот удар, что возле туалета он от меня по тушке схлопотал?».

Но все эти домыслы молодого человека были тут же развеяны, так как официант занёс над своей головой руку с чем-то и… что-то кинул в сторону убегавшей от преследователей коляски. Кинул умело, так как предмет этот, хоть и летел долго, но тем не менее долетел и ударился в поднятый верх, пробил кожу и повис в ней. И юноша сразу понял, что этот официант — никакой не официант, так как официанты не умеют так далеко бросать кунаи (метательные ножи). А именно кунай торчал из поднятого верха коляски. И да, он должен быть отравленным. Иначе в таких ножах нет смысла.

«Вот вам и половой! Кунай так хорошо официант не бросит, — юноша восхищается одним из своих преследователей. — Насколько точен образ, что этот человек изобразил. Как ловко передал характер и манеры тех, кто разносит пищу в ресторанах. Как хорошо, что есть не стал в таверне: съев там хоть малость — трупом был бы уже!».

А преследователи всё ближе!

— Барин, делать-то что? Нагоняют ведь! — кучер уже не только щёлкает хлыстом над своей Анютой, теперь он уже и её саму «прижигает». — Давай, давай, девочка моя, налегай, я тебе потом толокна задам самого жирного и жеребца сыщу самого красивого. Ты только вывези!

— Держите темп, мой друг, держите темп! — отвечает ему Свиньин, аккуратно берёт первый сюрикен и снова свешивается из коляски.

Ратибор начинал бросать и сюрикены, и кунаи ещё в восемь лет. И тогда у него не очень хорошо получалось, детская рука ещё не имела достаточной силы, да и глазомер подводил. Мальчик тогда и кинуть не мог точно, и пальцы всё время резал об острые кромки. И поэтому жаловался своему сэнсею, и тогда говорил ему его учитель, суровый старик по фамилии Лунёв, который несмотря на возраст, всё ещё был настоящим атлетом:

— Если у тебя нет врождённого таланта Саске Учиха, то найди в себе упорство и целеустремлённость Наруто Узумаки. Брось сюрикен тридцать тысяч раз, и у тебя наконец начнёт получаться.

Учитель Свиньина немного ошибся, у юноши и вправду начало неплохо получаться, но лишь после пятидесяти тысяч бросков.

⠀⠀

⠀⠀ Глава четвёртая ⠀⠀

И вот оно, постепенно приближалось то мгновение, в которое и должна была состояться развязка. Шиноби так и висел над дорогой, упираясь в ступеньку коляски ногой и держась за поручень одной рукой, юноша уже видел лица, глаза преследователей. Прилизанный и ещё один неприятный тип из трактирных «крестьян», носивший вовсе не крестьянские усики, прямо нависали над своим кучером, причём «официант» снова сжимал в руке кунай, теперь он ждал нужного расстояния для броска; ещё двое «крестьян» «свисали» из тарантаса так же, как и шиноби из своего транспорта, а кучер тарантаса беспощадно нахлёстывал своих козлолосей и орал ещё:

— А ну, распались, ленивые, набавляй, набавляй!

И те набавляли, неслись по лужам так, словно то была самая твёрдая земля на свете, только брызги разлетались веерами из-под колёс тарантаса. А шиноби спокойно смотрел на преследователей и ждал приближения погони. Ждал, ждал, ждал… Подсчитывая метры, нужные для точного броска. И так был невозмутим молодой человек, что его кучер, время от времени бросающий на него взгляды через плечо, и сам проникался его хладнокровием.

И вот когда до адски быстрого средства передвижения преследователей оставалось метров двадцать, когда юноша мог уже расслышать, как жадно дышат жеребцы погони, он и поднял руку, и будь в тот день на небе хоть луч солнца, непременно в нём сверкнула бы кромка прекрасного сюрикена.

Свиньин поднял руку, застыл на пять… шесть… семь или даже восемь секунд… Дождался, нашёл нужное для себя мгновение, то самое, в котором в один клубок сплелись и траектории транспортных средств, и кочки с ухабами, и движения животных… Он поставил ногу поудобнее, чуть подался назад…

И… Шуххх…

…с видимым усилием запустил навстречу тарантасу преследователей свой метательный снаряд. И что же… Спасибо сэнсею Лунёву и пятидесяти тысячам тренировочных бросков… Все они были сделаны явно не зря, сделаны именно для того, чтобы в нужный, в очень нужный момент глаз, предплечье и кисть правой руки шиноби выдали тот единственный результат, который был сейчас так нужен ему и его вознице.

Сюрикен, оборачиваясь, прошил болотный воздух, перемешанный с мелкой взвесью из грязи, и ударил левого в упряжке рысака прямо в его мощную грудь.

Козлолось лишь дёрнулся в ответ на это лёгкое действие и шага даже не убавил, а тарантас просто мотнуло из стороны в сторону, но умелый возница тут же привёл всё в норму и снова поддал жара животным при помощи хлыста.

— Налегай, рогатые! — орал он так, что юноша прекрасно его слышал.

Нет, конечно, Ратибор и не рассчитывал, что столь лёгкое оружие могло бы убить столь мощного зверя или даже ранить его серьёзно. Тем не менее сюрикен впился в грудные мышцы животного и не выпадал из них, пока жеребец не сделал полдюжины шагов. Впрочем, шиноби уже сжимал в пальцах и второй сюрикен. А вот второй бросок у него не получился: сюрикен летел точно, но в последний момент возница преследователей чуть потянул вожжи, беря правее, чтобы объехать большую лужу, и козлолось послушно взял вправо, и метательный снаряд лишь скользнул по коже жеребца, ударился о дышло и упал в грязь под копыта животных, под колёса повозки.

И Свиньин возвращается на своё место, на такой уютный диванчик под верхом. И вид у него был такой безмятежный, словно в двадцати метрах от него, за его спиной, не неслись за ними во весь опор огромные жеребцы, таща за собою тарантас, набитый целой кучей убийц. Взглянул на него возница — и только подивился спокойствию столь молодого человека. Но тот лишь улыбнулся ему: всё хорошо, не волнуйтесь. И его совсем не волновало, что второй сюрикен, брошенный им, не достиг своей цели.

В принципе, в принципе… Должно было хватить и одного попадания, второй бросок был контрольным, дублирующим. Так что… Но тут снова о себе напомнил возница:

— Барин, впереди холм! Большой! — почти в панике сообщил он своему пассажиру. — На холме они нас настигнут, не вытянет Анютка моя такого подъёма. Устала она, долго подниматься будет.

— Надеюсь, холм мы тот преодолеем, — с поражающим возницу спокойствием отвечал ему шиноби, поглядев, сколько ещё осталось до того холма. — И думаю… переживём его.

Все дело было в том, что сюрикены перед использованием молодой человек смазал вываренным соком черновника, шипастого и очень токсичного растения. Это был концентрированный отвар, который варился на самом малом огне, так как излишне высокая температура значительно понижала его отравляющие свойства. Вываривался яд медленно, в течение многих суток, и потому был необычайно силён из-за огромной концентрации в нём пептидных нейротоксинов. Яд был так крепок, что даже микроскопических доз его хватало, чтобы вызвать у человека, к которому он попал в кровь, мышечные спазмы почти моментально. Сначала в областях, близких к поражённому месту, а потом и во всём остальном организме, куда только кровь разносила молекулы токсина. А разносила она их вплоть до диафрагмы и сердечной мышцы. И если сердце, хоть и с перебоями, ещё как-то продолжало работать некоторое время, диафрагму несчастного скручивала тяжелейшая судорога. После чего человек начинал синеть и… умирал. От попадания токсина в кровь до полной остановки дыхания проходила одна или в лучшем случае две минуты. Черновик был очень надёжным ядом и действовал он на всех теплокровных без исключения.

Конечно, Ратибор понимал, что поражённый козлолось был в десять раз крупнее человека. И яду нужно было намного больше времени, чтобы дать какой-то результат. Тем не менее юноша не сомневался, что результат будет, так как яд он варил сам и сам же испытывал его. И сейчас шиноби, достав из торбы фляжечку с коньяком, стал смывать с перчаток коричневые пятна, оставленные отваром. Яд был опасен только при попадании в кровь, тем не менее токсин был силён и оставлять его на своей одежде было неблагоразумно. А возница ёрзал и ёрзал у себя на козлах, то и дело оборачиваясь назад; он глядел то на Свиньина, то на преследователей, но ничего пока не говорил, а вот преследователи стали кричать, что-то там происходило, и даже в кожаный верх коляски один за другим прилетели два метальных снаряда. Молодой человек слышал, как они глухо ударялись о верх, и даже чуть отодвинулся подальше… Впрочем, он понимал, что преследователи нервничают. А почему? А потому, что токсин начинал действовать. Впрочем, он не удержался и на всякий случай, чуть опустив сугэгасу, выглядывает из коляски и видит, что тарантас преследователей, ещё минуту назад шедший всего в двадцати метрах за ними, теперь идёт уже в тридцати. А поражённый сюрикеном козлолось выдаёт забавные па передними ногами, не идёт так, как надо, вступая в явный диссонанс со зверем, скачущим рядом. Их этот явно несинхронный шаг, которого так избегают опытные возницы, то и дело затягивал тарантас к обочине дороги влево. И кучеру, чтобы не сорваться и не укатить в болотную жижу на радость кальмарам, приходилось всё время удерживать жеребцов на дороге, на правильной траектории, и посему притормаживать… В общем, на это шиноби и рассчитывал и поэтому, будучи удовлетворённым своей работой, он даже помахал преследователям пропахшей коньяком перчаткой: «Бывайте, ихтиандры хреновы». Конечно, это было мальчишеством, но ведь Ратибор был юн, что тут с него взять. И после он спрятался под верх и откинулся на диванчик повозки. На что из всё более отстающего тарантаса, кто-то — кажется, это был напомаженный — проорал обиженно:

— Ты ещё доиграешься, крыса!

А тут и холм уже — вот он. Сухая земля, где два мощных жеребца непременно настигли бы аккуратную Анютку. Но и кучер его уже успокоился. Он, хоть ещё и оглядывался назад, но теперь уже без ужаса в глазах. И по его поведению Свиньин понимал, что преследователи отстают всё больше и больше. И убийцы «отвалились» вовремя. Потому что, так как и предполагал кучер, его кобылка на подъёме сильно сдала. Плелась, тянула из себя последние силы, чтобы вскарабкаться на возвышенность по скользкой и липкой грязи.

— Уморилася, скорбная… И как не умориться — от таких-то бесов бежать! — соболезнует своей животине кучер. И как въехали они на холм, он, ещё раз поглядев назад, там уже своей Анютке дал передохнуть — остановил коляску. — Надобно отдышаться, барин.

Отдышаться так отдышаться…

Слез кучер и пошёл вокруг коляски, нагибаясь к каждому колесу и разглядывая рессоры. Козлолосиха Анютка трясла головой, тяжело дышала, наслаждаясь недолгим покоем. И Свиньин тоже вылез из-под верха, спрыгнул на землю размять члены, потянуться.

А возница, эдак покачивая головой, и говорит ему не без восхищения:

— А вы барин… того?

Свиньин смотрит на него с непониманием: что того? Вы о чём?

— Говорю, крепкий вы человек, — поясняет ему возница. — Такая прорва всяких подлецов за нами летела, я уже и не знал, какую молитву ещё прочесть, а вы знай себе сидите и в ус не дуете. Копаетесь там что-то в своей торбе… Я уж думал, вы того… от страха… малость головой обмякли… А вы вон, оказывается, как… Сильны вы, конечно, сильны… Не зря гутарят, дескать: холодный, как убийца.

— Есть в каждом ремесле достоинства свои, — замечает ему юноша, но сам тем не менее радуется, что посторонний человек смог оценить его хладнокровие. — В моём, умение хранить рассудок в хладе — одно из первых надобных умений.

Он потягивается, всматриваясь в даль, на преследователей, которых через усилившийся дождик было не очень хорошо и видно. Но главное он рассмотрел, тарантас так и не доехал до подъёма на холм, остановился. Люди вышли из него и окружили козлолосей, видно, принимали решение, что теперь им делать. И, встав с ним рядом, возница, почесав бороду снизу, заметил:

— Один у них демон остался-то! Второй последнюю версту совсем шага не держал. Болтало его. Остатний, он, конечно же, злой, но такой знатный тарантас, да ещё с пятёркой таких откормленных мужиков… — он качает головой. — Нет, даже такой жеребец нас теперь не догонит. К тому же он уже и не свежий. Нет, не дастся ему моя Анютка. Не дастся…

И тут с ним шиноби спорить не стал. Вот только в том, что всё закончено, Свиньин был не уверен.

«Скорее всего, они выпрягут неспособное тащить тарантас животное и поедут на одном козлолосе. Медленно, но поедут, дело они своё не бросят. Они знают, куда я направляюсь. А может, решат догонять нас в урезанном составе. Вдвоём, например… Вдвоём? У них нет копий, так что… Мы ещё на них посмотрим».

Но то, что затягивать с передышкой им не следует, юноша осознавал отчётливо. И он, продолжая глядеть через пелену дождя на убийц и их козлолосей, как бы размышляет вслух:

— Мой друг, пора продолжить путь, решимости враг вовсе не утратил, всё взвесив, снова кинется в погоню.

— Едем? Уже? — отзывается кучер. Он как раз разглядывал попорченную кожу верха своего возка. — Анютке бы отдышаться.

— Отдышится, ведь мы с горы поедем; нам с вами лучше здесь не прохлаждаться, и гандикап, что нами честно взят, противники давно покрыть желают.

— Ну, ехать так ехать, — возница лезет на козлы, а юноша забирается в коляску. — Но! Трогай, родимая! — он снова щёлкает кнутом. И чуть отдохнувшая Анютка начинает спуск с холма. А возница оборачивается к пассажиру и начинает с заминкой, как бы немного стесняясь: — Барин, а барин?

— Что, друг дорожный мой, вас так тревожит? — видя его смущение, спрашивает юноша.

— Вы уж не взыщите, барин… Но мне там кожу всю сзади порубали ножичками этими… Что же теперь делать с этим?

— Я всё вам возмещу, мой бережливый друг, — обещает ему шиноби. И вправду, верх стал им укрытием от метальных снарядов преследователей. И теперь он был повреждён в нескольких местах. — Достаточно ли шекеля вам будет?

— Шекеля? — прикидывает кучер. — Ну что ж, шекель так шекель, — и он подсчитывает: — Итого на круг три монеты выходит с вас?

— Пусть так и будет, скрупулёзный друг, — согласился юноша и полез к себе в торбу; он не зря приобрёл ещё в Кобринском еды и чая. — Товарищ, вам поесть не удалось в трактире том, где нас убийцы ждали. Но ничего! Я кое-что припас с собой в дорогу — силы поддержать. Еда без изысков и утончённых вкусов да чай, чтобы согреться и взбодриться. Надеюсь, вы разделите со мной мой скромный стол, не покидая козел.

— Покушать? Покушать оно, конечно, можно, — соглашается возница. Он, кажется, удивлён, ведь нечасто пассажиры его коляски предлагают ему разделить с ним свою снедь.

Но юноша был как раз из таких, и они с удовольствием съедают всё, что было припасено шиноби из съестного. Свиньин оставил себе лишь пару мандаринов да полтермоса чая. В общем, дорога стала казаться им не такой уж тяжёлой, и даже им стали попадаться телеги, что тянулись им навстречу.

А дождь к тому времени сначала пошёл сильнее, а потом и сошёл до самой мелкой мороси, которая, перемешавшись с туманом, выползающим из болот, что тянулись с левой стороны дороги, очень ухудшила видимость, что не нравилось нашим путникам. И кучеру, который всё оглядывался назад, и молодому человеку было не по душе, что они могут обозревать окрестности едва ли на сто метров. А всё остальное укрывала серая пелена, обычная для этих заболоченных равнин.

⠀⠀

⠀⠀ Глава пятая ⠀⠀

А тут что-то начало вырисовываться у дороги. Ратибор стал поначалу думать, что это какое-то странное дерево, в тумане было ему не разобрать, но возница, оборачиваясь к нему, и говорит:

— Всё, барин, вот и первые виселицы пошли, значит, господские земли тут и кончаются.

Но юноша видит, что они проезжают мимо ухоженных мидиевых полей. И это удивляет молодого человека.

— Здесь нет крестьян? Но чьи же это земли? Поля разбиты в чёткие квадраты, повсюду вбиты вешки временные, что говорят о зрелости продукта, ограды от бобров и пеликанов поля те прикрывают вдоль кустов.

— Да хрен их тут разберёт, — отвечает ему кучер. — Тут какой только шушеры нет: и хутора из беглых, и фермеры-атаманы, и кибуцы… В общем, тут они все такие, что с ними со всеми ухо, оно, держи востро. Зазеваешься — так прирежут сразу… За одну вашу одёжу могут зарезать.

Да, Свиньин, конечно, слыхал о ничейных землях, но пребывал в подобных впервые. Вокруг его родного Купчино свободной земли и быть не могло. Там возделывался каждый, даже самый малорентабельный кусочек болота. Не мидии — так каштан, не каштан — так тростник, не тростник — так ещё что-то… Всё, всё, что только можно было съесть, гигантский мегаполис поглощал без остатка. Только подавай… А тут… Он ещё больше удивился увиденному. Так удивился, что глаза захотел протереть.

Ведь теперь они проезжали как раз мимо виселицы, и юноша смог разглядеть повешенного. И это был… раввин! Да, несомненно раввин. Белая рубаха, чёрный лапсердак почти до колен, борода на сером мертвецком лице и… прибитая к голове огромным гвоздём шляпа-кнейч. Только вот не было на повешенном ни брюк — вместо них белели несвежие кальсоны, — ни ботинок с носками на больших ступнях.

— Неужто то… раввин? — изумился вслух юноша. И тут было чему изумиться: раввины были во всех населённых землях людьми крайне уважаемыми. Никто бы не стал вот так запросто вешать равнина; нет, убить его, разумеется, можно, но вот так повесить и не снимать как вора…

— Хе-хе-хе… раввин! — засмеялся кучер немного злорадно. И тут же заговорил уже другим тоном и со вздохом: — Если бы! Скорее всего оборотень. Раскусили подлеца, и вот… Тут-то их, этих чертей, полно.

— Ах вот как дело обстоит! — понял Ратибор.

— Ага… И башку, видите…? Ему гвоздём пробили неспроста же, это чтобы не воскрес, подлюка, и не вылез из петли. А то они же такие… Они же тут шастают, раввинами бродячими прикидываются, — объясняет возница. — Лезут в доверие, втираются в общины… А там уже… ну… сами понимаете.

— Теперь мне всё понятно, — говорит шиноби. Он даже оборачивается на висельника, когда коляска уже проехала мимо того. — И что же, много здесь подобных?

— Кого? — уточняет возница. — Бродячих раввинов или оборотней? — и, не дожидаясь ответа собеседника, продолжает. — А и тех, и других навалом. Бродят по болотам и те, и другие… Ищут себе пропитание, кто как умеет.

— Раввины бродят тут? — удивляется Свиньин.

— Конечно, конечно… — уверяет молодого человека возница. — грамоту выучат, талмуд трактовать научатся, умные, значится, здрасте вам, а все хорошие места уже и заняты, вот так-то… Везде уже своих раввинов кучи, до драк доходит, и куда новым образованным податься? — тут он смеётся. — Ну не в кучеры же идти. Вот и идут они людишек окучивать, где только сыщут. А где же искать, как не здесь, в этакой-то дичи?

— А вы, мой уважаемый попутчик, как кажется, здесь вовсе не впервой. Обычаи и местные расклады знакомы вам отнюдь не понаслышке, — замечает молодой человек.

— Хех, барин, — смеётся возница, — а чего же мне не знать местных раскладов, ежели я сам родом из Лядов. Вырос я там. Правда, переехал давненько, но по этим дебрям нет-нет да и прокачусь, что с пассажиром, что родных проведать. Уж, конечно, эти места чуток знаю.

— Так вы из Лядов? Как это прекрасно! — обрадовался Свиньин. — Быть может, вам знакомы будут те фермеры, что проживают в предместьях этих самых Лядов.

— Э-э, барин! Так разве всех их упомнишь, там же вокруг Лядов много всяких ферм. Там ведь болота весьма урожайные… Грязь там жирная, хоть ложкой ешь её, если бы только не ядовитая была. Там всё прекрасно плодится и произрастает. Мидии — во, — для вящей убедительности кучер показывает свой немаленький кулак. — Вот такие. Осьминоги и вообще всё, что хочешь… Вот только спокойствия там нету. Фермы, кибуцы… Всё присутствует, но что характерно, за ними же, за фермерами, не уследишь… Хозяева земель там меняются постоянно, один пошёл мидий собрать, так его бобры заели или, к примеру, кальмар схватил, другой сдуру в религиозном порыве оборотня в дом пустил — и всё, привет… Всё семейство под корень, а землица свободна снова. А третьим тот же самый собрат-фермер пообедал, чтобы освободившийся надел себе прирезать. Вот, значит, как там, у меня на родине, обстоят дела с фермерами… А про кого вы узнать-то хотели?

— Есть фермер в тех местах, зовут его Борашем, он производит тараканий мёд.

— О-о! — сразу воскликнул возница. И в этом самом «о» отчётливо проступало уважение. — Бораш Бумберг. Это человек серьёзный. Матёрый человечище. Давний жилец тамошних мест.

— И что вам про него известно?

— А то, что раньше его ферма была кибуцем — мне ещё мой папашка про то говаривал. А потом там всё меньше и меньше оставалось членов, пока не осталась одна семейка Бумберга. А Бумберг всем рассказывал потом: дескать, людишки не вынесли тяжести сельской жизни да поразбежались, оставив всю ферму ему. А ферма у него знатная. Богатая. А злые языки и говорят, что никто из кибуцников не разбежался бы просто так, авось не дураки, они у Бораша стали бы свои доли просить, а этот дядя не из тех, кто будет раздавать добро. Нет, — кучер качает шапкой, — не из тех. Вот так-то, барин.

— Ну что ж… Тут есть над чем подумать, — задумчиво произносит шиноби. — Один штришок к портрету, и картина вдруг заиграла красками иными.

А кучер ему и сообщает:

— Барин, кибуцы пошли. Вон уже первый.

Юноша выглянул из коляски, чуть склонившись вправо… И вправду, там, среди серой пелены катящего к вечеру дня, он разглядел ограду из кривых жердин у дороги и разнообразные строения за нею. Ворота. А у них каких-то людей.

Начиналась как раз возвышенность, удобная для жилищ, и места пошли посуше, тут же появились ивы и рябины, высаженные строго по линейке, деревья те были обильно усыпаны грибом-трутовиком, столь нужным для печей, с другой же стороны дороги ровными рядами тянулись посадки с болотным каштаном.

Да. Сомневаться в словах кучера про богатство местной природы не приходилось. По величине каштанов нетрудно было заметить, что болотная жижа здесь весьма плодородна. Хоть каштан тут произрастал, судя по всему, горький, но урожаи он давал явно неплохие. А когда коляска подъехала ближе, Свиньин смог разглядеть и людей, что торчали возле ворот кибуца. То были дети обоих полов. Их было немало, почти полтора десятка, возраст их начинался от почти нежных семи лет и доходил до тринадцати, все дети были одеты в серые свободные хламиды, обувь они не носили, может, из экономии, а может, из причин выработки иммунитета и привыкания к окружающим сельским условиям. Все детки были поджары, плохо стрижены и немного бледны… Но у всех до единого были в руках палки и камни. А у одного мальчика, на вид самого приличного и причёсанного, в кулачке был зажат вполне себе немаленький нож. Ко всему этому они не отрывали своих горящих глаз от приближающегося к ним транспорта. А на воротах, прямо над собравшимися детьми, была длинная вывеска «Кибуц имени Трёхсотлетия пришествия Мошиаха». А чуть дальше ворот и вывески, добавляя колорита в местный пейзаж, красовалась… виселица. Правда, в этот раз, в отличие от предыдущей, попавшейся им на пути, эта была вакантна. А вот когда транспортное средство поравнялось с группой ребятишек, самая взрослая из этих детей, девочка с колом в руках, вдруг вытаращила глаза и звонко крикнула, явно обращаясь к кому-то из коляски:

— А ну гони шекель, свинья!

А остальные дети как будто этого только и ждали, и они сразу загалдели возбуждённо:

— Шекель! Шекель давай! Давай шекель за проезд! Бродяги чёртовы!

А звонкая девочка продолжала задавать и тон, и ритм этим требованиям, она снова яростно кричала, хотя уже и вслед уезжающей коляске:

— Дай шекель, гойская собака, не то скормим тебя кальмарам и бобрам. Чтобы тут не шатался…

И остальные ребятишки тут же подхватывали за нею:

— Скормим, скормим… Дай шекель, собака! Кальмарам, бобрам… Шекель гони! Чтобы не шатался! Свинья! Воробьям-людоедам скормим! Попляшешь ты у нас!

А ещё в верх коляски прилетел камень, ударил мягко.

И кучер тогда на всякий случай щёлкнул кнутом, после чего Анютка нехотя прибавила шага. Возница же обернулся к пассажиру:

— Видали деток, барин?

— Что ж, очень колоритны эти дети! — заметил юноша, ещё раз оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на детвору.

— Ага, они тут все такие, главное — им ночью не попадаться, а то ведь они же не шутят, — предупреждал кучер. — Напугают козлолося запросто, камнями или, к примеру, огнём каким в морду ему ткнут. А она же животина дурная, пугливая, понесёт, кинется бежать в темноту и с дороги в топь куда-нибудь и слетит, свалится к хренам. А они уже с ножами и вилами за тобой. Из грязи уже вылезти не дадут, дождутся, пока тебе кальмары ноги не обглодают. А этих тут по болотам тьма. Так что не врут они, не врут, и вправду скормят кальмарам. А пожитки ваши так тут же у дороги на заборе развесят и продавать начнут.

Они едут дальше и спускаются в низину, где и справа, и слева от дороги разбиты мидийные поля; вскоре на возвышенности попадается ещё одна группка зданий за забором из жердей.

— Ещё один кибуц? — интересуется молодой шиноби.

— Ещё один, а может, и чья ферма, поглядим, когда подъедем, — отвечает ему возница с некоторой ленцой; потом он оборачивается назад… И вся безмятежность вдруг в одну секунду испаряется с его лица. Он уже кричит: — Барин! Опять они!

Ну что ж… Свиньин знал, что преследователи его не оставят. Посему он просто наслаждался поездкой, как мог, — ну, насколько это было возможно в их положении. И теперь лишь пожимал плечами. Рано или поздно они должны были нас нагнать. Он даже не вскочил и не бросился смотреть назад, чтобы выяснить, далеко ли преследователи, много ли их… Он просто спросил у своего спутника:

— До Лядов, думаю я, путь ещё не близкий?

— Да уж полтора часа, почитай, ещё тащиться, — отвечал юноше возница с уже знакомой тому паникой в голосе. — Да, полтора. Никак не меньше.

И вот только тогда юноша выглянул из-под верха и поглядел назад.

Тарантас шёл за ними теперь не так бойко, как днём. Ведь впряжён в него был всего один могучий жеребец. Да и преследователей в нём поубавилось — так как коляска снова взобралась на возвышенность, а тарантас катил в самой низине, ему удалось разглядеть количество преследователей.

«И даже если сосчитать возницу, всего их трое будет в тарантасе. До Лядов ехать полтора часа, — теперь он задумался. — Анютка выдохлась и вряд ли вдруг прибавит. Их козлолось, конечно, измочален, но он сильнее и свежей кобылки, поэтому нагонит непременно. И мне бы нужно уж о том подумать, где лучше встретить тех господ настырных, что целый день за мной несутся неустанно!».

Он стал оглядываться, выглядывать из-за плеча своего кучера, смотреть вперёд, а они как раз проносились мимо ещё какого-то населённого пункта из полудюжины зданий. А впереди начинался спуск, слева от которого тянулись дикие, никак не обработанные пространства болот, и это несмотря на близкое человеческое жильё.

«Всего скорее это хляби, опасные, глубокие места с миазмами и живностью недоброй. Как раз проверить дух за мной спешащих и посмотреть, на что они способны».

Дело в том, что юноша не увидал у них в тарантасе, когда тот приблизился к их коляске на двадцать метров, ни одного копья. Значит, можно было предположить с высокой долей вероятности, что и ходуль у них с собой нет. И посему молодой человек, обладающий и копьём, и ходулями, в болоте должен был иметь перед преследователями некоторые преимущества. И тогда он лезет к себе в кошелёк и достаёт оттуда монеты.

— Вот полный вам расчёт, а мне пора, — говорит он, передавая кучеру деньги. — Езжайте дальше…

— Барин! — перебивает его возница почти в ужасе, но деньги всё-таки при этом забирая. — Вы что же… бросаете меня?

— Езжайте в Ляды, я вас не бросаю, — шиноби старается говорить как можно спокойнее, чтобы возница всё хорошо расслышал и понял его, — они пойдут за мной, а вы уйдёте. И в Лядах, там, на улице на главной, меня дождитесь, я прибуду к ночи. Возможно, задержусь, но ненамного. И вы ж меня обратно повезёте, как только я дела свои закончу.

— Так вы же ещё на ферму к Борашу хотели забежать? — вспомнил кучер.

— Вот именно, и сразу после мы в Кобринское двинемся обратно, — говорил вознице юноша, но сам даже не смотрел на него, так как выглядывал место, которое ему казалось удобным для встречи с преследователями. И вот такое место он себе и усмотрел. Свиньин легко подхватил свою торбу, закинул её на плечо, взял копьё и, по-дружески похлопав кучера по плечу — не унывай, — не прося его даже притормозить, легко выпрыгнул из коляски.

⠀⠀

⠀⠀ Глава шестая ⠀⠀

Его прекрасные гэта как будто специально были созданы для того, чтобы в самой ужасной грязи сохранять абсолютную устойчивость и контакт с грунтом. Он по инерции пробежал несколько шагов и помахал на прощание рукой обернувшемуся на него вознице. А потом уже стал вглядываться назад.

«Ну, господа, и где вы там плетётесь?».

И юноша увидел приближавшийся тарантас. Он был ещё не очень близко, время до встречи у него ещё, конечно, было, но он тянуть не стал и бодро зашагал в нужном ему направлении.

Свиньин не случайно выбрал это место. Здесь от главного шоссе, ведущего на Ляды, отходила ещё одна дорога на юг. То был обычный разбитый путь, скорее всего тупик, из которого местные возили трутовик от ближайших зарослей ивы, что виднелись невдалеке и были, без всякого сомнения, прибежищем бобров и пеликанов. Туда-то, к этим зарослям, и пошёл молодой человек по дороге, изрядно разбитой тяжёлыми возами. Шиноби не сомневался, что преследователи видели, как он выпрыгнул из коляски, тем не менее молодой человек не спешил, так как не хотел, чтобы опасные пассажиры тарантаса потеряли его из виду в сырой пелене приближающегося вечера. Он не спешил, минуя длинные и глубокие лужи, ловко двигался к зарослям ивы, время от времени оборачиваясь и поглядывая на приближающийся тарантас. А тот заметно ускорился. Кажется, преследователи решили, что он хочет скрыться в зарослях, и эти их предположения имели под собой некоторые основания. Да, беглецу можно было укрыться в опасных дебрях, если внешняя опасность была более весомой, чем опасность диких болот. Вот только юноша не хотел просто так прятаться… Он собирался избавиться от этих опасных людей, чтобы они не мешали его делу и его возвращению в Кобринское. И, в общем-то, окружающая местность способствовала его задумке. Не прошёл он по дороге к ивам и ста метров, как дорога стала превращаться в канавки с грязью, в которой появились первые кальмары, пока что мелкие, но уже любопытные и весьма живо реагирующие на его шаги. Свиньин, тщательно избегая всяких канавок с этими неприятными существами, прошёл ещё метров сто, а потом остановился, обернулся и несколько секунд ждал, глядя, как тарантас сворачивает с шоссе на неприглядную дорогу, ведущую в тупик. Он с удовлетворением отметил, что пассажиры тарантаса не стали выбираться из него, что было бы в этом случае разумно, а напротив, погнали своего жеребца вслед за юношей. И тот полетел, разбрызгивая грязь.

«Я аплодирую решительности вашей, когда мне на руку такое безрассудство!».

Ратибор, убедившись, что враги на правильном пути, не торопясь, но и не мешкая, вытащил из торбы ходули и без промедления нацепил их на свои удобные гэта; и при помощи копья сразу возвысился над болотом. И по мере приближения тарантаса стал уходить от дороги в жижу, а отойдя на некоторое расстояние, пошёл вдоль дороги к ивам. Но не слишком быстро. Его ходули были осмысленным плодом многолетнего опыта хождения по хлябям. Благодаря «пяткам» они не слишком глубоко проваливались в ил, но и не вязли в нём, и посему юноша, опираясь на своё копьё, как на посох, весьма уверенно чувствовал себя в грязи, которая взрослому мужчине доходила бы до колен. И молодой человек передвигался по ней. А кальмары, которых тут было много, слыша его «шаги» в грязи, сразу со всех сторон бросались на звук, но находя вместо обожаемой теплокровной плоти твёрдые и невкусные палки, теряли к звукам всякий интерес. Но тех, что теряли интерес, тут же сменяли те, что ещё не поняли, что это палки, так что вокруг каждого шага, что делал Свиньин по жиже, происходило настоящее бурление.

А тарантас приближался. Жеребцу было уже тяжело его тащить, в этих местах чёрная грязь стала доходить до ступиц колеса, и посему скорость повозки заметно упала. Козлолоси хоть и считались животными не умными, но даже у них хватало ума не забираться в топи. Тем более, что чем дальше от шоссе отходила дорога, тем заметнее был запах миазмов; шиноби, ушедший гораздо дальше тарантаса, едва начал его ощущать, но нюх животного различил миазмы намного раньше человека. В общем, козлолось, когда в одном из провалов дороги грязь дошла ему чуть не до колен, решил, что с него хватит, что дальше эти бестолковые двуногие могут тащиться сами, если им так хочется. И он встал, как вкопанный, и на удары хлыста отвечал лишь раздражённым рёвом и бестолковыми прыжками из стороны в сторону. Прыжки крупного животного были так яростны и так дёргали тарантас, что грозили вывалить пассажиров в грязь. Тут уже мужчины поняли, что дальше им придётся двигаться самостоятельно, и стали выбираться из повозки в дорожные лужи. Последним из них был кучер, он спрыгнул с козел и закинул на плечо нелёгкую торбу, из которой торчали и дротики наконечниками вверх, и бумеранги. Если бы за ним погнались двое, там в болотах или зарослях ивы он, может быть, даже и рискнул бы вступить с ними в поединок. А уже потом, если бы ему довелось их одолеть, молодой человек отправился бы и за кучером; но теперь…

«Возница с ними? Это же прекрасно. Оставить тарантас с животным вместе тут, посреди болотных хлябей… — Свиньин восхищается своими врагами. — Их целеустремлённость поражает!».

Да… Решительности этим господам было не занимать, и грязи с кальмарами они явно не боялись. Упускать шиноби напомаженный и его товарищи очень не хотели. И, покинув тарантас, преследователи бодрым шагом тренированных людей стали двигаться вдоль дороги, легко перепрыгивая совсем уж глубокие лужи. Господа полагали, что юноша поспешит к зарослям ив и там на тверди будет искать себе укрытие, где они с ним и схватятся.

«Наверное, кольчуги пододели! — думал юноша с некоторым злорадством, оборачиваясь назад. Но в то же время он немного обижался на этих храбрых людей, которые пренебрегали его статусом шиноби и, видимо, совсем его не опасались. А пока же Свиньин шёл вдоль дороги к зарослям, делая вид, что двигаться ему непросто и что на это движение у него уходит много сил. Юноша хотел, чтобы преследователи поверили, что он устаёт и что иных планов, как добраться до зарослей и спрятаться там, у него попросту нет. И вскоре храбрые и энергичные мужчины поравнялись с ним и шли параллельно: он по болотной жиже, они по остаткам от дороги. Причём Ратибор поглядывал на них, а они не отрывали взгляда от него. И в их глазах, хоть он и не мог этого разглядеть, скорее всего горели азарт и злорадство: ну а теперь ты куда денешься, шкет?

Свиньин лишь усмехался про себя:

«То господа из городских, конечно, с болотами знакомы понаслышке!».

Они так увлеклись этой спешкой, что совсем позабыли про своё транспортное средство, а там всё шло ровно так, как и предполагал шиноби. Шумный козлолось, стоя на дороге в жиже, не мог не привлечь внимания кальмаров из окрестных хлябей, и те, естественно, стали выбираться на дорогу, а животное, видя этих неприятных существ, имеющих адские клювы для раздирания плоти, конечно, стало прилагать усилия, чтобы не дать им обвиться щупальцами вокруг ног; и посему козлолось начал энергично двигаться, подпрыгивать, стараться затоптать какого-то кальмара, убежать от сородичей растоптанного, пятиться от них. И всё это оживление, происходившее под истошный рёв козлолося на не очень-то широкой дороге, привело к тому, что тарантас слетел задними колёсами в топь.

«Что ж, господа, пока ещё беспечность, с которой вы оставили свой транспорт, не привела к его потере полной, мы будем продолжать движенье наше!».

И, шлёпая по грязи «пятками» своих ходуль и привлекая к себе всё новых кальмаров, шиноби продолжил своё движение к ивам, до первых из которых, кстати, оставалось уже не более ста пятидесяти метров. Преследователи его даже опередили, и если кучер, тащивший тяжёлую торбу, ещё двигался по дороге, первые двое уже выбирались на относительно твёрдую почву вблизи зарослей… Юноша увидал, как лениво стали разлетаться из ив большие пеликаны, как нехотя они взмахивали своими длинными, кожистыми крыльями. Эти опасные ночные существа были явно раздражены тем, что их разбудили до того, как солнце начало садиться, и теперь они оглашали окрестные хляби длинными, раздражёнными криками. И этими криками всполошили большую стаю воробьёв-людоедов, чёрным роем взметнувшуюся в серое небо.

«Ну что ж, того я, в принципе, и дожидался!».

Теперь Свиньин был почти уверен, что его задумка удалась. У него не было никаких сомнений, что, покружив над живыми и здоровыми людьми, воробьи поищут себе пропитание попроще и непременно найдут козлолося. А уж на этом большом животном, которое ограничено в подвижности узкой дорогой и большим тарантасом, воробьи непременно найдут уязвимые места для своих клювов-игл, через которые они насладятся горячей кровью этого животного. У козлолося теперь осталось всего три варианта: либо он умудрится развернуться и кинется к шоссе, к людским постройкам, и там найдёт своё спасение, либо начнёт биться и свалится в болото вместе с тарантасом, на радость кальмарам и жукам-плавунцам, либо его к утру досуха выпьют воробьи.

Да… Да… Шиноби оставалось теперь просто немного подождать. И посему юноша остановился, поудобнее расставил ноги и опёрся на своё прекрасное копьё. И в такой устойчивой позе он замер над чёрными хлябями, из глубин которых время от времени выплывали пузыри. Миазмы. И безветрие. Теперь запах чувствовался здесь вполне отчётливо.

«Интересно, ведь там, у ив, миазмов много больше? Так неужели не чувствуют опасности они? Неужто так увлечены погоней? И близость цели так их поглотила, что безопасностью они пренебрегают?».

Себе шиноби такой небрежности позволить, конечно, не мог, и уже подумывал о том, что неплохо бы было достать маску из торбы. Но пока он не спешил этого делать. Да, едкие газы уже начали пощипывать слизистую в носоглотке. Но надень он маску, и его преследователи могли решить, что стало опасно и им нужно тоже надевать маски или поворачивать назад, к своему экипажу. А всё это было против замыслов шиноби. Так что юноша терпел, терпел, хотя и понимал, что ещё полчасика, пусть даже в такой ненасыщенной атмосфере, — и ему гарантирована головная боль на несколько часов.

Он готов был на подобную жертву. Лишь бы эти господа продолжали его ловить. А те двое, что добрались до зарослей, уже стоя там, что-то готовили для него. Для кунаев и сюрикенов было далековато, для дротиков — ну, тоже не та дистанция. Но тем не менее он решил ещё её увеличить и отошёл от противников метров на десять вглубь болота… Остановился и стал ждать. Да, у одного из преследователей в руках оказался бумеранг. Большой, боевой, из тех, что называются «крылом».

«Ну что же, ждать меня на берегу у них, как вижу я, терпенья не хватило. Решили господа ускорить дело!».

А сам тем временем поглядывал на небо и, к своему удовлетворению, кроме всё ещё раздражённых пеликанов никого больше там не видел. Конечно, воробьиная стая кружила над дорогой, как раз там, где преследователи оставили свой тарантас.

«Ещё немного подождём, и можно будет нам прощаться!», — удовлетворённо думал юноша, но тут его внимание переместилось на деятельных мужчин. Там как раз один уже готовился к броску. Он выбрал себе место посуше, взял бумеранг в руку, отошёл чуть-чуть назад и стал пристально глядеть на юношу, который «висел» себе вполне безмятежно при помощи своих ходуль и копья над огромным полем чёрной жижи, казавшейся абсолютно безжизненной в этот момент, так как даже кальмары под ним уже угомонились. Этот тип прицеливался, прицеливался, а потом вдруг кинулся вперед, занося руку с оружием себе за спину. И у самой жижи он затормозил ботинками по грязи и, вложив в бросок изрядное количество силы, запустил в сторону юноши бумеранг…

О… Свиньин сразу понял, что человек знал в этом деле толк. Несомненно… Метательный снаряд по небольшой дуге летит точно в него. И юноше пришлось сделать пару шагов в сторону, чтобы избежать контакта с опасным предметом. Но пропускать его мимо себя молодой человек, естественно, не собирался. Бумеранг вернулся бы к мастеру, что сделал бросок, и тот снова запустил бы им в шиноби. Нет, так не пойдёт, и когда снаряд, шурша в воздухе — шух-шух-шух — пролетал мимо него, молодой человек весьма ловко древком копья чётко и точно пересёк траекторию бумеранга, сбив его прямо в воздухе. И опасный предмет тут же, без всплеска и почти без звука, юркнул в грязь. А Свиньин поднял глаза на преследователей: ну что — всё? Или у вас найдутся ещё бумеранги для меня? Может, у тех бумеранги и были, тем более что к двум первым подобрался ещё и кучер с торбой на плече, но вот использовать это оружие против него они не спешили. Собрались в кучку и о чём-то переговаривались. Ждали чего-то? А вот он ждать не собирался. Приближался вечер, а в сумерках непременно начнут вылезать из своих подземных хаток неутомимые и опасные бобры-курвы, да и пеликаны в темноте становились вовсе не безопасны. Так что торчать тут, как пугало на огороде, он больше не собирался. И пока ещё не ушёл, юноша, стараясь не выпускать своих оппонентов из виду, достал из торбы маску. Надел её: нуте-с, господа, а у вас у всех маски имеются? И пока он собирался оставить преследователей в зарослях, тут случилось что-то с оставленным на дороге козлолосем; там явно происходила какая-то кутерьма. Стая воробьёв снова кружила где-то над стоящим тарантасом, выполняя в воздухе замысловатые петли. Юноша пригляделся и всё понял — несчастное, брошенное людьми животное в попытке избавиться от птиц начало нервничать и забралось в топи. Козлолось перевернул свою повозку и уже в грязи отбивался там от кусучих кальмаров. Вопрос с преследователями был, по сути, решён. Пока они вернутся к тарантасу, пока залезут в топь, поставят на колёса тарантас и выведут из грязи жеребца, пройдёт немало времени. Козлолось и люди будут уже изъедены кальмарами и жуками-плавунцами, отравлены миазмами, и речи о продолжении погони уже не зайдёт. Прыти у них явно поубавится. В этом можно было не сомневаться. Теперь Свиньин спокойно мог уходить. И тогда юноша повернулся и пошёл прямо куда-то в болото, вернее, по диагонали, но по направлению к шоссе. Теперь преследователям нужно было что есть сил бежать обратно, проделать большой путь, чтобы догнать его. Но юноша знал, что и ему стоит торопиться. Он, конечно, отлично умел определять и обходить глубокие места в болотной жиже, легко угадывал лёжки гигантских кальмаров, вот только определять и угадывать в темноте было невозможно. А день-то как раз подходил к концу, так что ему приходилось двигаться быстрее.

Когда шиноби уже почти добрался до берега, у редких прибрежных пучков тростинка его настигло недомогание, пока что лёгкое: первые признаки тошноты, неприятные ощущения в затылке. И это его не удивило, всё-таки долго разгуливал по болоту без маски. Тем более в тех местах, где растут ивы. А всем известно, что ива — верный признак болотных газов. Люди в тех местах, где есть газ, не селятся и, значит, иву не вырубают и вообще по возможности их избегают. А теперь ему ещё нужно было пройти по жиже метров сто, и эти сто метров казались ему весьма несложными, глубины были небольшими, вот только солнце уже почти закатилось, и сумерки окончательно перетекли в ночь. Твердь была уже вот она — рукой, как говорится, подать, но тут ему пришлось остановиться и замереть в двух десятках шагов от шоссе. Так как на шоссе он увидал огонёк. То был фонарь. Но… фонарь не из тех, что обычно крепят на коляски. Свет был слишком близок к земле. И нес его мальчик. А за ним шёл ещё один малец с дубиной в руках. А ещё шиноби услыхал голоса, и голоса те все были… детские!

Да, да… Это разговаривали дети… Кто-то из детей кричал раздражённо:

— Давай уже, Авраам, тупая ты сопля, или беги с нами, или проваливай к мамаше своей, — ругался кто-то звонким голосом. — Надоел уже ныть!

— Я не могу вернуться к маме, — завывал другой ребёнок, — там темно на дороге. А мы далеко ушли… Я не найду дорогу… Ы-ы-ы…

— Мы не пойдём в кибуц, — уверенно заявляла какая-то девочка, — не будем возвращаться ради тебя, трусливая сопля. Ты сам просился на охоту, теперь не ной…

— Я не знал, что будет так темно… И страшно… Я боюсь больших кальмаров! Они нас слышат!

— Прекрати, идиот! Будешь призывать его, он обязательно явится и утащит тебя в жижу! — уверенно заявляла девочка. — Именно тебя!

— Ы-ы-ы-ы… — Раздалось ей в ответ.

Сразу после упоминания большого кальмара стали раздаваться и другие голоса, и все они как один порицали Авраама, бранили его или смеялись над ним… И было детей не так уж и мало, кажется, по дороге за фонарём проследовало не менее… наверное, двух десятков.

«Ну что ж, возница явно не соврал, когда мне рассказал про милых здешних деток. И в храбрости им вправду не откажешь. Бродить вот так в ночи вдоль мрачных этих хлябей поистине не каждый муж решится. А впрочем, эти милые ребятки мне могут быть желанною подмогой. Ведь если те храбрейшие мужчины, что целый день преследуют меня, — усталые, ослабленные газом, — на твердь из жижи выберутся ночью, то пусть им повстречается отряд детей, что по округе бродят с ножами, кольями и с крупными камнями. Пусть дети их во тьме подстерегут. И пусть удачной будет та охота! Я от души желаю им добычи!».

Сам же молодой человек дождался, когда огонёк фонаря и детские голоса растворятся в ночной темноте и тишине, и лишь после этого выбрался из хлябей на твердь, тщательно отряхнул ходули от грязи, протёр их и, уложив обратно в торбу, двинулся по направлению к Лядам. И хоть путь его был непрост и его ещё мучали отголоски отравления миазмами, но уже через час с одного из холмов он увидал огни нужного ему городка.

⠀⠀

⠀⠀ Глава седьмая ⠀⠀

Таверну он искать не стал, а постучал в первый попавшийся, пусть и не очень богатый дом; пришлось приложить всё своё умение, чтобы убедить хозяев пустить его на постой. Он заверил их, что не оборотень и тем более не раввин, ещё и поклялся в этом. В общем, десятиминутный разговор почти убедил хозяев, что он мирный путник, ищущий ночлега; но решил всё дело просунутый под дверь серебряный четвертак. Хозяева решили, что никакой оборотень, и тем более раввин, не стал бы давать им столько серебра. И удивлённые, хотя и слегка напуганные люди, всё-таки пустили Свиньина переночевать, даже накормили и дали несколько советов на будущее, в частности рассказали, что ему в пути нужно непременно избегать кибуцкеров (жителей кибуцев), потому как те непременно убьют всякого гоя, даже если у него не будет никакого имущества; его убьют только ради того, чтобы удобрить свои мидиевые поля, так как мидии быстрее набирают вес на трупах, чем в пустой грязи. И ещё рассказали, как юноше лучше добраться до фермы Бораша Бумберга, и что с этим старым мерзавцем тоже нужно держать ухо востро, потому как он «та ещё рыба». После хозяева уложили юношу спать в отдельной малюсенькой комнатушке, больше похожей на сенцы. Сами же, подперев за ним дверь скамейкой, вооружились и вооружили детей и в таком вооружённом состоянии ждали рассвета, с которым гость должен был уйти. И ещё до рассвета громкими стуками в косяк двери добрые люди разбудили Свиньина и стали настоятельно желать ему из-за двери самого счастливого пути. Чтобы не травмировать их дальше и дать им отдохнуть, Ратибор покинул гостеприимное жилище и вышел из дома в предрассветную серость тумана. Там он, завтракая на ходу оставшимися ещё с Кобринского мясистыми мандаринами, решил пройтись по главной и, как оказалось, единственной улице Лядов. И городок показался ничем не хуже Осьмино-Гова. Дома, дорога, судя по всему, и трактир тоже имелся в этих краях приличный, во всяком случае, по размерам. Но в трактир он решил не заходить. Чай ему, конечно, не помешал бы; стаканчик, а лучше два, его взбодрили бы и придали сил. Но это было опасно. А посему, не дожидаясь, пока солнце встанет окончательно и из домов выйдут люди, он прошёлся по улице бодрым шагом и вышел из Лядов в сторону юга. Кстати, на той единственной улице он так и не обнаружил своего возницу, с которым договаривался о встрече и возвращении в Кобринское. Видимо, кучер ещё спал в эти рассветные минуты, и молодой человек пошёл по шоссе, когда туманы ещё застилали дорогу плотным покрывалом. Но туман и дорога его не пугали, он выспался, налил себе в дорогу воды в, кажется, вполне себе неплохом, хотя и бесплатном, общественном колодце. И чувствовал себя бодро, даже несмотря на вчерашнее отравление, впрочем, не очень серьёзное. До фермы Бораша было — ну, насколько он мог судить — шесть часов хода, так что ещё до полудня Свиньин собирался до неё добраться.

⠀⠀

⠀⠀

Как ему и советовали, он старался избегать кибуцев, хотя телеги со всякими продуктами сельхозпроизводства встречались ему на пути то и дело. Свиньин быстро шёл, лишь изредка уточняя у встреченных им людей, верно ли он движется. И убедившись, что он идёт в нужном ему направлении, молодой человек продолжал своё движение. А где-то к одиннадцати часам дня прекрасные серые тучки, увлажнявшие окрестности приятными дождиками, вдруг стали чернеть и чернеть… Юноша уже тогда стал ощущать изменения в погодах. Он вдруг почувствовал терпкое дыхание близкой большой воды. Точно такое же, какое он чувствовал у себя в родном Купчино, когда северо-восточный ветер приносил тучи от Большого озера или северо-западный ветер — тучи от Великого залива. И тогда он решил поспешить, так как ничего хорошего жёлтые или, скорее, горчичные тучи путникам не сулили, тем более что никаких укрытий — ну, кроме видневшегося вдали очередного кибуца, — тут не было. А как ему теперь стало известно, от кибуцкеров, как тут называли участников кибуцев, лучше держаться подальше.

И предчувствия насчёт погоды его не обманули, так как они никогда не обманывают жителей Купчино и его окрестностей. Вскоре небо на юго-западе стало совсем тёмным от горчичных туч и по далёкому горизонту расползлась бело-фиолетовая, многозубчатая чудовищная вилка огромной молнии… А буквально через пару секунд до него докатилось:

БА-Бах-Та-ра-рах-Бах-бах-Тах-Тааххх…

Гроза! Настоящая!

И шиноби поспешил достать из торбы свой дождевик и очки, которые последнее время он берёг и прятал в крепкий футляр на всякий случай. И вот такой случай, кажется, наставал.

Ратибор вытащил из торбы прозрачный дождевик, надел его, нацепил на нос очки, закрыл торбу поплотнее, чтобы избежать попадания туда воды, и, подняв воротник дождевика, застегнул его на все пуговицы. Тесёмки сугэгасу он затянул покрепче, чтобы шляпу не сорвало с головы порывом ветра, надел маску, подтянул перчатки и лишь тогда, закинув за спину торбу и положив на плечо копьё, двинулся в путь, навстречу приближающейся грозе. А то, что она приближается, он и видел, и слышал, и даже чувствовал. Всё крепчающий ветер доносил до него привкус водорослей. Кислых и едких водорослей, что росли в больших водоёмах. Он ощущал этот привкус с каждым дуновением встречного ветра. А вскоре и стал слышать шуршание, смазанный звук, с которым частые капли падали в черную жижу болота. Потом капли стали стучать по его шляпе, по дождевику. Так и началась гроза, которая принесла от какой-то большой воды кислотный дождь. Его широкополая сугэгасу, его дождевик защищали юношу, перчатки он прятал в рукава, но его онучи очень скоро промокли. Но Свиньин не первый раз попадал под такой дождик, так что это для него было явлением неприятным, но точно не смертельным. И молодой шиноби отправился дальше, тем более что тут всё равно не было места, где он мог бы укрыться от кислотных капель. Мало того, Ратибора даже немного радовало то, что если его преследователям удалось выбраться ночью из зарослей ив недостаточно отравленными и перенести встречу с энергичными и предприимчивыми детьми из местных кибуцев без особых потерь, то этот замечательный дождик будет неплохим дополнением к их весёлым приключениям в этих небезопасных землях. Ведь чтобы предохраниться от такого дождика, нужно иметь широкополую шляпу или большой зонт, хороший дождевик и ещё желательны очки от случайных брызг. Свиньин, честно говоря, сомневался, что всё это могло у тех храбрых людей уместиться всего в одну-единственную торбу. И пусть этот дождь так и не перерос в ливень, мысли о неудачах преследователей, надо признаться, добавляли ему энергии, и поэтому, несмотря на дождь из жёлтых капель, молодой человек двигался весьма бодро. Вскоре он поравнялся с воротами очередного кибуца с названием «Сахарные мидии». Там, у обычного для этих местностей жердяного забора, прямо за ним, находился большой сарай; двери в сарай были распахнуты, и внутри спрятались от дождя кибуцкеры, человек пять или шесть. Собрались переждать ненастье. Юноша, проходя мимо и наслушавшись рассказов про них, не собирался проситься к этим добродушным людям под крышу, тем более что на всякий случай сельские жители, внимательно глядя на проходящего юношу, предупреждали его из своего сарая:

— Даже и не думай, сволочь!

— Вилами пырнём!

Свиньин и не думал, тем более что сразу после ограды кибуца у дороги, у одного из ответвлений от шоссе, он разглядел в дожде придорожный бетонный столб-указатель, на котором имелась короткая надпись: «Бораш», а под надписью стрелочка, указывающая направление. Об этом камне ему как раз рассказали его хозяева, у которых он ночевал нынче ночью, и посему молодой человек поспешил согласно указателю, тем более что главные жёлтые тучи остались где-то на севере, и кислотный дождик потихонечку сходил на нет. Да, онучи и низ его прекрасных шаровар пострадали, но по большому счёту этот дождь юноша пережил почти без потерь. На его шароварах была крепкая ткань, и она могла выдержать кислоту, ну а онучи… Пока на ногах держатся и не расползаются на нитки, а потом он купит новые при случае. И вскоре дождь закончился вовсе, и тогда, выйдя из едких испарений в низине и остановившись на пригорке, он и сложил дождевик, заодно проверил, не попала ли вода в торбу, и продолжил путь с новыми силами. Тем более что в сырой дымке на уже следующей возвышенности темнели какие-то здания, и он не без оснований полагал, что это и есть нужная ему ферма.

⠀⠀

⠀⠀

Всё те же длинные кривые жерди в обвод нескольких зданий на сухой возвышенности — видно, чтобы барсулени не расползались со двора. Ворота тоже из жердин, а над ними красовалась вывеска, некогда состоящая из двух целых досочек, на одной из которой была начертана фамилия владельца: «Ферма. Собственность Бум…», дальше табличка заканчивалась — судя по всему, часть доски была ровно спилена для какой-то хозяйственной надобности. А на второй значилось имя хозяина фермы — «Бораша».

«Просто сельская идиллия!», — заметил юноша, останавливаясь у ворот и разглядывая жирных игуан, что не спеша ползали по стенам зданий в поисках тараканов и мотыльков, и барсуленей, что валялись в грязи посреди двора. Он наконец достиг цели своего непростого путешествия. Но пересекать ограду не спешил, ждал и наблюдал. И тут как раз из одного большого здания, похожего на конюшню, вышла женщина; была она боса и весьма объёмна, волосы у неё были бледно-рыжими и держались в каком-то подобии расслабленной косы, под мышкой она несла таз с чем-то. И тогда юноша поднял руку и произнёс:

— Мадам, прошу прощения смиренно! Мне очень жаль вас отвлекать от дел насущных! Но вынужден привлечь вниманье ваше!

— Фу… да чтоб ты сдох… — она остановилась и выдохнула, как будто пережив что-то неприятное, а потом приложила пухлую руку к груди. Женщина была явно удивлена его неожиданным появлением у ворот. — Напугал! Зараза такая!

⠀⠀

⠀⠀ Глава восьмая ⠀⠀

— Прошу простить меня великодушно, — Свиньин тоже прикладывает руку к сердцу, — я не имел намерений пугать вас. Я к вам пришёл издалека по делу, фамилия моя Свиньин.

— Свиньин? — переспросила женщина и многозначительно хмыкнула. Она стала подходить к нему ближе, как-то странно отводя своей могучей рукой в сторону таз с чем-то мутно-жёлтым. Чем-то неприятным даже на вид. Причём отводила его так, что юноше почудился в этом её действии какой-то нехороший умысел. И, подойдя к забору ближе, рыжая женщина продолжила: — Это такая у тебя, дурака, фамилия?

— Так нарекли меня по имени отца, привык уже давно, с фамилией такой от самого рожденья проживаю, — уверил даму молодой человек и на всякий случай приготовился к неожиданным движениям с её стороны.

Она же подошла совсем близко к забору, теперь уже со всей тщательностью оглядела его и заметила:

— Очки!

— Ах, это?! — Ратибор снял их и повертел в руках. — Да, очки, но то скорей привычка иль от дождя укрытие для глаз. У вас здесь дождики на удивленье едки.

Но женщину это объяснение не убедило, она прищурилась и снова отвела таз в сторону, и в нём угрожающе колыхнулась жёлтая жижа, готовая выплеснуться, если на то будет суровая воля обладательницы таза; а потом та спросила:

— А ты случаем не раввин?

— Ну что вы в самом деле говорите? — Свиньин даже махнул на неё рукой непринуждённо: я — раввин? Ой, да ладно вам, вы мне льстите! И продолжил: — При мне ни шляпы, ни талмуда нет, и как без бороды мне стать раввином?

Но она ему ещё не верила:

— Тут у нас последнее время раввины необыкновенно хитрые таскаются по округе: шляп не носят, бороду, подлецы, бреют и святую книгу не носят, так как они её наизусть помнят. Ходят тут, прикидываются простыми сначала… А потом только дай ему начать говорить…

— Да что вы, что вы… — продолжил убеждать её шиноби, при этом ещё и удивляясь местным предвзятостям к учёным людям. — Я даже крови и не благородной. Кто ж мне, невежде и простолюдину, доверит сонмы тайн вселенских, что книга мудрая в себе содержит? На этот счёт покойны будьте — я не раввин, на том готов поклясться.

— Ну, вроде не раввин, — соглашается наконец незнакомка, видимо, разглядев юношу окончательно, — да и оборотнем от тебя не разит… Ну а кто же ты тогда? Чего тут шляешься? Украсть если что удумал… — она грозит ему кулаком. — Имей в виду, у нас воры… мы их не вешаем, они у нас на поля идут, в виде удобрений.

— Разумный и рачительный подход, естественный для вашей сельской жизни, — соглашается с нею молодой человек. — Но я здесь вовсе не для воровства, я здесь по воле дома Эндельманов, мне надобно хозяина увидеть, чтоб с ним решить насущные вопросы.

— Так ты от мамаши? — судя по тону, госпожу Эндельман эта женщина уважает. — А-а… А какие у тебя к батюшке вопросы? — интересуется женщина. Она явно заинтригована.

«Так это дочь Бораша, вот и славно», — отмечает про себя Свиньин и говорит ей:

— Вопросы о закупках, но их суть я думал обсудить с самим Борашем, — юноша намекнул ей, что это всё, что она сможет от него узнать. Дальше он будет говорить лишь с хозяином фермы.

И она всё поняла, но тут же расстроила Ратибора:

— Папаша болен, он не встаёт с постели с утра, а братья и батраки уехали ещё вчера на ярмарку в Серёдку.

— Вот неудача! Что за неприятность! — восклицает юноша. В его планы не входило торчать тут даже день. Он полагал, что всё устроит сегодня же. — А что же с вашим батюшкой случилось? Что за болезнь, он в разуме или в коме?

— Да ни в какой он не в коме! — отвечает ему женщина. — Намедни таскали с ним баклажки, говорю же, братья уехали с батраками, так вот мы вдвоём и таскали-грузили, это чтобы купец Жибатинский, сволочь ещё та, за погрузку с нас не вычел, а баклажки по три пуда каждая. Мне-то что, я крепкая, а папашке-то уже восьмой десяток пошёл, вот и надорвал спину. Со вчерашнего лежит. Не встаёт, только охает.

— Ах вот как! Это всё решает, — её объяснение немного успокоило юношу. — Надеюсь, я смогу его увидеть.

— Ну а чего не смочь-то? — она кивает ему на ворота. — Заходи.

И Свиньин, приоткрыв длинные створки из необработанных жердин, протиснулся на двор. И здесь уже шиноби стал не женщину разглядывать, а рассматривать богатое хозяйство фермы. И там было, что ему поглядеть. И большая конюшня на дворе имелась, с выглядывающими из открытых окон козлолосями, что провожали юношу взглядами злыми. И барсулени по всему двору валялись, едва не в каждой луже, и всё такие увесистые — секачи, наверное, каждый под центнер весом. И по всем стенам строений ползают не очень-то юркие, разжиревшие игуаны, жрут тараканов, сверчков, клопов и клещей, и везде бочки из-под мидий, навесы с хорошим трутовиком. И вот ведёт его женщина среди всяких других зданий, но юноша не изменяет своим привычкам. Шиноби есть шиноби, он не просто глазеет, молодой человек всё видит, всё подмечает и, конечно же, он замечает у одного из амбаров… несколько следов от деревянных ботинок-сабо. И эти следы оставила не женщина. Нет-нет-нет… Да, она была крупна, но шиноби видел её деревянные башмаки, они явно не тянули на СОРОК ШЕСТОЙ размер.

И ещё он не сомневался, что следы оставлены НЕДАВНО! Ведь всё остальное пространство фермы было как следует прибито и подчищено недавним кислотным дождём. Зелёная «пудра», что остаётся от кислот, ещё не была растворена обычными дождиками.

— Так, значит, братья ваши с батраками на ярмарку уехали в Серёдку? — на всякий случай переспросил он. — Я с тем интересуюсь смыслом, что знать хочу, кто мне товар отгрузит.

— Все уехали, все, — заверяет его женщина. И интересуется в свою очередь: — А много-то тебе товара надо будет?

— Нет, немного, — отвечает он ей. И… подходя к жилому зданию, из трубы которого шёл дымок, он снова видит огромные следы… На сей раз они ведут от фермерской усадьбы к сооружению типа «сортир», что высится возле забора невдалеке. Причём обратной цепочки следов, тянущейся от сооружения, молодой человек не обнаруживает.

«Возможно, то была в один конец дорога, и скрюченный сейчас дизентерией или пригоршнею совсем несвежих мидий, сидит несчастный житель фермы, стеклянным взглядом озирая дверь, на облегчение на скорое надеясь… А может, кто-то спрятаться хотел. Уборную убежищем надёжным он посчитал… Вот только непонятно… Зачем и от кого ему таиться? Скорей всего, придётся эти тайны мне самому сегодня разгадать».

Шиноби, по своей нехорошей привычке — от которой ему стоило уже отучиться, потому что она его выдавала, — на всякий случай проверил свой вакидзаси, прикоснувшись к рукояти оружия, торчащей из кушака. А тут он, продолжая идти за женщиной, вышел на такую точку, что ему стало хорошо видно открытое пространство за забором усадьбы. И тогда он воскликнул с тревогой в голосе:

— Прошу вас, госпожа, остановитесь!

— Чего? — она, конечно же, замерла и даже обернулась к нему. — Чего ты?

— Там, за забором, зомби! Их трое, и, скажу вам, это много. Так много никогда я не видал! Опасно даже существо одно, а тут их сразу трое у забора. И я прошу вас удалиться срочно! — юноша спешно скинул торбу. Он не отрывал глаз от опасных гадов и уже поигрывал копьём, разминая кисти и предплечья. Он понимал, что раз других мужчин на ферме нет, сразиться с зомби придётся ему. А тут ещё он подметил, что перед ним не тот вид зомби, с котором он хорошо знаком. Эти существа отличались от тех, что он знал, бледностью кожных покровов и сухой конституцией, но взгляд… Бессмысленный взгляд их нечеловеческих глаз ничем не отличался от того, что он уже видел. Юноша уже стал думать, с чего начать поединок. Ну, первое дело, надо постараться не пускать этих заразных на двор за изгородь. Шиноби уже натянул на нос маску — не приведи Господь поймать пару капель их жидкостей на слизистую — и сделал шаг к забору, но тут женщина и говорит:

— Так где зомби-то?

К тому же она вертит головой так, как будто не видит тех опасных тварей, что стоят перед нею в паре десятков метров от забора. И это удивляет молодого человека. И тут он начинает думать, что у этой здоровенной женщины не всё в порядке с глазами, и поэтому он, стараясь быть тактичным, чтобы не напугать её, говорит:

— Там, за забором из прекрасных палок, фигуры три в лохмотьях самых грязных, они стоят в болоте по колено и мёртвыми глазами без эмоций разглядывают нас и вашу ферму, раздумывают, как начать атаку…

— Ой! Атаку? — вскрикнула она. И вдруг засмеялась и, указав на три фигуры, произнесла: — Так ты про этих…

— Про этих? — тут Свиньин немного удивился: значит, она их видит? — Вот эти трое… Вам они знакомы?

— Ой, перепугал, — смеётся женщина; чувствуется, что напряжение её отпустило, и она, качая головой, продолжает: — Да уж знакомы, знакомы…

— То пытмарки, что так нужны в хозяйстве? — это было единственное, что пришло ему в голову.

— Да ну… Ну какие пытмарки, — она опять машет на него рукой, — им нужно колонию организовывать, про демократию рассказывать, латте варить цистернами, а у нас на то ни денег, ни времени нет, мы же не богатеи какие-нибудь… А это, — она кивает за забор. — Это чухонцы. Они из-за озера из Ахьи сюда как-то приплывают и бродят тут… В мусорках копошатся да по полям не собранных мидий выкапывают… Как их только бобры всех не пожали, не понимаю. Говорят, там, за озером, у них вообще еды нет, вот сюда и приходят отъедаться. Но ты их не бойся, они, пока тощие, абсолютно безобидные. Пугливые… А как отожрутся… Вот тогда да… Но мы им тут разжиреть не даём…

— Чухонцы? Вот как интересно! А вы к работам их не привлекаете случайно? — интересуется юноша, и надо признаться, то, что это не зомби, его, конечно, порадовало.

— К работам? Кого, их? — она в который раз за знакомство машет на него рукой. — Ой, ты, видно, про них ничего не слыхал. Это же дурни несусветные, что они, что их соседи латы, те тоже сюда добираются как-то… Так все они ни к какой работе не способны, такая у них когнитивная организация: что им ни дай, так всё сломают или потеряют, а работу никогда не сделают, даже стой над ними с палкой; заставь собирать мидий из грязи, так они всё одно корзину обратно в грязь опрокинут и потом, пока будут их снова собирать, половину перетопчут-раздавят, — тут она поднимает какой-то камень с земли и кричит чухонцам: — А ну пошли отсюда, а то вот сейчас враз бошки порасшибаю!.. — и грозит им камнем.

Ну что же, этого объяснения юноше хватило, и он стянул маску с лица и поднял с земли свою торбу, а накинув её на плечи, заметил хозяйке:

— Мне кажется, они вас не боятся, стоят не шелохнувшись, ждут чего-то, угроз, возможно, ваших не расслышав.

— Говорю же тебе, у них, судя по всему, генетическая, скорее всего врождённая, обширная сосудистая деменция, — нехотя поясняет ему женщина, бросая камень в грязь. — Нехватка кислорода в лобных долях мозга и подкорке. Как следствие — заторможенность в восприятии, реакциях, выражении эмоций и логике. Ничего, сейчас до них всё дойдёт, — обещает она и продолжает: — Ладно, пошли уже к папаше.

Свиньин соглашается и идёт за нею к большому дому, но сам всё-таки не удерживается и бросает взгляд на тех, кого он поначалу принял за зомби. Да, женщина была права. До них дошло. Все трое людей, ещё недавно стоящих у забора, неуклюже раскачиваясь и спотыкаясь в грязи, теперь бежали прочь от фермы, оборачиваясь иной раз назад. Он даже остановился и поглядел им вслед. А хозяйка, уже поставив свой таз у входа и распахнув входную дверь, зовёт его:

— Ну чего ты там встал? Пошли уже!

И когда он поднял ногу, чтобы переступить порог дома, она снова к нему обращается, указывая на его копьё:

— А ты этот дрын свой в дом, что ли, потащишь? Может, тут его оставишь? — и когда Ратибор не ответил ей сразу, хозяйка решила успокоить его: — Да ты не бойся, не украдут его, кому красть-то? Тут нет никого.

И вот как раз в этом месте, первый раз за всё их общение, у Свиньина не осталось сомнений, что женщина ему врёт. Да-да… Она немного волновалась, самую малость, но Свиньину этого хватило. Юноша разглядел и услышал едва заметную фальшь. До сих пор её враньё было очень органично, и вот она прокололась:

«Как прокричал великий режиссёр актёру, что с утра играл с похмелья: всё ложь! Со сцены прочь! Не верю! Вон подите. Хотя… Кубинскому, с его актёрской школой, у этой бабы самому б учиться», — подумал юноша и ответил: — Копьё я здесь оставить не могу. Об этом даже речи быть не может. Оно не помешает нам, поверьте. Я буду аккуратен — обещаю.

Ну что же, может, и не был дом Бораша богат, не ломился от серебряной посуды, но пара ковров на стенах или хрусталь в серванте в доме имелись. Хотя сервант и был заперт на висячий замок. Также имелась в его доме пара печей, что спасали всякий дом от плесени и вездесущих мокриц. Нет, ну извести кусачих мокриц полностью в домах, что стоят у хлябей, конечно, невозможно, но в разы сократить количество этих гадов домашние печи могли вполне себе реально.

⠀⠀

⠀⠀ Глава девятая ⠀⠀

— Руфь! Это ты? — донёсся из спальни голос, уже и не молодой, но ещё сохраняющий в себе бездну сил.

— Я, ави (папенька), — ответила большая женщина и добавила: — К тебе тут гой припёрся от мамаши. Говорит, по делу, — сама она остановилась, так как идти к отцу не собиралась, и даже уселась за стол, указав Ратибору на дверь: иди туда. Свиньин кивнул ей: благодарю, и вошёл в спальню вместе со своим копьём.

Седовласый, с лысой макушкой и волосами до плеч носатый патриарх лет семидесяти, или что-то около того, возлежал на кровати в тюфяках и подушках, разложенных чьей-то заботливой рукой. В комнате было душновато после дождя и пахло сернистыми соединениями, но Бораш Бумберг был облачён в видавший виды и весьма потёртый на рукавах жупан на голое тело, а сверху старик был накрытый рогожкой, а из-под её края торчали его самотканые нитяные носки в полоску. Больше никого в комнате не было, если, конечно, никто не прятался под кроватью или в грубо состроганном комоде у стены.

— Шалом вам, благородный господин, почтенный патриарх почтенного семейства. Пусть длятся ваши дни и ваше семя, — произнёс юноша, отведя копьё в сторону и низко кланяясь Бумбергу.

А тот в ответ уставился на юношу, и его взгляд не выражал ни удивления, ни недоумения… Даже самого завалящего вопроса в его глазах не читалось. Как будто к этому старику ежедневно являлись разнообразные шиноби от Эндельманов и прямо с копьями, торбами и вакидзаси брели к нему в спальню перекинуться парой пустых слов. Уже это показалось юноше необычным, всё-таки он привык, что окружающий его люд относится к нему, ну, как минимум, с любопытством. А тут вон какая невозмутимость. И наконец Бораш коротко интересуется голосом, не выражающим ни грамма страдания:

— Чего надо-то?

А юноша, быстро обведя взглядом комнату, не без удивления отметил, что на столике рядом с кроватью болезного не было ни мазей, полезных при болях в спине, ни каких-либо обезболивающих микстур, принимаемых внутрь. А была там большая и уже почти пустая чаша с грибным отваром… Сомнительное средство от болей в спине… Пепельница с половинкой деревенской сигары из чёрной никотиновой осоки и древний журнал, уже изрядно потрёпанный, что называется, читанный-перечитанный, с изображениями молодых женщин в самом полном их естестве.

«Нет, это явно не набор больного, что скрючен острой болью в пояснице. Тут всё не так, как быть должно на деле, — на ферме этой все играют роли. При некотором даже снисхождении скажу, что роли им неплохо удаются, вот только… декорации подводят. А декорация есть мизансцены суть, которая доверие рождает к словам, что нам читают лицедеи. А здесь же всё как раз наоборот… Мне говорят одно, но вижу я другое. И моментально вспоминаю фразу, что выбита в анналах театральных: «Не верю! Нет!». Но сей спектакль продолжу, пусть даже самому играть придётся роль незавидную, что в представленье этом судил сыграть мне местный драматург!».

И он лезет к себе под армяк и достаёт оттуда аккуратно сложенный кусочек бумаги. И сделав шаг к постели Бумберга, юноша разворачивает бумажку и протягивает больному:

— Дом Эндельманов передал вам вексель. И лично Бляхер, управдом всесильный, вас ко двору поставить просит мёд, что тараканы ваши отложили. В продукте том насущная потребность вдруг в Кобринском у них образовалась. Там в векселе указана цена, объём, условия поставки. А от себя я сообщить готов, что в Кобринском ждут мёд с огромным нетерпеньем.

Молодой человек замолкает, он ждёт, пока Бораш Бумберг рассмотрит вексель. Свиньин готовится продолжить и употребить всё своё красноречие, если у фермера возникнут какие-то вопросы. Но Бумберг удивляет его:

— Тут денег на пять баклажек и доставку до имения, — и он глядит на дверь. — Руфь! Руфь!

— Чего вам, ави? — дочь Бумберга появляется в дверях.

Бораш протягивает ей вексель.

— Эти жулики Эндельманы снова прислали расписку. Вот… Ты отвези им в Кобринское мёд, пять баклажек, зайди в банк к Шульману, расписку ему продай, но не больше чем с пятнадцатипроцентной скидкой; он будет выкруживать и скулить, клясться, что его дети голодают, — ты не уступай, скажи, что отнесёшь её Абраму Квасовскому. В общем, всё как всегда.

— У-у… — кажется, Руфь недовольна, она разглядывает вексель… В общем-то, её можно понять, тащиться двое суток женщине через эти неспокойные места…

— Что ты там воешь, как беременная козлолосиха? — интересуется её отец с раздражением. — Чего тебе не ясно?

— Да всё мне с вами ясно, ави, — не менее раздражённо отвечает ему дочь. — Будете тут лежать-брюзжать, а я буду баклажки в телегу укладывать, а они по три пуда каждая, а меня и так никто замуж не берёт… Даже батраки, и те не согласны.

— Ой, ну что ты… Опять завела эту песню. Ну при чём тут баклажки и твоё замужество? — Бумберг морщится. — Ненавижу это бабье занудство.

— А при том, что я работаю-работаю, а вы за меня приданое не даёте, вот меня никто и не зовёт! — продолжала Руфь с голосом, полным упрёка. Упрёка застарелого, как понял Свиньин.

Но фермер с нетерпением указывает на Ратибора:

— Вот, вот… Ты не грузи их сама, этот гой тебе поможет, он на вид крепкий. Он справится, — и теперь Бумберг машет рукой. — Всё, всё… Идите, занимайтесь делом.

— Я погружу, о том не беспокойтесь! — обещал молодой человек даме с радостью. Он-то думал, что всё это дело растянется на часы или даже дни, а тут вон как всё удачно складывалось. Фермеры готовы были уже начать погрузку товара.

А Руфь, взглянув на него с презрением — фу, погрузит он! — потом вздохнула и произнесла:

— Ладно, пошли.

Шиноби кланяется на прощание патриарху, втайне надеясь, что больше его не увидит, и выходит следом за женщиной. А та, выйдя из дома, кивнула ему: иди за мной, и сама пошла за угол, где они нашли телегу.

— Берись! — произнесла Руфь и первая взялась за оглоблю.

Свиньин повиновался, но спросил:

— Куда мы движемся с телегой этой?

— Вон, — она указала вперед, — к амбару. Там мёд, поставим телегу; пока я буду козлолосей впрягать, ты уже накидаешь в телегу баклажек. Сразу и поедем.

Такой расклад устраивал юного шиноби. Свиньин даже позабыл, что ещё совсем недавно он видел тут всякие следы и непонятные несоответствия слов и вещей, и всё это его настораживало. Но здесь, непосредственно у амбара, ни одного лишнего следа он не нашёл, как ни искал. Теперь, когда они с Руфью подтащили телегу к огромному амбару, он радовался, когда она отворила большим ключом большой замок и распахнула перед ним крепкие двери.

— Вон мёд… У стены, в тех баклажках… Видишь?

— Да, я его увидел, — произнёс он. И стал оглядывать тёмный амбар.

А там были бочки, кадушки, баклажки, корзины, банки с белоснежным, чисто вытопленным барсуленьим жиром и ящики с сушёными травами-приправами. А баклажки с мёдом стояли у противоположной от дверей стены. А ещё в крыше виднелась труба дымохода — видно, в сезон дождей этот амбар с ценными продуктами прогревали, чтобы они не зарастали плесенью. Также, в дверях амбара, в самом низу, у земли, были прорублены квадратные отверстия для игуан, чтобы эти полезные и вкусные животные могли проникать в амбар и истреблять противных и вредных мокриц. В общем, всё было продумано и грамотно расставлено, видно, что фермер к делу тут относится со всей тщательностью.

«Хозяйственный народец тут живёт! Но надо быть внимательным при этом».

— Увидел, так таскай! — сурово заметила ему женщина. — Я за тебя таскать не буду. Довезти — довезу, но таскай ты их сам.

— Тянуть не будем, начинаю дело, — он пошёл в амбар.

Но Руфь его окликнула:

— Так ты дрын свой оставь тут, куда ты с ним попёрся? — это она имела в виду его копьё. — Как ты с ним будешь носить баклажки?

— Вы о копье моём не беспокойтесь, — ответил ей юноша, — я всё, что нужно, принесу в телегу.

— Пять баклажек! — напомнила ему женщина.

— Да-да, я помню, ровно пять баклажек, — говорит Свиньин и заходит в амбар, подходит к баклажкам, приставляет своё копьё к огромной кадушке с толчёным каштаном, скидывает торбу и…

Тут вдруг за его спиной раздаётся грохот… И становится темно! Шиноби сразу выхватывает вакидзаси и делает два шага в сторону, чтобы избежать возможной атаки… Но никакой атаки не последовало, зато двери, он это слышит отчетливо, запираются на замок, а потом Руфь кричит раскатисто:

— Всё! Он тута, я его поймала!

«Поймала! Верно! С нею не поспоришь! Но как свою прекрасно роль сыграла. Как провела меня, заставила поверить, что нужно мёд в телегу принести. Здесь знаменитая Чулпанова Хамат, с её коровьим взглядом легендарным, и та бы лучше не смогла сыграть! А этой я поверил безрассудно! — шиноби стоит со своим коротким мечом в руке почти в полной темноте и удивляется сельской актрисе. Свет в амбар проникает лишь через два квадратных выреза для игуан, тех, что внизу у пола. И его глаза начинают привыкать к темноте. — И как проста была её ловушка! Да разве я не видел знаков? Не видел предостережений разных?».

Но от этих мыслей его отвлекли крики актрисы: — Эй, где вы там все, сюда идите, Ванька, Володька, чёртовы холопы, Ёосик, Игудин! Сюда, он уже под замком!

Но в том-то было и дело, что шок от неудачи продлился всего несколько секунд. Юношу всю его жизнь учили быстро приходить в себя даже после самых страшных ударов. Его глаза уже свыклись с темнотой, и он стал разбираться в сложившейся ситуации. И мозг его работал, как отличные часы:

«Позиция не так уж безысходна, амбар совсем не плох для обороны, они зайдут сюда со света в темноту, а я из темноты разить их буду, — он делает пару шагов и берёт своё копьё. — Все снадобья со мной, копьё моё со мной, и вакидзаси тоже. Осталось мне лишь наконечник смазать, да лезвие, да нанести на сюрикены яд, и я готов, жду негодяев в гости. Лишь бочки передвину чуть ко входу, проход противникам слегка загорожу».

Но первым делом ему нужно было развести огонь. Яды и острые предметы… Такими вещами в темноте лучше не заниматься. И ему нужен был свет. Соорудить себе светильник… это для Свиньина никакого труда не составляло, огниво и кресало у него были, а ещё тут была куча банок с жиром и сухими травами; в общем, план у него был, и теперь его интересовало лишь два вопроса: когда начнут и сколько их будет. И посему, занимаясь делом, он старался прислушиваться к тому, что происходило за мощными дверьми амбара. А там явно что-то намечалось, и всем этим действием, судя по всему, руководила Руфь, так как её голос слышался чаще других:

— Володька, тебе сказано лестницу тащить, ты несёшь?

— Уже несу, — бубнил кто-то басом.

— «Уже несу!» Дурень! — критикует его Руфь. — Она уже должна быть тут, а ты всё несёшь! — и она тут же продолжает. — Шауль, а Шауль… Ты где?

«Да тут их целый взвод! Как при количестве таком людей они следов на улице оставили так мало?».

— Тут я, сестрица, — а шиноби для себя отмечает: этот голос совсем молодой.

— Горелку сделал? — продолжает женщина.

— Ещё утром, — сообщает ей Шауль. — Только поджечь… И всё.

«Ещё утром? Они ждали меня с утра, что ли? Поджечь, и всё? Горелка? — это настораживает шиноби. Нет, конечно, поджигать такой отличный амбар с таким количеством качественных товаров прижимистые фермеры никогда не станут. — Так что же за горелка это?»

Тут он уже из банки с жиром и хорошего пучка сухого болотного лука соорудил конструкцию, что хоть как-то не давала огоньку погаснуть. И в амбаре стало чуточку светлее.

«Ну что ж, пусть так… Всё лучше, чем без света!». Теперь можно было заняться и ларцом. И он спешит достать его из торбы и открыть. Открыл, поднёс к свету, всё уточнил, всё понял. Осталось только решить, каким средством обработать всё своё оружие. Летально-моментальным или летально-мучительным? Дилеммка, однако. Но выбрать правильный токсин он не успел, так как на улице стало что-то происходить. Кажется, Володька-дурень притащил лестницу, приставил её к крыше амбара и интересуется:

— И кто полезет?

— Ёосик, Шауль, лезьте вы, а то эти дураки опять свалятся, опять потом за костоправа платить придётся, — распоряжается Руфь. И так она это делает, что никто из мужчин ей не возражает. Шиноби подбегает к двери, встаёт на колено, сдвигает назад свою сугэгасу, склоняется и заглядывает в одну из дыр для игуан; и видит перед дверью несколько ног в огромных сабо.

«А, хорошо стоят, однако, копьём достать их будет очень просто».

А ещё он слышит, как такие же огромные деревянные башмаки стучат негромко по ступенькам лестницы. Несомненно… кто-то сразу лезет на крышу. Ни вопросов, ни обсуждений… Во всём этом действии чувствовалась слаженность и осознание цели. Видимо, коллектив был уже опытен.

«А здешним фермерам не занимать сноровки! Их план продуман, в исполненье чёток».

Ему нужно срочно понять их замысел, и он возвращается к светильнику и торбе. И тут же слышит, как кто-то идёт по крыше. Шиноби хватает светильник и, прислушиваясь к шагам на крыше, движется по амбару на звук, а потом заскакивает на стоящие у стены бочки и там уже случайно видит… надпись на стене… немаленькое такое послание. Конечно, ему было сейчас не до надписей, так как шаги на крыше прекратились где-то в районе трубы, дымохода. Но что-то, непонятно что, заставило юношу протереть стену с надписью рукой, поднести свой огонь поближе и прочитать её…

«Здравствуйте, дорогие мои любители животных! Если вы по какой-то случайности или оплошности оказались в этом сарае, и вы заперты, то жизни вашей, скорее всего, угрожает серьёзная опасность. Имейте в виду, здешние хозяева — это натуральные скоты, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Дорогие мои друзья, будьте готовы к тому, что они будут вас травить дымом придорожного можжевельника, тем самым, которым ловкие крестьяне травят удивительных и самобытных бобров-людоедов в их необыкновенных болотных хатках. Не будьте бобрами, будьте внимательны и берегите природу. Ваш Николай Дроздов».

⠀⠀

⠀⠀ Глава десятая ⠀⠀

«Ах вот в чём эта хитрая задумка! Идти на штурм они не собирались! Зачем же утруждать себя атакой, когда противника возможно лишить сознанья просто горьким дымом, потом уже и умертвить неспешно, в комфортной и спокойной обстановке!».

И как они это собирались делать? Ну конечно же, через дымоход!

Если бы они забрасывали пучки чадящего можжевельника, например, через дыру для игуан, так он просто бросал бы те пучки в кадки с квашеным каштаном.

Свиньин бросается к своему копью и возвращается к дымоходу, поворачивает копьё и древком пытается проверить ход в трубе. Но копьё почти сразу на входе в трубу упирается в препятствие. Сетка! Конечно! Дымоходы запирают сеткой, чтобы туда не забирались игуаны и не дохли там или чтобы токсичные болотные ласточки не проникали через дымоходы в помещение и не строили там гнёзда. А вот дыму сетка не помеха. И в этом он убедился.

У-у-уфффф…

И едва ли ему не в лицо вывалился из трубы клуб едкого дыма с несколькими красными искрами. Да, несомненно, это был горький дым можжевельника. Дым, наполненный веществами одновременно и обезболивающими, и лишающими сознания. Экстрактом можжевельника пользуются анестезиологи, когда на мягкие препараты у пациента нет средств.

— Ну, что там у вас? — доносится из-за двери. Это Руфь продолжает руководить операцией.

— Качаем! — радостно сообщает молодой голос с крыши.

У-у-уфффф…

И ещё один клуб дыма вырывается из дымохода и пока что растворяется под потолком. Видимо, там на крыше у фермеров что-то типа мехов, и они собираются как следует накачать дыма в амбар.

Сколько нужно таких клубов, чтобы юноша потерял сознание? Ну, не так уж и много. Можжевельник очень ядовит. И поэтому Свиньин сразу бросается к торбе, достаёт оттуда, во-первых, маску, вскакивает и мочит её в ближайшей кадушке с квашеным каштаном. Кислая среда… ну, хоть какой-то абсорбент. После сразу надевает маску. Во-вторых, достаёт из торбы сменную рубаху и новые онучи. Юноша кидается к дымоходу, но достать до него, конечно, не может. Тогда он берёт большую двадцативёдерную бочку и начинает быстро её ворочать с таким расчётом, чтобы она встала как раз под трубу. А тут снова…

У-у-уфффф…

Но Свиньин уже установил бочку. Едкий дым режет глаза, но юноша забирается на бочку и, вытерев слёзы, добирается до дымохода и запихивает туда рубаху и онучи, затем спрыгивает с бочки и, взяв копьё, уплотняет свою одежду в трубе. Да, это решит вопрос на какое-то время. Но что ему делать дальше? Молодой шиноби быстро вернулся к своей шкатулке… Он поставил светильник рядом с нею и, глядя на свои заветные баночки с лекарствами и ядами, стал думать.

Но тут опять его от размышлений оторвали голоса снаружи. И на этот раз… Да, Ратибор узнал этот голос, и принадлежал он, несомненно, главному фермеру. Свиньин даже вскочил и подбежал к двери, чтобы расслышать всё, что Бумберг говорит, а тот как раз интересовался:

— Ну, что там у вас?

— Не идёт! — донеслось с крыши. И на этот раз в молодом голосе слышалось разочарование.

— Шауль, что там у вас, у идиотов, не идёт? — интересуется патриарх.

— Дым в амбар не идёт! — расстроенно сообщает Шауль.

— Как не идёт? — почти возмущён Бораш Бумберг. — Что значит не идёт? Почему? Все шел, а тут не идет!

— Кажись, он заткнул трубу… — доносится с крыши уже голос взрослый.

— Вот сволочь! — возмущается патриарх. — Ты погляди на него.

— А мне он сразу показался каким-то изворотливым, — говорит Руфь.

И тут у шиноби в голове созревает план. И он ему нравится:

«Да, да, да, да… Сработать это может!».

Он кидается к своему ларцу и достаёт оттуда одну широкую, чуть приплюснутую баночку. Отвинчивает крышку. Его копьё имеет узкий наконечник из калёной стали. Он хорошо заточен, а на нём множество ложбинок и углублений, как раз для того, чтобы в них укладывался яд при нанесении его на наконечник. И вот именно это сейчас юноша и делал. Экстракт жёлтой спорыньи, смешанный с вазелином, отлично ложился в углубления на наконечнике копья. И после того, как жало было смазано, юноша взял одну из банок с барсуленьим жиром, подошёл к двери и с размаху ударил банкой об пол. Хрясь… Грохот… Осколки стекла вперемешку с мягким жиром разлетаются в разные стороны. А голоса снаружи, обсуждавшие затруднения с дымоходом, вдруг, как по команде, стихли. Кажется, его услышали. И тогда шиноби берёт ещё одну банку и с размаха швыряет её в крепкую дверь амбара. Хрясь… И снова ошмётки жира со стеклом разлетаются по амбару.

— Эй ты…! — тут же доносится из-за двери. — А ты что там делаешь? — это, конечно же, интересуется сам Бораш.

И Свиньин ему сообщает, скорее деловито, чем злорадно:

— Пока я разбиваю банки с жиром.

— Ты, что, дебил? — орёт из-за двери патриарх. Он явно возмущён поведением молодого человека. — Это что за вандализм? Что за неуважение к чужому и, я тебе скажу, нелёгкому труду?

А юноша, пока он возмущается, подходит к двери, снова присаживается и выглядывает через дыру для игуан наружу. Нет… Полосатые носки Бораша ещё далеко, и стоит он неудобно. И тогда шиноби берёт ещё одну банку и снова с усилием кидает её в дверь… Хрясь!

— Да прекрати ты уже! — орёт патриарх. — Что ты делаешь? Что ты задумал?

— Я же сказал, я разбиваю банки; как все побью, за ящики примусь, переломаю их — возьмусь за травы, за те сухие, что висят повсюду, а после подожгу всё это, — спокойно пояснят фермерам Свиньин. — Когда амбара запылает крыша, я попытаюсь выбраться отсюда.

— Да ты задохнёшься от дыма сначала! — орёт патриарх.

— Не задохнусь, на этот случай есть респиратор у меня надёжный.

— Но ты сгоришь!

Шиноби бьёт ещё одну банку о дверь… хрясь… и снова выглядывает в дыру… Бораш уже стоит ближе к дверям, но ещё недостаточно близко… И тогда он отвечает патриарху:

— И попытаюсь всё-таки, а после уж погляжу, как дело обернётся.

— Да что же вы за твари такие, местные гои! Все как один подлецы и негодяи! Самые отвратительные и неблагодарные гои на всём белом свете, — Бораш вне себя. — Готовы сами сдохнуть, лишь бы благородному человеку убытки принести! Нет бы спокойно подох и порадовал всех вокруг… Нет, он будет выкобениваться, кочевряжиться… амбары честным людям поджигать… — потом он орёт, кажется, запрокинув голову: — Шауль, болван, ну что там у вас?!

— Не идёт туда дым, ави! — доносится с крыши молодой голос, он явно расстроен, чуть не плачет.

— Ы-ы-ы!.. — ревёт Бораш, и ревёт уже совсем рядом с дверью. Свиньин который уже раз встаёт на колено… Да, ноги в нитяных полосатых носках в метре от дверей амбара. Шиноби подтягивает к себе копьё, ещё раз глядит на носки и… Ему не очень удобно работать в такой позе, но тем не менее он наносит быстрый и четкий укол. Раз…. И великолепный наконечник копья пронзает щиколотку старика вместе с носком.

— А-а! — доносится из-за двери. И в этом простом звуке слышится больше удивления, чем каких-то иных эмоций. Но когда юноша выдёргивает из раны наконечник копья, в эмоциональном окрасе следующего восклицания уже отчётливо проступают нотки возмущения и непонимании. — А-а-а-а!.. — и как разъяснение непонимания: — Это что ещё за фокусы? Он, что, проткнул мне ногу? У меня, что, кровь? Эй вы, болваны, где вы там, у меня кровь!.. — и теперь крик наполнился совсем новым содержанием. То была густая смесь боли, обиды и негодования: — А-а-а-а-а-а-а!.. Гой-убийца проткнул мне ногу. Что вы стоите, олухи?! У меня кровь, и нога… — и тут уже старик ревел, превосходя все представления Свиньина о голосовых возможностях престарелых людей. — А-а-а!.. У меня немеет нога, помогайте мне!.. Немеет нога… Помогайте, держите!.. Ну, что вы не держите!.. Не дети, а твари какие-то!..

И Ратибор снова сидится на пол амбара, копьё всё ещё в его руках, и теперь он видит не только носки и башмаки патриарха, теперь перед ним ещё и мясистая икра мужской ноги… Ну разве можно упускать такой случай… Шиноби ещё раз колет кого-то… На этот раз бас был раскатист:

— О-о-о-о!.. Убийца и меня кольнул!..

Свиньин не знал, что это был за человек, но несомненно то, что он имел совсем иную массу тела. И если Бумбергу старшему хватило бы того токсина, что был просто нанесён на жало копья, то в этом случае, для усиления эффекта, чтобы в организме осталось побольше вещества, а вовсе не для того, чтобы причинить лишние страдания несчастному, шиноби проворачивает оружие в ране…

— А-а-а-а-а!.. — крепкое тело рушится наземь. А юноша тут же втягивает копьё в амбар. Дело сделано. Ему теперь осталось только поговорить с этими занятными жителями сельской местности.

А за дверями амбара настоящая суета, возня и паника, и Свиньин с удовлетворением прислушивается к крикам:

— Что вы стали, подонки?! — орёт Бораш. — Вы же видите, отец ваш не может идти, помогите мне!..

— И мне помогите! — орёт тут же бас. — Нога заиндевела!.. Не чувствует ничего!

— Руфь, что там, папаше нашему каюк, что ли? — интересуются с крыши. Судя по высокому голосу это был Шауль.

— Замолчи, замолчи, дурак! — разрывается патриарх.

Свиньин снова смотрит в дыру у пола и видит, как его уводят от дверей подальше. Второй же раненый всё ещё валяется на месте, он обхватил свою пронзённую икру и орёт:

— Господи, я уже не чувствую свою ногу, я умираю, да?! А-а-а-а!.. Руфь, скажи мне, я умираю?!

Руфь же только зло кричит ему:

— Откуда мне знать, Герш?! — она передразнивает его: — "Ой, я умираю, у меня немеют ноги"… Чёртов нытик… Я, что, варю яды, по-твоему?

И тогда молодой человек считает, что пришло время начать переговоры. Он наклоняется к дыре и кричит:

— Умрёте вы, скорей всего, к рассвету-у! — он старается говорить громко и отчётливо. Главный его слушатель, конечно же, не Герш, что валяется перед дверями амбара с окровавленной икрой, а старик Бораш, который уже скрылся из виду, — видимо, дети отвели его на пару шагов. — Тогда, когда всё тело онемеет. Кричать не нужно, с духом соберитесь и пункты в завещании проверьте. Возможно, где-то закралась ошибка иль что-то вы решите изменить ввиду последних жизненных событий. Я этот яд сварил совсем недавно, он очень свеж и очень эффективен. Вы попусту теперь не тратьте время, цените всё, что вам ещё осталось…

— В каком ещё завещании?! — срывается на фальцет патриарх. Как и полагал шиноби, он где-то рядом с амбаром. — Ы-ы-ы… Нога немеет… Невозможно стоять… Дайте мне сесть, дураки… Дайте… Я истекаю кровью… Ой, как мне больно… Эй, ты! Чем ты меня отравил, чёртов убийца?.. Чем?

— То древний яд, известный всем шиноби, — откликается юноша с некоторым удовольствием. Он даже сдерживается, чтобы его улыбка не проступала сквозь его слова. — И кровью вы не истечёте, не вол-нуй-тесь. Яд вам сосуды сузит максимально и кровообращение замедлит. Вам скоро станет холодно — то верно, вас даже бить начнёт озноб, возможно. Истечь же кровью — точно не удастся… Вы лучше просмотрите завещанье, пока ещё сознанье не мутится.

— Чтоб ты сдох с такими советами, советчик хренов!.. — заорал в ответ ему Бораш. А потом снова загрустил. — Ы-ы-ы-ы… Вот почему вы такие… Почему? Подлый гой… Пришёл, подлец, в мой дом, и всех изранил, всех отравил, добро моё портит, ещё и амбар собирается сжечь! Я не понимаю! Не понимаю, откуда в вас столько злобы! Столько ненависти к нам, к благородным людям! Ы-ы-ы-ы-ы!..

И ему на этот почти рык умирающего почти льва отвечал раненый в икру таким же рыком…

— О-о-о-о-о-о!..

— Ну ты-то хоть так не вой, — делал ему замечание кто-то из родственников. — Что ты-то воешь?

— Не хочу умирать… — объяснял воющий.

Эти стенания вполне устраивали юношу, они создавали в коллективе селян нужное ему настроение, настроение паники, истерики, нервозности… И, конечно же, добавляли атмосферы в общую какофонию проклятий и стонов замечательные вопросы, что доносились с крыши:

— Руфь, — интересовались сверху молодым голосом, — ну так что, папаша наш с Гершем хрюкнут или нет? А то нам тут не всё слышно!

На что отцелюбивая дочка яростно сообщала наверх:

— Вот слезешь, я тебе так «хрюкну»… Я тебе обязательно по мордасам нахлещу! Сопля! Ави наш ещё бодр, а Герш здоров, как барсулень, они тебе тоже потом вломят, дурошлёп! — и Руфь, кажется, одна из всей семейки сохраняла хоть какое-то здравомыслие во всей этой ситуации, и поэтому она стала стучать кулаком в дверь амбара, чтобы привлечь внимание Ратибора, а потом, когда он откликнулся, женщина задала тот самый вопрос, который юный шиноби ждал:

— Эй ты, гой… А у тебя есть противоядие от этого яда?

⠀⠀

⠀⠀ Глава одиннадцатая ⠀⠀

Ну что ж… Главное слово было произнесено. «Противоядие!». В конце концов он сам бы его произнёс, но то, что это упомянула противная сторона, только улучшало его позиции. И шиноби начинает свою игру. Он наклоняется к дыре и начинает говорить членораздельно и довольно громко:

— Противоядие? Конечно. Любой шиноби, составляя яды, готовит к ним всегда противоядья. На всякий случай — вдруг неосторожность причиной станет лёгкого пореза, или, возможно, кто-то о пощаде его попросит, и тогда он сможет жизнь сохранить тому, кто умоляет.

— Да бред это всё! — неожиданно громко произносит уверенный мужской голос, которого до сих пор Свиньин не слышал. — Гой просто хочет выбраться из амбара. Ави, вы что, поверите этому гою? Вы же сами говорили, что гоям нельзя доверять, гои всегда обманут!

— Нисим! Ты болван, что ли! О, Элохим (Господь), надеялся я увидеть своё лицо в первенце своём, но вижу морду козлолося с бородой и пейсами, — сразу реагирует Бораш с заметной истерикой в голосе. — Ты, что, не слышал, у меня отнимается тело! Что мне делать прикажешь? Не верить гою и дождаться, пока онемение доберётся до моего разбитого тобою сердца, или рискнуть и принять противоядие? А?

— Ой, ави… — Нисим, кажется, был не согласен с отцом. — Да что там с вами будет, сейчас ляжете, мы вам самогоночки принесём, отлежитесь, а утром будете как малосольный каштан: крепкий, кислый, весёлый. А этот амбар, так я его сам вместе с гоем сожгу! Гори он огнём, этот амбар!

Свиньин, честно говоря, не ожидал от фермеров такой ожесточённой принципиальности.

«Неужто вдруг они решатся и вправду подпалить амбар?!».

Но он волновался зря, так как тут же выступила против Руфь:

— Да ты, Нисим, от предвкушения наследства умом, что ли, повредился? Вот придумал! Такой отличный амбар жечь, да ещё и полный продуктами!

И сестру тут же поддержал голос с крыши:

— Ави, не слушайте его! Он давно уже сказал нам: как только вы скукожитесь, как отсидят с вами шемиру (проводы, ритуал ночного сидения с усопшим), как он вступит во владение фермой, так он нас всех отсюда выпрет! Оставит только Ваньку-холопа. Он даже божился насчёт этого.

— Да, ави! Выпускайте гоя, а то нам и пойти будет некуда, если вы помрёте! — это был уже голос Шауля.

— Что-то вы развизжались, собаки, — только и смог пробубнить Нисим, да и то не слишком уверенно. Зато уже сам Бораш Бумберг прокричал весьма задорно:

— Руфь! Глупая козлолосиха, ну что ты стоишь, выпускай этого гоя… Давайте мне уже противоядие! А то онемение уже до чресел, до чресел добралось от ноги…

Партия «противоядия» брала над хитрым первенцем верх при помощи численного большинства.

— Да, ави, — отвечала Руфь, — сейчас…

— Подожди, Руфь! — кричали с крыши. — Дай нам сначала слезть.

И юноша стал готовиться. Он вернулся к своей торбе и уложил в неё шкатулку с веществами. А вот небольшую баклажечку с коньяком из вьюна он из торбы-то достал. Взял поудобнее копьё и подошёл к дверям. Но не встал сразу у дверей, а приник к мощному амбарному косяку, взял оружие наизготовку, намереваясь проткнуть кому-нибудь какие-нибудь мягкие ткани, если вдруг понадобится. И… приготовился, как всегда по привычке проверив рукоять вакидзаси. А тем временем по лестнице кто-то простучал деревянными башмаками, а потом уже послышались звуки, которых юноша ждал. Двери отпирались. Молодому человеку пришлось подождать несколько секунд, чтобы глаза его привыкли к свету, и он смог оценить ситуацию у амбара.

Один, крепкого телосложения раненый лежал в грязи прямо у дверей; ему, правда, пришлось отползти, чтобы двери смогли распахнуться. Старик Бораш сидел на телеге, уложив туда повреждённую ногу. При нём были два его холопа в ошейниках и с дубинами в руках. Там же находились ещё двое мужчин поприличнее. Они были без кольев, но тут же у телеги стояли вилы. Металлические, а не какие-нибудь там. А ещё они как-то стыдливо прятали за спиной правую руку. Был тут и молодой Шауль, этот не стеснялся и держал в руках серп на длинной палке, которым обычно селяне режут спелый тростник. А вот у Руфи ничего такого в руках не было, женщина, судя по всему, полагалась на свои не по-женски увесистые кулаки, которые она до времени упирала в свои немалые бока. Все — ну, кроме обладателей ошейников — смотрели на появившегося из амбара юношу, мягко говоря, взглядами сумрачными. Лица фермеров были тяжелы до угрюмости, тела напряжены, а глаза злы. Хотя они и не казались ему слишком опасными, он, тем не менее, был настороже, стоял спиной к стене, поглядывал по сторонам и держал копьё двумя руками.

«Как колоритны местные селяне, как живописен этот хуторок. Такие господа в иные годы не зря именовались «кулаками». Как точно современники нашли такое ёмкое для них определенье».

— Ну, подонок, — начал переговоры патриарх рода. — Где там твоё противоядие?

— При мне оно, — сообщил шиноби, достал из кармана баклажечку с коньяком и потряс ею перед собравшейся публикой.

— Ну, дай его Осипу! — сразу распорядился Бораш, указав перстом на валявшегося в грязи мужчину. — Пусть сначала он попробует. А то тебе, негодяю гойскому, нет никакой веры, — и, уже обращаясь к раненому, старик добавляет ласково: — Осип, сынок, попробуй, что этот гад там намешал.

— Ну что же… мудрое решенье, — согласился Ратибор. Он подошёл к раненому и, открыв баклажечку, протянул её к лицу, к губам страдальца. Тот, правда, хотел взять сосуд в руку, но юноша не позволил: без рук, пей из моих. Он отвёл руку мужчины и снова поднёс к его губам баклажку. И тот, на этот раз уже послушно, делает один большой глоток. Он хотел отпить ещё, но Свиньин убирает сосуд и демонстративно закрывает его крышечкой.

— Достаточно лишь одного глотка, — уверяет собравшихся юноша. Он потрясает пред ними своей баклажкой. — Тут травы редкие, что прорастают в топях, куда простому человеку путь заказан. Они за пять минут токсин нейтрализуют, ну а за десять — остановят спазмы.

И, послушав Свиньина, Бораш Бумберг тогда спрашивает у сына:

— Осип, ну что?

И тот честно отвечает:

— Вкусно было.

— Дурак! — восклицает патриарх с раздражением. — При чем тут это? Мы, что, блин, на ярмарке, на дегустации самогона? Я тебя спрашиваю, помогает тебе его бурда или не помогает? Нога твоя ещё немеет?

— Не знаю, ави, — признаётся Осип. — Пока ещё ничего не чувствую. Нога, — он стучит по ней ладонью, — обмякшая.

— Я ж вам сказал, на то вам нужно время, — продолжает юноша. Вообще-то он не врёт селянам. Свиньин смазал своё оружие простым мухоморным токсином, только высокой концентрации. С таким ядом опытные охотники на севере обездвиживают диких и огромных барсуленей-секачей в болотах, когда их нужно не убивать, а взять на племя. А городские убийцы травят им своих жертв, чтобы взять их живьём. А вообще мухоморный токсин не убивает, а его действие запросто снимается алкоголем. Но кто же в этих краях может что-то знать про северные яды?

— И сколько нам ждать? — теперь уже за папашу интересуется Руфь.

— Совсем немного, уверяю вас; возможно, пять минут, или чуть больше, — заверяет селян шиноби.

— Ой… — испуганно восклицает Осип. Он выпучивает глаза и оглядывает всех с удивлением. — Ой-ёй-ёй… — раненый начинает ощупывать свою ногу. — Ой-йой…

— Чего ты? Чего? — сразу настораживается Бораш. Он внимательно следит за сыном.

— Он боль почувствовал, — предполагает юноша, — и это результат работы моего противоядья.

— Прекрати ойкать! «Ой, ой!». Что за идиот! Скажи уже, что с тобой происходит, — негодует патриарх.

— Да как же мне не ойкать, ави, если нога стала страшно болеть! — отвечает отцу Осип и при том очень тяжело дышит. — Ой, как невыносимо стало. О-ой…

А шиноби жестом умелого фокусника показывает на несчастного, дескать: вуаля. То, что и требовалось доказать.

— И что же? Наш папашка будет так же мучаться от раны? — уточняет у него Руфь.

— Нога, конечно, поболит немного, но доктор местный даст вам препаратов, что обезболят рану моментально, антибиотиков в лечение назначит и мази подберёт для заживленья. И все эти страданья, уверяю, намного лучше хладной смерти будут, что вашему папаше угрожает уже к утру, а может, даже раньше, — разъяснил ситуацию юноша.

— Ага! Доктор… — начала Руфь. — А ты знаешь, сколько сдерёт с нас доктор за визит?

— О-ой, как всё болит! — словно подтверждая слова сестры, стонал у амбара Осип. — Мне тоже нужен доктор. Дайте мне таблеток!

— Вот и ему ещё! — продолжала женщина, как будто упрекая молодого человека в этом. — Разоримся мы на этих докторах теперь.

Но Бораш уже махал на дочь рукой:

— Да помолчи ты, кобыла! — и тут же жестом подзывал к себе шиноби. — Ладно, давай сюда это своё противоядие. А то у меня онемение уже в паху началось.

Но шиноби тут поднимает указательный палец в перчатке и качает им в ответ на требование Бораша: нет-нет-нет-нет…

— Давайте-ка не будем торопиться, сюда я прибыл с очень ясной целью, поэтому, пока я не увижу мёд в телеге, вы не увидите спасительного средства. Причём в телегу впряжены уже должны быть два самых крепких ваших козлолося.

— Да ты человек вообще? — воскликнул Бораш с печалью в голосе. — Онемение уже подбирается к моему мочевому пузырю и прочим важным органам, я в ужасе, я близок к полному коллапсу организма, а ты требуешь в это время начать погрузку?

— А кто нам заплатит за побитые банки с жиром? — заглядывая в распахнутые двери амбара, воскликнул с возмущением первенец Бумберга Нисим. Его, кажется, всерьёз волновал материальный ущерб, нанесённый молодым человеком.

Видимо, этот насущный вопрос был последней каплей, что переполнила чашу терпения патриарха… И тот проорал по-петушиному, срывающимся голосом:

— А ну-ка детки!.. Рви его, паскуду, гойскую! — он, если бы не одеревеневшая нога, и сам бы бросился в бой, но пока лишь подпрыгивал на телеге, размахивая рукой: вперёд, вперёд, все вперёд! При этом он стал колотить кулаком тех двоих в ошейниках, что стояли подле него. — Давайте уже, дураки, докажите хоть раз, что вы мне полезны!

— Вперед! Вперёд! — поддержал отца Нисим яростно, и даже затопал ногами по грязи, но сам в атаку не пошёл.

И первыми кинулись на шиноби те двое в ошейниках, что стояли подле патриарха, и они были полны решимости показать настоящую полезность своему господину. У обоих были дубинки в руках… Нет, нет… Не слишком разумно было с их стороны кидаться с дубинами на человека, вооружённого копьём и готового ко встрече. И шиноби был мягок с ними, понимая, что это люди подневольные. Он встретил их не остриём копья, а тупым торцом, пяткой. Первого он ударил в центр корпуса, прямо в нервный узел, тот самый, что называют солнечным сплетением. Удар был точным и сильным. И первый валится кулем на землю, роняя дубинку и лишь всхлипнув жалостно. Со вторым пришлось повозиться, ему потребовалась три удара, быстрых и коротких, но три. Один в живот, для остановки, второй в лицо, для оглушения, и третьим юноша выбил дубину из ослабевшей от шока руки нападавшего. После чего тот, передумав нападать, схватился за лицо и поплёлся куда-то за угол амбара. После Свиньин едва успел развернуться, чтобы отразить копьём удар вилами сзади. А наносил его, судя по всему, тот самый человек, что пытался с крыши, вместе с юным Шаулем, травить шиноби в амбаре. Ратибор, отведя опасные вилы в сторону, хотел уже пронзить этому нападавшему бедро, но… копьё замерло, словно увязло в чём-то. Одного короткого взгляда назад ему было достаточно, чтобы понять, в чём дело… Мерзавец Осип, отживев после яда, позабыв про боль в голени, подполз сзади и крепкой, натруженной рукой селянина вцепился в самый конец копья; и держал его изо всех своих немалых сил. Нужно ему отдать должное, он готов был сражаться даже без оружия и при этом скалился в радостной улыбке, упиваясь схваткой.

Чтобы избежать очередного удара вилами, юноше пришлось бросить копьё, но он успел левой рукой схватить вилы, а правой свой вакидзаси… И сделал он это молниеносно, и так же молниеносно, почти без замаха, чиркнул по воздуху белым лезвием… Холодный даже в тёплую погоду, бритвенно острый клинок рассёк грубую ткань деревенской одежды вместе с плотью, и на домотканой серой рубахе сразу стали расплываться чёрные пятна… От левого предплечья через грудь к правому предплечью вся одежда нападавшего почернела от крови.

— О-о-о!.. — заорал мужчина с вилами и, выпустив вилы из рук, отшатнулся от шиноби. А юноша тут же делает быстрый шаг назад, к Осипу, тот всё ещё сидит на земле с копьём Свиньина в руках. Ратибор хватает своё копьё и тут же, подтянув к себе поближе руку Осипа, который не собирается выпускать его оружие, рассекает ему её одним касанием… Рассекает безжалостно, глубоко. Осип тоже орёт, как и обладатель вил, даже ещё громче, у него кровь хлещет из раны, а юноша, высвобождая своё копьё из ослабшей лапы селянина, ещё и толкает того гэта в грудь, после чего израненный со стоном валится на землю. Остаётся только мальчишка Шауль с его серпом в руках. Неприятное оружие, но малец сделал всего один шаг навстречу Свиньину, после чего замер в нерешительности. Кажется, его немного расстроило то, как легко этот гой в странных сандалиях расправился с его старшими братьями и отцовскими холуями. А чтобы он как следует подумал, прежде чем начать, Ратибор сам подходит к нему и подносит почти под самый мальчишеский нос белый и холодный клинок вакидзаси, на конце которого собрались несколько недвусмысленных капель весьма убедительного вишнёвого цвета, и этот клинок так и вопрошает: ну что, юноша, хотите рискнуть?

Шауль, глядя на капли, так ярко алеющие на белом клинке, разинул рот и замер, немного ошеломлённый. А шиноби ему и говорит:

— На землю серп, прошу вас, опустите, — и кивает ему своей шляпой: давай, давай, — и мне и вам так поспокойней будет.

Шауль с этим доводом соглашается. Он, медленно кивнув шиноби: спасибо, я всё понял, кидает серп в грязь. Свиньин же вытирает о рукав замершего от ужаса мальчика свой меч, после чего спокойно прячет его в ножны. Шиноби оглядывается, он доволен тем, что видит. Ни у кого больше нет мыслей ему как-то навредить. Нет, все окружающие — ну, кроме Руфи — воют, плачут и ненавидят его, но наносят они ему вред ментально, про себя. Теперь даже сам патриарх молчит. Сидит, насупился, смотрит на шиноби зло. Понимает, что проиграл, но в душе с этим не смирился. И в этой ситуации только Руфь находит, что сказать. Да, и это была одна из любимых женских вариаций на тему: «А ведь я вам говорила».

— А я вам, ави, говорила, — начинает она с упрёком, — говорила же, что не нужно связываться с убийцами, говорила, что они опасные, сволочи, а вы мне, — тут дочь немного передразнивает отца: — Да все эти убийцы — одно пустое бахвальство!.. Гои есть гои! А десять шекелей на дороге не валяются! И вот вам итог, папаша! Вот вам и десять шекелей. Теперь у вас доктор Шмуль заберёт двадцать, чтобы всех наших дураков вылечить.

И вот эти её слова не хуже какого-нибудь копья пронзили фермерское сердце Бораша Бумберга, и он, закинув голову назад и глядя в небеса, завыл от тоски, уже подсчитывая в уме потери, которые нанёс ему молодой шиноби своим визитом:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!..

⠀⠀

⠀⠀ Глава двенадцатая ⠀⠀

Но теперь Свиньин с ним церемониться не собирается.

— Прошу вас прекращать концерты эти, — он подходит ближе, — с телеги слазьте, мне она нужна, — он оборачивается к тем двум типам, что с ошейниками. Они жмутся у угла амбара. — А вы, милейшие, сюда ко мне идите.

Те почти бегом кидаются к нему и, складывая руки, просят юношу:

— Не убивайте нас, господин… Нам на вас кинуться господин приказал! Да, мы не виноваты! Он приказывает — мы выполняем. Это всё они, благородные, вас задумывали убить. А мы всего лишь шабесгои, нам что господин говорит, то мы и делаем.

— Я вас не собираюсь убивать, — успокаивает их молодой человек, — пока вы мне не переступите дорогу. Теперь за дело! Вы в амбар ступайте, там отсчитайте пять баклажек мёда. Несите их сюда, в телегу, после; потом всё аккуратно уложи́те.

Шабесгои поворочиваются к телеге, а из неё на них свирепо пялится патриарх, только пялится и ничего не говорит, но они явно боятся его и не решаются идти в амбар. И тогда Свиньин подходит к телеге и… бесцеремонно и деловито древком копья выпихивает старичка из телеги в грязь с простыми словами:

— Я ж вас просил освободить мне транспорт.

— Чтоб ты сдох! Проклятая свинья! — орёт Бораш, но шиноби на него уже внимания не обращает. Он оборачивается к шабесгоям. — Чего вы ждёте? Мёд сюда несите!

И вот на этот раз холопы уже реагируют на его слова. Они кидаются в амбар. Теперь же Свиньин обращается к женщине:

— Мне кажется, вы здесь одна остались, кто может козлолосей впрячь в телегу и кто телегой этой самой сумеет управлять успешно. Так приступайте к делу, ждать не будем, нам нужно с вами выехать быстрее.

— Мне надо братьям помочь и отцу, — отвечает ему Руфь мрачно. — Вон ты их как всех искровавил. Всех побил.

— Давайте-ка не будем пререкаться, ведь если вы тотчас не согласитесь… — юноша многозначительно поднимает палец, — я просто подожгу всю вашу ферму.

И это была идеальная стратегия, так как из-за телеги показалась голова Нисима и заговорила пылко:

— Руфь, делай, что он говорит. Слышишь? Увози, увози и мёд, и этого бешеного отсюда!

— А раненых бросить, что ли? — не сдаётся женщина, поворачиваясь к брату, а потом и к отцу. Но отец ничего ей не сказал, он, прикрыв глаза, лежал возле телеги.

— Говорю тебе, делай, что он говорит, иначе вот сейчас встану и нахлещу тебе как следует по физиономии. Кобыла глупая! — всё ещё из-за телеги и с раздражением настаивает брат, при том потряхивая пейсами и грозя сестре кулаком.

— Ты бы лучше убийце нахлестал! — резонно замечает ему женщина.

— Дура! Мне нельзя! — ярится Нисим. — Я первенец, надежда рода, — и он зачем-то добавляет: — Я своё первородство на чечевицу разменивать не собираюсь. Иди, говорю, за козлолосями, запрягай и увози его отсюда! Мы тут без тебя как нибудь… И не стой, — злится Нисим. — Не стой, кобылища, давай уже иди!

И слова первенца рода возымели действие на женщину; она, что-то бормоча по своему женскому обыкновению себе под нос и явно не соглашаясь с братом, пошла всё-таки к конюшням, а шабесгои уже вынесли из сарая первые две баклажки с мёдом.

Юноша же, чуть отойдя в сторону, оглядывался и ждал. Вокруг него валялись раненые, они стонали, но он не испытывал ничего, хотя, по сути, это была его первая настоящая схватка, в которой он дрался за свою жизнь. Но до него пока это не доходило, так как дело ещё не было закончено. И посему он внимательно следил за тем, как шабесгои вынесли из амбара ещё три баклажки с мёдом и после стали помогать Руфь, когда та привела под уздцы двух рослых козлолосей. Вскоре животные были впряжены в телегу:

— Пойду еды соберу, а то в дороге голодно и делать нечего, — мрачно сказала женщина шиноби, когда повозка была готова к путешествию. Она закинула в телегу узелок с вещами и хотела было уйти, но он её остановил:

— Мы всё приобретём в дороге. Садитесь и поехали уже. Нам дотемна добраться нужно в Ляды, а здесь дороги непросты совсем.

Он хотел побыстрее уехать с фермы. Уж больно гнетущая тут была обстановочка. Все эти стонущие раненые, все эти слёзы и злость окружающих. Одного шабесгоя уже послали за доктором, а Шауль и Нисим помогали двум раненым, и уже остановили кровь и даже унесли одного из них в дом, но всё равно тут было Свиньину неспокойно, и он хотел ухать отсюда побыстрее.

И она не стала с ним спорить, а только взяла вожжи в руки, но тут вернулся из своего легкого забытья сам Бораш Бумберг. Сыновья до сих пор почему-то не унесли отца в дом, шабесгои оттащили его от телеги, но Нисим что-то не торопился проявлять сыновью почтительность, и поэтому патриарх всё ещё лежал себе, отдыхал невдалеке от амбара. А тут он очнулся, открыл глаза, сразу оценил обстановку, понял, что телега уже уходит, и возопил:

— Убийца! Ты где?! Ты, что, убегаешь уже?!

— Да, уезжаю, мёд уже в телеге, — откликается юноша. — Чек за него вам передан уже. В расчёте мы, поэтому прощайте!

— Да ты что, сволочь?! В каком мы ещё расчёте?! — сипит патриарх. — А противоядие? Ты же обещал мне противоядие?!

— Ах да, чуть не забыл, — молодой человек подходит к нему и ставит рядом с ним баклажечку с коньяком. — Держите.

Старик хотел было уже схватить ёмкость, но его старческую руку опередила рука более молодая. И та рука была… Нисима.

— Я сам дам папаше противоядие, — заверил он шиноби, пряча коньяк. — А ты давай отсюда… Вези мёд мамаше, — и он кричит сестре: — Руфь, уезжай уже, а то и вправду дотемна не поспеете в Ляды! А у мамаши подумают, что мы мёд закрысили!

И женщина влезла в телегу и, даже не взглянув ни на брата, ни на отца, взяла в руки хлыст и очень даже со знанием дела щёлкнула им, а после рявкнула почти басом:

— А шокл (пошёл, погнали)! Покатили, окаянные.

Шиноби пошёл рядом с телегой, а потом поспешил вперёд и раскрыл перед нею ворота. А когда они покинули ферму, он снял торбу с плеч и закинул её в воз. Потом влез в него сам, уложил там копьё и устроился поудобнее. Теперь ему оставалось лишь довезти мёд до Кобринского. Так что половину задачи он уже выполнил.

— А шокл, давай-давай… Просыпайтесь, застоялые, бодритесь уже, — покрикивала на животных Руфь, снова погоняя их хлыстом, но голос её был печален, и шиноби показалось, что она плачет.

— Печалит что-то вас? — на всякий случай поинтересовался юноша. — Печалиться не стоит, как довезёте мёд — поедете обратно.

— Может и поеду, вот только папашку своего я не увижу, — отвечает ему женщина. — Не даст ему Нисим противоядия твоего. Он давно уже мечтает, чтобы папаша преставился. Думает фермой завладеть, а нас выгнать. Только холопов оставит. У него давно уже всё продумано…

— Тогда, — шиноби усмехается, — Нисима ждёт большой сюрприз.

— Какой ещё сюрприз? — интересуется Руфь.

— Борашу ничего не угрожает. Яд не смертелен, он к утру отпустит, — сообщает ей Свиньин. — Без всякого причём противоядья нога к утру приобретёт подвижность. А рана… Вам её залечит любой хоть мало-мальский врач.

И тут, взглянув на молодого человека, женщина ухмыльнулась, и это Ратибора порадовало: ехать до Кобринского — а именно столько им придётся плестись по сырым дорогам — с женщиной, с лица которой не спадает маска печали и ненависти, ему не очень-то хотелось. А гружёная телега — это всё-таки не легкий экипаж, тут за два дня было никак не уложиться. И он, чтобы как-то продолжить беседу, говорит ей:

— О, дочь переживает за отца, приятно это слышать в самом деле.

— Да не переживаю я за старика, — она снова становится злой, — чего мне за него переживать, старого вонючего пеликана, когда он меня замуж так и не выдал, когда я его о том десять лет просила; я даже в рабанут (местная религиозная структура) в Ляды жаловалась, так мне там один очень умный раввин ответил, что отец должен решать о моём замужестве, и никто больше. Хоть за гоя выходи! Или за бобра болотного, — она вздохнула и продолжила после паузы: — Я радуюсь, когда представлю тот гвалт, что будет в доме, когда папаша поймёт, что не помирает, даже после того как Нисим ему не дал противоядия. Будет драка, вот только Нисим, наверно, победит. Шабесгои за него, они всегда за него, а остальных братьев ты всех порезал-поколол. Кто за отца будет-то? — она вздыхает. — Приеду, а дом уже Нисима.

И поняв, что она сейчас немного взволнована и, возможно, захочет ему кое-что рассказать, он спрашивает у неё:

— Там, у амбаров, вы упомянули про десять шекелей, что вашему папаше сулили вроде за моё убийство? Вы мне расскажете, как это было и кто вам эти деньги обещал? Иль то лишь болтовня была пустая?

Она оборачивается на него, а потом и говорит, кажется, нехотя:

— Да утром из соседнего кибуца привезли одного мужичка; не говорит кто, но похож на военного. Еле живой, миазами надышался, весь кальмарами изъеден, еле дышит, морда вся белая… И говорит, что к нам идёт один шмендрик, гой-сопляк, с векселем от дома Эндельманов и что этот вексель мы себе можем оставить, ничего по нему не поставлять и ещё десять шекелей получим, если гоя, — она снова оборачивается на Свиньина, — ну, тебя то есть, прикончим. Папаша сразу и загорелся. А я тогда ещё и подумала: а что же без нас за такие деньги никто не прирезал гоя-сопляка, чего уж, кажется, проще-то; и тогда я спросила у этого доходяги: а что, говорю, это за гой? А он говорит: да никто, жулик, говорит, пустое место, выдаёт себя за синоби, но сам просто форшмак без селёдки. Бродяга.

— М-м… — (вот как, оказывается), многозначительно мычит Свиньин, но не перебивает её: пусть говорит, пока есть желание.

— Ясный пень, папаша с дафук берошем (конченым идиотом) Нисимом возжелали шекелей, деньги-то лёгкие, чего же их не возжелать, — на слове «лёгкие» она делает ехидное ударение и продолжает: — Только я им, дуракам, и говорю: а с каких это пор за бродячего форшмака столько денег предлагают? И серебро, и вексель ещё… А они мне только: помолчи, кобылища, да помолчи, — тут она машет рукой. — А-а… Ничего другого я от них отродясь не слыхивала. Работай, кобыла, да молчи, кобылища… Вот и весь их разговор. Ну и говорят они мне: иди готовься, встретишь его. А все остальные попрятались. Ждут тебя. А я как тебя встретила, как увидела ещё издали, так и поняла всё…

— Как интересно; что ж причиной стало понятия, что сразу вам открылось? — интересуется Ратибор. Это было для него важно.

— Да всё, — отвечает женщина. — Увидала и думаю себе: э нет, шалишь, то не форшмак. Форшмак какой не будет так по-пижонски одет, а тут идёт прямо конфетка среди луж, везде грязища наша, а ты почти чистый. А уж когда ты заговорил этими своими словами красивыми, так я про себя и подумала, что ты настоящий убийца, как с картинки. А потом ещё думаю: а говорили — шмендрик придёт… Ой-ёй-ёй… Вэй из мир! Вэй из мир (горе мне)! Вижу же, что никакой это не форшмак чешет по дороге такой энергичный, ещё и с дрыном таким опасным прётся к нам. И я говорю себе: ой, масриха́, что-то тут подванивает в этом дельце, быть беде, это же настоящий убийца, точно как из газеты, только молодой. Ещё когда тебя к папаше привела, стою, моргаю ему всеми глазами, намекаю старому, намекаю, что у него от такого форшмака, как ты, будет великий грэпцн (отрыжка), а он на меня опять руками помахал: иди уже, делай дело. Вот в итоге и домахался, дурошлёп старый.

— А этот человек, что к вам приехал, что деньги обещал за простенькое дело, он отбыл сразу или был на ферме, когда костёр событий разгорелся?

— Да нет, не отбыл, куда ему в дорогу-то? Он дышал-то через раз. Его до нас еле довезли, — отвечает Руфь, — Я ему там рогожу бросила в овине на сушёный тростник, поесть-попить принесла, он там до сих пор и лежит, наверное.

«А хорошо бы на него взглянуть, вопросов парочку задать ему насущных!». Он оборачивается назад. Но хутор уже почти скрылся во влажной дымке, они уже далеко отъехали, и возвращаться шиноби, естественно, не хочет. Дальше некоторое время они едут молча, пока, увидав у дороги стаю ребятишек — видимо, из одного из местных кибуцев, — Руфь не говорит ему:

— Заскочим в кибуц имени товарища Якова Свердлова. Он тут недалеко, по дороге. Ты полшекеля приготовь.

— Полшекеля — а это для чего? — интересуется молодой человек. Ему не очень хочется тратить деньги.

— Для безопасности, — отвечает женщина и при этом поглядывает на опасных детишек, вооружённых камнями и палками, идущих цепочкой вдоль дороги как раз им навстречу, и внимательно разглядывающих их телегу.

— Я думаю, они не нападут, — несколько самонадеянно заявил ей Свиньин. Теперь, после столь успешной схватки с фермерами, он был уверен в своих силах.

— Днём, может, и не нападут, — соглашалась с ним селянка. — Но если до темноты до Лядов не доберёмся, какая-нибудь из банд местных поцев, а их тут по всей дороге валом, обязательно нападёт.

На сей раз Свиньин не стал с нею спорить. Да, последний вечер, что он провёл на дороге, спокойным назвать было трудно. Юноша хотел было женщину спросить о чём-то, но она вдруг затянула песню — красивая песня, очень мелодичная. И пела она вполне неплохо, несмотря на свой, в общем-то, грубый голос:

То были странные слова для хуторянки. Странные смыслы. Юноша подумал тогда ещё, что она прощается со своим домом, прощается надолго.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тринадцатая ⠀⠀

У ворот кибуца имени Якова Свердлова он ждал её не очень долго. Руфь вернулась мрачная и, отдав ему половину шекеля, произнесла загадочно:

— Все охранные бабки в рейсе, ни одной свободной, — она вздыхает. — Придётся ехать без них.

— Бабки? — удивляется молодой человек, пряча монету. — А что это ещё за бабки?

— Бабки-шептуньи, — отвечает Руфь, — они поцев-разбойников отпугивают при помощи бельма и сглаза. Так же шёпотом отводят бобров и оборотней, если те увяжутся. Говорят, есть такие сильные шептуньи, что даже зомби могут отвадить от телеги. В общем, без них тут никуда. Охрана они.

— Я удивляться не перестаю, насколько ж самобытна ваша местность. Здесь целиком глотают осьминогов, старух берут в дорогу для охраны. И что ж, вот за такую бабку, чтоб взять её с собой в дорогу, полшекеля платить готовы люди? — произносит юноша с удивлением.

— Да уж, готовы. Можно, конечно, поторговаться, но тут тебе могут подсунуть какую-нибудь грымзу старую, замшелую уже, — объясняет ему селянка. — Но я в таких случаях не мелочусь, беру каких понадёжнее. Уж лучше мальца переплатить, чем взять в рейс какую-нибудь из ума выжившую. С ней же в дороге даже и не поговорить, — она поудобнее усаживается в телеге, берёт вожжи в руки и кричит резко: — А шо-окл! Пошли, пошли… Ну, разминай копыта, застоявшиеся! — козлолоси дёрнули и поволокли телегу от ворот кибуца по дороге на север. — Нажимай, нажимай, ленивые… А шокл! А шокл! — подгоняла животных сильная женщина теперь уже и кнутом. — Нам дотемна в Ляды надо попасть. Не попадём — так и вам худо будет, рогатые. Загонят вас в болото поцы местные.

И когда телега набрала ход, Свиньин решается продолжить расспросы:

— Как понял я, в кибуцах целый бизнес построен на аренде старых женщин?

— Ну а что же… Построен, — соглашается Руфь. — Тут, в местных кибуцах, все поголовно — лютые троцкисты, причём в крайне левом течении; исповедуют они троцкизм-дарвинизм, а значит, все должны приносить обществу прибыль, а иначе, — тут она кивает на поле, мимо которого они проезжают, — вон, к мидиям, на удобрение. Так вот, как бабёнка какая старится и ни на поле, ни на кухне уже работать не может, ей устраивают бельмо, и на трассу её, в рейсы.

— Бельмо? — Свиньин не перестаёт удивляться. — Зачем же бабушке бельмо в дороге?

Женщина оборачивается и смотрит на него как на несмышлёного: ну что же ты такой необразованный? А после начинает пояснять:

— Так то же всем известно с детства: если у бабы один глаз с бельмом, то второй обязательно для сглаза. А ещё бабульку научат основам шептания, и вот тебе попутчица-охранница.

— Как это всё ужасно интересно! — восхищается шиноби. — Но неужели вы считаете взаправду, что от бобриной стаи голодной старушка сможет просто отшептаться?

— Ну, от бобров или там от оборотней бельмо, оно, конечно, не поможет, а вот от поцев-кибуцкеров оно очень хорошо помогает, сопляки жуть как бабок тех боятся, думают, что они их проклянут или сглазят, — поясняет Руфь и добавляет: — Вот такой тут у нас троцкизм-ленинизм.

— Ну, от детей, что не окрепли мозгом, бельмо и сглаз, конечно, эффективны, — не отстаёт от неё Ратибор. — Я допускаю, что ужасным глазом подростков бабка распугать сумеет. Но что касается голодного бобра иль зомби, что таится у дороги… — он с сомнением качает головой, — от них копьём не всякий отобьётся. А тут от них отшепчется старушка? Ну, честно говоря, — я не уверен. Я сам встречался пару раз в болоте и с зомби, и с голодными бобрами. И если человек не подготовлен, то вряд ли он живым уйдёт из топей.

— А я говорю, что хорошая старуха спасёт даже от стаи самых злобных бобров, — уверенно говорит ему женщина. — Пошепчет, пошепчет что-нибудь… — и потом она вдруг продолжает: — Ну а если бобры или, не приведи Господь, зомби не отстанут, то такую бесполезную старуху можно с телеги-то и спихнуть, — юноша смотрит на Руфь теперь изумлённо. А она, заметив его взгляд, и добавляет: — О, если бы ты только видел, как старухи стараются, как нашёптывают яростно, когда за возом увязывается стая бобров. О… — Руфь смеётся, — любо-дорого смотреть!

И тут шиноби хлопает себя по лбу:

— Как прост сей механизм и как изящен! Случиться может так, что в тяжком деле старушка дряхлая с бельмом и сглазом окажется полезнее копья. И понадёжней вакидзаси будет. Ещё раз это тезис подтверждает, что сельская обычная смекалка функциональней может быть и эффективней, чем ум, отточенный образованьем высшим.

Но отсутствие старухи «на борту» на этот раз никак не отразилось на их путешествии, так как до Лядов они добрались ещё до заката, и когда солнце село, были уже в городке. А там юноша снова не стал искать постоялый двор. Он посчитал это не менее опасным, чем путешествие по местным хлябям без охранной старухи. И, как и в предыдущую ночь, молодой человек остановился в том доме, где уже ночевал. Хозяева опять же были не очень рады постояльцам. В прошлый раз убийца хоть один был, а в этот раз ещё притащил злобную селянку из благородных, какая уж тут радость. Но снова не удержались при виде серебряной монеты, на сей раз полушекеля. Даже с учётом отвратительного характера Руфи и её козлолосей, хозяева всё равно внакладе не остались. И радовались они не только тому, что постояльцы выехали ещё до рассвета, но и весомой прибыли, что получили от проезжих. Для этих мест то были совсем неплохие деньги.

А Свиньин и селянка продолжили своё путешествие. Причём, выехав до рассвета, они без приключений добрались до Осьмино-Гово хоть уже и в темноте, но не так чтобы слишком поздно. Руфь смогла купить корма для козлолосей и еды для себя и Свиньина. Ночевать решили на тихой улице, так как юноша всё ещё остерегался постоялых дворов. Уж больно удобные то были места для засады. Поэтому спали под дождиком, укрывшись кто чем мог. А поутру, опять же до рассвета, позавтракав, они снова двинулись в путь. В последний переход до Кобринского.

⠀⠀

⠀⠀

Столица и центр земель фамилии Эндельманов встретила их телегу послеполуденной толчеёй на дороге. Скоплением телег, что шли в город и из города.

— Тут всё как всегда, опять арсы (гопники, шпана) народ ошкуривают, — философски заметила Руфь, глядя, как у скопившихся на обочине телег снуют ловкие юноши в пейсах и красных рубахах с распахнутыми воротами, из которых выглядывают золотые цепи. Она вздыхает. — Встану пока в очередь, а ты готовь дань этим поцам. Кстати, можно с ними поторговаться.

— Не нужно этого, спокойно проезжайте, — говорит ей шиноби.

Она смотрит на него с некоторым недоверием и предупреждает:

— Ведь прицепятся. Такая они зараза, не хуже чесотки будут.

— Есть у меня что им сказать, езжайте смело, — настаивает юноша, он уверен, что имущество мамаши бандиты не осмелятся трогать, если они с Руфью откажутся платить.

— Ну ладно, — говорит она всё ещё с недоверием и направляет телегу на дорогу. — А шокл! Пошли-пошли…

Они как раз проезжают мимо двух ловких молодых людей, но те, к удивлению женщины, только покуривают да провожают их взглядами и ничего не говорят им. Кажется, они что-то знали или видели Свиньина рядом с Рудиком. В общем, они молча пропускают их телегу. Чем, кстати, удивляют и самого Свиньина, он-то как раз уже подбирал слова, которые собирался сказать юным бандитам. А уже въехав в город, Руфь Бумберг снова оборачивается на шиноби и произносит:

— Ты глянь на них, только поглядели на тебя и даже ничего не сказали. А тот шмок (мужской половой орган, мудак) полумёртвый, что к нам на ферму явился, говорил про тебя, что ты форшмак без селёдки. А я теперь думаю, что он сам и есть форшмак, — она разглядывает юношу. — А кто же тогда ты?

На этот вопрос молодой человек отвечает очень просто:

— Мне кажется, что это очевидно. Простой шиноби я, что жизни путь проходит.

— О-о, — с пониманием произносит женщина; и тут же замечает: — ты погляди на него, молодой совсем, а уже такой мудрый.

И юноша, признаться, не понимает: это она с уважением говорит или с сарказмом, который трудно уловить.

Не без труда и спешки, им в этот день всё-таки удалось сдать мёд в поместье на склад. Хорошо, что небинарный пытмарк Киса, всё ещё исполняющий функции привратника, пропустил их, из большого уважения к «господину синоби», без очереди. Шиноби получил от кладовщика расписку, хотя тот и распушил свои пейсы и грозился уйти, так как его рабочий день уже почти закончен, а он не гой какой-нибудь, чтобы батрачить до ночи; но юноша напомнил ему, что времени только два часа дня, а товар, что привезён Бог знает из каких далей, нужен самому домоуправу, и лишь только это произвело на заведующего продуктовым складом впечатление, и он велел пытмаркам при складе разгружать телегу, а сам сел заполнять накладную. Разгрузка и оформление бумаг, впрочем, заняли не много времени. Вскоре Свиньин уже прощался с Руфь Бумберг, и надо признаться, он неплохо к ней относился, даже учитывая то, что она участвовала в попытке его убить.

— Желаю вам спокойного пути, чтобы ни зомби, ни бобры, ни дети из кибуцев не принесли в дороге беспокойства.

— Ой… да не поеду я назад, — она махнула рукой, — я решила на ферму не возвращаться.

— Вот как? — удивляется молодой человек. — Оставить дом — то храброе решенье.

— А чего я там, в этом доме, не видела? Папашу или Нисима? Работы с утра до ночи? И за двором смотри, и у печи постой, и за скотиной следи, и обстирай ещё всех. И так каждый божий день, без продыху, — объясняет она и вспоминает: — Ещё и замуж не выдают. Нет, останусь тут, тут весело.

— Возможно, вы и правы, — соглашается юноша, — но здесь непросто жизнь свою построить. Иные люди здесь, иные цены…

— Построю как-нибудь, — усмехается она, — вексель за мёд при мне, уж сниму себе какую конуру, лишь бы телегу с козлолосями было куда пристроить. Да и займусь извозом, он тут процветает, мы вон у базара проезжали, там сколько товаров, так что работы тут много будет, а извоз, он всяко легче, чем работа на ферме. Авось выживу, а может, и мужа здесь где сыщу.

— Удачи в поисках и в новой жизни.

Так они и распрощались. Женщина уселась в телегу и поехала к воротам, а юный шиноби, вооружившись квитанцией от кладовщика, направился в здание поместья.

⠀⠀

⠀⠀ Глава четырнадцатая ⠀⠀

Ну, а в приёмной Бляхера его встретили всё те же постные физиономии в обрамлении завитых пейсов и едва скрываемая неприязнь в глазах. И естественные в этом случае, почти надменные слова:

— Господина управдома сегодня уже не будет. Завтра приходи.

Ну что ж, он предполагал подобный ответ и собирался пожаловать сюда завтра, а все эти презрительные взгляды миньонов Бляхера и их общение «через губу» его уже почти не волновали. После посещения приёмной молодому человеку нужно было «зафиксировать результат», то есть сообщить и своему руководству, и наблюдающим за ним сотрудникам мамаши Эндельман, что он вернулся, с успехом воплотив всё задуманное, и снова в деле. Для этого юноша отправился, конечно же, на менталограф, чтобы дать менталограмму в центр.

Состав работающих там интеллигентных дам был неизменен. Но на сей раз было изменено их состояние. Нынче в астрале уже пребывала кассир Татьяна; она, разметав пуды своего дородного тела, нестиранные юбки с цыганскими оборками и свои самодельные бусы по лавке, храпела, устремляя полузакатившиеся глаза в потолок. На столе перед нею лежали счёты и стояла кастрюля с грибным варевом, а вот ментал Дуня как раз за столом сидела и казалась ещё относительно вменяемой. Она, направив незрячие глаза на юношу и отпив из чаши грибного отвара, произнесла странным голосом:

— Космос мне обещал, что ты сегодня придёшь, а варп никогда не врёт. Снизойди же на меня… Растопчи мою плоть, мой рыжий господин…

— Простите, это вы мне? — юноша был немного растерян. Ну, как немного… Серьёзно растерян, потому что до сих пор женщины не просили его растаптывать их…

Но Дуня ему не отвечает на поставленный вопрос, а лишь кричит:

— Крикуны Тзинча пели мне свою песню с самого утра! Они разрывали мне душу этими обещаниями! — тут она снова отпила из чаши и спросила с надеждой: — Ты ведь тут? Ты ведь рыжий?

В этой ситуации юноша ещё больше растерялся.

— Э-э… не так чтоб очень, я скорее русый, — промямлил он неуверенно. — Не знаю, что пропели вам из варпа, но я сюда явился… лишь отослать менталограмму…

— Ах, ты не рыжий, значит? И ты точно не Анатолий? — такого разочарования в женском голосе шиноби ещё никогда не слышал по причине своей юности. И он начинает оправдываться:

— Признаться, я совсем не Анатолий, о чём прошу прощения, конечно, — и тут до шиноби доходит, что ничего у него не получится, но, всё ещё надеясь, он повторяет: — Менталограмму мне отправить надо. Вы в состоянии передать посланье?

— Не рыжий и не Анатолий… — она вздыхает. — О, как это всё отвратительно. Как это пошло, скучно и обыденно, — дама подняла глаза к потолку. — И вот на это всё я трачу свою драгоценную жизнь?! А я должна получать наслаждения, я для них создана, а тут ты… Менталограмму ему отправить надо, чепушила ты трактирный… — тут она широко открывает рот, и оттуда, нарастая, начинает разноситься по помещению низкий, проникающий под кожу, нечеловеческий звук:

— О-о-о-о-о-о-о-о… Приди, мой рыжий… О-о-о-о-о-о-о-о… Приди, мой господин, и поглоти меня всю, поглоти всю без остатка… У меня от предвкушения уже сводит скулы… Визуализирую тебя, визуализирую… О-о-о-о-о-о-о-о… Как ты прекрасен… Призываю тебя всей своею женской энергией… проистекающей из меня… отовсюду… О-о-о-о-о-о-о-о…

И, видимо, нерастраченной женской энергии у неё хватало, так как в этот момент шиноби замечает, что как будто воздух вокруг женщины начинает завихряться, становиться каким-то видимым, что ли, даже осязаемым и приобретает лиловый, сначала лёгкий такой, оттенок.

У юноши озноб пробегает по спине.

«Так это варп сгущается?! Впервые это вижу. То женщина-интеллигент, в своей свирепой жажде, не обретя ей нужного предмета, способна измерение свернуть и разорвать вселенной ткань тугую на время, запустив сюда чудовищ. Чудовищ многоглазых, многоруких, возможно даже, в чём-то многоногих, Мамоне жирному или Молоху подобных, — а по помещению менталографа уже кружат фиолетовые завихрения варпа, в углах сгущается темнота, а из-под стола, как показалось юноше, вынырнула на мгновение и скрылась обратно худая когтистая лапа какого-то нервного демона. И тут юноша понимает, что дело-то это нехорошее. — И где тот медновласый Анатолий, что нужен ей, что к ней приходит в грёзах? В каких наномирах он обитает, деньгу великую лопатой загребая? Пусть бросит всё, пока ещё не поздно, пусть явится, пусть то преподнесёт, что женщине интеллигентной нужно и без чего уже ей скулы сводит. Не то она, терзаемая страстью, всех демонов, что обитают в варпе, сюда запустит с лёгкою душою».

Тут шиноби стал уже подумывать, что ему надо отсюда убираться подобру-поздорову. Он читал и знает, что бывает на менталографах, когда ментал теряет над собой контроль. Об этом купчинские газеты чуть ли не каждый месяц пишут. Но, к счастью…

— Да едрит твой Достоевский, Дуня! — кассирша Татьяна пришла в себя, вскочила и, звеня цыганскими бусами и браслетами, стала какой-то тряпкой разгонять фиолетовые смерчи, что кружились вокруг её товарки. — Ты опять за своё? Опять ты визуализируешь Анатолия? Опять демонов напустишь! Ну нельзя тебя без присмотра ни на минуту оставить! Слежу за тобой, как Маяковский за Лилей Брик, а ты всё равно успеваешь завести эти свои страсти, зараза такая… Опять рыжего призывала… Вон как по комнате вихри пошли…

Но Дуня-ментал не слушала Таню-кассиршу, космос проникал в неё всё глубже и глубже, глаза её раскрывались всё шире, а она все сильнее разевала свой рот и ревела на всё помещение: — О-о-о-о-о-о-о-о-о!.. — да ещё при этом понижая и понижая частоту и без того жуткого звука.

И тогда… Таня подлетает к ней и со всей своей шестипудовой дури и в то же время по-интеллигентски изящно обрушивает на распахнутый зев менталки-интеллигентки увесистую оплеуху:

— На-ка… И, как говаривал Родион Раскольников визжащей старушке: да заткнись ты уже, ветошь влажная! Людей же всполошишь! — после, как ни в чём не бывало, Татьяна продолжила разгонять по комнате завихрения пространства. — А ну кыш, заразы, кыш…

Оплеуха вышла не только звонкой, но и вполне себе действенной. Дуня рот, может быть, и не закрыла сразу, но свой сатанинский рёв, призывающий демонов из варпа, всё-таки прервала.

После того как последние фиолетовые вихри окончательно растворились в воздухе каморки, кассирша Татьяна, ещё немного помахав тряпкой по помещению, наконец обратила внимание на Свиньина.

— А ты чего тут?

— Я думал сообщение отправить, — отвечает ей юноша.

— Сообщение… — Татьяна смотрит на него с негодованием, — ты что, полудурок, не видишь, у женщины технический перерыв. У неё сейчас никаких возможностей для работы нет. Она в астрале, ждёт жениха, предсказанного космосом.

— Про жениха я всё расслышал сразу, хотел узнать лишь, стоит ли мне ждать? — пояснил Ратибор.

— Да ты, что, не видишь, что ли? — удивляется кассирша; она походит к менталу, у которой всё ещё разинут рот, и хлопком закрывает его, а потом указывает на Дуню рукой. — У интеллигентной женщины тяжёлый внутренний кризис из-за дисбаланса возможного и желаемого; утончённые и изысканные дамы в таком состоянии работать не могу. Так что… как говаривал Рахметов Лопухову: давай до свидания… В общем, растворись отсюда как минимум до завтра.

Нет, конечно, он не собирался тянуть с отправкой отчёта в центр и посему решил отправить сообщение из какого-нибудь городского менталографа. К тому же он собирался как следует помыться, так как после изнурительной и опасной дороги остаться чистым было просто невозможно, а омовения в тазике при помощи ведра, ковшика и Муми, качественной помывкой не являлись. Ещё ему нужны были новые рубаха и онучи взамен утраченных на ферме. И ко всему вышеперечисленному он зверски хотел есть, так что ему, несомненно, нужно было в город. Но зайти «домой», ну хотя бы для того, чтобы оставить торбу и копьё, было необходимо. А там его, конечно, ждала Муми. О… как она была рада ему!

— Оу… итс ю, итс э вандефул! Слава демократии! О май гот! — она сначала обняла его, хотя это и не предусматривалось неписаными параграфами устава ассистентов, а потом принялась прыгать вокруг него, как сумасшедшая. Стала помогать ему снять торбу с плеч. — Слава демократии! Я думала, что вы так скоро не вернётесь, мне гайз фром май клининг пати говорили, что вы ушли в страшные земли кибуцкеров-людоедов, а их даже големы матушки всех затоптать не смогли. Они говорили, что вы оттуда не вернётесь…

— Как видите, друзья ошиблись ваши, — отвечал ей Свиньин, с некоторой тоской поглядывая на свою отличную кровать, на которую ему уже так хотелось прилечь. — Так, значит, вас оставили при мне?

— Ой, даже не спрашивайте, как это вышло! — она всё ещё прыгает. — Они забыли обо мне… Эта педовка Лиля меня видела позавчера в столовой, но ничего не сказала… фогот эбаут ми. Ой, ну я не могу! Итс э донт рили! Ой, я так волнуюсь, я так рада, — она снова обняла его, а потом стала махать на себя руками, так ей было жарко от встречи. Теперь ассистентка стала рассматривать его одежду. — Оу, ю клозес такая дёрти. Мне нужно срочно греть воду для биг вошез, как поётся в песне: гет зе кулл… Гет за кулл шу ша… И клозес конечно… (неплохо бы начистить обувь… И одежду).

— Да, стирка мне не помешает, — соглашается с нею шиноби. — Но не сейчас, вернусь я ближе к ночи.

— Вы, что, уже уходите? Опять? — изумляется Муми. — Но вы же только пришли!

— Да, к сожалению, мне надо отлучиться.

— О, май демократия! Что же это у вас за работа такая! — сокрушается ассистентка. — Ну ладно, буду ждать вас. Греть воду буду ту найт.

⠀⠀

⠀⠀

Все знают, что сначала нужно помыться, а потом уже идти принимать пищу. Кушать, будучи чистым, всё-таки приятнее, чем сесть за стол грязным. Но юноша был очень голоден; вообще все дни, что провёл в дороге, Свиньин питался весьма некачественно. Поэтому сейчас он решил не тянуть, а брать требуемые молодым организмом калории без промедления. Шаверма из мидий с острым соусом, порция жареного каштана, беляш с постной барсулениной, чай со сладким пирожком, — всё это было съедено с удовольствием. Можно было бы, конечно, ещё чаю попить, но день неумолимо катился к вечеру, и ему пришлось поспешить, чтобы успеть купить себе новое бельё. У него не было возможности надеть после бани чистую одежду, но уж чистое исподнее, рубаху и онучи юноша мог себе позволить. Только поев и купив себе всё необходимое, он наконец направился в баню. То была небольшая, пропахшая острым дымом трутовика общественная банька, из тех, которые уважаемые люди, а тем более представители богоизбранного народа, не посещают.

— Заходите, барин, заходите, — говорила ему кассирша, пока он разглядывал расписание и ценники, и она уверяла его: — У нас тут строго, не воруют. Только вот со своим нельзя.

— С каким это своим? — не понял юноша. Он даже предположил, что женщина имеет в виду веник для парилки. Но та пояснила ему: — Со своим бухлом, или со своими грибами, или с куревом, или ещё чёрт его знает с чем вы можете прийти… — она качает головой, сокрушается: — Ой, чего сюда только не тянут всякие прохиндеи, желающие расслабиться… В общем, у нас всё это у самих есть, можете купить в буфете у целовальника, но имейте в виду, у нас в парилке не курят, за это мужики могут и побить.

— Ах, вы про это? — понял Ратибор. И успокоил её: — Нет у меня веществ, дурманящих сознанье. Давайте мне билет с кабинкой.

Там к вечеру уже собрался всякий рабочий народ: возницы, грузчики, уличные торговцы, кузнецы, рабочие и всякое подобное население столичного городка. Там они мылись, выпивали помаленьку, разговаривали, играли в шашки, нарды и шахматы. И даже читали. Свиньин в этом окружении чувствовал себя очень хорошо. Расслабленно. Он с удовольствием помылся-попарился. А потом уже себе в кабинку заказал чаю с крендельками. После бани чай так хорошо бодрил, отгонял дрёму и ослаблял приступы накатывающей, скопившейся за последние дни усталости. Он, допивая чай, подумывал о том, что неплохо было бы наведаться к Сурмию и рассказать ему о своих приключениях в дороге. Но у юноши просто не было сил на этот визит. Это же нужно было тащиться в танцевальный клуб или, нарезая круги, выявляя слежку, идти к нему на квартиру… В общем, Свиньину даже размышлять об этом долго не хотелось. И он, надев новое бельё под грязный армяк и ещё более грязные шаровары, решил уже идти домой, когда увидал в проходе…

Шиноби с самого детства учили запоминать лица. Это особый навык, не у всех людей подобное свойство является врождённым. Некоторым нужно учиться этому. И Свиньин научился. Он научился чётко схватывать в лицах людей реперные точки их внешности. Первое: форма черепа. Овал лица. Челюсть. Второе, что должен запоминать шиноби: зубы — те, что видны, естественно. Высота лба. Глаза. Расстояние между ними, их цвет и глубина посадки в черепе. И третье, относящееся больше к деталям: длина носа. Форма ноздрей, губ. И общая симметричность физиономии. Это был первоочередной набор черт, на который опытные шиноби обращали внимание. Дальше следовали индивидуальные особенности человека. И даже если тот менял свою внешность при помощи шляп, бороды или очков, специалиста он обмануть не мог. Ну, а как иначе мастеру узнать заданную цель, если она пытается маскироваться? Прячется от тебя. Ведь только будучи абсолютно уверенным, что перед тобой именно тот, кого тебе заказали, шиноби наносил свой разящий удар. Ведь никто не хотел бы, чтобы пострадал невиновный, случайный человек.

Вот и сейчас, когда мимо его кабинки, прикрытой лишь отчасти занавесками, прошёл этот человек, Ратибор сразу узнал его. Ему хватило даже его профиля. Хотя видел этого типа Свиньин всего один раз. Человек с тех времён изрядно поменял себя. Но это был несомненно он.

«Что ищет этот благородный в обычной бане гоев небогатых? Неужто долг пришёл с несчастного взыскать? И бродит средь людей, выглядывая жертву?».

А посетители бани, сидевшие на лавках в самом добром расположении духа, вдруг напряглись, притихли, видя этого благородного.

И юноша почему-то решил с ним не раскланиваться — ну мало ли, что они знакомцы, знакомство-то шапочное, — и он решает пройти мимо, уйти тихонечко. Вот только в его прекрасных гэта из твёрдого и звонкого дерева сделать это, благодаря кафельному полу бани, было очень сложно. Но он попытался. И когда шиноби уже был за спиной того человека, тот всё-таки расслышал звук его обуви и обернулся…

⠀⠀

⠀⠀ Глава пятнадцатая ⠀⠀

— О, вы-то мне и нужны, — сказал Чингачгук и улыбнулся радостно, что называется, «с зубами», и улыбка эта показалась Свиньину не очень естественной и чуточку… кровожадной. А ещё знакомец, кажется, немного пришепётывал, чего в первую их встречу юноша не заметил. — Как говорится, на ловца и зверь.

Это был человек с очень неприятной репутацией, и юноше подумалось: а вдруг люди, посылавшие за ним погоню и подговаривавшие хуторян убить его, теперь от безысходности наняли этого человека? И он решает всё сразу прояснить.

— Вот как, — шиноби ему тоже улыбнулся, хотя и не так широко. После добавил, как бы на всякий случай: — Осталось прояснить… и кто ж из нас ловец?

Сам при том для убедительности пальчиками побарабанил по рукояти своего вакидзаси. И тут уже в проходе повисла полная тишина. Десятки глаз устремились на двух опасных людей. Да, все, кто был там у раздевалок на лавках, замолчали, позабыв про нарды и шахматы, а обладатели кабинок, удивившись вдруг наступившей тишине после галдежа из разговоров и смеха, стали выглядывать в проход: а что тут происходит? А разносчик с целым подносом пива из тёмного камыша, увидев юношу и Чингачгука, остановившихся в проходе, подумал, подумал, да и юркнул обратно к буфету. От греха подальше.

И тогда Коц огляделся по сторонам, причём при взгляде его люди отворачивались, прятались или отводили глаза, а потом он и говорит юноше успокаивающе:

— Ша, дядя, ша… Не надо дёргать острые предметы. Не бурлите воду раньше времени, я к вам только за разговором.

«Дядя?».

Шиноби был немного шокирован подобным обращением, ведь господин Коц был старше его раза эдак в два. И он интересуется:

— И что же то за разговор, суть дела мне не проясните?

— Проясню, проясню, — обещает Чингачгук и снова оглядывается. — Только не будем здесь устраивать концерт со зрителями, нужно найти местечко…

И тогда шиноби жестом указывает ему на ту самую кабинку, из которой он только что вышел: прошу вас. И они там уединяются, причём Коц ещё больше насторожил шиноби, когда задёрнул шторки в кабинке, уменьшив там свет. И тут Чингачгук Коц лезет во внутренний карман своего армяка и достаёт какую-то… тряпку, что ли… Он держит её за верёвочки… И шиноби вдруг понимает, что это кошелёк… Причём этот кошелёк Ратибор, несомненно, уже видел… А Коц ещё потрясывает им:

— Ну? Узнаёте этот гаманок? Ну! Вспоминайте корешка вашего недавнего, — и при этом Коц швыряет его юноше: держите!

«Корешка? Какого ещё корешка?».

Свиньин ловит его левой рукой, а правая его рука… Да, она готова тотчас выхватить вакидзаси, если будет нужно. Кошель перепачкан чем-то липким… Он прилипал к перчатке. И поэтому юноша не сразу разбирает на нём… литеру «К». И уже тут его осенило:

«Кубинский?».

Свиньин понял, что это чёрное и липкое на кошельке. И опешил. Поднял глаза на Чингачгука: и что это значит? Поясните.

— Короче, это всё не моё дело, — начинает Коц. — Мне его доставили ещё теплым, но уже холодным, — и он добавляет, чуть помедлив и с разочарованием: — Зря я в это дело влез. Органы в нём были так себе, требуха. Весьма поношенные, видно, субъект вёл очень нервную жизнь и истощал себя всячески, так что я, по-большому счёту, не сильно на нём разбогател.

И тогда юноша, скорее машинально, чем осмысленно, интересуется:

— А кто же вам его доставил?

А Чингачгук, посмотрев на него с укором, и замечает:

— Дядя, в приличном обществе приличные люди таких вопросов друг другу не задают.

— Да-да, вы, несомненно, правы, — соглашается шиноби. — От новости такой я просто в шоке. Хотя субъект мне не был близким другом.

— Я всё понимаю, — кивает юноше Коц. — Я всё понимаю.

И тогда, уже придя в себя после этой ошеломляющей новости, Ратибор интересуется у него:

— А мне зачем вы это принесли, зачем мне это рассказали?

Максим Коц смотрит на него несколько секунд, кажется, он сам ещё размышляет над этими вопросами, но потом всё-таки выдает:

— Вы знаете, дядя, мне не нравится складывающаяся ситуация, и я не желаю оказаться в ней крайним. Ещё раз говорю, я к тому мурзилке больших касательств не имел и хочу, чтобы вы и ваш этот энергичный коллега знали, что его ко мне привезли уже зажмурившимся.

— Коллега энергичный мой? — на сей раз юноша говорил это, уже полностью взяв себя в руки, поэтому в заданном вопросе уловить его удивление было невозможно. — Кого вы именно имеете в виду?

— Ну как же, дядя! — а вот Чингачгук удивился. — Говорю же, ваш коллега, ну, который из щирых и справно-потужных, он тут всем по кабакам заливает, что его родственники выкопали какое-то море где-то рядом с Уманью.^[11]

И тут у юноши похолодело сердце, и ему стоило большого труда сохранить самообладание и даже улыбнуться.

— Ах вот о ком вы? — он, конечно же, понял, о ком говорит знакомец. При этом Свиньин думал с огорчением и удивлением: «Неужели он не уехал? Взял у меня деньги и не уехал?». Эти мысли были ему неприятны. Очень. Тем не менее юноша держал свои эмоции в кулаке и продолжал весьма спокойно в деловом тоне: — И что же? Да пускай болтает, что вам до болтовни его кабацкой? Иль, может быть, вам сильно не по нраву те рукотворные моря, что ласковым прибоем брег Умани прекрасной обивают?

— Послушайте, дядя, мне абсолютно индифферентны все моря, омывающие прекрасную Умань, со всеми их дельфинами и карасями, и мне вообще не интересно кто, что и когда выкопал, — говорит Чингачгук абсолютно серьёзно. — Меня беспокоит другое, а именно: меня немного огорчают те вопросы, что этот настырный рагуль задает то там, то тут в самой разнообразной последовательности самым разнообразным людям. И удивляет его тупое упорство.

— И что же это за вопросы? — уточняет шиноби.

— А вопросы эти касаются вот этого, — Коц пальцем указывает на кошелёк, который юноша всё ещё держит в руке. — Это в общем, а в частности он всё интересуется, куда задевался его хозяин. А кто же может это знать? А если, допустим, кто-то и знает, то зачем ему о том всем рассказывать? У вас, как я заметил, чуба нет, надеюсь, вы всё это понимаете? В общем-то… Поэтому я к вам и пришёл. Я хочу, чтобы вы, именно вы, господин посланник, знали, что я к этому делу непричастен. Я лишь произвёл окончательную уборку. И всё. И скажите ему: если этот потужно-щирый хочет всё узнать, пусть задаёт вопросы тем самым людям, которым он почему-то до сих пор эти вопросы задавать стесняется.

Несмотря на все двусмысленности и недосказанности, на всю витиеватость изложения, шиноби уловил суть этого разговора, но решил всё-таки внести ясность во всё это мутное дельце.

— Хочу заверить вас, мой собеседник тонкий, что я к потугам нашего знакомца, который так пытается упорно установить, куда вдруг в одночасье исчез купец один, хозяин кошелька… так вот, скажу вам, что к потугам этим я никаких касательств не имею. И всё, что наш знакомец общий для поисков купца предпринимает, предпринимает он из личных побуждений, со мной никак не связанных, поверьте.

— Этот щирый пострел, значит, сам за себя? Ну хорошо, дядя, как скажете, — произносит Чингачгук, а у самого в глазах ну ни капли веры. — Но вы скажите этому бойкому мальчонке, что если в нашем тихом городке настойчиво искать дубину, об которую можно легко размозжить себе башку, то её очень даже можно будет и найти, при случае. В нашем городе уйма самых неожиданных дубин, находящихся в самых неожиданных местах, пусть он это помнит, когда начинает свои невинно-потужные расспросы в кабаках.

— Я передам ему, если его вдруг встречу, — обещает шиноби.

— Миль пардон, дядя и аревуар, — говорит тогда Максим Коц по прозвищу Чингачгук.

И после ответного поклона юноши выходит из кабинки. А Свиньин, пряча перепачканный, судя по всему, кровью, кошелёк Кубинского, выходит за ним следом. Юноша чувствует, что на него только что обрушилась новая волна, ну, если не проблем, то, во всяком случае, непростых вопросов. И тут он понимает, насколько же он устал за последнее время и что ему срочно нужно выспаться. Но на сегодня у него ещё было одно дело. И поэтому, провожаемый многими взглядами пришедших помыться, он в задумчивости покидает баню и спешит, уже по темноте вечера, на ближайший менталограф, чтобы отослать в центр отчёт о последних своих делах. И уже потом, усталый и озабоченный, он вернулся к себе, где Муми нагрела воды для серьёзной стирки.

Юноша передал ей всю свою одежду, что порядком загрязнилась в дороге и приключениях; ассистентка хотела постирать и кошелёк Кубинского, но Свиньин забрал его у неё: не нужно. Он ещё не знал, что делать с этим предметом, но предполагал, что он ему может пригодиться именно в таком виде.

А потом молодой шиноби просто свалился в кровать и спал так крепко, что не слышал ни как Муми стирала и развешивала его вещи сушиться возле печурки, ни как залезла к нему в кровать в ноги. Уж больно молодой человек устал за последние четыре дня.

⠀⠀

⠀⠀

В общем-то, этого следовало ожидать. И естественно, для Свиньина то не стало большой неожиданностью, когда дежурный с прекрасно завитыми пейсами, в шёлковом нежно-золотом халате и новенькой шляпе а-ля харедим заявил ему с наглой ухмылочкой:

— Господина домоуправа сегодня не будет.

— Ах вот как? — шиноби сделал вид, что удивился и даже немножко расстроился. И от этого другие пять или шесть секретарей, что были в приёмной, стали трясти своими шляпами и штраймалами (мохнатыми шапками) и радостно гримасничать за его спиной. Но Свиньин на эту их весёлую непосредственность внимания не обращал, а продолжал спокойно: — Ну раз так, скажите — когда же дорогой домоуправ окажет честь мне и принять меня изволит?

— Откуда же мне знать, я тебе что — доктор, что ли? — ещё более веселя своих товарищей, отвечал ему старший в этот день секретарь. — Говорю же тебе, гой, — хотя ничего подобного он Ратибору ещё не говорил, — он болен. Довели нашего шефа такие, как ты, бродяги, таскаются к нему с утра до вечера, несут заразу всякую со всех округ. Вот он и подхватил от них чего-то.

— И вы не знаете, что это за болезнь? — уточнил юноша.

И тут секретарь, встряхнув своими замечательными пейсами, обращается к аудитории: — Хоть до второго прихода мошиаха объясняй этому типэш (тупице, тупорылому), что я не доктор, он всё равно ничего не понимает. Одно слово — гой, — и, уже обращаясь к Ратибору, продолжает: — Да откуда же мне знать-то? Завтра приходи, и, возможно, господин домоуправ поправится, — и после он добавляет себе под нос: — Идиёт.

Объяснять что-то секретарю, рассказывать, что он доставил на склад тараканий мёд, показывать квитанцию со склада было абсолютно бессмысленно, этим он только ещё больше развеселил бы секретарей Бляхера. Посему юноша решил, что сегодня он отступит. Но предупредил секретарей:

— Приду я завтра с самого утра. Надеюсь, со здоровием того ко времени тому всё прояснится. Быть может, в здравии его застану, чтобы дело наше наконец закончить.

— И я надеюсь, — буркнул секретарь нехотя.

«Болеет Бляхер — ладно, допускаем. В его уже немолодых летах хворь всякая над ним имеет силу. День подожду… Но завтра буду здесь, едва лишь пытмарки откроют дверь входную!».

И чтобы секретарям не было так весело, он их предупреждает:

— Я буду вынужден об этом промедленье заказчикам своим послать менталограмму.

Но это не возымело на прекрасного секретаря должного воздействия, и он заявил юноше надменно и с ехидством:

— Можешь писать куда тебе заблагорассудится, хоть в отдел сексуальных реформ Всемирного каганата.

Это едкое замечание остальные секретари приняли за верх истинного остроумия, стали просто покатываться со смеху, и тогда Свиньин понял, что ему уже пора уйти. И он, поклонившись секретарю, направился к двери. Его одежда, благодаря усилиям Муми, была чиста, но за ночь даже у печки так и не высохла; на улице шёл приятный дождик, юный шиноби был голоден и собирался как следует позавтракать, так что очередная отсрочка окончания его миссии никак не портила ему настроения.

⠀⠀

⠀⠀ Глава шестнадцатая ⠀⠀

Да, ему нужно было отправить менталограмму в центр о том, что Эндельманы опять затягивают дело. Вот только снова идти на местный менталограф к колоритным интеллигенткам Дуне и Тане он что-то не очень хотел — после увиденного там накануне. Уж слишком вольно дамы обращались с опасным варпом и грибным отваром, и вообще Свиньин вчера решил для себя, что интеллигентность и образованность у некоторых женщин является лишь ширмой для их абсолютной безрассудности и патологической безмозглости. И посему менталограф при поместье больше посещать не собирался.

«Все, кто в грибном и алкогольном опьянении так вольно обращается с астралом, свой путь закончат рано или поздно у демона у рыжего в зубах, который к ним из глубины астрала вдруг явится на пьяный женский стон: приди, приди, мой Толик долгожданный! И сотвори со мной хоть что-нибудь!»^[12]

В общем, юноша не хотел быть свидетелем явлений всяких Толиков из астрала, и посему решил сразу из дворца мамаши направиться в город. Позавтракать, отправить сообщение своему нанимателю и потом… Заняться наконец своими делами, которые его интересовали ничуть не меньше, чем главное задание.

Позавтракал Свиньин плотно, хорошо. Заскочил на менталограф и быстренько «соорудил» отчёт в центр, а потом бодро отправился на край города в большой дом, что стоял у самых хлябей. Вот только… там никого не было. Ну, или Моргенштерн дверь ему попросту не открыл.

«Странно, странно…».

Да… Дверь ему не открыли. И это несмотря на то, что печь в доме ещё недавно топили, а ночью, или, вернее, под утро, за угол дома заехала телега. И обратно не выехала. Следы вели только в одну строну. Конечно, можно было выяснить, куда это уходят эти телеги, ведь за домом уже никакой дороги не было, но обойти строение по периметру шиноби не решился. Это было бы не очень вежливо по отношению к хозяину дома. Это получался обыск, как ни крути. И Свиньин лишь пригляделся к окнам на фасаде. Из-под ставней едва заметно пробивался свет. Но несмотря на это всё, дверь ему так и не отперли.

«Быть может, я не вовремя; ну ладно, вернусь под вечер, может быть, откроют!».

И всё-таки это было очень странно, и тогда Свиньин решает заглянуть домой к своему приятелю Люциферу Левитану, ведь именно у него должен проживать учёный Бенишу. Вообще юноша хотел знать, как обстоят дела с разбором записей из тетрадей Моргенштерна. Продвинулся ли учёный в этом вопросе? Но и тут его ждало разочарование.

— Кто там? Люцифер, это ты? Я тебя не вижу! — раздался женский голос из-за двери после того, как шиноби упорно стучал в неё целую минуту. — Чего вы ломитесь?

— Шалом вам, госпожа, и многие вам лета. Я рад узнать, что в добром вы расположенье духа. Надеюсь я, что с вами всё в порядке… — начал было Ратибор, но госпожа Левитан прервала его:

— Я вас не слышу, говорите громче!

— Мадам, хотел бы я узнать, где сын ваш, где ваш постоялец! — проорал юноша.

Но ответ приличной старушки несколько обескуражил его:

— Пошёл на хрен отсюда, собака поганая, или сейчас кипятком плесну из окна тебе на плешь.

Смысл фразы несколько диссонировал с тоном и мягким голосом почтенной женщины. И шиноби даже немного растерялся поначалу, но потом, отойдя немного от двери, он окинул дом взглядом опытного наблюдателя и после сказал:

— Боюсь, мадам, что это невозможно, ведь в вашем доме в это утро никто не соизволил печь топить. Труба у вас холодная, сырая.

— И что? Всё равно пошёл про-очь, негодяй, крыса, подлец… Если нет кипятка, тогда я плесну в тебя помоями, — сообщила ему старушка, и Ратибор понял, что конструктива в их беседе уже не случится и пошёл в центр города. Там юноша посетил несколько заведений, в которых, по его представлению, он мог бы встретить Левитана. Но того нигде не было.

«Возможно, где-то в тихом месте знакомец мой доносы сочиняет», — решил Свиньин. Конечно, он хотел также встретиться с резидентом Сурмием, чтобы обсудить с ним складывающуюся в его деле ситуацию. Но к тому на квартиру заявиться днём было категорически невозможно из-за вопросов конспирации, а клуб работал только с вечера, так что, поразмыслив немного, подумав, юноша направился к поместью. Пошёл «домой».

Уже пройдя в ворота и свернув с главной дороги, что вела ко дворцу, налево к своему коттеджу, он увидал группку людей, что прогуливались под дождём по тихой песчаной дорожке. Это были женщины. Три, сразу видно, благородных дамы, в плащах до земли и капюшонах, неспешно шли как раз мимо его домика ему навстречу. Одна из дам несла огромный зонт, две другие шли под этим зонтом на шаг впереди неё и разговаривали. Под капюшонами их лиц разглядеть было невозможно, но по походкам и жестам Свиньин безошибочно определил пол и поэтому почти не волновался. Он уже надеялся проскользнуть мимо благородных женщин в свой коттеджик, отделавшись лишь быстрым поклоном в их сторону, но его поклона тем показалось мало… Они заметили юношу, и его тотчас остановило звонкое:

— Сто-о-о-ять!

Голос был… ну чистое серебро! Услышь шиноби сотню самых удивительных голосов молодых женщин, он сразу бы среди них узнал именно этот. И ни к кому, кроме него, этот ангельский голос сейчас обращаться не мог, так как тут, у его коттеджа, кроме этих трёх дам и его самого, никого не было. И тогда он остановился и ещё раз поклонился дамам, на сей раз ниже, дольше и почтительней.

— Мальчик, мальчик… — продолжал, как бы в раздумье, всё тот же серебряный голос, обращаясь к молодому человеку. — А ведь мы же с тобой уже виделись, — женская ручка бесцеремонно прикасается к его сугэгасу и чуть сдвигает её назад, чтобы дамы могли разглядеть его лицо. И потом снова зазвенело чарующее серебро: — Ну так и есть, я тебя помню, милый херувим.

И самая прекрасная женщина из всех, что он только видел, улыбается ему. Да, это была она. Одиннадцатая дочь праматери, четвертая наследница, Марианна Эндельман, Кравец по своему седьмому мужу. Свиньину едва-едва удаётся взять себя в руки, он переводит дух и, стараясь не выглядеть возбуждённым, отвечает со всем возможным в этом его положении хладнокровием, но в тоже время проникновенно:

— Не первый раз мне выпадает случай увидеть совершенное творенье, — тут юноша складывает руки в молитвенном жесте. — Иные жизнь свою всю в поисках проводят, чтобы хоть раз подобное увидеть, и умирают, зря растратив годы, во тщете поисков состарившись напрасных. Меня же мои ласковые боги повторною удачей наградили, — он смотрит на прекрасное лицо молодой женщины сияющими глазами. — Я вижу вас, о дивный, дивный ангел, не в первый раз уже, хоть сам тому не верю.

— А вот теперь мне понятно, мальчик, почему тебя выбрали на должность посланника, — прекрасная женщина улыбается ему мягкой улыбкой, а потом указывает пальчиком на его коттедж. — А это твой дом?

И Свиньин уже было хотел раскрыть рот, чтобы ответить, но тут Марианна Эндельман прикладывает указательный палец к его губам: молчи! И объясняет: — Отвечай только «да» или «нет», а то от твоих речей у меня начинает кружиться голова. Так в этом доме ты остановился? Да?

— Да, — ответил молодой человек и не удержался, — прекрасная госпожа.

— Понятно, — произносит она и добавляет звенящего серебра к шуму лёгкого и теплого дождя, — теперь буду знать. До свидания, милый мальчик.

И прежде чем он успел ей ответить, красавица снова прикасается пальцем к его губам: ничего не говори! И он кланяется ей.

Женщины продолжают свою прогулку, а молодой человек ещё некоторое время провожает их взглядом. А потом идёт к себе, где его встречает Муми. А у той глаза величиной с болотную сливу:

— Это была Марианна? — сразу спрашивает она у юноши.

— Четвёртая наследница престола, — отвечает ей шиноби, снимая сугэгасу и скидывая гэта.

— Я лук ту ю на вас с нею фром виндоу. Марианна «Руки-загребуки» сама с вами заговорила? Ведь так? — с придыханием произносит ассистентка и помогает Ратибору снять армяк. Её глаза всё ещё огромны. Она под впечатлением…

— Один раз мы уже встречались, сегодня был второй наш разговор, — отвечает ей юноша, усаживаясь в кресло и протягивая ноги к ещё тёплой печке. — Но объясните, отчего же она у вас столь яркие рождает чувства?

— Слава демократии, что она сюда не зашла, — отвечает ему Муми. — Я бы умерла от страха. Она же пипец какая террибл. Наши называют её Блади Марианна.

— Как это интересно, право, — в голосе шиноби отчётливо проступает ирония, лично он ничего страшного в прекрасной женщине не заметил. — Вот только мне б узнать хотелось, в чём проявляется её кровавость.

— Да она на переделку отправила наших уже человек твенти, — восклицает Муми. — Если кто-то из наших узнаёт, что его назначили ассистентом в её покои, сразу начинает ту край и прощаться виз олл. Фенечки завещать, заколки, ботинки. Потому что это стопроцентный ван вэй тикет.

— Ах вот как… — понимает Ратибор. — То есть с прислугою она строга без меры.

Тем не менее, его это почему-то не пугает, не удивляет, не шокирует. Во дворцах богоизбранных мамаш к пытмаркам везде относятся одинаково плохо.

— Да не только с прислугою, — тут Муми приближается к нему, она явно не хочет, чтобы сказанное ею услышал ещё хоть кто-то. После шепчет: — Её зовут «Руки-загребуки», потому что она была замужем уже семь раз, а ей можно иметь по её статусу и дворцовому распорядку всего четыре мужа.

— Так, значит, у неё всего четыре мужа, хоть свадеб было целых семь? — тут Свиньин задумывается.

— Вот в том-то и дело, — всё так же тихо продолжает ассистентка, — вы же знаете, что соискатели руки богоизбранной должны выложить серьёзные мани и самой мамаше, и женщине, мужем которой они хотят стать?

— Ну разумеется, об этом я слыхал. То называется подарками для тёщи.

— Вот-вот, для тёщи, но и самой невесте тоже немалые подарки полагаются — а Марианна ту мач любит мани, ту мач, — продолжает ассистентка. — Она рук не покладает, чтобы раздобыть их как можно больше. Говорят… — тут Муми замолчала и пошла на цыпочках ко входной двери; и, открыв её, проверила, нет ли за нею кого-нибудь, даже выглянула на улицу, а потом закрыла дверь и, подойдя к нему, стала шептать дальше: — Я слышала, что мани нужны ей не только для содержания своего двора, но и для… политической борьбы.

— Вот даже как? — теперь Свиньину стало ещё интереснее. Подобные придворные сплетни часто бывают полезными. Очень полезными. — Прошу вас, Муми, продолжайте.

— Она же одиннадцатая дочь мамаши, — шепчет ассистентка радостно, ей, судя по всему, льстит неподдельный интерес своего старшего партнёра, — а наследница уже четвёртая, вот и думайте… Две сестрицы её старшие уже ту дэд, ага, преставились, одному Небу известно почему, другие пачками отказывались от своей очерёдности, а третья наследница, сестра Магдалена, она замуровалась в одном углу замка со своими мужьями и детьми и боится нос показать на свет. Говорят, что она единственная реальная претендентка на престол Кобринского и, конечно же, мешает Марианне «Руки-загребуки». Все говорят, что Марианна уже «зарядила» людей, ну, таких как вы, насчёт своей сестры.

— Ну, есть же две наследницы ещё, — напомнил ей Свиньин. — Те, что к престолу ближе Марианны.

— А две первые, они здоровьем не подходят, — шепчет Муми. — Одна мозгом слаба… Абсолютно слабая. А у второй нет детей, уже сто семьдесят лет живёт, уже мужей сменила два десятка, по старости умирали, а всё родить не может. Так что совет раввинов двух первых никогда не одобрит на кобринский стол.

Естественно, перед своей миссией Свиньин изучал внутреннюю структуру дома Эндельман. Вместе со своим старшим товарищем он прочёл целую кипу разных документов, разобрал, прояснил с ним многие вопросы. Но некоторых нюансов, важных мелочей, из тех, что сейчас поведала ему Муми, он, естественно, не знал. Этот её рассказ добавил красок к общей картине. Но постепенно в процессе этого её, безусловно, любопытного рассказа у него возник один вопрос. Важный вопрос. И юноша теперь поглядывал то на, казалось бы, безжизненный глаз, висящий под потолком, то на свою ассистентку. И в голове в это время тщательно прорабатывал вопросы, все «за» и «против» так неожиданно возникшего тезиса. А потом юноша неожиданно для себя самого заснул прямо в кресле у печурки под непрекращающееся бормотание своей ассистентки.

⠀⠀

⠀⠀ Глава семнадцатая ⠀⠀

Он, будучи предупреждённым, знал, что в любой момент может встретить одну персону, которую встретить хотел бы… но не очень. И надеялся повстречать ещё одну местную персону. Но то, что эти два человека окажутся за одним столом в «Трёх селедках», куда юноша зашёл, чтобы выпить после обеда чашку «бразильского» цикория, он не ожидал. И едва он там оказался и окинул взглядом зал, то так и остолбенел на входе. Хорошо, что Свиньин умел владеть собой, иначе у него рот открылся бы от неприятного удивления. Так как за одним из столов он увидал Люцифера Левитана и… опытного шиноби Тараса Дери-Чичётко. Судя по количеству посуды на столе, они что-то понемногу выпивали, и едва юноша появился в заведении, оба его заметили и, как по команде, стали махать ему руками, как самые что ни на есть добрые знакомые: ну что ты там встал, давай к нам, мы тебя какой день уже ждём.

И, преодолевая острое желание развернуться и выйти на улицу, он всё-таки остался в харчевне.

«Во всём переплетенье чудном всех неприятностей, едва возможных, такого тошнотворного знакомства я даже и представить был не в силах!».

Но молодой человек уже понял, что ему лучше выявить все последствия этого ошеломляющего его тандема прямо здесь, чем ждать потом неожиданных сюрпризов. И посему он подошёл к своим знакомым и поклонился каждому из них:

— Шалом вам, господа. Шалом.

— Да ладно тебе важничать! — воскликнул Тарас и потянул его за рукав, — Садись! Садись, брат! — причём мимолётный взгляд юноши сразу отметил на его мизинце золотую, судя по всему, печатку, которой при прошлой их встрече на пальцах мастера не было. — Давай, выпей с нами. Что будешь пить?

— Да ничего он пить не будет, — вместо присаживающегося Свиньина радостно заметил Лютик-доносчик. — Он же пьёт только цикорий и чай.

— Тю-у-у-у… Совсем, что ли? — удивляется Дери-Чичётко. — Да как так можно-то? — он тут же берёт со стола глиняный сосуд и ставит перед Свиньиным какую-то кривую плошку. — Да нит же, не вирю… Не может быть такого, чтобы такой гарный хлопец не пил горилки и не курил люльки.

Но прежде чем он налил в плошку какой-то мутной жидкости, похожей на отвар белого гриба, Свиньин прикрыл её рукой: не нужно мне наливать. Во-первых, он и вправду не пил ни спиртного, ни грибных отваров, а во-вторых, он не стал бы этого делать в такой неоднозначной компании. И посему юноша произносит с извиняющейся улыбкой, обращаясь к Тарасу:

— Мне жаль вас огорчать, но наш знакомец прав. Я средств приятных не употребляю.

— Да выпей, дурачок, чего ты? Это же вкусно. Ну? — пыхтит в усы Тарас и снова пытается налить Свиньину.

— Нет всё-таки, хотя готов я вам выразить признательность свою, — Ратибор твёрд, он не убирает руку с плошки.

— Не уважаешь, что ли? Товарища не уважаешь? Товарища? Да? — кажется, старший коллега удивляется и огорчается, тон его становится менее дружелюбным, он при том ещё косится на Лютика, который в этой ситуации сидит с кривой улыбочкой неловкости.

— Напротив, очень уважаю, вы для меня учитель и наставник, но пить отвары — то для почек вредно, — поясняет Свиньин. — Тем более что мне ещё сегодня быть ко двору; туда ж являться пьяным — то верный путь всё дело провалить, к которому готовился я долго, — говорит всё это юноша весьма твёрдо и даже показательно переворачивает плошку кверху дном: пить не буду.

Тут уже Дери-Чичётко ставит сосуд на стол, он явно разочарован:

— Вот так вот встретишь товарища, в такой-то глуши, а он тобой брезгует, — он покачивает головой, его усы печально колышутся, — Или, что ещё хуже — не доверяет. Это очень обидно, очень…

В этой ситуации даже Лютику стало немного стыдно за Свиньина, и он понимающе кивает: конечно, это обидно, конечно… Вот только на юного шиноби подобные примитивные приёмы воздействия не срабатывают. И он просто говорит, с мягкой улыбкой и с явным желанием сгладить ситуацию:

— Я уверяю вас, я не хотел обидеть, я сам расстроен собственным отказом, но, кажется мне, время не настало, чтоб кубки пенные с победой поднимать. Есть в моём деле явные задержки, хитросплетения проблем и затруднений, которые поможет разрешить лишь самый чистый, самый трезвый разум. Ещё раз извиненья приношу.

— Да понятно, понятно, — произносит Дери-Чичётко, а сам при этом смотрит куда-то вдаль с печалью. — У всех проблемы на работе, у всех, вот только при этом у нас, на моей ридной Украине, люди находят точки соприкосновения… Понимаете? Умеют у нас любить и уважать друг друга, уделять друг другу внимание, проявлять заботу. Не то что у вас тут…

— Хе-хе… Хе-хе… — вдруг смеётся Левитан, и, признаться, Свиньин этому рад, так как его старший коллега переводит на того своё внимание.

— А чего тебе смешно-то?

— Да слово такое странное — Украина, — поясняет Левитан. — Хе-хе… Украина…

— И чего же в нём странного? — с некоторым непониманием, а может даже, и с обидой спрашивает Дери-Чичётко.

— Украина — это от слова украсть? Да? — продолжает похихикивать Левитан. И в этот раз уже вместе со своим новым собутыльником.

— Ха-ха-ха… Украсть… — и при этом же Дери-Чичётко свою тяжёлую длань не очень-то нежно опускает на не очень-то крепкую шею доносчика, а после начинает его за эту самую шею немилосердно трясти… — Украсть, смешно… Ха-ха-ха… — затем он, продолжая самым панибратским образом трясти Левитана, так что у того едва шляпа с головы не слетает, глядит на Свиньина и сообщает ему: — Дурак-дурак, а соображает! Где ты такого только нашёл?

Только вот Ратибору не смешно: присутствовать при оскорблении действием богоизбранного, да ещё и в публичном месте, на глазах у десятка людей, — это не то, что нужно посланнику великого дома. Но, слава Богу, Тарас выпускает шею Лютика, похлопав по ней немного, а потом наливает тому из посудины мутного пойла.

— Ладно, выпей, справный парубок, молодец, остряк, молодец. Повеселил, — он наливает и себе, и они выпивают. А потом Дери-Чичётко и продолжает, обращаясь к доносчику: — Ты, это, хлопец, иди погуляй немного, охладись… Нам с коллегой нужно погутарить, совещание у нас, производственное.

Уходить, пока на столе ещё не всё допито, Левитану не очень хотелось, но перечить своему новому и опасному товарищу он не стал.

— Ну, так это… Я тут рядом.

— Да-да… Иди-иди, скоро я тебя позову, — обещает ему Тарас, а едва он отходит от их стола, Дери-Чичётко и говорит юноше:

— Слушай, хлопчик, странное какое-то дело вырисовывается.

— Какое дело? — абсолютно невинно «не понимает» Ратибор. Хотя у него дома, на полочке над печью, лежит одна вещица, о которой он тут же вспомнил.

— Да понимаешь, — бубнит низким голосом Дери-Чичётко, наклонившись к нему. — Этот твой знакомый Кубинский — я навёл справки, он из поместья-то выехал. Давно уже…

— Так разве я того вам не сказал? — удивляется Свиньин. — Казалось мне, о нём я говорил вам. При нашей с вами самой первой встрече.

Тут Тарас морщится и дышит на юношу брагой и луком:

— Хватит виршами сыпать, ну чего ты? Балакай по-простому, мы же тут свои.

И молодой человек кивает ему головой: хорошо. И повторяет:

— Ну, я же вам говорил, что он уехал из поместья. Дождался очереди, получил товар и уехал.

— Ну, таки да, — соглашается старший коллега. — Получил товар и уехал. Вот только я дал менталограмму ему на родину. На имя госпожи Кубинской. Не поленился, раскошелился… И знаешь что?

Свиньин, конечно же, знал, но тем не менее спросил:

— Что?

— Он так до дома и не доехал, твой Кубинский, — со значением закончил Дери-Чичётко.

— Вы уверены? — Ратибор изображает недоумение.

— Уверен, хлопчик, уверен, — заверяет его Тарас. — Его жена откликнулась на мою менталограмму. Ждёт его, все глаза проплакала, сказала, что он должен был явиться ещё неделю назад. Или две.

Ой, как же всё это было некстати. Как некстати. И вот что ему теперь было делать?

— Товар был ценный у него, а дороги вокруг неспокойны, — замечает юноша как бы между прочим, а ещё он вспоминает о своей встрече с Чингачгуком и о его предупреждении.

«Да, надо бы коллеге сообщить о недвусмысленном послании для него от представителей местной деловой общины». Но Ратибору кажется, что старший товарищ может подумать о том, что к этому неприятному делу и сам Свиньин может быть причастен. И поэтому он думает над тем, как бы лучше передать Тарасу послание Чингачгука, чтобы тот всё понял правильно.

— Да, дороги, они везде и всегда неспокойны, — в свою очередь замечает Тарас. И продолжает интересоваться: — Но ведь он и тебя, и меня просил ему помочь, ты говорил, у него конфликт вышел с местными деловыми.

— Да, вышел, — соглашается юноша. — Купец был загребной, борзый, язык за зубами вообще не держал. Не захотел платить за въезд в город, ну, я его отмазал по первости, а дальше сказал ему: теперь вы сами, сами. Он начал причитать, но я уже был занят, у меня и без него дел было полно, я дал ему ваши координаты. Дальше вы сами всё знаете.

— Ну понятно… — продолжает Тарас. — А зацепился он с местными… С Рудиком?

— Да, с Рудольфом, но не с ним лично, конечно. С его пацанами на въезде в город.

— Ну а ты с этим Рудиком встречался? — не отстаёт Дери-Чичётко.

— Пару раз.

— За Кубинского рамсил? Или ещё что было?

«Какой же он упорный, в самом деле; вопросы сыплются, как капли с неба. И Чингачгук не зря назвал его настырным!».

— И за него, и по своим делам? — отвечает юноша.

— И по своим, значит? — как-то странно переспрашивает старший коллега. — Ну да… Понимаю. Слыхал я про эти твои дела.

«И про мои дела он что-то слышал? Тарас про всё узнал, что в Кобринском творится. А впрочем, ну чему тут удивляться, коллега всё давно у Левитана вызнал. Молчать доносчик, попросту не может, у пьяного язык как помело, ему вопросов задавать не нужно, и без того ответы все сполна получишь!».

И так как Свиньин сам тему про свои дела развивать не спешил, то Дери-Чичётко и продолжал:

— А ты, парубок, молодец, молодец… Как говорят, молодой да ранний, вон как тут развернулся. И тетради какие-то интересные у какого-то мутного типа нашёл, и учёного с нар вытащил, чтобы те тетради для тебя разобрал, — Тарас ухмыляется, снова дышит на юношу луком и брагой, жмурится, как от удовольствия, и показывает, как что-то сжимает в кулаке. — Всё-то у тебя схвачено, всё спорится, всё на мази, ну наш человек… Прямо гордость за коллегу берёт.

И вот тут юноша почувствовал некоторую наигранность в словах Тараса. Не очень-то старший товарищ радовался за младшего.

«Руфь с фермы Бумберга играла роль получше».

А Тарас и продолжает:

— Хлопчик, ты не расскажешь, по-товарищески, по-братски, что это за тетради, чего ты в них так вцепился? Что там в них такого интересного? Там же вроде не про деньги… А про какую-то муру…

— Да я и сам пока не понимаю, но раз тот мутный тип так их хранил, то нужно выяснить, про что они. Я для того учёного нашёл, — ответил старшему коллеге младший.

И Дери-Чичётко ему улыбается с ехидцей в глазах, с прищуром:

— Вот скользкий ты всё-таки тип. Ну, осьминог, ей-богу. Вот что-то и сказал, что-то и ответил, а сам ничего не ответил, только слова мои опять мне же перерассказал, и всё, — и он опять спрашивает: — Это кто у тебя основным сэнсеем был? Кто тебя выпускал?

— Виктор Павлович Караганов, — сразу ответил юноша.

— А, Караганов… Ну понятно, понятно… — кивал головой старший товарищ. — Хорошо тебя выучил Караганов, балакаешь ты складно, ничего не скажешь; жаль, что он не выучил тебя корпоративной этике.

Тут юноше стало обидно за своего главного учителя, и он произнёс:

— Простите, коллега, но я вас не понимаю.

— Ну чего тут непонятного?! Сам говоришь, что знать не знаешь, что в тех тетрадях, а сам уже и инвесторов привлёк! — объясняет ему Дери-Чичётко. — А инвестор — он рыба, конечно, тупая и жадная, но и робкая, он очертя голову куда попало не бросится. Хотя с другой стороны, конечно, бросится куда угодно… Но это только от жадности. Потому как у всякого инвестора очень, значит, жадность в организме развита. Жадность, она ему и компас, и якорь, и топор, всё в одном лице.

«Какой ещё инвестор, что за бред?», — недоумевал молодой человек, слушая своего старшего коллегу и всё больше расширяя глаза на него. А тот и продолжал:

— А раз уж ты туда, ну, к этим своим тетрадям, деньги смог подтянуть, значит, дело уже ясное и решённое.

«Инвесторы? Да что за бред? Какие ещё инвесторы?».

Свиньин в самом деле его не понимал. А Дери-Чичётко и продолжает, заявляя вдруг:

— Я же ходил туда…

— Куда туда? — не понимает юноша.

— Ну, к этому, как его… к Моргенштерну, хотел поговорить, — поясняет старший коллега. — Хотел прояснить дело, ну, пока ты был в отлучке…

Не будь Свиньин обучен выдержке, не умей молодой человек держать себя в руках, он бы, может быть, даже и зарычал сейчас от злости и возмущения. От злости на дурака Левитана, который всё рассказал Тарасу и отвёл его к Моргенштерну. И на того самого́, за его удивительную наглость и бесцеремонность. Но юноша только сжал губы в нитку и не проронил ни звука. Стал слушать дальше.

— … хотел поговорить с этим козлом богоизбранным, но он мне дверь не открыл, паскуда благородная. Перепужался, видно. Чудачок на букву «Мэ»… — тут Дери-Чичётко смеётся. — И, главное, Лютик ему говорит, что я заместо тебя буду, пока ты не вернёшься, а он всё равно не открыл.

«Ну, с Моргенштерном не забалуешь. С ним эти фокусы не пройдут», — с некоторым удовлетворением думает шиноби. И вдруг понимает, что странный, без всяких натяжек, Фриц Моисеевич ему симпатичен. И поэтому Свиньин даже не стал интересоваться у старшего коллеги, кто это, собственно, уполномочил Тараса представлять его интересы. Это было бессмысленно. Он просто посмотрел на него. И взгляд этот был так выразителен, что Тарас, со всей его непосредственностью, граничащей с наглостью, всё понял.

— Да нет, хлопчик, нет… Ты не подумай, что я в твои дела лезу… Это я так… Трохи за тебя переживаю, за твои интересы; пока ты отъезжал, думал за твоими делами приглядеть, а то объегорят тебя эти благородные крысы… О-о… Они знаешь какие! Они таких, как ты, как орехи щёлкают. Ты уж мне поверь… — и он тут же меняет курс. — Ну так что, проведёшь меня к Моргенштерну в дом? Ты пойми, нам же вдвоём легче будет с этой шушерой истинной разобраться… — Тарас понижает голос до шёпота, — у меня масса опыта насчёт этих благородных…. Я знаю, как вести себя с ними… Я тебя им в обиду не дам, хлопчик, уж поверь, — тут он даже в грудь себя кулаком пару раз ударил и с глазами, полными огня самой чистой на свете души, добавил: — Я за тебя. Поверь, поверь мне…

⠀⠀

⠀⠀ Глава восемнадцатая ⠀⠀

Говорил старший товарищ очень убедительно, проникновенно, вот только… Юноша и сам умел говорить слова со смыслами и вкладывать в них глубокие значения. Обучался этому, когда проходил дисциплины «Риторика» и «Гипноз». А в этих дисциплинах при рассмотрении вариантов контрборьбы Свиньин познал, как самому не попадать под подобное влияние; он знал, что во время беседы особенно важно ни на секунду не терять нить разговора, верно оценивать основные цели оппонента, не позволять брать верх эмоциям, не притуплять все системы внутреннего контроля и анализа происходящего. И поэтому на все эти «Поверь, поверь, поверь» он реагировал так, как учили, а именно здоровым скепсисом: «Ну да, конечно…»; и уже после сообщил своему старшему коллеге:

— Мне предложение ваше, безусловно, интересно, я подумаю над ним.

Так ответил он Тарасу, который, судя по всему, ждал от юноши несколько иных слов и поэтому произнёс немного разочарованно:

— А… Ну, подумай трохи, подумай.

Тут Свиньин уже начал надеяться, что на этом их дружеская беседа и закончится, но Тарас не унимался и вдруг спросил: — Слушай, парубок, а ведь ты тут по делам дипломатическим?

— Да, — спокойно отвечал Ратибор. — Я здесь с дипломатической миссией.

— М-м! — понимающе и с уважением мычит Дери-Чичётко. И снова удивляет юношу, тихо поинтересовавшись: — Значит, у тебя тут и связной имеется?

Нет, не удивляет. А поражает. Этот вопрос — уже не бестактность, и даже не наглость… Такие вопросы недопустимы в области дипломатии. Этот вопрос звучит как… завуалированная угроза.

Ну, что тут сказать, умел, умел этот самый… старший коллега внести смятение в душу молодого человека. От этого вопроса Свиньин даже опешил. А Дери-Чичётко, видя его состояние и, кажется, наслаждаясь им, стал хлопать юношу по плечу и улыбаться:

— Да ладно тебе… Чего ты так напрягся-то? Я же просто так спросил…

— Мне, кажется, пора уже, — говорит ему Свиньин довольно прохладно. — Дел много, всех не переделать.

— Ты, это… гарный парубок, ты всё-таки подумай над моим предложением, я-то, конечно, в компаньоны к тебе не напрашиваюсь, — он опять улыбается и, приблизившись к Свиньину так, что тот снова чувствует брагу и лук, добавляет: — я товарищем быть хочу, тебе со мной будет поспокойнее. А я пока поживу тут, подожду твоего решения, заодно и узнаю, что всё-таки с купчишкой приключилось. А когда ты решишь, ты всегда можешь найти меня… Я тут у одной бабки, у Елизаветы, остановился, как раз по улице три дома отсюда, дом с крышей из тростника, если нужен буду… Для тебя, гарный парубок, в любой час.

— Я понял; если что, я обращусь, — говорит ему юноша и встаёт. Всё время их разговора Ратибор искал удобную форму, чтобы передать Тарасу послание Чингачгука. Но теперь, прощаясь с ним, молодой человек понял, что приемлемой формы он так и не нашёл. — Всего хорошего, коллега.

Масса, масса самых неприятных впечатлений была вынесена им из «Трёх селёдок», в которых Свиньин просто собирался выпить с удовольствием цикория.

«Сейчас он будет тут кружить повсюду, искать несчастного Кубинского следы, надоедать расспросами своими и этим докучать бандитам местным. А те, естественно, из логики событий решат, что он ко мне привязан как-то! — Ратибор вздохнул. Ах, как некстати был этот Дери-Чичётко, как мешал он ему здесь. Ещё и про резидента интересовался, а это уже, как говорится, за все рамки. — Принёс же чёрт такого вот коллегу!».

И тут у себя за спиной он услышал чавкающие по грязи шаги. Юноша быстро обернулся и остановился. Его догонял Левитан, он улыбался юноше и ещё издалека начал:

— Господин убийца, вы знаете, я вам так рад, я вас так ждал… Всё думал: ну когда же мой друг вернётся из своей командировки… — он подбегает к Свиньину и, сначала приподняв шляпу: здрасте, потом протягивает руку для рукопожатия. Как будто они не виделись полчаса назад.

Ратибор жмёт ему руку, но без особого восторга, так как к этому человеку у юноши имеются не очень-то приятные вопросы, и он сразу задаёт первый из них:

— Прошу мне объяснить, как так произошло, что этот человек, — Свиньин кивает на трактир, который ещё был виден с того места, где они стояли, — про дело наше знает.

Доносчик киснет на глазах, а потом начинает оправдываться:

— Послушайте, убийца, ну я не виноват… Он подошёл ко мне и говорит: ты же друг моего друга? И я подумал, что так и есть, а потом он как начал меня обо всём спрашивать. А я…

— А вы… — едко замечает Ратибор, — язык свой бойкий придержать не в силах. Как он нашёл вас, лучше расскажите!

— Да я там ходил у центральной площади, весь промок, работа не шла… Такие все злые были вокруг. И тут он. Подошёл и говорит мне: выпить хочешь? А у самого целый шекель в руке. А у меня ботинки промокли… Ну кто же в таком случае откажется? А он потом: а ты ведь доносчик, да? Я говорю: ну да, а что надо? А он мне: ты не видел одного синоби, молодой, но важный? Шляется тут у вас уже не первую неделю. Вы ведь, доносчики, всё в городе замечаете. Про всё знаете. Ну, я так сразу и подумал, что он про вас говорит, ну и сказал ему, что вы мой друг. А он и обрадовался, говорит: вот ты-то мне и нужен.

Шиноби глубоко вздыхает, он только машет на Левитана рукой: дальше можете не продолжать. Просто понимая, насколько силён в манипуляциях и угрозах Дери-Чичётко, молодой человек осознавал, как легко тот мог вытянуть всё, что ему нужно, из такого человека, как Лютик. И тут же шиноби вспоминает слова старшего коллеги.

— Ещё я слышал, в нашем тайном деле в моё отсутствие персоны появились, которых не было, когда я уезжал; вы не расскажете, взялись они откуда?

— Персоны? — не понимает Левитан. — Какие ещё персоны?

— Дери-Чичётко только что сказал мне, что к нам инвестор в коллектив сплочённый добавился как будто произвольно, — стал подробно объяснять свою мысль Свиньин, надеясь, что Тарас выдумал этого «инвестора» или что-то напутал. — Вы не расскажете, как к нам попал инвестор?

— А… это! — понял доносчик. Он даже обрадовался. — Это же доктор Левинсон. Когда у нас ещё оставались от отца всякие ценные вещи, картины там всякие или серебряные сервизы, он лечил нас с маман.

— Но как он разузнал про наше дело? — настаивал юноша.

— Про наше дело? — Левитан сник. — Ну… Я его встретил… А он мне говорит: Марик, ты всё бродишь по лужам, грязный, небритый, ты снова заболеешь… А сам смотрит на меня с пренебрежением. И говорит такой: ты точно не в своего отца. Тут мне так захотелось ему сказать, что я тоже… только дай мне развернуться. Ну и сказал ему про наше дело, что у нас есть тайные тетради. А он только улыбался, свинья, типа ну да, ну да, пофантазируй ещё. Ну тогда я ему и рассказал, что это дело всё затеял один убийца, ну то есть вы, а тетради эти у Моргенштерна, и чтобы разобрать, что в них записано, вы вытащили из тюрьмы одного учёного «араба»…

«О Господи! Какой же идиот!».

— … что тот «араб» очень умный, а вы очень чёткий и серьёзный человек, посланник, который у мамаши дела во дворце обтяпывает. Он сначала не верил, а потом мне говорит: а давай-ка, Марик, отведи меня к Моргенштерну этому. Ну, я подумал, что он не верит мне, ну и отвёл его к этому козлу.

— И что же, Моргенштерн его пустил? — удивляется юноша.

— Да говорю же вам, это же доктор Левинсон, у него дом напротив поместья мамаши… — тот красивый дом с табличкой Ратибор видел почти каждый раз, когда покидал поместье. А доносчик, понизив голос, и сообщает: — Он же саму маму лечит. У него денег… — Левитан качает головой в восхищении. И произносит, тщательно артикулируя: — ГО-ОРЫ!

То, что Моргенштерн пустил этого доктора в дом, говорило само за себя. Вот только юноше стало казаться, что это был абсолютно лишний в их деле человек. И Ратибор понял, что его, казалось бы, частный интерес к каким-то загадочным тетрадям уже перерос в дело, которое он сам не очень-то контролирует. Ну а как он мог контролировать дело, в котором: тетради ему не принадлежали; учёный был ему обязан, конечно, но не так чтобы предан; да ещё в этом предприятии появился влиятельный и богатый инвестор. Какое же место в организованном им деле отводилось ему самому? Со всем этим нужно было разбираться, и разбирательства ни в коем случае не откладывать. А к Левитану у него был ещё один вопрос:

— А почему же Левинсон зовёт вас «Марик»? Насколько помню, вас звали Люцифер?

— Да… это мамаша моя сначала хотела назвать меня Марком, в честь дяди, но отец, что ли, не захотел, или она потом передумала сама, и когда она ещё не выжила из ума и у неё было хорошее настроение, она меня так и называла, — объясняет Левитан. — При докторе так меня называла. В молодости.

— Мне всё понятно, Маркус-Люцифер, — говорит юноша и направляется по улице на запад.

А Левитан спешит за ним.

— Господин убийца, да вы не волнуйтесь, Левинсон, он неплохой человек. Он нужный человек. С деньгами. А судя по всему, деньги в этом деле понадобятся. Да… — и добавляет с жаром: — Даже эта свинья Моргенштерн так думает.

«Теперь уж точно торопиться нужно, — думает юноша и прибавляет шага. — И если о деньгах был начат разговор, то в деле в этом, несомненно, успехи очевидные должны быть!».

⠀⠀

⠀⠀

Коляска с кучером у дома. Коляска дорогая, хотя в неё и запряжена всего-навсего кобылка. Такое транспортное средство молодой человек видит тут первый раз. И он предполагает:

— То, видно, транспорт Левинсона?

— Ага… Его… — доносчик тяжело дышит. — Господи, как всё-таки быстро вы ходите, господин убийца. Пить хочу — не могу, я редко хочу воды, но как с вами пройдусь…

Ратибор его не очень-то слушает; он останавливается у коляски, но вовсе не для того, чтобы разглядеть её, коляска — это всего лишь повод, чтобы рассмотреть улицу на предмет слежки. Пока они шли, он так и не заметил наблюдения. Хотя почему-то считал, что оно непременно должно быть.

— Господа бродяги, — басом произнёс бородатый кучер в красивой одежде и шляпе с высокой тульей, — вы тут особо не приглядывайтесь, проходите мимо.

Он говорил вежливо, но твёрдо и для убедительности поигрывал роскошным хлыстом.

— Но-но! Водила… — встрепенулся Левитан. — Ты потише… Не забывайся! Ты с благородным разговариваешь. Ещё кнутом тут пугать вздумал… А то поплачешь у меня потом…

Шиноби же не стал вступать в дискуссию, он подошёл к двери и постучался. Юноша даже немного обрадовался, когда из-за двери донеслось немножко грубое, но такое знакомое:

— Вин га де Тойфель гешикт (кого там ещё принёс дьявол)?

— Это мы! — радостно орёт в замочную скважину Левитан. — Открывай уже, посланник вернулся!

— Эндлихь (наконец-то)! — за дверью начинают звякать засовы. Она раскрывается, и юноша видит самого Фридриха Моисеевича. И этот энергичный мужчина себе не изменяет, на сей раз всё в тех же кожаных шортах с лямками, тирольской шляпе с пером и нитяных носках. Он разводит руки и прежде, чем юноша успевает ему что-то сказать, обхватывает его за плечи: — Господин посланник! А мы вас тут ждем, ждём! — Моргенштерн выпускает юношу. — Ну проходите же, проходите быстрее.

⠀⠀

⠀⠀ Глава девятнадцатая ⠀⠀

Свиньин даже не успевает оглядеться; едва его выпустил из объятий Моргенштерн и он едва успел увидеть за столом какого-то важного господина, как к нему подбежал Бенишу. Обнимать молодого человека он постеснялся, хотя, судя по всему, и хотел, поэтому он схватил его руку и стал трясти.

— Здравствуйте, друг мой… Здравствуйте, — и тут он добавил шёпотом: — единственный человек, которого я по-настоящему рад здесь видеть.

— И я вас видеть рад, любезный Габриэль! — отвечал шиноби, крепко пожимая руку учёного. А тот, кажется, немного поправился, стал лучше выглядеть после тюрьмы. И тогда юноша говорит ему: — А вы, мне кажется… поправились как будто?

— Да, да, — радостно сообщает Бенишу. — Это всё благодаря нашему доктору. Он такие сытные, такие роскошные обеды нам привозит, — тут Габриэль кланяется господину за столом. — Да и постель у меня удобная, так хорошо спать на ней… Боже, это так хорошо, когда есть тюфяк под позвоночником.

— Те, кто не спал на влажных твёрдых нарах, нас с вами не поймут, мой дорогой товарищ, — тихо замечает юноша.

— Точно, точно, — радостно соглашается учёный. Он всё ещё не выпускает руку Свиньина. Держит её, трясёт, а сам улыбается, улыбается…

И тогда Моргенштерн говорит ему со смехом:

— Бенишу! Да отпусти ты уже посланника, вцепился, точно блютигель (пиявка). Дай мне уже познакомить людей.

Он буквально вырывает шиноби из руки учёного и подводит к столу:

— Ну вот, доктор, это и есть наш знаменитый убийца, убийца и посланник мерзких Гурвицев при дворе нашей Богом любимой матушки. А фамилия его, — тут Фридрих Моисеевич не сдержался и хихикнул, — фамилия его — это что-то с чем-то… Она у него… их ентшульдиге михь (я извиняюсь)… Свиньин! — после чего он разразился смехом. — Ха-ха-ха-ха-ха… — судя по всему, ему было очень смешно… — Ха-ха-ха…

Когда он обнимал юношу в дверях, тот не почувствовал запаха спиртного, и посему Ратибор решил: «Это его веселье от каких-то грибов». Правда, какие именно грибы употреблял сегодня обладатель умных тетрадей, молодой человек определить пока не мог.

А доктор тем временем, видя, как все рады молодому человеку с такой забавной фамилией, тоже улыбался Свиньину, когда ему его представляли, а потом Моргенштерн представил его:

— А это наш знаменитый Левинсон, личный врач само́й нашей любимой мамочки Эндельман. Как говаривали в старину, лейб-медик Её Самости.

И Левинсон в знак согласия подтвердил это кивком небольшой шляпы, которая, кстати, выглядела как головной убор человека не очень религиозного. Вообще врачи часто чурались излишней религиозности, чтобы в глазах своих пациентов иметь вид более научный, чем ортодоксальный. Тем не менее он не носил галстука и носил пейсы, скорее всего, чтобы сходить за своего человека во дворце мамаши. И вот что удивило юношу в его облике, так это возраст… То ли врач на удивление хорошо сохранился, то ли ему доставалось от щедрот правительницы питательное и вкусное средство от старости. Да, он был молод и выглядел лет на тридцать пять или тридцать семь… И вот, когда его уже познакомили со Свиньиным, в это время Левитан как раз закрыл за собой входную дверь. И тогда Левинсон обращается к доносчику:

— Марик?

— Чего? — тот насторожился и остановился у входа.

— У тебя серое лицо… Я сразу вспомнил про твой геморрой, как он поживает? — но Левитан не успел даже рта раскрыть, как доктор продолжил. — Впрочем, вопросы тут не нужны, по твоему лицу понятно, что у твоего геморроя всё отлично.

Да, как выяснилось, это была шутка. Шутка про геморрой. И Ратибору она не показалась смешной, но, чтобы как-то повеселить шутника, он улыбнулся. А вот Моргенштерн стал закатываться со смеху:

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… По лицу видно. Я сейчас умру… По лицу… Ха-ха-ха…

А за ним стал несмело подсмеиваться и Бенишу. Сам доктор расцветал в этом хохоте и улыбках. Только Левитан был мрачен, он протянул ладонь к Левинсону и вопрошал с обидой:

— Ну зачем вы, доктор? Это же врачебная тайна!

— Ой, не могу… Ха-ха-ха… — трясся Фридрих Моисеевич, — его геморрой — это тайна… Ха-ха-ха-ха… Великий секрет… Ой, идиотина, он меня прикончит когда-нибудь своей тупостью. Ха-ха-ха…

Свиньин, всё ещё улыбаясь, поглядывал на присутствующих и больше всех, естественно, на Моргенштерна и пытался угадать: какой именно гриб даёт эффект такого веселья. А тут проявил свои юмористические таланты и Бенишу; он, забавно подсмеиваясь, стал развивать эту весёлую тему:

— Геморрой — не повод для светских бесед, о нём даже с раввином говорить очень неудобно. Даже называть вслух это слово в приличном обществе нельзя.

— Точно, точно… — весело соглашается с ним Левинсон. — И главное, на радость нам, докторам, он всегда возвращается.

— Именно! Геморрой, он совсем как Воланд Деморт. — подхватил учёный.

— Воланд Деморт и Левитан? — вдруг почти трезво говорит Фриц Моргенштерн; тут он подходит к портрету Гиммлера и, помахивая пальцем рядом с ним, продолжает: — Опасный, скажу я вам, тандем, — и тут же не удерживается и взрывается новой вспышкой хохота: — А-а-ха-ха-ха-ха-ха…

И Бенишу, и Левинсон смеются вместе с ним. А вот доносчик не очень-то весел, он присаживается за стол и печально поглядывает на всё это веселье. А шиноби, конечно, жалко Левитана, ну, немного, но с другой стороны, он видит, что обстановка в коллективе вполне себе здоровая. Можно сказать, что коллектив полон задора. И едва господам удалось немного успокоиться, юноша начинает:

— Как человек, познавший лишь азы науки той, что медициной зовётся, всегда я восхищался теми, кто медицину полностью освоил, чьи знания заверены дипломом и практикой закреплены на деле. Теперь я с удивленьем узнаю, что вы, один из лучших эскулапов, решили вдруг к нам присоединиться. Мы рады все подобному решенью, но всё-таки хотелось бы узнать причины небывалого везенья.

Но вместо врача вдруг заговорил Моргенштерн:

— Посланник, пока вас не было, мы с нашим сефардским умником пришли к выводу, что эти тетради… Вовсе это не фуфел… — он был явно в отличном настроении, поэтому закончил фразу радостным: — А-а-ха-ха-ха… Не фуфел… В них определённо есть смысл. И наше дело приобретает некоторые очертания, и, возможно, уже в скором времени нам потребуются, — тут он стал тереть пальцами, производя тот самый жест, что с древних времен изображал деньги, — бабосики… Ха-а-ха… — и он закончил: — Доктор — это наш потенциальный инвестор.

— Ах вот как?! — воскликнул юноша, обращаясь к Левинсону. — Значит, вы инвестор?

— Инвестор и акционер, — не без гордости отвечал ему доктор Левинсон. И после развил тему: — Как и во всяком богоизбранном человеке, во мне бушует неугасимая жажда перераспределять чужие доходы. Я инвестор и акционер по жизни, по убеждениям и по внутренней философии.

— И это правильно и умно, а создавать всякий прибавочный продукт — это и гои могут! — добавил тут Бенишу с видимым знанием темы.

— Инвестор и акционер… — повторил Ратибор немного задумчиво. А потом и уточнил: — Но как же медицина, доктор?

— Медицина? А… — Левинсон небрежно махнул рукой. — Это так, период первичного накопления капитала. И кое-что я уже накопил и уже делаю первые вложения.

— Да-да, — почти трезво подтвердил его слова Моргенштерн. А потом он говорит, обращаясь к Свиньину: — Я слышал… ну, ходят такие слухи… что наш доктор делает главные свои деньги не на лечении геморроев, а на отбеливании анусов.

— Чего? — не сразу понял молодой человек. Он был удивлён.

— Ну как же! — воскликнул Левинсон. — Вы, что, не слышали о новом тренде? — и он тут же спохватился: — Ах, ну да… Вы же гой. Тогда я вам расскажу: так вот, уже год как в моде отбеленные анусы. Ходить с обычным просто не комильфо.

— Как это, право… — Свиньин, как правило, легко подбиравший слова, в этом случае немного завис — и наконец нашёлся: — необычно.

— Именно! — воскликнул доктор. Он уже не был так спокоен и разумен, как минуту назад; видимо, это была, что называется, его тема, ну хотя бы в финансовом смысле. И поэтому он тут же предложил шиноби: — А хотите, я отбелю анус вам?

— Мне? — ещё больше удивляется Свиньин.

— Я сам разработал новый, абсолютно безболезненный состав отбеливателя, — хвастался проктолог, — и теперь моя процедура не только неприятна, но даже наоборот — приятна! Понимаете? А главное, стоит всего шесть… я подчёркиваю: шесть шекелей. Всего шесть монет, и вы в современных трендах, — тут он уже улыбается. — Ну так что, господин посланник, вы заинтересовались?

И тут юноша изумлённым взором обвёл всех присутствующих, а те, в свою очередь, смотрели на него молча и с интересом; и не найдя во взглядах благородных господ каких-либо пояснений или объяснений, он наконец произносит:

— Возможно, этот тренд и современен, возможно, процедура и приятна, но, кажется мне, это улучшенье приличествует женщинам и девам.

— Да что вы такое говорите?! — воскликнул доктор и стал указывать всем остальным на юношу рукой, типа: ну, вы слышали, что он несёт? И потом продолжил: — При чём здесь эти ваши замшелые гендерные предрассудки? Ну при чём? Вы же всё-таки из столицы… Из Купчино! Вот подумайте сами! Вы решите отдохнуть в компании приличных господ или, к примеру, посетить какой-нибудь раут, где окажетесь в обществе прекрасных, современных людей, и тут вдруг окажется, что у вас у одного не отбелен анус. Это будет полный конфуз! Вы станете посмешищем. Вам навсегда закроют доступ в приличное общество! Вы будете изгоем! Вы понимаете?

Свиньин с трудом мог представить такой раут, на котором собравшееся приличное общество вдруг как-то обнаружит, что с ним в этом плане… ну, не всё в порядке. Он ещё раз оглядел всех присутствующих… У него были к этим господам вопросы, ко всем, кроме доносчика. Но он постеснялся их задавать. И поэтому только произнёс, обращаясь к доктору:

— Вопрос… слегка интимен этот, чтоб обсуждать его вот так публично. Подумаю о нём я на досуге. Подумаю, потом приму решенье. А как приму, тогда обсудим с вами нюансы все, да и расценки ваши.

И тот отвечает ему весьма серьёзно:

— Да-да, разумеется, подумайте, подумайте, — но тут же предупреждает Ратибора: — Но говорю вам как врач с большим опытом: с этим лучше не затягивать. Как говорится, соответствуй трендам смолоду. Имейте в виду, дорогой посланник, во дворце уже только самые замшелые дураки и самые заскорузлые в своей религиозности раввины ходят с неотбелёнными анусами. Отныне анус стал точкой бифуркации, той самой полосой разделения, что делит людей на прогрессивных и современных и на отсталых и замшелых. Или вы хотите быть замшелым?

— Нет-нет, — покачал головой юноша. — Замшелым быть я точно не хочу, — и он повторяет: — Но всё равно подумаю сначала.

— Вот и прекрасно! — восклицает Фриц Моисеевич. Он лезет под стол и достаёт оттуда трёхлитровую бутыль с мутным сиреневым содержимым. Судя по оттенку и замутнённости, это самый что ни на есть зверский самогон, что гонят крестьяне из рябины и настаивают на мокрицах. И Моргенштерн, потряся бутылью, чтобы взболтнуть содержимое, объявляет: — За это нужно выпить!

— О нет! — сразу выставляет ладонь доктор. — Это не по мне.

— А ты, сефард? — интересуется Фриц.

— Мне моё здоровье подорвали тюрьмы, я не хочу угробить его остатки при помощи этого зверского токсина, — заявляет Бенишу и качает головой: нет!

— Понятно, — говорит Моргенштерн. — Вам, посланник, не предлагаю ввиду вашего нежного возраста и навязанной нелепым воспитанием концепции вечной трезвости, а тебе, — тут Фриц улыбается и смотрит сначала на Левитана, а потом на миску, что стоит на полу возле стены, — тоже не предлагаю, так как ты всё равно откажешься лакать при посторонних. В общем, выпью один!

Он ставит на стол глиняную чашку и наливает в неё фиолетовой жидкости до самых краёв. Потом поднимает чашку и, отсалютовав ею всем непьющим, произносит тост: — Ну, за успех нашего предприятия!

Затем Фриц Моисеевич долго пьёт и, допив всё до капли, гулко ударяет чашкой об стол; потом с довольным выражением на лице обводит всех присутствующих взглядом и вдруг начинает петь:

— Помнят псы-атаманы, помнят польские паны конармейские наши клинки!

— Ну всё… — философски замечает Левитан тоном опытного человека. — Нахреначился его благородие. Дальше в репертуаре будут песни про есаула, что бросил коня, и про поручика Голицына, что сжигал станицы. А потом этот дебил начнёт махать ножами… Демонстрировать боевые искусства и всякие свои непревзойдённые навыки владения благородным оружием. В общем, лучше начинать потихонечку расходиться.

— Да, так и будет, — подтвердил Бенишу, видимо, уже видевший подобные «концерты» в исполнении хозяина дома.

— Ну что же, — тут доктор встал. — Тогда мне пора.

— Я тоже пойду, — вслед за ним поднялся и Левитан, — он же, когда упьётся, становится реально опасным.

И все стали собираться, включая молодого человека.

— Да куда вы? — пьяно возмущался Моргенштерн. — Так хорошо сидели! Только же начали! Время детское!

Но он уже не мог никого остановить. И посему лишь сказал уходящим гостям на прощание с пьяной обидой: — Ну и катитесь к хренам, — но тут же добавил: — Посланник… А задержитесь-ка на минуточку.

Юноша остановился в дверях, хотя ему и не очень-то этого хотелось. И тогда Фриц Моисеевич подошёл, чуть пошатываясь, и с шумом захлопнул за остальными гостями дверь.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцатая ⠀⠀

И тут вдруг Моргенштерн выпрямился, повёл плечами, стал серьёзен; он на глазах преобразился и… протрезвел. Он выглядел теперь кристально трезвым и сразу начал шептать юноше хоть и дыша перегаром, но очень членораздельно:

— Вам, кажется, не понравился наш доктор? Да?

— Понравился или нет? Что за вопрос, однако? Ведь в деле правильном нет места предрассудкам, и скрытым антипатиям нет места. Коль нужен человек, то пусть он будет. Но пусть докажет надобность свою, — отвечал шиноби, удивляясь внезапной трезвости собеседника. — Я просто не пойму, зачем нам доктор, ведь нам пока ещё не всё понятно, что в тех тетрадях мудрого укрыто.

И тут Моргенштерн ему и говорит, продолжая поражать своей трезвостью:

— Послушайте меня, молодой человек. Вы в нашем городе человек новый, да и на этом свете тоже… Но вы мне нравитесь… И поэтому я вам сейчас, прямо здесь, открою одну из главных тайн, одну из главных заповедей богоизбранного народа, а звучит она так: не нужно забивать инвестора до тех пор, пока он не превратился в акционера. Сначала, как говорят кибуцкеры, дайте игуане снести яйцо, а уже потом кидайте её в суп.

И тут до юноши стал доходить этот простой смысл, и он решил подыграть немного — вдруг что-то удастся разыграть; и он говорит многозначно и задумчиво, если не сказать мрачно:

— Не знаю даже, нужен ли он нам. К тому же про секреты наши слышал, — при этом юноша мимолётно коснулся рукояти своего вакидзаси. И вот этот его жест не ускользнул от трезвых глаз Фрица. И тот с жаром продолжил убеждать Свиньина:

— Друг мой, в этом городе двадцать тысяч всяких разных более или менее богоизбранных людей, и каждый из них, поверьте, каждый, просыпаясь и завтракая дорогими осьминогами или самыми постными мидиями, думает: кого бы сегодня немножечко поднагреть? Самую малость, как раз чтобы хватило на пожрать до конца жизни. Понимаете, каждый! А лохов-гоев на всех благородных давно уже не хватает. Поэтому одни истинные люди не брезгуют вонзить зубки в мякоть других истинных людей. Тут уже, как завещали наши боги, каждый за себя. И я давненько уже ищу, где бы хапнуть деньжат, и вот он, наконец, случай выдался. Этот напыщенный шмок с его деньгами, связями и тупорылыми шутками про геморрой вам не нравится, и я вас понимаю, мне он тоже противен, но давайте не будем торопиться. Что там нашёл ваш араб-рецидивист в этих тетрадях, хрен его маму знает. Мы всё равно его проверить не можем. Но мы с вами разумные люди и, как говорится, нам и журавль в небе нужен, и синицу мы отпускать не собираемся. Так что пусть эта синица как следует вложится в наше с вами дело, да… пусть вложится. И тогда уже… — тут Моргенштерн указывает взглядом вниз, как раз на рукоять холодного оружия, торчащую из-за пояса шиноби. И юноша, всё поняв и продолжая ему подыгрывать, произносит:

— Возможно, правы вы… Однако… — тут шиноби делает паузу, — нам нужно уточнить нюанс последний.

И Моргенштерн, в свою очередь, сразу понимает его:

— Ваша — треть. Всё будет по-честному. А пока не торопитесь, я выясню, сколько у него денег и сколько из него можно будет выжать. А вы пока будьте с ним корректны и вежливы, я же проведу дознание, и потом делаем ему… Как говорят специалисты-смежники, каталы из трактиров: схватил лоха — вытряхай потроха.

— Ну хорошо, давайте поглядим, что принесёт нам жирная синица, — соглашается юноша.

После чего Фридрих Моисеевич Моргенштерн, человек без определённой профессии, протягивает руку шиноби. И тот её молча пожимает.

— Что вы там так долго? — говорит ему Бенишу, когда шиноби вышел из дома к благородным господам, которые его ещё ждали в темноте спустившегося вечера. — Тут у Моргенштерна жуть как страшно даже днём. А уж теперь…

— О чём вы говорили с этим певцом? — интересуется доктор, забравшись в свою коляску.

— Мы говорили с ним о модной процедуре, той самой, что советовали вы, — отвечает Левинсону Ратибор. — Фриц убеждал меня, что это нужно сделать, что для карьеры молодого человека нет ничего полезнее, чем анус, отбеленный умелою рукою.

— Да-да-да… — энергично поддержал эту мысль доктор. — Моргенштерн абсолютно прав, хотя и пьяница. Ну, а вы что ему на этот счёт ответили?

— Я обещал ему всё то же, что и вам. Сказал, что всё обдумаю неспешно.

— Ну думайте, думайте, — говорит Левинсон и тут же добавляет: — Бенишу, залезайте, я могу вас подвезти. Чего вам грязь месить по ночам?

— Да? — учёный как будто ждал этого. Он тут же прыгает в коляску к проктологу. — Отлично, удачи вам, господа!

— Всего хорошего вам, — также прощается доктор. — До завтра, господин посланник. До завтра, Марик.

И коляска уезжает. А Левитан смачно плюёт ей вслед и посылает ещё и вербальное послание:

— Паскуда!

— Кто именно? И в чём его вина? — интересуется Свиньин, но так, без особого интереса, скорее из вежливости и чтобы дать собеседнику всё объяснить.

— Да этот Левинсон… — поясняет доносчик. И он даже кричит вдогонку коляске, хотя и не очень громко: — Свинья, собака, куш мир ин тохес (поцелуй меня в зад)! — и после продолжает пояснения: — Никогда меня в коляску не приглашает, только этого тупого араба Бенишу забирает, а я всегда тащусь пешком по этим окрестным ужасам.

Да, место тут неприятное. Мало на каком доме горят фонари. Улица почти черна, и отходить от дома Фрица, над входной дверью которого горит свет, конечно, не хочется. Но совсем не темнота и не близкие к улице хляби волнуют юношу, его интересует другое:

— Так, значит, доктор и учёный отсюда вместе уезжают? Как часто это происходит? Куда учёного отвозит Левинсон?

— Ну, куда отвозит? Ну конечно же, ко мне домой… Поэтому я злюсь особенно, мне же с ними по пути, а они меня не берут! — отвечает ему доносчик.

— Как часто это происходит? — повторяет шиноби.

— Да всё время, как я его сюда привёл, — Левитан на секунду задумывается. — Три дня уже… Проктолог к этому скоту Фрицу уже третий день приезжает.

— Понятно, — произносит Ратибор и смотрит на небо. А там ни звёздочки. Они закрыты тучами. Чернота — ночь. Юноша устал, но у него ещё есть дела, и он продолжает: — Что ж, пора уже, пойдёмте. Мне на рассвете надобно подняться.

И они пошли, и, чтобы не терять времени, Свиньин интересуется:

— И как, по-вашему, дела у нас идут? Как продвигается работа у Бенишу? Сегодня мне так и не довелось с ним обсудить научные вопросы.

— Не знаю, вроде что-то делает, — отвечает Левитан. — Сидит там, корпит, что-то карябает на своих листочках. А Моргенштерн его тиранит.

— Тиранит? Но зачем и как? — удивляется Свиньин.

— Зачем? — в голосе доносчика слышится возмущение. — Да кто же этого козлолося знает, зачем он людей мучает! Это же Моргенштерн! Конченая сволочь! Садист! Арс! Гитлер! Он всех мучает, потому что это ему нравится. Вот зачем! А мучает он Бенишу так: он просто эту гадину выпускает к нам из спальни.

— Какую гадину? — тут юноша удивляется ещё больше. — Прошу вас, расскажите!

— Да эту… Розалию, — в словах Лютика Левинсона Свиньин слышит и обиду, и тоску… а может, даже и ненависть, так как выражений доносчик не выбирает. — Прошмандовку! Зона бат зона (шлюха дочь шлюхи)! Она у него теперь всё время торчит. Он её деликатесами кормит и винами поит допьяна. А она и рада, потаскуха. Это они всё… чтобы меня морально уничтожать… — объясняет Левитан, тяжело дыша, и тут же просит: — Господин убийца, а не могли бы вы идти потише, а то я за вами уже почти бегу… Не хочу тут в темноте отстать, а вы так идёте, что у меня уже сердце выскакивает…

Но у шиноби на сегодняшний день, вернее вечер, ещё были дела, и он не снижал темпа ходьбы, но и не переставал интересоваться.

— Ну, с вами всё понятно, — говорит юноша. — Но Бенишу… Как Моргенштерн учёного тиранит?

— Да говорю же, при помощи этой развратной бабы; она у него в спальне… они там кувыркаются… — после этой фразы Люцифер застонал. — О-о-хо-хо… А потом она ещё выходит к нам в неглиже… полуголая… вся такая в кружевах… то в белых, то в чёрных… Тварь! Ноги голые, руки голые, зад… почти голый… Ну тварь же! И грудь вываливается… из кружев… то туда, то сюда…Ну, вы же видели, какая у неё грудь… А ляжки какие! О! И всё это на виду у нас. А она ещё, прошмандовка, садится за стол к нам, улыбается… Наглая такая… — Свиньин едва ли не слышал, как клокочет огонь в горящем сердце доносчика, а тот, хоть и задыхался от быстрой ходьбы, но продолжал: — А Моргенштерн… ну, он же скот, просто скот… ей вина наливает, вкусности разные даёт и лапает её за всё… понимаете, за всё… при нас с Бенишу. А она, такая, ещё и смеётся… Счастливая, падлюка. И на нас зыркает ехидно, когда это животное Моргенштерн её целует куда-нибудь в шею. Ну, ясно дело, у Бенишу от этого всего волосы на всём его арабском теле поднимаются дыбом. Он начинает реветь, как козлолось во время гона. Отворачиваться, глаза бумагами закрывать, особенно когда Розалия к нему задом становилась. А она не просто становилась, она ещё и пританцовывала… А зад у неё колышется… У-у… А позавчера Бенишу не выдержал, и когда она проходила мимо него… он её за лобок и прихватил… Так, самую малость, буквально двумя пальцами… А та вроде и не против была — хихикать стала. Хи-хи-хи такая… Чего это вы меня лапаете, господин учёный? А вот Моргенштерн хихикать не стал. Садист вонючий! Нахлестал несчастному арабу под дых, — тут доносчик всхлипнул. — А я знаю, как он бьёт, — как козлолось копытом, он же здоровый, сволочь, невероятно. И Бенишу полежать на полу пришлось. Да, полежал под столом… пока не отдышался. Потрогал, значит, эту шлюху за самое ценное. И вот тебе результат.

«Высокие, высокие отношения!».

— А я его… — продолжал Лютик, но шиноби вдруг остановился и дёрнул его за рукав… — Чего? — удивился, а может, и перепугался доносчик.

— Тихо! — прошептал юноша, а после и вовсе взял Левитана под локоть и поволок в непроглядную темноту, к кривому забору, а там потянул его вниз: присядь!

— Чего вы? Чего? — Левитан не понимал, что происходит, и уже не стеснялся бояться.

— Молчите — и дышите тихо! — отвечал ему шиноби.

И его попутчик так постарался и делать. И уже через минуту юноша услыхал из темноты скрип тележного колеса. А потом и чавкающие звуки: копыта по грязи.

Да, это была телега. Но фонаря на ней не было. Как она только шла по темноте? Ну, допустим, козлолоси немного видят в ночи. Куда она шла? Тут даже и гадать не нужно было. Там, уже далеко, в конце улицы горел фонарь. Отсюда, из темноты, он казался ярким, и освещал этот фонарь дом… ну конечно же, Моргенштерна. Телега проходила от них буквально в шести метрах, но что в ней было, юноша рассмотреть не мог. А рядом с нею шествовал возница. Нет, не ехал на телеге, а именно шёл. И его тоже молодой человек рассмотреть не мог. Но он мог услышать, как тот насвистывает какую-то песенку…

«Один, в кромешной тьме, свистит себе мотивчик. Да, хладнокровия ему не занимать!».

Телега проследовала мимо них, и тогда Левитан наконец и спросил у юноши:

— Кто это был?

— Да кабы это знать! — отвечал Свиньин и… немножко кривил душою, так как теперь у него вдруг появилась одна интересная мысль. Но озвучивать её шиноби не стал, а лишь сказал своему спутнику: — Ну ладно, далеко теперь телега, и нам свой путь уже пора продолжить.

А Левитан, вставая во весь рост и глядя в сторону уходящей телеги, тут ему и говорит:

— К козлолосю к нашему поехали. Не иначе, — несомненно, он имел в виду Фрица Моргенштерна. — Не первый раз уже вижу такое.

— И что в телеге той? И кто ей управляет? — сразу заинтересовался молодой человек. Он хотел бы найти подтверждения своим догадкам. Но Лютик сразу как отрезал:

— Даже знать про всё это не хочу!

Вообще-то то были странные слова для его-то профессии, но юноша не стал делать ему замечание на этот счёт.

Ну и когда они продолжили путь, шиноби продолжил расспросы:

— Так, значит, Моргенштерн учёного тиранил?

— Ну да… — сразу отозвался доносчик. — Это же такая сволочь, он без тиранства не может. Он хорошо, мне кажется, только к вам относится, но это потому, что боится вас.

— Вам кажется, боится он меня? — переспрашивает Свиньин.

— Ну а то… Опасается, конечно. Вас же убивать нельзя, вы посланник… Попробуй вас только тронь… Международные отношения, и всё такое… А вот вы-то запросто можете ножом пырнуть. Вам всё равно за это ничего не будет, — поясняет Люцифер-Маркус Левитан. — Хорошо всё-таки быть дипломатом, — и он продолжает: — Да и араб вас боится… Ага, побаивается.

— Бенишу тоже? — удивляется Ратибор. Он считал, что учёный не должен его бояться, а наоборот, должен быть ему благодарен. Да и радость сегодня при встрече Рафаэль проявлял весьма натурально.

— Конечно, боится, — сообщает ему доносчик. — Он так рад был, что вы куда-то уехали, всё спрашивал, опасные ли места вокруг Кобринского, всё надеялся, что вы не вернётесь. Это и козлолось-Моргенштерн заметил, а ещё он мне сказал, что Бенишу специально затягивает свои изыскания.

Всё это было так неожиданно для юного шиноби, и он восклицает негромко:

— С чего бы вдруг?

— Да он думает, что вы его обратно на нары отправите, когда он закончит, — поясняет Лютик. — Ага… Ему Моргенштерн об этом говорит. Так и говорит: как только, говорит, всё будет понятно с тетрадями, тебя, араб, убийца, ну то есть вы… говорит, что вы Бенишу отправите к куму, дальше чалиться, чтобы не делиться с ним. Говорит ему: скрипач не нужен, что он только лишнее топливо жрёт, и при этом ржёт, гад. А араб пото́м обливается по́том… Сидит сознание теряет. А Фрицу весело… Ну, конченый же садист, сволочь поганая.

Тут шиноби начинает понимать, что ему непременно нужно поговорить с учёным. И сворачивает к дому Лютика, хотя сначала ему нужно было в центр города.

— Вы ко мне? — радуется тот.

— Нам по пути почти, я провожу вас.

Но когда они добираются до дома Левитана, тот, так и болтавший всю дорогу, сообщает молодому человеку:

— О, араб спит уже. Думал, он мне дверь откроет. Придётся опять через окно лезть. Мамаша точно мне открывать не будет.

Бенишу спал. И, чуть подумав, Свиньин решил его не будить, а встретиться с ним завтра.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать первая ⠀⠀

Проблемы, проблемы… Ему нужно было провести беседы с участниками этой его затеи с тетрадями. И с Моргенштерном, и с Бенишу… Уж больно разные люди. Надо было как-то их объединить, собрать в группу единомышленников, которыми они до сих пор так и не стали. И в этой ситуации ему мог быть полезен, казалось бы, такой бесполезный человек, как Левитан. А может быть, даже и так неожиданно появившийся в их коллективе проктолог. В общем, куча всяких мыслей роилась у него в голове, к тому же ему уже хотелось спать, но у него было ещё важное дело, и поэтому молодой шиноби поспешил не к воротам поместья мамаши Эндельман, а в центр города — на танцы. И уже через несколько минут быстрой ходьбы Ратибор шагал по улице Скользких Лещей на звуки музыки и приближался к одинокому фонарю. Да, он шёл в клуб любителей танцев «Весёлый ногодрыг».

Шиноби, как и положено, несколько минут наблюдал за тем, что творится у входа, из темноты одного переулка. Но у клуба всё было нормально и естественно, люди выпивали перед танцами, смеялись, пританцовывали в предвкушении. Двое господ даже сошлись в непримиримом соперничестве за право продолжить свою эволюционную линию с одной ещё не старой гражданкой. И та попискивала от восторга, когда джентльмены принялись с алкогольным энтузиазмом хватать друг друга за грудки и наносить друг другу удары по раскрасневшимся от возмущения физиономиям. То есть всё у клуба как обычно. И тогда шиноби вышел из своего укрытия и, оплатив проход, поднялся в танцзал.

И там тоже было всё как обычно, балалаечники просто рвали свои струны, выдавая старинную, народную и залихватскую песенку «Ах, вернисаж, ах, вернисаж». Люди в центре зала неистово заходились в танце, едва не падая на пол. И поглядывая на всё это буйство, шиноби прошёлся по периметру зала и дошёл до стойки буфета. Он делал вид, что интересуется лишь танцами и танцующими, хотя глазами искал Сурмия. Но не найдя его, уселся на скамейку у стены, надеясь, что вскоре тот появится. Но появился отнюдь не резидент. И минуты не прошло, как рядом с ним на лавку плюхнулось грузное тело, обдав Ратибора знакомой волной браги и чеснока. И сердце молодого человека похолодело ещё до того, как он взглянул на соседа, и даже до того, как он услыхал уже знакомое:

— Здоровеньки булы, гарный хлопчик.

Да, это был сам Дери-Чичётко. Свиньин уставился на него с неподдельным удивлением, и это удивление, кажется, забавляло его старшего коллегу; и для усиления этого смешного чувства Тарас и говорит ему:

— А мне тут все говорят: наш гарный парубок частенько ходит на местные танцы. Вот я и решил побачить, шо тут за танцы такие… И что же, танцы-то неплохие. Бабёнки, правда, тут рвань… Старьё, в основном, ну так это провинция, чего тут ещё искать… Но вот атмосфера… Это да — гарно, гарно… Тебе тоже весело, а, хлопчик? Весело?

— Угу, — машинально кивнул ему молодой человек.

— Я ещё поспрашивал людишек, что тебя знают, — продолжает Дери-Чичётко, — а они все в один голос мне говорят, что хлопец наш на танцы-то ходит, вот только не танцует никогда, — он снова улыбается. — На танцах не танцует. Баб тоже не пользует, ни с кем из них не общается даже… Вот я и захотел узнать: чего ты сюда ходишь? Как говорится: на кой?

— М-м… — тянет Свиньин. Вот это был вопросик! Что называется, не в бровь, а в глаз. Танцы были прекрасным местом для встречи с резидентом, но это до тех пор, пока кто-то не начнёт тут разнюхивать. И единственное, что он смог придумать в этом случае, было: — Я хожу сюда музыку послушать, — а сам при этом ещё и думал, продолжая удивляться: «А что это за люди ему могли рассказать, что я тут не танцую? Левитан не мог, он сюда не ходит, тут вход платный… Неужели Моргенштерн? Неужели они знакомы? Или… или он меня просто развёл, взял, как говорится, на понт, и я сразу так и повёлся?!». И он добавляет: — Ещё для смены обстановки.

— А-а, — понимает Дери-Чичётко и кивает юноше, — для смены обстановки, — и тут он смеётся, обводя рукой зал: — Бачу, бачу… Тут и вправду душевненько.

Ратибор, чувствуя, что он ему не очень-то верит, продолжает:

— Дела меня на службе утомляют сильно, хочется посидеть спокойно, послушать музыку, поглядеть на радостных и пьяных людей.

— А, на пьяных, значит, любишь глядеть? А сам при этом горилки не употребляешь? Странное дело, — продолжает старший коллега, а сам откровенно посмеивается. — Скажи мне про такое кто другой — ни, я б ни поверив! Но раз ты говоришь… то конечно… Мы же коллеги, люди одного цеха, почти что браты. Да?

— Да, — чуть сконфуженно ответил Свиньин, но не потому, что Тарас ему не верил, а потому, что этот, что уж там говорить, не очень-то приятный коллега доставлял ему массу беспокойства. Ведь намёки Дери-Чичётко были юноше весьма понятны. Тот вовсе не зря сюда пришёл. Он был близок к тому, чтобы вычислить связного Ратибора. И поэтому молодой человек решил как можно быстрее отсюда убраться. А в это время как раз закончился быстрый танец, и музыка стихла, балалаечники переводили дух и стирали с лиц пот большими платками. Тут появилась заводная горбунья в блестящем платье, она потрясла маракасами и прокричала:

— Танец медленный, — и как только зазвучали первые аккорды, она запела, весьма неплохо:

«Меж нами памяти туман, ты как во сне-е… Ты как во сне-е…

Наверное, только дельтаплан поможет мне-е… Поможет мне-е…».

И пары, что были на танцполе, стали медленно кружить под музыку, а другие, что сидели у стен, поспешили в центр зала, держась за руки. И тут вдруг он увидал… Нину-Жанну-«фигура песочные часы», она уверенно тащила на танцпол какого-то мужичка. И её появление было так не вовремя. Не дай Бог Нина увидит юношу, не дай Бог как-то поприветствует его. И это, конечно, не ускользнёт от внимания Тараса. А дальше… ОН НАЧНЁТ ВСЁ РАСКРУЧИВАТЬ и с высокой вероятностью узнает про Сурмия. Что шиноби с ним знаком. Разнюхает, раскопает всё… Просто для того чтобы молодой коллега понял, на что он способен. И чтобы был посговорчивее. Хорошо, что Дери-Чичётко в это время отвлёкся от Свиньина и стал с ехидством смотреть то на певицу, то на оркестр, то на танцующих. Кажется, всё это искусство и всё веселье не очень-то его трогало, так как он потряс головой и с сожалением спросил у молодого человека:

— Тю-ю… А гопак тут не танцуют, что ли?

И Ратибор понял, что это лучшая минута для прощания, песня как раз навевала нужное настроение, и тогда он встал и сказал:

— Мне жаль, коллега, с вами расставаться, но, к сожалению, уже пора, пора, дел завтра масса с самого утра. И дела такие…

— Ты куда? — изумился Тарас. — Погодь… погодь… Куда ты? Мы еще не поговорили. Я же ещё хотел поговорить с тобой о нашем деле… Есть у меня думки, что тебе бы их послушать, парубок… Оно не помешало бы. Для разума, — он даже надумал схватить юношу за рукав, но был недостаточно проворен для этого.

«Нашем? Нашем деле? Думки для разума?».

Свиньин легко избежал захвата. Нет, из клуба нужно было уходить, и побыстрее, а то думок у коллеги будет ещё больше. Ратибор несколько секунд пытался в клубном полумраке рассмотреть своего собеседника, а после и добавил:

— Мне жаль, коллега, но сегодня уже поздно. А завтра, если вам угодно будет, то можем с вами переговорить, — и закончил твёрдо: — Завтра.

— А где? Где завтра встретимся? — Тарас снова пытался схватить его за руку, говорил ещё что-то, но юноша его уже не слушал, а шёл к выходу.

«С его талантами он сам меня найдёт, уж в этом сомневаться нет причины».

⠀⠀

⠀⠀

Этот, казалось бы, безобидный разговор в танцевальном клубе не давал ему покоя всю дорогу до дома. Мало того, он не шёл у него из головы и утром, когда Ратибор собирался во дворец. Размышления о деятельном старшем товарище, так нежданно свалившемся на его голову, не покидали юношу даже тогда, когда он уже расхаживал перед ещё запертыми дверьми приёмной домоуправа. В общем, появление настырного и деятельного Тараса на самом деле было проблемой, от которой он не мог просто так отмахнуться. Судя по всему, старший товарищ каким-то своим внутренним чутьём ощущал вероятные большие деньги, и посему просто так отступать, уезжать из Кобринского не собирался. Нет, он и не думал уезжать, а намеревался сидеть в городе и предпринимать разнообразные усилия до тех пор, пока не окажется в доме у Моргенштерна на равных правах с ним. Если дельце с Кубинским не выгорело, то почему бы ему не найти дельце получше? И он такое дело нашёл… И если в том будет необходимость, использует и шантаж, и угрозы, и интриги. И теперь юноша, остановившись у большого окна с треснувшим стеклом, рассеянно глядел, как пытмарки с яркими волосами и в мешковатых одеждах мыли пол длинного коридора, а сам при том никак не находил решения этого вопроса. Лишь один вариант приходил к нему на ум. Он понимал, что ему ничего не оставалось, кроме как пойти за советом к Сурмию. Советом? Юноша прекрасно понимал, что Тарас генерирует для резидента угрозу, привлекая к Свиньину излишнее внимание своей бурной деятельностью. Да просто одним своим присутствием. И вся неприятность этой ситуации была в том, что Дери-Чичётко приехал сюда; и то, что, приехав, он суёт нос, куда ему совать не следует, — всё это заслуга или вина, это уж как посмотреть, самого Свиньина. Да, именно так: не влезай посланник в чужие разборки, не организуй он исследования всяких тетрадей, а занимайся только тем делом, для которого его сюда прислали, то Тарас в этом славном городе, возможно, никогда бы не появился. А если бы и появился, то проблем для Сурмия и всей его резидентуры уж никак бы не представлял. В общем, молодой человек понимал, что это он, хоть и не специально, но соорудил для Сурмия потенциальную угрозу. А значит, разговор с резидентом предстоял неприятный, но он был необходим. И как предупреждение Сурмия, и как форма поиска выхода из сложившейся ситуации.

От этих мыслей его отвлекли появившиеся в коридоре молодые господа в ярких халатах и меховых шапках. Они группкой в семь человек шли, весело обсуждая что-то, и при этом поглядывали на посланника. И Свиньину показалось, что его присутствие портит господам то хорошее настроение, которое обычно бывает у людей после прекрасного завтрака. Но это мало заботило юношу. И он, оторвавшись от окна, направился к дверям приёмной, которую секретари в это время как раз отпирали.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать вторая ⠀⠀

Свиньин не собирался тянуть или миндальничать. Он, стоя у дверей, подождал, пока все секретари войдут, и уже хотел пройти за ними, но тот хлипкий молодой человек, что заходил последним, вдруг решил захлопнуть за собой дверь перед носом посланника. Вот только теперь, с учётом настроения шиноби, тому было вообще не до политесов. И он не позволил захлопнуть дверь перед своим носом, а, взявшись за ручку двери и приложив силу, потянул или, вернее сказать, дёрнул её на себя. И дёрнул так, что худощавый секретарь вылетел к нему в коридор, едва не потеряв свой штраймл.

— Да ты что творишь, гой?! Офигел совсем? — заверещал он, да так, что все остальные секретари обернулись на дверь. А все пытмарки-уборщики перестали мыть коридор.

Но юноша, не теряя самообладания, и говорит секретарю, поправляющему свой головной меховой убор, причём говорит это громко, едва ли не кричит, и при этом весьма выразительно:

— Вчера предложено мне было явиться поутру, и я явился. Один из вас мне обещал вчера, что утром сообщит мне время, когда я встретиться смогу с домоуправом. Я знать хочу, когда назначат час!

Это его поведение ошеломило секретарей, и они стояли в нерешительности и переглядывались, а Ратибор, воспользовавшись их заминкой, вошёл в приёмную и, найдя вчерашнего секретаря, подошёл к нему весьма близко и, заглядывая в его лицо, поинтересовался:

— Так вы мне сообщите время иль снова ждать предложите до завтра?

— Чего ты орёшь-то? Откуда я знаю?! — воскликнул тот немного озадаченно. — Я сам не знаю… Болеет домоуправ, и мне не сказали, когда выздоровеет, — и он, приходя в себя от первого удивления, продолжил: — Орёт ещё такой, обнаглел уже, гой хренов.

На что юноша ему и говорит, вернее, едва не кричит ему в лицо:

— Мне надоели ваши оскорбления! Вы всё ещё никак не уясните, что я здесь представляю славный род и что моё долготерпенье — не признак слабости, а признак доброй воли, которую вы топчете со смехом. Я хамство ваше долго покрывал, но вот теперь уже терпеть не стану; сегодня же я сообщу начальству, что вопиющее терплю пренебреженье, ничем не спровоцировав его. Вам ясно, что теперь в ответе вы за каждую насмешку надо мною?

— Да не знаю я, когда появится Бляхер, — восклицал опять растерянный секретарь, на этот раз уже без какой-либо наглости, а скорее с обидой.

Возможно, это и было нужно Свиньину, и он деловито продолжил, чуть понижая тон:

— Раз нет домоуправа, я хотел бы увидеть тех, кто мне его заменит, кто будет компетентен в этом деле, кто будет в этом деле пол-но-мо-чен! Я знать хочу, когда уже случится акт передачи тела, за которым семейство Гурвицев меня сюда прислало. Мне отговорки слышать на-до-е-ло! Терпеть затяжек больше я не стану. И требую конкретного ответа: мне назовите дату ритуала, когда в бальзам уже погрузят тело, которое потом передадут мне. Коль вы не назовёте мне конкретной даты, я Гурвицам немедля сообщу, что тело мне отдать вы не хотите и что бессмысленно моё здесь пребыванье. Я изложил доступно, я надеюсь?

— Не знаю я дат!.. — восклицал секретарь всё ещё обиженно, — Откуда я могу их знать? Я просто первый секретарь управдома, я сообщу в Верховный раввинат, что ты тут устраиваешь… — тут он передумал говорить очередную грубость и закончил: — …что ты настаиваешь на датах.

— В Верховный раввинат? Хорошая идея, — Ратибор сразу стал мягче, — того я жду с великою надеждой. Возможно, мудрецы решат проблему эту. Я в случае таком прощаюсь с вами, но завтра поутру приду сюда и буду услышать рад какую-либо новость, которая подвинет дело с места.

После он поклонился и вышел. Все секретари как один провожали его взглядами, полными ненависти, но вот только никто на этот раз не хихикал ему в спину и вообще, пока он не покинул приёмную, не издал ни звука.

«Притихли идиоты злые, и хорошо, теперь пусть разговор наш начальству своему передадут! Пусть те уже поймут, что дело нужно сделать, пусть наконец принять решатся то, давно уже что стало неизбежным».

Он вышел на улицу, и ему стало немного легче; теперь и мысли о нежданно приехавшем старшем коллеге уже не были так неприятны. И шиноби покинул поместье и быстрым шагом направился в одну забегаловку, где позавтракал шавермой с жирной барсулениной и чаем. Завтрак был питательный и вкусный. И его настроение улучшилось ещё немного. Конечно, молодому человеку хотелось быстрее встретиться с резидентом, но днём этого сделать было никак нельзя, нужно было ждать темноты, тем более что к нему опять было приставлено наблюдение, и сегодня за ним следила усердная женщина, которую он легко узнавал на улице по заметной величины заду, хотя та всё время меняла облик.

В общем, у него было время, чтобы заскочить домой к Люциферу Левитану, хотя он сам был ему не очень нужен. Сейчас юноша хотел потолковать с учёным, чтобы, как говорится, из первых уст, в приватной обстановке выяснить, что тот думает о тетрадях в частности и о дальнейших перспективах дела вообще. И вот, меньше чем через полчаса, шиноби стоял у дома доносчика и стучал в дверь. Как это ни странно, ему открыли почти сразу, и открыл дверь сам Левитан.

— А, синоби, вы?

— Я вижу, вы не на работе? — удивился юноша.

— Да неохота что-то… устал… — отвечал ему Лютик и морщился; он был трезв, небрит и в плохом настроении, — никуда эта работа на хрен не денется, всё равно её всю не переделать, дураков и болтунов всех не вывести, как инквизиция ни старайся, так что пойду попозже сегодня. А вы чего ко мне?

— А я хотел с Бенишу поболтать. Надеюсь, я его застал, он дома?

— У себя, Моргенштерн всё равно до обеда его к себе не пускает. Эта сволочь дрыхнет, — отвечал юноше доносчик.

«И то не удивительно, раз ночью к нему телеги тайные приходят. Он до утра телеги принимает и отсыпается потом аж до полудня».

— Пойдёмте к нему, — говорит Левитан и приглашает юношу пройти. Они подошли к лестнице, рядом с которой красовалось одноногое чучело известного когда-то певца, и тут из-за двери на втором этаже раздался грохот. Левитан остановился и крикнул немного устало:

— Мама, ну что там у вас опять?

Но ответа не последовало. Левитан отошёл от лестницы и подошёл к двери. Он постучал: — Мамаша! — потом хмыкнул почему-то удовлетворённо. И когда юноша поднялся вслед за доносчиком, он услышал негромкое:

— Репрессии… Репрессии… Репрессии… Ку-ку-ру-за-а… — это говорила, чуть растягивая слова, мама Левитана.

— Мама, прекратите это! Мы его потом не выгоним, придётся приглашать раввина для ритуала, а это стоит денег… больших денег. Мама, вы слышите меня?

— Репрессии… Двадцатый съезд… Культ, культ, культ… — доносится из-за двери монотонное.

— Что происходит там? — интересуется Свиньин.

— А происходит там деменция у моей мамаши, эта старуха опять вызывает дух Хрущёва, — морщится Левитан. Он вздыхает.

— Хрущёва? — удивляется Ратибор. — Но зачем он ей?

— Да он один, кого она может вызвать, никто из нормальных к ней не является, понимают, с кем имеют дело, а этот шалопут и сам такой же, как и она, вот и приходит, таскается потом по дому. Пугает меня… — и когда Левитан, взглянув на юношу, понял, что тот не очень-то в это всё верит, продолжил: — Она всё хочет узнать у Хрущёва, когда я её убивать буду, — взгляд Ратибора красноречив: «Убивать?». И Лютик поясняет: — Ну, чтобы домом завладеть.

И тут вдруг за дверью слышатся лёгкие шаги, потом дверь отворяется, но только на ту ширину, что позволяет дверная цепочка, и в проёме появляется маленькое лицо старушки; и она говорит серьёзно, обращаясь как раз к Свиньину:

— Когда мой муж сказал, что завещает мне замороженную сперму, я поняла, что денег уже больше не будет. И что этот дом — это мой последний и единственный актив.

Тут Левитан указал на неё рукой: ну, что я вам говорил? А женщина продолжила:

— И с тех пор я веду бой не на жизнь, а на смерть с этим вот негодяем. И каждый день мне даётся немалой кровью.

— Мама! — воскликнул доносчик. — Вы своим слабоумием сейчас позорите перед приличными людьми не только себя, но и меня. И меня, мама…

— С каких это пор у тебя, Марик, гои стали приличными людьми? — резонно заметила его мамаша и прежде, чем он успел что-то ответить, захлопнула дверь. И уже оттуда сообщила: — А этому приятелю своему, убийце, скажи, что деньги за комнату уже закончились, пусть продлевает, иначе я его сефарда выселю под дождь.

— Ну, что я вам говорил? — произнёс Левитан и стал подниматься вверх по лестнице. — Киньте ей монетку под дверь, иначе она и вправду араба выселит.

Вообще-то деньги у шиноби потихонечку заканчивались, но он нашёл четвертак и поступил с ним так, как было предложено: прошу вас, мадам.

Рафаэль Бенишу встретил их с видом человека, которого застали врасплох. Борода всклокочена, глаза бегают… Он спешно застилает постель.

— Что с вами, друг мой? С вами всё в порядке? — поинтересовался юноша. — Быть может, мы не вовремя зашли?

— Да это… да нет… всё нормально, просто неожиданно всё… — мямлит Бенишу и предлагает гостям сесть.

— Я только что продлил аренду, — продолжает юноша, усаживаясь на край кровати.

— Да? Прекрасно, прекрасно, спасибо вам — отвечает учёный, присаживаясь на подоконник. Видно, весть о том, что Свиньин продлил аренду, его немного успокаивала. Но молодой человек решает, что лучше ему говорить с учёным с глазу на глаз, так тому будет легче. И тогда юноша обращается к Левитану:

— Вас, Люцифер, я попросил бы нас оставить.

— Меня? — удивляется Левитан. И говорит: — Убийца, да я же за вас, я же молчок, я же могила. Никому ни слова! Зуб даю!

Бенишу только качает головой по этому поводу: ну пипец, вот балабол! А юноша доносчику и напоминает:

— А как тогда о нашем деле узнал инвестор Левинсон? А как о том узнал Дери-Чичётко?

— Ой, ну ладно вам, — Левитан машет рукой, но так как и шиноби, и учёный выжидательно глядят на него, он нехотя движется к выходу и закрывает за собой дверь. И когда Бенишу хотел начать говорить, Свиньин молча показал ему сначала: молчите, а потом указал на дверь. И тогда учёный тихонечко, на цыпочках, подходит к двери и… резко распахивает её… Конечно же, за дверью находится Лютик-Марик в неестественной позе. И после секундной паузы он заявляет:

— Я просто уронил тут… что-то… Ухожу уже.

Бенишу молча закрывает дверь, подходит к кровати, присаживается рядом с молодым человеком, и уже тогда тот тихо спрашивает у него:

— Ну, как у нас дела? Мне Моргенштерн сказал, что наше дело движется к развязке.

— Движется, движется, — соглашается Бенишу и вдруг говорит: — Уже в общем-то и развязалось, — и в ответ на непонимающий взгляд молодого человека он поясняет: — Я всё уже закончил, но только не говорил Моргенштерну, хотел вас сначала дождаться.

— Решенье это мудрое, согласен, — кивает юноша, но его теперь интересует другое. — Теперь я жду решение эксперта, в тетрадях тех есть смысл и перспектива?

— Есть, есть, — отвечает учёный. — И смысл, и перспектива, всё есть. Это не фуфел, это точное описание сложного технологического процесса. Всё это написано человеком, несомненно, знающим. Понимающим тему, — и тут он делает паузу. — И, кажется, наш дорогой Фриц об этом догадывается.

— Мне любопытно, что вас натолкнуло на мысль подобную? Вы можете ответить? — спрашивает Свиньин.

— Да уж могу… — говорит Рафаэль. — Ну хотя бы то, что он последние два дня не позволяет мне забирать мои записи, мои конспекты, что я сделал, пока работал над тетрадями.

— Ах вот как?! — удивляется шиноби. Да, это серьёзная причина думать, что Фридрих Моисеевич начал понимать ценность своих тетрадей. — И что же он сказал? Как объяснил вам этот свой поступок?

— Как объяснил? — Бенишу усмехнулся. — Да как эта сволочь вообще что-то объясняет? — спрашивает учёный и тут же сам отвечает на свой вопрос: — А никак. Так и говорит: записочки свои оставил тут и пошёл на воздух без них. Я ему говорю: послушайте, я с ними ещё и утром работаю. А он: ничего, утром отдохнёшь, а работать сюда приходи. Так и не позволил мне взять записи, подонок. Это, скажу я вам, — звоночек.

— Звоночек? — переспросил юноша, ещё не понимая, куда клонит Бенишу. — Что это за звонок, прошу вас, поясните.

— Да как же! Это же всё прямо на виду, — удивляется учёный такой непонятливости своего собеседника. — Мы ему провели бесплатную экспертизу, а он теперь пригласил инвестора… — тут Рафаэль склоняется к шиноби и говорит проникновенно: — Теперь вы и я ему больше не нужны. Теперь ему и так понятно, что тетради не фуфел, не подделка… И это он инвестору почти доказал. Тот теперь каждый день к нему приходит, да ещё и тратится, обеды для всех заказывает. Этот проктолог уже думает, что дело верное.

Юноша молчал. В самом деле, над словами учёного нужно было задуматься. Запросто могло оказаться, что Бенишу прав. И появившийся инвестор, и запрет на вынос конспектов из дома только подтверждали это предположение. А учёный тут и добавляет:

— Он сказал — пару дней назад, когда вы ещё не вернулись, — напился опять и говорит, обнимая проктолога: хорошая у нас компания собралась, а больше нам никто и не нужен. И засмеялся ещё. А я тогда подумал: вот вдруг Моргенштерн от вас избавится как-нибудь, а уж от меня-то… — он машет рукой, — меня опять на нары отправит. Доносчик-то у Моргенштерна, считай, свой, ручной, — Бенишу кивает головой на дверь комнаты, — ему только донос чиркнуть — и я снова в тюрьме. Знаете, господин посланник, может, мне лучше сбежать? Сегодня. Ночью. Я ведь вам всю работу сделал, как обещал.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать третья ⠀⠀

Но Свиньин не торопился, он был из тех людей, которые не спешат принимать необдуманные решения; он сидел, скосив глаза на собеседника, и говорил тому:

— Мне кажется, что вы со мною решили слишком рано распрощаться. Я здесь ещё пока, и в полных силах, и вам, как вижу я, никто не угрожает. С тетрадями нам нужно разобраться, всё взвесить и решение принять, а уж потом и сами вы поймёте, что делать дальше вам — остаться в деле нашем или покинуть тихий городок.

— Ну, экспертное заключение я, конечно, вынесу… — соглашается Бенишу. И тут вдруг сообщает, — но то будет не совсем объективное решение. Ведь главной тетради мне так и не предоставили. И весь процесс я точно описать не смогу… Надеюсь, вы это понимаете?

— Понимаю, — кивает Ратибор. — Я к этому готов был сразу, и Моргенштерн меня о том предупредил.

А учёный тут ему и говорит:

— А я думаю, что четвертая тетрадь у Моргенштерна.

— Ах вот как? Это интересно. И для гипотезы такой, надеюсь, и основания у вас найдутся?

— Основания найдутся, а доказательств, конечно, нет, — отвечает ему Бенишу задумчиво почёсывая горло под бородой. — И я, и наш уважаемый проктолог считаем, что четвертая тетрадь у него есть. Но он нам её не хочет показывать. Если я дам заключение, что это серьёзная работа, он, как я уже вам говорил, не будет в нас во всех нуждаться. Вот и ждал я вас, посоветоваться хотел с вами. Может, пока не будем говорить ему, что тетради — это не фуфел? Я начну мямлить, что сам не могу понять, что нужно ещё подумать…

— Допустим, мы затянем время, — соглашается Свиньин, — но что с того иметь мы будем?

И тогда Бенишу, чуть помедлив, словно собираясь с мыслями, начинает говорить с жаром — сразу видно, он обдумывал всё, что собирался сказать, уже не раз:

— Я думаю, тетрадь… главная тетрадь… она у него там, в комнатах, куда он никого, кроме этой своей шалавы Розы, не пускает. Он ведь всегда запирает дверь в комнаты на ключ, нас держит в этой прихожей-столовой, — здесь учёный косится на дверь и переходит вообще на шёпот. — Этот подонок Левитан говорит, что там, в комнатах, у Фрица есть несгораемый шкаф. А я сам видел на груди у него ключ. Он носит его на верёвке, ключик тот непростой: небольшой, но сложный. Когда Моргенштерн сильно ужирается грибами, ему становится жарко, он расстёгивает ворот рубахи, и становится виден шнурок, на котором висит ключ, — тут он начинает говорить ещё тише: — Я уверен, главная тетрадь у него под замком, а эти три он дал нам только для анализа.

«Возможно, прав учёный многоумный. И что же в случае подобном он хочет предпринять? Что предложить желает? Хотя и так уже становится понятен бег мысли, что рождён его сознаньем».

И юноша не ошибся, так как Бенишу, после глубокого вздоха, продолжает:

— Я думаю, если мы завладеем тем ключом… ну, что с груди Моргенштерна… мы сможем получить всю эту технологию, — и он добавляет с придыханием: — Технологию получения сыворотки вечной молодости.

— А это будет именно она? — так же тихо интересуется Свиньин.

На этот вопрос Бенишу даже не отвечает, а лишь многозначительно кивает головой. Трижды кивает. То есть на этот счёт у него вопросов уже не осталось.

«Ну что ж, я это и хотел узнать, — размышляет юноша. — И это, вижу я, лишь первый шаг в извилистом пути неблизком».

А потом он и спрашивает у своего такого умного собеседника:

— А как же тем ключом нам овладеть? У вас, быть может, план уже сложился?

И тут учёный, только что шептавший слова с горящими глазами, сразу стушевался, стал мять ладошки и говорить вовсе без всякой уверенности:

— Ну, понимаете, я же учёный, а вот это всё… Я имею в виду, подобные вопросы… ну, про ключ… мне кажется, лучше решать вам. Вы же специалист… У вас там свои способы.

— Ну, способы у нас, допустим, есть, — соглашается молодой человек. — Но что при этом делать с Левитаном, как он на это поглядит? И, видно, строя эти планы, вы про его профессию забыли.

— Да что вы! — воскликнул Бенишу. — Он будет только рад, если кто-то… — тут учёный запинается, — ну, если ключи от комнат и несгораемых шкафов окажутся у нас в руках. Мы уже думали об этом! Так что… мне кажется, с Левитаном всё будет хорошо.

— Вы думали? — замечает юноша. — Позвольте же узнать, с кем вам пришлось обдумывать всё это?

Он внимательно смотрит на учёного, не сводит с того глаз, и под этим взглядом тот начинает мяться:

— Ну, в основном я один всё придумал.

— Но, видно, не совсем, — подсказывает ему Свиньин. И так как Бенишу продолжает мяться, юноша настаивает: — И кто же в размышленьях вам помог? Быть может, это наш инвестор щедрый, что к нам недавно присоединился?

И тогда учёный кивнул головой, не очень уверенно или даже нехотя: ну да, это мы с ним про это думали; и после он добавил:

— Он даже говорил, что мог бы выписать премию за это дело. Разумную премию.

— Ну разумеется, — понимает шиноби с некоторым скепсисом. Теперь общая диспозиция в коллективе ему приблизительно понятна. Но учёный не совсем правильно распознаёт его настроение и решает немного вразумить молодого человека. Капельку мотивировать его.

— Вы знаете… насчёт Моргенштерна… Это такая подлая свинья, такая свинья… — он даже морщится от отвращения. — И дело тут не в Гиммлере, что висит у него на стене, Гиммлер и вправду был незаурядной личностью и первоклассным организатором сложных социальных проектов. Дело в том, что он подонок и садист! Вы же видели, как он над всеми издевается… И я не про этого уродца… — Бенишу кивает на дверь, явно имея в виду Левитана. — Я говорю про нормальных людей. Он над ними тоже измывается зверски.

И тут шиноби заинтересовался:

— И над нормальными людьми он так же издевался?

— Ну конечно! — едва не кричит учёный, но тут же, спохватившись, смотрит на дверь и на секунду замолкает. — Моргенштерн — это же такая зловонная сущность… Просто лазазелев кусок хара (чёртов кусок фекалий)… уж извините, но не сдержался. Он постоянно приглашает эту фреху (шаболда, хабалка) к себе и поит её водками и ликёрами, и беспощадно приходует её в спальне, — и тут его глаза воспылали гневом. И он снова не сдержался. — Но я же всё слышу! Каждый стон этой осатанелой шармуты (прошмандовка, шалава). Нимфы в самом дурном смысле этого слова. А она стонет и стонет… Ахает, охает, повизгивает! Понимаете? А если ещё и Левитан присутствует в столовой, то он, слыша всё это, начинает подвывать от своей неразделённой любви. Плачет и проклинает её за распутство. Понимаете? Этот дебил проклинает шармуту за распутство! — учёный качает головой. — А потом она выходит к нам… Он её выводит, пьяную и счастливую… И при этом он не даёт ей одеться, вы понимаете? Она выходит в неглиже… кружева там всякие, комбинации короткие… и понимаете каково и мне, и Левитану при этом? Тот в неё влюблён, я уже давно в тюрьме… а там с женским обществом… сами понимаете. Когда она садится, знаете так — ногу на ногу, а ноги-то у неё голые, волосы распущены, грудь едва прикрыта тканью… И сидит, значит, пьёт отвар дурманящий, на нас с Левитаном глядит и улыбается… Господи, как она прекрасна. А этот подонок Моргенштерн заявляет нам: «У нас как в хреновом стриптизе — смотреть можно, трогать нельзя!». И смеётся потом. А ведь она ещё и встаёт, ходит… туда-сюда, туда-сюда… Поворачивается к нам спиной. О, вы же понимаете меня? Её эта рубашечка едва прикрывает её ягодицы. А женские ягодицы… это страшная сила. Непреодолимая. У меня же стенокардия начинается, давление, я уже не молод, я в тюрьме половину здоровья растерял, у меня круги перед глазами, тут ещё и Левитан воет не хуже пеликана на болоте. Я не мог сдержаться… А этот потом меня избил самым жесточайшим образом и ещё говорил после этого: «Учёный вроде, а придурок». Мол, я слов человеческих не понимаю. А я всё понимал, просто это было… — Бенишу хлопает себя ладонью по груди. — Это же невыносимо. Рука сама тянулась. Я не мог себя контролировать, а он всё это знал, он всё это спровоцировал для своего удовольствия. И главное, они с этой распутной женщиной продолжают всё это, им обоим это нравится, понимаете? — тут он перевёл дух, посмотрел в потолок, судя по всему, отгоняя от себя какие-то видения, а потом и подвёл итог своей убедительной речи: — В общем… вы окажете большую услугу — не только нам всем, но и всему местному обществу, а может быть, даже и всему человечеству… — он на секунду замолкает и находит нейтральное выражение: — Если заберёте у этого негодяя ключ.

⠀⠀

⠀⠀

Шиноби ничего не стал обещать сему многоумному мужу. А сказал лишь, что подумает. А тот в свою очередь сообщил, что по утрам Моргенштерн либо отходит от своих бесконечных пьянок, либо чем-то занят и что до обеда к себе не пускает; поэтому шиноби, чтобы не таскаться по кабачкам и не тратить деньги, решил вернуться к себе и поваляться на кровати, подумать над складывающейся ситуацией. Но подумать ему не дали: едва он скинул свой армяк, едва улёгся на кровать и стал несфокусированным взглядом обшаривать потолок с висящим на нём наблюдательным глазом, как Муми, проходившая мимо окна, вдруг вскрикнула:

— К вам идут!

И такой был у неё испуганно-удивлённый тон, что молодой человек не стал интересоваться у ассистентки: кто там идёт? А решил встать и сам взглянуть в окно. И взглянул. Да, это шли к нему. Четверо людей самого наипочтеннейшего вида неспешно, несмотря на дождик, направлялись к его резиденции по дорожке из песка. И одного из них юноша уже знал. То был талмид хахам (толкователь мудростей) ребе Рене бен Абидор мудрый, один из членов комиссии, что допускала юношу в подвалы поместья. Все остальные следовавшие к его дому господа были не менее бородаты и важны. Их шляпы, лапсердаки, полосатые талиты (молитвенные платки) с цицитами (кистями) ничем не отличались от одежды ребе бен Абидора, и уже по одежде юноша сразу понял, что направляется к нему делегация, очень даже официальная.

«Ну что? Лёд тронулся? Идут сказать мне, что ритуал уже готов и вскоре я буду приглашён на опусканье останков бренных в крепкую колоду и погружение их в освящённый мёд? Неужто наконец дождался я?!».

А тут Муми уже принесла ему его армяк и держала так, что юноше оставалось только вставить в рукава руки. А когда он надел его и опоясался кушаком, подала ему вакидзаси и сугэгасу. В общем, господам раввинам, с их неторопливостью, нужно было пройти ещё немало, а он уже вышел на крыльцо и ждал их при полном, что называется, параде, раздумывая, пойти ли вперед, к раввинам навстречу, или остаться возле дома. И всё-таки Ратибор решил дождаться их, чтобы они не подумали, что он вышел специально, так как не хочет пригласить их в своё жилище. А меж тем раввины, негромко переговариваясь, подошли к нему и не ответили на его поклон даже подмигиванием. И тогда Ратибор говорит этим почтенным людям, указывая на дверь:

— Прошу вас, господа, пройти ко мне в жилище, иначе от дождя промокнем мы.

Уважаемые люди стали переглядываться, а после смотреть на молодого человека с явным пренебрежением или даже презрением, а потом один, самый изящный телом из пришедших, и отвечает ему:

— Из-за тебя, грязного, нам и так пришлось очищать нашу столовую и проводить обряд капарот, потому что многие истинные люди не могли есть в помещении после того, как ты там сидел и жрал.

— Фу-у, — морщится самый, судя по ещё не поседевшей бороде, молодой из пришедших. — Некоторые приличные люди до сих пор не могут там есть. Их тошнит из-за того, что в нашей столовой до сих пор воняет тобою.

— Нам пришлось забить пять игуан, чтобы очистить столовую, — продолжает начавший эту тему. И он чуть картинно разводит руки. — А ты предлагаешь нам зайти к тебе в дом. Нам потом всем также придётся проходить обряд. Хватит уже того, что мы решились говорить с тобою, глупая ты… — тут он, видно, решил всё-таки выбрать более мягкое выражение: — Гой.

— Ну что ж, я буду рад и тут услышать вас, — Свиньин снова поклонился пришедшим.

И тогда заговорил самый важный из них, и был он грозен:

— Послушай-ка, ты, мы пришли сюда, чтобы выяснить, почему ты, негодяй, сегодня осмеливался поднимать голос на благородных людей? Кто вообще тебе, глупая обезьяна, позволил так непочтительно разговаривать с представителями истинного народа? Да ещё в нашем общем, так сказать, доме?

«Ну вот тебе и ритуал, ну вот тебе и здрасьте!», — Свиньин был не готов к такому повороту событий. И ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, но пришедшие дали ему эти секунды.

— Почтеннейшие господа, хотел бы вам заметить, что я в своих речах не перешёл границ, а требовал лишь уваженья, которое должны секретари посланникам выказывать, вообще-то. Напомню вам, сюда явился я не прихотью своей, а повеленьем. Я домом Гурвицев доверьем обличён, я истый проводник их воли, блюститель их насущных интересов. И все те оскорбленья, что сыпали в меня секретари, летели в адрес знатного семейства.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать четвёртая ⠀⠀

Кажется, его ответ только раззадорил почтенных людей.

— Да плевать нам на этих Гурвицев! — воскликнул один из пришедших и для наглядности плюнул, едва не на рукав Свиньину. — Тьфу! Гурвицы! Тоже мне, великий дом. Сборище полугоев и шлюх!

В ответ на это Свиньин поклонился именно этому господину, а потом и говорит весьма холодно:

— Мне очень жаль, но этот инцидент в мои отчёты ляжет непременно, и, если ваш визит официальный, прошу вас, благородный господин, назвать мне вашу должность и ваше имя.

Вот такого поворота пришедшие от молодого человека не ожидали, теперь они стали приглядываться в некоторой растерянности или замешательстве, которое предполагало, что их визит не то чтобы совсем официальный. И больше всех был удивлён тот господин, который только что плевал на дом Гурвицев; теперь же он разводил руки и изображал удивление и обиду: нет, ну в самом деле, вы это видели? Этот гой вообще оборзел! И при этом имени своего этому наглому посланнику сообщать вовсе не спешил. И тогда Рене бен Абидор и говорит ему успокаивающе:

— Ой, да не переживайте вы, уважаемый Бен-цийон Зохар, ничего вам эти глубокоуважаемые Гурвицы, наши добрые соседи, не сделают, они же не звери какие-то. Подумаешь, плюнули вы в их посланника.

Но от такого успокоения Бен-цийон Зохар только рот раскрыл, затряс бородой, кажется, от возмущения. А юноша лишь кивнул головой: ну понятно, понятно. И тогда тот почтенный, у которого ещё не поседела борода, и говорит:

— Вообще-то, гой, мы пришли сюда не ругаться, а поговорить с тобою. А ты устроил тут ругань! Запугиваешь нашего уважаемого и мудрого Бен-цийон Зохара зачем-то. Вот не можете, вы, гои, без склок, дай тебе, подлецу, волю, так ты ещё и драку бы затеял.

— Я рад, что вы сюда пришли для мира, — замечает ему юноша.

И тогда «молодой» бородач продолжает:

— Да, мы вообще хотим установить с тобой хорошие отношения, а ты только и задираешься, как какой-нибудь арс (хулиган, гопник) кабацкий.

Тут, конечно же, юноша удивился, но исключительно про себя и вслух ничего не говорит, а вот самый почтенный, судя по бороде, в это время лезет в карман своих чёрных брюк и достаёт оттуда потёртый кожаный кошелёк, копается в нем, копается, перебирая мелочь, а уже накопав, вытаскивает из него пару монет и вальяжно протягивает их в сторону Ратибора, с таким расчётом, что тот непременно подставит свою ладонь, а почтенный кинет ему в неё деньги. Вот только… Свиньин вовсе не торопится подставлять свою руку. И тогда возникает некоторая пауза. Пауза неловкая, когда благородный бородач начинает сначала недоумевать над недогадливостью юноши, а после и сердиться понемногу: ну что же ты, дуралей? Бери же! И тут подключается Рене бен Абидор, он указывает пальцем на деньги, а потом тем же пальцем указывает на шиноби. И шепчет:

— Это тебе. Ну, что же ты?! Безрат Ашем (Господи!)! Да бери уже!

— Идиёт не верит, что это ему! — со смехом догадывается Бен-цийон Зохар. — Эти два шекеля тебе! Бери, раз дают, аль тифтах пех лэ-сатан (не выпендривайся, не искушай судьбу)!

— Ох, какие же они безмозглые! — замечает почтенный, всё ещё потрясая деньгами перед юношей. А потом начинает заглядывать в лицо молодого человека. — Или он слепой, что ли?

— Да нет же, ребе Гидьён, нет, слепого Гурвицы не прислали бы, это просто он идиёт! — замечает «молодой».

И лишь тогда Свиньин решает, что ему пора ответить:

— Щедрейшие из предобрейших, да, я прекрасно вижу эти деньги. И я прекрасно понимаю, что эти деньги для меня.

— Вот видите, он видит шекели, видит! — восклицает «молодой». — Просто не берёт их. Боится, наверное!

А премудрый ребе Гидьён только пожимает плечами в недоумении.

— Так что же ты не берёшь деньги? Ты, что, тупой? — интересуется «молодой». — Это ж деньги! — он трёт пальцами, визуализируя это прекрасное слово. — Шекели, шекели… Бери, это тебе, дурачок, и делать ничего тебе за них не нужно, мы это тебе не в ипотеку, не в кредит, не в долг даём, — он тут вздыхает, — уж не думал, что скажу это гою: ЭТО ТЕБЕ В ПОДАРОК!

«Бойся, шиноби, данайцев, дары приносящих, ну а тем более бойся людей благородных, что величают себя не иначе, как истинным людом! Эти уж будут похуже наивных ахейцев вместе с их знатным конём, деревянно-нелепым. Эти придут с договорами и векселями, их ипотеки, кредиты и быстрые займы так спеленают, что даже вздохнуть будет трудно». Юноша всё понимал, он уже принял решение.

— О премудрейшие, я это сразу понял, — чуть улыбаясь, отвечает ему Ратибор. — Вот только статус дипломата, посланника большого дома, подарков этаких не подразумевает. Я деньги эти не могу принять, как сильно мне того бы ни хотелось, как сильно ни нуждался бы я в средствах. Но я признаюсь честно вам, что тронут самим расположеньем вашим, и вашей щедростью, и вашей добротою. Жалею, что принять подарка не могу.

— Чего он говорит? — тут ребе Гидьён начинает вертеться из стороны в сторону, глядя на своих спутников с недоумением. — Он, что, не берёт деньги?

— Кажется, он отказывается, — говорил господин с недостаточно седой бородой и вроде как сам тому не верил.

— Что и говорить: на то они и гои, чтобы всечасно и публично обнаруживать своё вопиющее скудоумие, — со вздохом заявил Рене бен Абидор, с сожалением покачивая головой.

Но среди пришедших господ оказался один, который в эту простую версию не очень-то поверил, и был это тот самый любитель поплеваться и нелюбитель называть своё имя Бен-цийон Зохар; и когда все остальные продолжали удивляться гойской глупости, он и заявил вдруг:

— Ему мало, вот он и не берёт!

— Мало? — удивился бен Абидор искренне.

— Мало! — воскликнул «молодой». — Точно. Ему же мало! А вы говорили, что все гои тупые, вот вам и не тупой гой. Прошу вас, почтенные, любуйтесь. Почувствовал халяву, теперь будет из нас жилы тянуть.

— Жилы, какие ещё жилы? — не понимает ребе Гидьён, при этом он явно раздражён. — При чём тут жилы? Малер, что вы лезете вечно со своим жилами? Откуда вы их взяли только? — он прячет деньги в свой потёртый кошелёк. — Нет, к азазелю этого гоя… Никто не будет тянуть из меня жилы. Тем более всякие бродячие гои, после которых нужно проводить обряд очищения в помещении. Нет уж… Я этого не допущу! — теперь он ещё и возмущён, но тут же пожимает плечами. — И если этой наглой собаке двух серебряных мало, сколько же в таком случае ему нужно? Может мне кто-нибудь, бихьят диннак (в конце концов), сказать?

И тогда всё тот же Малер, у которого борода ещё не до конца поседела, и говорит:

— Дайте ему три, ребе Гидьён. Три он должен взять!

— Да за что ему три давать?! Я не понимаю! — возмущается ребе, обладатель роскошной бороды. Причём он обращает свой гнев не на Ратибора, а опять-таки на самого «молодого» из всех. — Три! Поди ещё эти три заработай! Вот пусть он выйдет и попробует найти три шекеля! Ещё посмотрим, найдёт ли этот бродяга три шекеля!

И тот уже собирался как-то объяснить свою инициативу, но тут снова вставил своё слово любитель плеваться Бен-цийон Зохар:

— Не возьмёт он три шекеля.

И все господа снова стали на него смотреть. Он, кажется, опять всех удивил, и тогда Малер у него спрашивает:

— Но почему же вы так думаете, уважаемый Бен-цийон Зохар?

— Да потому что… Вам же говорили, богобоязненные, что он из Купчино, а там за три шекеля… ну что можно сделать в мегаполисе за три шекеля? Разве что пообедать один раз или заказать себе прекрасную, — тут он сделал паузу и вздохнул, — крутобёдрую белокурую гойку на одну ночь.

— Почтенный Бен-цийон Зохар, — тут же заинтересовался Рене бен Абидор. — Раз уж вы так хорошо знаете столичные цены на крутобёдрых гоек, может, скажете, а сколько же этот жадный гой захочет денег?

— Послушайте, почтенные, зачем гадать? — разумно рассуждал любитель плеваться, — Может, мы лучше спросим у этого гоя? — и он не стал откладывать дело в долгий ящик. И сам же поинтересовался: — Эй ты… сколько ты вообще хочешь?

А шиноби, глядя на всё это удивительное действо, меж тем стоял и недоумевал, ожидая продолжения и развязки этого, мягко говоря, странного события.

«Что это значит всё? И что им нужно всем? И с пор каких от истинных господ назначены простому человеку подарки без каких-либо процентов? Воистину великая загадка. Или ловушка где-то здесь укрылась. Не-ет, тут непросто всё, тут явно скрыто что-то. Тут скрыто то, чего не углядеть при взгляде первом, при поверхностном осмотре, — и ему сразу становится ясно, что деньги эти у почтенных людей брать он не должен. Нет, нет, нет… — В ловушку эту я не попадусь и откажусь, чего б ни посулили. Но это нужно так устроить, чтоб господа не сильно разозлились». И тогда юноша отвечает на заданный вопрос:

— Несказанно я рад, что вы, щедрейшие из щедрых, решили подарить мне эту массу денег. Вот только я принять их не могу. Как я уже сказал вам выше, мне деньги брать у вас запрещено контрактом, подарки также, ценные предметы, мне даже безделушки брать нельзя при должности моей высокой. Поэтому я говорю смиренно, что вы из щедрости неслыханной своей пусть даже мне предложите полсотни монет, что отчеканены искусно из серебра чистейшего, и то я не смогу принять богатство это из норм этических и строк сухих контракта, что мной собственноручно был подписан.

На несколько секунд над собеседниками висела пауза; почтенные, выслушав всё это, переваривали информацию, пока ребе Гидьён наконец не произнёс:

— Так, я не понял, что этот гой сказал? — при этом он стал глядеть на своих спутников, останавливая взгляд на каждом из них. — Что меньше пятидесяти шекелей он не возьмёт, что ли?

— Пятьдесят шекелей! — произнёс Рене бен Абидор и с уважением покачал своею шляпой. — А у этого гоя есть вкус к жизни.

— Ополоумела обезьяна! — с возмущением заметил «молодой» Малер.

— А что я вам говорил, почтенные? — стал рассуждать Бен-цийон Зохар. — В столице даже такой задрипанный и бездомный гой, как этот, будет просить солидных денег.

— Да катится он к азазелю! — воскликнул в негодовании обладатель самой роскошной бороды. — Богобоязненные, вы только поглядите на эту наглую свинью. Пятьдесят шекелей! И главное — за что? Я не понимаю, почтенные, за что?! Да уж лучше мы себе всё оставим, безрат Ашем (с Богом, волею Господа), чем отдавать этому нелепому и наглому существу!

Кстати, последний вопрос интересовал и самого посланника, но он уже понимал, что на этот вопрос он сегодня ответа не получит, так как представители делегации пришли в негодование, раздражение и какое-то радостное возбуждение после последних слов ребе Гидьёна.

— Пусть эта свинья катится к себе в своё Купчино! — восклицал обладатель не самой лучшей бороды Малер. — Видано ли дело, всякой свинье за красивые глаза выкладывать по пятьдесят серебряных.

— Да-да-да… — соглашался с ним Рене бен Абидор. — С чего это мы должны давать ему столько денег?

А любитель поплевать и говорит:

— Почтенные, пойдёмте-ка отсюда, нам нужно всё обсудить. А этот бродяга пусть грызёт свои кривые локти, когда останется ни с чем.

И господа, соглашаясь друг с другом и даже не попрощавшись с посланником, повернулись и пошли обратно по дорожке из песка, что-то при этом энергично обсуждая.

А когда юноша вернулся в коттедж, Муми и говорит ему, глядя в окно вслед уходящим праведным людям:

— Упёрлись, слава демократии, — а потом и спрашивает с опаской: — А чего они приходили-то?

И вот на этот вопрос Свиньин ответить не мог. На самом деле шиноби мог лишь догадываться и строить гипотезы насчёт цели визита почтенных господ, но знать наверняка… нет. И посему он сказал:

— Кто б это мне решился объяснить, тому б я был признателен безмерно.

Сам же он уселся в своё кресло и некоторое время сидел размышлял о случившемся визите; но никаких выводов делать не стал. Потом поднялся и пошёл в город обедать.

После путешествия за мёдом денег у него заметно поубавилось, и посему шиноби приходилось экономить и выбирать себе заведения попроще. А от цикория он отказался не только из экономии, а скорее из-за нежелания встретить в «Трёх селёдках» своего неприятного коллегу. Ему было достаточно вчерашнего рандеву с Дери-Чичётко в танцевальном клубе. Ратибор после той встречи ещё не пришёл в себя окончательно, так как не знал, как ему теперь контактировать с резидентом. Впрочем, вариант у него остался только один — дом Сурмия, но и это было непросто, так как «засветить» это жилище было нельзя ни в коем случае. В общем, этот… коллега… свалившийся нежданно-негаданно ему на голову, продолжал осложнять ему жизнь одним своим присутствием.

И, пообедав, молодой человек отправился на край города, в дом у болота, чтобы начать работу над своим проектом. И шёл он туда, соблюдая все предосторожности, стараясь сразу выявить наблюдение, чтобы немедленно оторваться от него в ближайшем проулке.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать пятая ⠀⠀

А там уже все были в сборе, ну, если не считать доносчика Левитана, который в это время исполнял где-то по кабакам или базарам свой профессиональный долг. Моргенштерн — румяный, деловой и трезвый, восседал во главе стола, справа от него сидел проктолог-инвестор Левинсон, слева, чуть поодаль, учёный Бенишу разложил вокруг себя умные тетради, а в конце стола устроился молодой человек. Он как раз поспел к окончанию общего обеда, на послеобеденный чай, который Моргенштерн разливал всем из большой сушёной тыквы в стеклянные банки. Густой, насыщенный чай был чуть переварен, но не отвратителен и не содержал излишних дубильных веществ, от которых обычно сводит скулы.

А к чаю ещё все, кроме юноши, курили. Проктолог и Моргенштерн курили чёрные сигары, учёный курил грибы через маленькую курительную трубку. В общем, все вроде как удовлетворены, и тогда шиноби начинает:

— Друг мой учёный, скажите, как движется дело? Скоро ль вы нам экспертизы представите тексты, скоро ли мы, ознакомившись с мудростью вашей, примем решение, ради которого волею Бога мы здесь собрались компанией нашей чертовски приятной?

— Мудростью моей? — в некоторой рассеянности переспросил Бенишу, отрывая глаза от записей. Потом он обвёл взглядом всех собравшихся, затянулся забористым табачком и сдавленным голосом поинтересовался: — Чертовски приятной? А… понял! Ну, — учёный посмотрел на шиноби многозначительным взглядом: ну, ты понимаешь, да? И произнёс: — Думаю, два… два дня работы и потом ещё один денёк на подготовку отчёта — вот, в общем-то, и всё. И я представлю вам полную экспертную оценку этого… — тут Бенишу постучал пальцем по одной из тетрадей, — материала.

— Прекрасно! — выразил общее мнение доктор Левинсон, с удовольствием потирая руки, и продолжил: — Теперь, раз дело движется к развязке, а мы все в сборе, нам уже пора определиться с составом учредителей. Ну, хотя бы с его предварительным вариантом, чтобы инвесторы могли понимать количество паёв и могли рассчитывать процент акций на пай, — он уже даже вытащил из папки и положил перед собой лист бумаги и вооружился карандашом…

Но тут вдруг заговорил молодой человек:

— Доктор любезный, а разве мы в полном составе? Кажется мне, среди нас нет того, кто нас свёл на удачу и без кого не случилось бы этого дела!

— А-а… Вы про этого шалопута, Левитана? — зачем-то уточнил проктолог, хотя это было и так ясно. Он оглядел присутствующих и потом с улыбкой заметил: — Полагаю, что я выражу мнение большинства, если вспомню слова великих, которые говорили ещё сотни лет назад: А скрипач не нужен, родной, он только лишнее топливо жрёт. Так что…

И молодой человек готов был согласиться с этим: ну, раз это мнение большинства… но, как выяснилось, Моргенштерн к этому большинству не относился и, как показалось юноше, ни с того ни с сего вдруг его поддержал:

— Э-э… Э-э… доктор, полегче, полегче, у вас, я вижу, манеры как у прожжённого раввина, давайте вот без этого всего…

— А что такое, уважаемый Моргенштерн? — с притворным, как показалось Свиньину, удивлением поинтересовался проктолог. — Что не так?

— Прекратите вещать от лица большинства, у вас пока нет контрольного пакета акций, — отвечает ему Фриц Моисеевич. — И никто пока этого, как вы выражаетесь, шалопута Левитана из учредителей предприятия не выводил. И сделать это можно только большинством голосов при общем голосовании. К тому же вы ещё не внесли даже части пая. Так что…

— Я бы и хотел внести свою часть, но для этого нужно понять, что кому принадлежит и что я вообще покупаю, — уверенно парировал проктолог, — пока же мне ничего не ясно. Даже состав учредителей.

А Фриц Моисеевич был трезв, сосредоточен и, кажется, немного раздражён из-за своей трезвости; и он тоже нашёл что сказать доктору:

— Мне кажется, с учредителями всё ясно: их четверо, и один из них отсутствует; а вы всего-навсего возможный акционер… — и тут Моргенштерн добавил со значением: — Я повторяю, возможный, так как наше акционерное общество с большой долей вероятности может стать и закрытым… Так что не торопитесь, уважаемый…

— Ну что ж… — сухо произнёс доктор Левинсон. — Хоть что-то начинает в нашем деле проясняться, — и он прячет лист бумаги обратно в папку.

Честно говоря, шиноби был рад, что Моргенштерн поставил доктора на место; юноше не понравился председательский тон проктолога, его напористая деловитость и манера говорить от лица большинства, которую Фриц посчитал раввинской. В общем, юноша был полностью на стороне хозяина тетрадей и уже предполагал будущие баталии в их небольшом коллективе.

Тут вдруг очнулся молчавший учёный; он, кажется, хватил лишку, в смысле табака с грибами, отчего его глаза странно «плавали», и Ратибору показалось, что «плавали» они в некоторой независимости друг от друга, как у хамелеона. Но, несмотря на это, речь Бенишу была вполне осмысленна, и он сказал:

— Рановато вы, господа, делите паи предприятия.

И Моргенштерн взглянул на него и развёл руки: ну ты что, в самом деле, творишь-то? Да, эта фразочка шла вразрез с тезисом Фридриха Моисеевича о том, что в дело уже можно вкладывать деньги. И поэтому замечание учёного тут же заинтересовало инвестора:

— Так-так, это вы о чём, уважаемый?

— А я о том, уважаемый, — продолжал Бенишу, — что у меня нет одной тетради, самой важной. Вот о чём я. Нет… Эти тетради, конечно, материал ценный, но как начать процесс, мне всё ещё не очень понятно. Что за сырьё и как его подготовить к переработке — я могу только догадываться.

«Однако быстро дело перешло к тетради!», — удивляется шиноби. И теперь диспозиция для него, в свете предыдущих разговоров, становится понятной: учёный Бенишу и проктолог Левинсон объединились против хозяина тетрадей.

Во взгляде Моргенштерна, который ещё не понял тенденции, легко угадывалась фраза: какой же это тупой араб! Идиёт, ну разве такое можно говорить при инвесторах? И поэтому хозяин тетрадей заметил ему с намёком:

— Ну вообще-то вы, Бенишу, и не биолог! — а подсмысл этой фразы звучал, разумеется, так: а мы ведь можем найти и кого-то более компетентного на твоё место, безмозглый ты козлолось.

И шиноби, глядя на всё это, вдруг подумал, что внутренние противоречия в их небольшом сообществе приобретают и, скорее всего, уже приобрели какой-то… непримиримый характер.

«Как всё непросто в этом нашем деле. Ещё не ясно ничего — так что же? Уже мы можем зубы приложить и хваткой мертвою вцепиться в тушу того, кто нам готов вцепиться в тело».

И он решил не торопиться, пока понаблюдать за происходящим, и происходящее было ему интересно, так как проктолог тут и говорит:

— Послушайте, Моргенштерн, и вправду, где четвёртая тетрадь?

— Нет её, — сухо ответил ему Фриц.

Этот ответ показался юноше убедительным, он полагал, с большой долей вероятности, что Моргенштерн не врёт. Но вот Левинсон был не так легковерен.

— Моргенштерн, у меня нет возможности провести какой-то аудит, как-то проверить эти тетради, но как вероятный инвестор я хотел бы знать, откуда они у вас.

— Откуда они у меня? — поинтересовался Фридрих Моисеевич таким тоном, как будто спрашивал у собеседника: а ты точно хочешь это знать, мальчик?

Но «мальчик» и вправду хотел, и он настоял:

— Да, откуда они у вас?

— Хорошо, — отвечал ему Моргенштерн с прищуром. — Я расскажу вам, господа, эту забавную историю.

Но перед этим он встал и достал из кухонного шкафчика двухлитровую бутыль с чем-то мутным. С хрустом свернул на ней пробку, а потом стал предлагать всем, показывая бутылку без слов: будешь пить? А ты? Взглянув на Свиньина: ну, с тобой всё понятно. И так как никто больше пить этот напиток не решался, он выплеснул остатки чая из своей чашки прямо на пол и налил туда хорошую порцию жидкости из бутылки. И после этого, за мгновение, почти одним глотком, опустошив чашку и стукнув ею об стол, Фриц Моисеевич потряс плечами: ух как продирает, и начал свой рассказ:

— После университета я, как обладатель красного диплома…

— О, начинает он издалека, — заметил Левинсон без особого восторга.

Но Фриц не обратил на него внимания и продолжал: — …я был приглашён на Купчинскую биржу третьим ассистентом брокера. Но уже через пять лет стал вторым, а ещё через год и первым. Я смог есть хорошую еду и переехать из ночлежки в общежитие работников биржи. Мне до успеха оставался всего один шаг, и этот шаг я запросто мог пройти, тем более что сам мой босс уж очень стал увлекаться грибами; он гонял меня за ними и табаком едва ли не по два раза на дню, и мне только и надо было, что подсунуть в его чёрные грибы для курения кусочек белого гриба, и всё… Приступ сумасшествия на работе и отзыв лицензии! И я был как раз тем, кто должен был его заменить. Но этот хитрый подонок никому не доверял, особенно нам, своим ассистентам, потому что один из нас пару лет назад уже пытался отравить его, причём помогала ассистенту жена самого брокера. Из любви, разумеется. Ассистент, как потом выяснилось, натягивал бабёнку время от времени, и та была готова на всё. И с тех пор брокер тщательно проверял всё, что я ему приносил. Но уже тогда, когда он раскумаривался на работе до потери сознания, я начинал торговать за него и потихонечку стал обрастать клиентами, так как брал меньший процент, чем мой начальник. И через полгода переехал в первую свою комнатушку, стал обедать в хороших столовых и откладывать на чёрный день. А ещё я нашёл оптового продавца, который мне отдавал грибы по хорошей цене. И мне не нужно было бегать и покупать их в центре города втридорога, когда это нужно было боссу. Я продавал ему уже свои. А потом и другие брокеры стали ко мне обращаться. И вот тогда дела у меня и вправду пошли в гору. Брокеров на бирже сто человек, и все они люди с деньгами. А грибы и травы на бирже были у меня у одного. Правда, пытались там ещё всякие деятели влезть ко мне на мой участок, но я давал пару шекелей и немного грибков начальнику охраны биржи, и он сразу тех умников с моего участка выводил, ловя их с поличным. Через восемь лет работы на бирже ко мне наконец пришёл успех. Я уже снял квартиру с правом выкупа в новостройке, в отличном пятиэтажном человейнике, ездил на работу и с работы на извозчике. У меня уже был костюм, галстук и новые ботинки. Я даже сформировал свой собственный портфель, конечно, небольшой, но зато с самыми перспективными акциями. И стал замечать, что пользуюсь вниманием у женщин. У настоящих женщин, а не у уборщиц. И тогда вдруг понял, что я не хочу быть брокером на этой бирже. Потому что это… скучно, господа. Просто скучно. Я уже тогда имел свой кабинет на бирже, я переделал его из подсобки, что была возле туалета. Я хорошо его обставил и целый день скучал в нём, ожидая шести или семи клиентов, которые приносили мне больше шекеля в день. Но я, перебирая грибы и раскладывая их по пакетикам, скучал, господа, скучал и скучал.

— Не понимаю! — замечает тут Бенишу и качает головой, за которой едва успевают его глаза. Он странно тянет слова. — Это же мечта-а, а не работа. Книгами обложился для развлечения, сиди себе читай да торгуй. Увеличивай капита-ал, делай новые вложения в акции-и, это даже интереснее, чем науки всякие изучать.

Но на это Моргенштерн только посмотрел на учёного с презрением и налил себе ещё одну порцию обжигающего напитка. И так же, как и в первый раз, одним отработанным движением опрокинул чашку себе в глотку. Снова поставив её, выдержал несколько секунд, пока пройдёт самогонное послевкусие, и сказал:

— Я умирал со скуки. Чтобы совсем не умереть, мне приходилось затевать драки с другими ассистентами брокеров; я поджидал их у курилок или под лестницей, бил их, отнимал деньги, я становился на бирже королём всех ассистентов и уже завёл себе приспешников и свиту, но эти подонки стали объединяться против меня в группы, а мне пришлось купить первый в жизни кастет. Вы просто даже и представить не можете, как может быть полезен кастет на товарно-сырьевой бирже. И вот тогда я вздохнул полной грудью, я почувствовал вкус жизни. Её запах, её терпкий аромат. Я ломал кисть, мне разбивали бутылку об голову, едва не выбили зуб, но к тому времени я уже был тайным королём биржи. А мой брокер говорил со мной на «вы». Он уже не таскал меня за уши, эта сволочь уже побаивалась меня и даже стала приглашать на семейные обеды, на которых я брал на руки его детей и потихонечку начал подмигивать его жене. Но один раз я и мои люди допустили ошибку, — тут Моргенштерн вздохнул с видимым сожалением, — да, ошибку, мы случайно отметелили в туалете не только ассистента, но и одного из брокеров… Это был Соломон Брюлькин. Как сейчас помню его тупую и удивленную физиономию, в которую я заехал кастетом, исполнив свой роскошный правый хук, когда он только что вышел из кабинки… О, вы бы видели, как улетала с его башки кипа! Но… понимаете, господа, это была ошибка, простая человеческая ошибка. Этот идиёт Брюлькин ходил в туалет, предварительно сняв куртку, какие носят все брокеры. И что же я, по-вашему, должен знать в лицо всех брокеров биржи? Нет, не должен. В общем я, абсолютно случайно, сломал ему кастетом челюсть, — тут Фриц качает головой. — Господи, как же это ничтожество орало. Как орало… Как будто его лишили естества. Эта была уже шестая сломанная челюсть на моём счету, но первый раз кто-то визжал так неистово. Он побежал жаловаться старшему трейдеру, но я с тем договорился за десять шекелей, и всё должно было утрястись, но Брюлькин потребовал проверки, стал раздувать скандал. И, как оказалось, он был зятем какого-то важного в городе раввина; в общем, по итогу всего этого дела меня, начальника охраны биржи и ещё трёх моих приспешников выгнали с биржи. А у меня была ещё не выплачена квартирка, да и все мои грибные запасы остались там — в моём кабинете. В общем, банк выдрал у меня квартиру, почти ничего не дав взамен, мой портфель акций пришлось продать… Я остался без работы, — тут Фридрих Моисеевич обвёл всех победным взглядом, — но я ни о чём не жалел. Уж очень хорошо и весело я прожил последний год моего пребывания на бирже.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать шестая ⠀⠀

— Надо же, — с сожалением замечает тут доктор. — Шекель в день, приличный доход… Надо же так бездарно профукать свою жизнь, глупо потакая своему буйному желанию самоутверждаться за чужой счёт. Можно же, в конце концов, было просто жениться и завести детей для удовлетворения своих духовных потребностей.

Кажется, слова Левинсона ударили Фрица Моисеевича, как говорится, по больному, и он неожиданно просто взорвался:

— Да! Да, вы правы, проктолог! Но, в отличие от вас, я натура сугубо дионисийская, пылкая и страстная, а вы, козлолось безрогий, со своей кислой и вечно продуманной аполлонической сутью катитесь-ка в идеальный зад своего мудрого Аполлона. И сдохните там от старости вместе со своей чистой и тошнотно правильной Заратуштрой!

После этой жаркой тирады наступило неловкое молчание, которое решился прервать шиноби:

— Весьма поучительный опыт, в любом приближении ценный, но он не раскрыл нам секрета о том, как нашли вы тетради.

— А, тетради… — вспомнил Моргенштерн, потихоньку успокаиваясь. Он снова плеснул себе в чашку спиртного из большой бутылки. Выпил и продолжает:

— И тогда я узнал о торговой экспедиции в южные земли, там торгаши и всякие барыги собирали компанию для аренды приличного корыта, на котором можно было спуститься от Купчино до самого Псковского моря.

— О! — воскликнул Бенишу. — Это же дикие края!

— Верно, — соглашается Моргенштерн. — Но именно оттуда везут самые лучшие грибы, самые забористые грибы. Скажу вам, что из всех грибов, что заваривают или курят, лучшим грибом является псковский. Да и серые имеют убойный вкус; большинство из вас даже и не пробовало настоящего серого гриба, вкусив которого ты выпадаешь из реальности на половину суток… — он качает головой, погружаясь в приятные воспоминания, — половина суток в раю, когда даже самая облезлая, самая немытая жаба из ближайшей забегаловки или старая, усталая и потасканная кляча из танцевального клуба кажется вам наисладчайшей небесной гурией. В общем, я собрал все свои деньги, деньги своих приспешников и все сбережения бывшего начальника охраны биржи и закупил на эти деньги трехслойной туалетной бумаги, жевательной резинки из древесных смол, рябиновой кока-колы и деревянных лопат.

— Туалетной бумаги? — удивился Левинсон.

— Да, — подтверждает Фридрих Моисеевич. — Для вождей тамошних племён — именно трехслойная туалетная бумага и жвачка. В тех местах это не только статус, это ещё и признак цивилизованности и шика, при помощи которых местные элитарии отделяют себя от широких народных масс.

— Понятно. И что было дальше?

— Ну, мы арендовали одну посудину под названием «Волховский Титаник» — прямо перед глазами до сих пор; капитан почему-то всё время называл своё корыто крейсером. Мне нужно было тогда уже понять, чем всё это закончится, но я тогда был ещё не очень мудр и кричащий идиотизм капитана почему-то принимал за моряцкую браваду, за этакий моряцкий флёр и профессиональные деформации. Уверяю вас, нет… — Моргенштерн покачал головой, — если вам кажется, что женщина, а может быть, даже и мужчина имеют какую-то своеобразность, так называемую изюминку, — не обольщайтесь, скорее всего перед вами патентованные дебилы!

— То же самое мне говорил мой тюремный психолог, — подтвердил Бенишу.

— У вас в тюрьме был психолог? — удивился Левинсон.

— В Красном селе большой тюремный комплекс, туда свозят большую часть заключённых из Купчино, — пояснял учёный, — да ещё и пересылка там знаменитая. А тамошний следователь всё пытался меня вывести на чистую воду и поэтому просил психолога провести со мной беседы. Но это был посредственный психолог, звали его Шукюров-оглы, и во время сеанса он смеялся и пил чай с грибами, а ещё лузгал семечки и плевал в мою сторону шелухой; и всё время говорил мне, что я тупой, как седалище, причём слова «седалище» этот учёный человек не знал, — тут он спохватился: — Но мы отвлеклись, уважаемый Моргенштерн, продолжайте, пожалуйста.

Фриц, раскрасневшийся от выпитого и уже не такой злой, как был недавно, с видимым удовольствием продолжил свой рассказ:

— На этом корыте собралась самая отпетая сволочь из всех торговых сволочей Купчино. Едва мы отвалили от пристани и вышли в Волхов, так с корабля исчез один из купчишек. Пропал, когда отваливали от причала: был, а едва стемнело — нет его, хотя обкуренные морячки, а они на этой посудине всё время были обкуренные, обшмонали всё корыто. Ну, что тут поделаешь, плавание — вещь суровая. Исчез — свалился за борт — погиб. И тогда наш весёлый капитан сказал, что арестовывает груз этого пропавшего идиота и выдаст его родственникам по возвращении. Угу… нашёл дураков, так мы ему и поверили, что он вернёт товар несчастной вдове и сиротам. По повадкам он смахивал на риэлтора и носил идиотское имя Дональд. Я сразу понял, что он низкопробный жулик и никому он товар не вернет. Это оказалась общепринятая практика, на которой местные капитаны неплохо обогащаются. Говорят, что с каждого такого рейса пропадает один какой-нибудь барыга. И тогда я и ещё пара торгашей из самых жадных пошли к этому капитану Дональду и сказали, что это был наш друг и мы сами всё передадим его жене, хотя мы даже толком имени его не знали. А капитан заорал, что это — бунт. Вообще-то он был страшный нарцисс, и ему, естественно, не понравилось, что его слова поставили под сомнение перед подчинёнными. Этот идиёт стал звонить в какой-то колокол на верёвке и орать, что бунта на своём корабле он не потерпит. Не потерпит! И что будут репрессии похлеще, чем при Сталине. Обещал всех нас повесить на рее, — тут Фриц засмеялся. — Дуралей, он ещё не знал, с кем связался. И тогда я начал всех валтузить, и особенно этого тупого капитана; сначала я бил их один: ну а что, капитан-то был с придурью и трусоват, он больше орал, чем дрался, а матросы его, они же все, как я уже сказал, были в дым укурены… Вы когда-нибудь дрались с укурками? — он покачал головой и, вспомнив, усмехнулся. — Они смеялись, когда били меня, они смеялись, когда я бил их морды, и, валяясь по палубе, тоже смеялись; и особенно смеялись, пытаясь подняться на ноги. Я сам заразился этим от них и, признаюсь, это была самая смешная драка в моей жизни. Но я смеялся меньше всех, и поэтому им не удавалось мне как следует навалять. И, видя это, другие барыги стали мне потихонечку помогать. В общем, через десять минут сражения весёлый капитан уже просил нас, меня и ещё десяток торгашей, что плыли на его корыте, не выбрасывать его за борт. Потому что наступала ночь, и бобры-курвы уже вышли на своё опасное дело и шныряли вокруг нашей посудины, так что никто в воду попасть точно не хотел.

Видно, эти воспоминания тронули какие-то струны в душе рассказчика, и он снова взялся за бутылку, а инвестор Левинсон ему на этот счёт и замечает:

— Моргенштерн, может, вы немного притормозите? А то мы точно не дослушаем до тетрадей сегодня.

— Успокоитесь, проктолог, — парировал Фриц Моисеевич, — я свою дозу знаю, я ещё даже до её половины не добрался, так что несколько капель мне не помешают. И вообще запомните: чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган, — с этими словами хозяин дома налил себе «несколько капель».

— Чего выпьет? Кто? — кажется, доктор ничего не понял из последних слов Фридриха, а тот, даже не соизволив ответить на вопрос проктолога, продолжал свой рассказ.

— В общем, мы победили капитана и его смеющуюся банду. И нас было шестеро. После этого мы с моей командой оценили имущество пропавшего барыги и поделили его товар по-честному; я забрал себе половину и уже тогда радовался втихаря, что моё предприятие в самом его начале уже идёт успешно. Но я недооценил капитана. Как сейчас вижу его оранжевую физиономию, а нет никого злопамятнее, чем публично униженный нарцисс. Волхов хоть река и полноводная, но течение в ней почти не заметно, так что через два дня путешествия по реке Волхову мы прошли последний форпост цивилизации, Захарьино. Дальше начинались кибуцы и селения дикарей. Вообще-то мы собирались пройти до самого Шимска, чтобы выменять мясорубки, они там отличные и пользуются спросом в Купчино; и, конечно же, выменять знаменитого нержавеющего железа на наши лопаты и бусы и жевательную резинку с туалетной бумагой. Это была конечная точка нашего маршрута, но люди со встречных кораблей рассказывали, что князь Митяй с несколькими ватагами абсолютно диких москвичей раскинул свой лагерь под Старой Руссой, видно, собрался грабить её; и мы не очень-то торопились туда. А тут как раз на берегу увидели стойбище жаболовов, несколько вигвамов. И тогда капитан остановился напротив стойбища и говорит:

— Здесь можно неплохо поторговать. Жаболовам всегда нужны лопаты и туалетная бумага. Именно в такой последовательности.

Да, он так и сказал. Ещё капитан Дональд сказал, что стойбище маленькое и многим спускаться на берег нет смысла, но те, кто спустится, смогут выменять у жаболовов отличный жабий жир почти задаром. Жабий жир почти задаром! Это же мечта любого барыги, жабий жир очень дорог, он идёт на марки для танцевальных рейвов. Этот жир на самом деле никакой не жир, это выделения специальных желёз на спине у жаб. Это яд, — Свиньин об этом знал, может быть, получше самого Моргенштерна. Он знал, как этот «жир» добыть. Тем не менее шиноби слушал рассказ с интересом. — Но никакие грибы не дают такого эффекта, таких красочных галлюцинаций, как марка, пропитанная жабьим жиром. Конечно, он запрещён, и за него можно схлопотать срок, если его найдут по приезде на таможне. Но таможенники тоже люди. Так что я сразу загорелся, когда посчитал, что тут можно получить десятикратную прибыль. О-о… Прибыль в порядок! Это же мечта любого барыги! И, конечно же, я был единогласно выбран тем, кто спустится на берег. Со мной пошёл ещё один купи-продай по имени Бернар-Аарон, это был настоящий интеллигент, он бил со мною капитана, хотя, конечно, больше орал и бегал вокруг, чем сражался, но он тогда был за меня, и это решило дело; я его взял с собой, тем более что все лопаты я один унести не мог. И вот мы с ним, обвешавшись связками туалетной бумаги и взвалив на себя охапки лопат, спустились с корабля в грязь. А грязь, скажу я вам, там была отменной, я провалился сразу по колено. И она, и вправо и влево по берегу, тянулась на так далеко, как только вы могли видеть, а вигвамы стояли в месте посуше, повыше на берегу, у зарослей рябины и камыша. А из воды и из грязи на нас с любопытством поглядывали дикие и вкусные барсулени. И вот мы с этим Бернар-Аароном, утопая по колено в прибрежном иле, пошли к стойбищу. А этот дебил, этот купи-продай, что шёл со мной и пыхтел, ещё радовался, что вокруг много жаб. Они так и прыгали вокруг нас. Такие откормленные, жирные. Честно говоря, я тоже радовался. Уже думал: чёрт с нею, с грязью, ничего, что она кожу разъедает, зато, когда вернусь на корабль, у меня будет целая банка жабьего жира граммов на сто. Банка граммов на сто. Я уже думал, как выкуплю свою квартирку… И вот как легко ослепнуть от мечтаний: мне бы ещё на корабле понять, что у этого стойбища я не видел ни одного человека. Подумать об этом и насторожиться. Но нет, едва мне сказали, что там я смогу выменять на пару рулонов туалетной бумаги и пару лопат целую баночку жира, как у меня из головы вылетела вся логика и всё критическое восприятие мира. И в итоге, едва мы отошли от нашего корыта на сто метров, как на этой зловонной посудине снова стал бить дурацкий колокол. А потом до нас долетели крики: «Москвичи, москвичи!».

— О Боже мой! — воскликнул Бенишу, проникаясь рассказом. Но Моргенштерн махнул на него рукой.

— Господи! Да не было там никаких москвичей. Хотя мы с моим купи-продаем, признаться, тоже тогда струхнули. Ощущение страха было столь выраженное, что я даже почувствовал в принесённом от зарослей ветерке запах лавандового рафа и жареных семечек. Мы тогда остановились и стали смотреть по сторонам, думая и гадая, откуда на нас будут кидать арканы. Но никого мы не заметили, вообще никого, кроме барсуленей. Не было там никаких москвичей, как мы ни крутили головами. Но когда мы с купи-продаем обернулись на наш корабль, мы увидали ужасное. Все моряки, что были на корабле, собрались на носу и шестами отталкивали его от берега. Да, господа, эти укурки отталкивали от берега наше корыто и при том закатывались со смеху. А ублюдок капитан в свой капитанский рупор проорал нам: «Прощайте, ушлёпки! До новых встреч!». И начал петь песню «Гуд бай май лав, гудбай!». Скотина, ещё как нарочно не попадал ни в одну ноту. И самое главное, господа, что все остальные торгаши, барыги и купи-продаи на том корабле тоже смеялись над нами, махали нам руками и тоже орали изо всех сил: «До новых встреч, ушлёпки, до новых встреч!». Бежать к кораблю обратно? Это было невозможно, в той грязи каждый шаг давался с большим трудом, и я понял, что нас просто кинули. Рыжий капитан Дональд, этот вонючий нарцисс, отомстил мне за мой бунт, за мою публичную над ним победу. А этот дебил Бернар-Аарон ещё и подливает масла в огонь, такой сообщает мне: «Они теперь наши товары поделят!». Будто я сам этого не понимал! И так мне захотелось хлестнуть ему лопатой по уху, что я едва сдержался — так как понимал, что в сложившейся ситуации он может мне ещё пригодиться. Я лишь сказал ему: «А чего ты раньше об этом не думал, дафук?».

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать седьмая ⠀⠀

В общем, постояли мы ещё немного в грязи, поглядели, как уплывают наши товары и как капитан, матросня и наш собрат-торговец закатываются на нём со смеху, не переставая махать нам руками на прощание. Поглядели мы на это и пошли к вигвамам. Ну, эти вигвамы стояли там уже давно, я думаю, капитан Дональд видел их не раз, но там мы никого не нашли, кроме отшлифованных жуками и клещами костей; все люди были давно сожраны бобрами, пеликанами и воробьями. В общем, нам с Бернаром-Аароном пришлось бросить все свои товары, кроме двух лопат, и пойти на возвышенность к рябинам. И мы пошли. И мы не знали, куда нам идти, и у нас не было ни еды, ни воды. А время уже шло к вечеру. На возвышенности стало посуше, и местность шла вниз, в сторону юга. Так мы и пошли. Этот Бернар стал ныть, что он не путешественник, а философ, что он не может долго ходить, что ему нужна ванна и чистые носки. В общем, он оказался обычным городским чистоплюем, хилым болтуном с гуманитарным образованием, то есть человеком в жизни абсолютно бесполезным, и посему он стал сильно меня раздражать. Но я понимал, что в этих диких местах даже он может быть полезен, поэтому сдерживал себя при всяком позыве хлестануть ему лопатой. И правильно сделал, так как людей вокруг не было: никаких ни поместий, ни сел, ни кибуцев — ничего; даже гойских хат, и тех не было. Вокруг была настоящая первозданная пустыня. И мы с этим шлимазлом по ней пёрли куда-то в сторону юга. А к вечеру как раз от реки стали доноситься крики бобров. Да, господа, да… Этих тварей там оказалось очень даже немало. И пеликаны стали на вечерней зоре подниматься в небо. А от дороги было не уйти: слева бесконечный прибрежный ил и колючие рябины, а справа хляби, в которых кальмаров просто тысячи. Они просто кишели в жиже. Как вспоминаю, так содрогаюсь. И что бы вы думали — этот Бернар-Аарон ныл всё больше и больше, и чем дальше мы шли, тем тяжелее мне было не приложиться к его философской башке лопатой. Как я тогда удержался, честное слово, — ума не приложу. Но, как говорится, всё, что ни делается, всё к лучшему. Этот человек впоследствии спас мне жизнь, хотя и ничего сам не предпринял для этого.

— Послушайте, Моргенштерн, — говорит тут доктор. — Все эти путешествия Гулливера нас, конечно, очень забавляют, но когда вы уже расскажете, где вы взяли эти тетради?

— Сейчас, господа, сейчас я вам об этом и расскажу, — он в который уже раз берётся за свою огромную бутыль и наливает себе в чашку спиртного. После выпивает с задумчивым взглядом и продолжает:

— Уже солнышко стало опускаться, а нам всё страшнее и страшнее, бобры-то, курвы, собаки поганые, просыпаться скоро начнут, я уже взмок, но шагаю, шагаю изо всех сил, хотя и непонятно куда, потому как очень мне не хочется на этой страшной дороге ночку встретить, а этот мой придурок уже задыхается, но отставать не хочет никак, бежит за мной, но ныть при этом успевает. И тут мы увидали бетонный столб! Вкопанный возле дороги. И на том столбе была надпись, — тут Фриц Моисеевич делает напряжённую паузу, и когда нужное настроение было достигнуто, он заканчивает: — «Посёлок Ситно».

— Ситно? — глаза учёного стали ещё более ошалевшими, чем были.

— Ситно? — теперь и трезвый или даже холодный взгляд инвестора стал заметно выразительнее. Видно, и его это название поразило. Поразило оно и юношу, но у того хватило выдержки внешне никак не реагировать на этот всем известный топоним, он продолжал молчать и слушать. А Моргенштерн победно улыбается:

— Да, господа, да… Мы были недалеко от того самого знаменитого Ситно, только, если верить стрелке на том бетонном указателе, мы шли как раз от Ситно к какому-то озеру, уже не помню его названия, и это нас немного успокоило, так как мы удалялись от того ужасного места. Вернее, не успокоило, а взбодрило, так как, узнав, где мы находимся, я пошёл ещё быстрее. Откуда только силы взялись! И мой Бернар-Аарон тоже. Шутка ли! Ситно рядом. Тут бы даже одноногий перешёл на бег. И особенно быстро я бежал, когда вспоминал эту сволочь капитана Дональда и это его «До новых встреч». Я уже тогда таки мечтал о новых встречах с этим апельсиновым подлецом, — тут Фриц недвусмысленно сжал свой неприятный даже на вид кулак и повторил тоном многообещающим: — До новых встреч, собака. И вот, когда уже начало смеркаться, мы увидели огни. Сил уже не было, но пеликаны стали стрекотать в небе, да на дорогу вывалилось здоровенное такое щупальце гигантского кальмара, и это подгоняло нас, подгоняло… В общем, мы добежали до тех огней, до забора и ворот, и увидели надпись на воротах: «Поместье Соломона Кобленца». А там, за забором, ещё ходили люди, так как это было немаленькое хозяйство. Господи, как этот дурак Бернар-Аарон благодарил Господа… — Моргенштерн с кривой улыбкой качает головой. — В общем, мы вошли туда и спросили у удивлённого холопа, где его господин, и он отвёл нас к большому дому. К красивому дому. И там нас встретил домоуправ, в хорошей одежде, в красивом ошейнике, сам прилизанный, чистый, в общем, классический шабесгой большого поместья, а мы стоим все в грязи, полностью грязные, и просим этого домоуправа отвести нас к хозяину. А он у нас и спрашивает: а не желают ли господа немного сполоснуться? Я вообще-то желал упасть и хотя бы полежать немного, пусть даже на полу, а Бернар-Аарон и говорит: я помоюсь с удовольствием. А шабесгой ему кивает: Я дам вам воды, пойдёмте, господа. Только оставьте тут свои лопаты. И мы пошли за ним, и как шли из прихожей в ванную, вот тут я впервые и увидел эти тетради. Через распахнутые двери я увидел большую гостиную с большим столом, за ним сидел человек в белоснежной рубахе, как сейчас помню тот удивительный цвет, и в чёрной жилетке. У него были завитые пейсы, он читал тетрадь, три другие лежали стопочкой рядом, и тут этот человек поднял на меня взгляд и улыбнулся.

— О, — говорит, — у нас гости?!

Он был так радушен, так мил. Я ему поклонился, а он и продолжает:

— Будет хоть с кем помолиться сегодня перед сном.

И в этом месте Моргенштерн прервал свой рассказ, он обвёл взглядом слушателей и вдруг спросил: — Как вы думаете, господа, кто был этот человек?

— А мы должны его знать? — уточнил доктор Левинсон.

— Должны догадаться. Вы о нём слышали много раз, — продолжил Фриц Моисеевич. Но и учёный, и доктор качали головами в задумчивости. И тогда Моргенштерн смотрит на юношу: — Ну вы-то, посланник, может быть, догадаетесь?

«Догадаетесь?».

Значит, ответ должен лежать уже в изложенном. И юноша сопоставил страшный топоним «Ситно» со страшным именем, которое его прославило и которое слышали все. И тогда он предположил:

— Жилище то принадлежало грабителю и людоеду, который всем давно известен под псевдонимом Викинг-Мойша.

Тут Моргенштерн указал на юношу пальцем и с серьёзным видом поглядел на других своих гостей и произнёс: — Вам должно быть стыдно, истинные люди, так как обычный гой демонстрирует интеллект выше вашего.

— Но как же так? — удивлялся Бенишу. — Вы должны были идти от Ситно, вы же сами сказали про указатель! Мы так и думали, что вы уходите от людоеда.

— Мы и сами тогда думали, что уходим от Ситно, — продолжал Фриц Моисеевич, — но потому-то Викинг-Мойша и знаменит, потому столько лет и бесчинствует на реке, что хитер неимоверно. У него всё устроено так, чтобы вести к нему в лапы.

И Свиньину была так интересна эта история, что он не хотел даже слова произнести, чтобы хоть как-то помешать рассказчику. И Моргенштерн был готов продолжать, но тут за дверью послышались шаги и голоса. И, кажется, один из голосов был женский. Фриц тут же позабыл про всё, поднялся со своего места, быстро прошёл к двери и открыл окошко в ней. Выглянул на улицу и сразу стал отпирать. И, к разочарованию Ратибора, в большой комнате появились певица Розалия в красивом платье и сопровождавший её доносчик Левитан. Молодой человек сразу понял, что окончания рассказа он сегодня не услышит, так как Моргенштерн сразу поцеловал певичку в губы, долго и с удовольствием и при этом не очень-то прилично прихватывая даму за зад, так что она взвизгнула от восторга, а Фриц и интересуется:

— Чёртов сикофант, ну что так долго, я заждался уже мою красавицу.

— Отвали, мерзавец! — бурчит Левитан. — И убери лапы от этой святой женщины.

— Убери лапы! — Фриц смеётся. И хватает смеющуюся Розалию теперь за груди. — Нет, не уберу.

— Ну, раз у вас всё так, — говорит доктор и встаёт, — то мне пора, а то мой чокнутый сосед может на меня напасть в темноте. Бенишу, вы с мной?

— Да, — откликается тот и тоже встаёт. — А что у вас за конфликт с соседом? Неверное размежевание?

— Да нет, — отвечал проктолог, — просто я его жену… того.

— Поимели, что ли, по-соседски? — посмеялся Моргенштерн, провожая Розалию к столу.

— Да нет, ну что вы… Я её убил.

Тут все замерли, и все уставились на доктора. Особенно удивлена и возмущена была певица, которая присаживалась за стол в этот момент.

— Медицинская ошибка? — уточнил на всякий случай Бенишу.

— Ну почти, хотя это была обычная дуэль, эта сумасшедшая сама напросилась — вот я её и зарезал. Она кинулась на меня из темноты с заточенной кочергой, но мой кучер успел её остановить ударом хлыста, она замешкалась и закричала от боли, ну, тут я уже довершил дело ударом ножа. Но ссора вышла, как вы догадались сразу, как раз из-за межевания. Из-за забора между нашими участками. С тех пор мой полоумный сосед всё лелеет мечту отомстить мне, но пока всего-навсего разбил булыжником голову моему старшему сыну. Так что общий счёт в мою пользу.

Рассказав эту смешную историю, доктор и учёный распрощались со всеми и вышли из дома. Уже стемнело, и Свиньин вспомнил, что у него есть ещё дела. И он попрощался с Моргенштерном, с грустным доносчиком Левитаном и певицей Розалией и тоже ушёл. Но прежде чем он вышел, Фриц Моисеевич подскочил к нему и прошептал:

— Я видел, как вы зыркаете на козла-проктолога, — и пока юноша собирался уточнить насчёт своих взглядов в сторону доктора, Моргенштерн продолжил: — Я сам его терпеть не могу, едва сдерживаюсь, поэтому напоминаю вам: прошу, держите себя в руках. Ещё не время. Понимаете? Рано ещё. Но его час пробьёт. Пусть этот образованный шлимазл сначала внесёт деньги в наше дело, а уж потом…

Свиньин не стал рассказывать обладателю тетрадей, что он к проктологу никаких антипатий вовсе не испытывает и что эти его взгляды в сторону доктора Фридрих Моисеевич истолковывает слегка неправильно; он промолчал и просто вышел в сумрак наступающей ночи.

⠀⠀

⠀⠀

Шиноби торопился, боялся, что резидент уйдёт на работу, прежде чем он доберётся до его дома. Тем не менее он отработал протокол безопасности в полной мере, трижды проверив наличие наружного наблюдения за собой. Уж лучше не успеть к Сурмию до его ухода на работу, чем приволочь с собой к резиденту «хвоста». Но ему повезло, старший товарищ в этот час ещё был дома, и им наконец удалось встретиться.

— Как я рад вас видеть, дорогой друг! — обнимал его за плечи Сурмий. — Вчера узнал, что вы вернулись, и сразу камень с сердца. Ну, как съездили? Я так понимаю, вернулись вы с победой?

— Ну да, можно сказать, с победой! Я привёз мёд, торопился, но теперь выяснилось, что Бляхер внезапно заболел.

— Понятно, было нетрудно это спрогнозировать. Было ясно, что они продолжат затягивать дело.

И они идут из сеней в комнаты, а там на столе, помимо чайника и чашки, ещё и целая кипа газет. И тут Свиньин удивляется:

— Вы читаете местную прессу?

— Читал, читаю и буду читать, — отвечает ему старший коллега, как показалось молодому человеку, даже с некоторым удовольствием. — Во-первых, это часть моей работы. Во-вторых… я и вам рекомендую, — и так как на эту его рекомендацию Свиньин отвечает лишь выразительным взглядом непонимания, поясняет: — Запомните, коллега, мозги СМИ всегда устроены так же, как мозги правящего класса. И если вы хотите оценить степень безумия и гангренозную глубину поражения местных элит в каком-то обществе, обязательно читайте местную прессу!

— Возможно, вы и правы, — согласился Свиньин. — Но пока не будем об этом, — он отметил для себя не очень распространённое нынче выражение «правящий класс», но не стал акцентировать на этом внимание. Его как раз сейчас интересовало другое: — А тот человек, с которым вы меня вчера видели, он до этого бывал в вашем клубе?

— Да, я приметил его сразу. Одет странно, причёска странная, говорит странно и всё лезет ко всем с вопросами, — тут Сурмий сделал паузу и потом добавил: — Вас искал, спрашивал про вас у персонала, когда вы ездили за мёдом. Я поэтому на него внимание и обратил. Впрочем, не только про вас.

Тут молодой шиноби, хоть и было ему это нелегко, рассказал своему старшему товарищу обо всей этой истории. И радостного настроения Сурмия поубавилось.

— Да, неожиданно всё это, — произнёс он тоном, мягко говоря, не очень-то благодушным. И его можно было понять. Работа резидента очень опасна. Местный шаббак (контрразведка) мамаши пыхтит, старается по мере сил и бюджета, и жизнь разведсети Сурмия заметно осложняет. Проводить операции внедрения и ведения агента в управление поместьем и так непросто, можно проколоться в любой момент, а ещё возможны и прямые предательства. Агенты могут выдать Сурмия шаббаку… да просто из-за пары десятков монет. А тут еще подобные типы, вроде Тараса, крутятся рядом с тобой. И резидент продолжает задумчиво: — Так, значит, ещё раз по пунктам. Это знаменитый наш коллега Дери-Чичётко. Сюда он прибыл из-за вашего знакомого, которого, по вашему мнению и по мнению некоего Чингачгука, убили местные блатные. Наш коллега ищет этого убитого, чем создаёт вам проблемы, а ещё он пытается шантажом и уговорами проникнуть, вступить в какое-то тайное предприятие, в котором вы уже состоите членом. А когда вы ему в том отказываете, он начинает рыть носом вокруг вас и при этом упоминать меня? Я всё уловил правильно?

— В общих чертах, — со вздохом ответил ему Свиньин. Он прекрасно понимал, что создаёт резиденту лишние… ну, если пока не проблемы, то уж точно лишнее напряжение.

— Как я погляжу, вы развернули бурную деятельность, это помимо вашей основной, — замечает Сурмий с укоризной. — Уверены, что справитесь с таким количеством задач?

И шиноби не смог ответить на вопрос прямо, а лишь промямлил:

— Да не уверен… Ведь я ничего и не разворачивал особо-то, — и уже потом стал пояснять: — Оно само как-то всё разворачивается. Куда я ни приду, местные, да и не очень местные, сразу меня куда-то пытаются втянуть. В какое-нибудь дело.

— Угу, — сардонически соглашается резидент и продолжает менторским тоном: — Конечно же, само. Всё всегда происходит вокруг нас исключительно само. А проявлять волю, правильно оценивать свои силы и выбирать приоритеты вас ваш сэнсей так и не научил, кажется.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать восьмая ⠀⠀

На это юноша не стал ничего ему отвечать, хотя он не любил, когда хоть как-то задевали его учителя. А Сурмий у него и спрашивает после этого:

— А что из себя представляет этот Дери-Чичётко? Я так понял, вы его знали ранее?

— Да не знал я его, вернее, видел один раз, — отвечает ему молодой человек, — но больше слышал о нём; говорили, что он великий мастер и двукратный чемпион чего-то там по боевому гопаку.

— По боевому гопаку? — переспросил резидент с некоторым удивлением. Кажется, ему как человеку, исполняющему роль профессионального танцора, этот факт казался странным. — Интересно, а смог бы он занять какое-нибудь место в соревнованиях по камаринской или в категории «танец семь-сорок», — но потом резидент всё-таки вернулся к теме разговора: — Друг мой, появление этого нашего коллеги, который ведет себя совсем не как коллега, нам здесь абсолютно не желательно. Надеюсь, вы это понимаете?

Свиньин это понимал, как понимал и то, что последует за этим, казалось бы, риторическим вопросом. Поэтому он только кивнул в ответ.

— Значит, надо найти способ убрать его из Кобринского, — продолжил Сурмий. Да, именно о таком продолжении разговора юноша и думал. — Он представляет для нашего дела реальную угрозу. Думаю, вам это и без меня понятно.

— Да, понятно, — соглашается Ратибор со вздохом.

— Изыщите способ избавиться от него, — продолжает старший коллега. — Да, кстати, только не пытайтесь использовать свои связи в администрации поместья или в полиции. Об этом незамедлительно узнает шаббак, и тогда они в него вцепятся и начнут раскручивать тему.

— Да, понял, — снова кивает Свиньин. И снова невесело.

Но Сурмий был к нему снисходителен, как старший и опытный к начинающему:

— Вам нужны деньги?

— Нужны. Я потратился в дороге, — он очень надеялся, что резидент спросит, как прошла поездка, и тогда он похвалится своими успехами в том предприятии. Но старший коллега ничего на этот счёт не спрашивал, а лишь принёс из другой комнаты десять монет. «Вот, держите». А Ратибор тут вспомнил:

— Ко мне сегодня приходили раввины из окружения мамаши — после того, как я немного осадил секретарей Бляхера и потребовал у них точной даты бальзамирования тела.

— Так-так, — сразу заинтересовался Сурмий. — И что они хотели?

И тогда юноша пересказал в подробностях всю эту историю с раввинами. После чего старший товарищ хоть немного повеселел и спросил у Ратибора:

— Так вы не поняли, зачем они приходили?

— Признаться, так и не понял.

— Они приходили дать вам взятку. Подкупить. Сначала осуществили «наезд», чтобы вы были помягче, а потом предложили денег.

— Предложили, но всего два шекеля. Как-то мало для подкупа дипломата, — с сомнением замечает юноша. Тем не менее он был немного горд собой. Как ни крути, а это была первая попытка подкупить его. Для его возраста, что ни говори, а достижение.

— Они здесь при дворе все немного тупые и очень, очень жадные. Скорее всего, из казны им выдали намного больше, но они решили подрезать казённых деньжат. Вот и предложили вам этакую малость. Вы правильно сделали, что ничего у них не взяли, — и после он продолжил, уже без особого веселья: — А ещё вы правильно сделали, Свиньин, что пришли и всё рассказали мне про этого Тараса; теперь я буду знать, что это за коллега ходит к нам на танцы.

В общем, можно было расставаться. И юноша встал. А Сурмий стал одеваться.

— На работу пора. Подождите меня, выйдем вместе, — и тут и вспоминает: — Да, кстати, — Сурмий вспомнил, надевая калоши, — ваш протеже пошёл на повышение.

— Вот как?! Отлично! — чуть оживает молодой человек.

— Да, ваша наводочка насчёт смотрителя Белкина из Малого Варева сработала. Комиссия вернулась только вчера. Этот Белкин воровал безбожно, и всю провизию, как вы и предполагали, возами гнал за границу, в обход таможен. Он смещён с должности. А наш бухгалтер, кажется, получит первое повышение и обойдёт некоторых, у которых с содержанием правильной крови повыше будет.

— Это хорошо, — произнёс юноша.

— Это отлично, — почти весело поправил его Сурмий. — Те в бухгалтерии, у кого кровь лучше, теперь будут ему завидовать и строить козни, а это ещё больше привяжет к нам нашего бухгалтера. Я уже думаю над тем, как организовать ему вторую ступень на карьерной лестнице. Но на этот раз нужно что-то значимое. Нужно, чтобы он как следует отличился. Тут нам каким-нибудь Белкиным не обойтись, — резидент уже накинул дождевик. — Есть у вас что-нибудь на примете?

— Что-нибудь большое? — юноша пожал плечами. — Не знаю, но мне кажется, местные бандиты в день собирают целую кучу денег с въезжающих торговцев. Мне кажется, мамаше эти деньги не помешали бы. Хотя…

Он не договорил, так как Сурмий замер, уставившись на него с некоторой долей удивления. И тогда Ратибор спросил у него:

— Что?

— Ничего, — наконец очнулся резидент. — Очень даже неплохая идея. Я посоветую нашему славному Аарону Куну произвести хотя бы приблизительные расчёты возможных ежедневных поступлений в казну, если организовать въездные сборы, и эти расчёты отправить руководству бухгалтерии. Вы знаете, друг мой, это дельце может и выгореть, и тогда нашего Куна могут заметить высшие сановники мамаши. Это будет большой для него шаг наверх.

— Но если это дело выгорит, — рассуждал Свиньин, — многие уважаемые люди в Кобринском будут… расстроены.

— И это будет нам на руку, — усмехается старший товарищ. — Это усилит напряжение в местных элитах. Раздражение мамашей и её администрацией, — наконец он гасит свет и открывает дверь. — Я выйду за калитку первый, вы постойте ещё минут пять, подождите.

Так они и поступили, Сурмий вышел за калитку и скрылся во тьме, а молодой шиноби подождал немного, прежде чем пойти к себе. Шёл он, и настроение у него было странное. Мучали его нехорошие размышления на тему, куда деть Тараса из Кобринского. Но и хорошие мысли его не покидали. Он был рад, что его протеже Аарон Кун начал свою игру, то есть найденная им тема начинала потихонечку расти и работать.

⠀⠀

⠀⠀

А наступившее утро его удивило так удивило. Едва он вошёл в приёмную, даже не дав секретарям закрыть за собой дверь, как новый дежурный секретарь сообщил ему немного напыщенно:

— Бляхера сегодня не будет, но к тебе сейчас придут значимые люди, они будут с тобой говорить. И разговор будет важным. Жди. Только не здесь жди, а в коридоре. А то от тебя воняет, а мы потом тут задыхаемся.

Ждать ему пришлось целых три часа, но оно того стоило. Он уже собирался снова войти в приёмную и поинтересоваться, где же обещанные значимые люди, как в самом дальнем конце коридора появилось несколько чистокровных в окружении целой стаи секретарей в разноцветных халатах. Двух людей из двигающейся к нему делегации Свиньин сразу узнал. То были вчерашний ребе Гидьён и давнишний знакомый шиноби ребе Рене бен Абидор. Но на сей раз главным среди приближающейся делегации был раввин, весьма богатый чревом и бородой. Он шествовал первым, чуть впереди остальных, и его коллеги, подчёркивая его статус, чуть отставали и сразу дружно кивали шляпами и бородами, едва этот пузатый человек произносил хоть слово. Юноша сразу понял, что разговор будет и вправду серьёзный.

«Свершилось, кажется; ах, неужели мне дату точную сегодня назовут?!».

Когда делегация приблизилась, юноша заранее стал кланяться и отвесил приближающимся значимым людям не менее десятка самых учтивых поклонов. А ребе с великим чревом остановился шагах в пяти от юноши и, указывая на него пальцем, поинтересовался у своих спутников:

— Вот это вот, что ли?

— Да-да, уважаемый ребе Калиновский, — тут же подтвердил Рене бен Абидор. — Это он. Он посланник Гурвицев. Смешной, да?

— Нет, он не смешной. Он отвратительный, — отвечает ему Калиновский, разглаживая свою бороду. — Впрочем, какие господа, такой у них будет и посланник. Барух Ашем (Слава Богу), что мы не такие, как эти разложившиеся от модных нововведений Гурвицы.

— Да, да, да, да, — стали кивать ему его уважаемые спутники. А умный ребе Гидьён замечает, покачивая головой: — Как вы правы. Вы прямо одну за другой высказываете самые проникновенные мудрости, почтенный Калиновский. Это гениально сказано, нужно это запомнить.

Но самый почтенный из почтенных никого из них не слушает, а продолжает вещать, как бы ни к кому лично не обращаясь, а говоря куда-то вдаль, в космос:

— Скажите этому собакообразному существу, что он на днях будет удостоен великой чести.

И тут же к юноше подбежали три человека из свиты Калиновского, один из которых был Рене бен Абидор, и, перебивая друг друга, стали говорить юноше:

— Собакообразный, тебе повезло!

— Ты, собакообразный, должен трепетать от волнения!

— На тебя снизошла великая благость! — добавлял ко всему бен Абидор. Он был не только самый высокий из всех, но и самый сдержанный и вежливый.

«Да что ж такое? Опять мне не видать того, зачем сюда я был направлен. Я рано радовался, вдруг предполагая, что наконец мне труп передадут. Ещё потянется вся эта эпопея, а осчастливят меня чем-нибудь иным. А чем — сейчас я и узнаю!».

— Молись какому-то там своему Богу, потому что ты обласкан, ты приглашён.

«Приглашён?!».

У молодого человека едва начала формироваться мысль, робкая догадка начала обрастать мясом доводов и вероятностей. Но больно долго он думал, так как бен Абидор и сообщил ему:

— Ты удостоен аудиенцией у самой нашей матушки!

— У матушки! Матушки! Аудиенцией! — бубнили другие господа из свиты. А сам ребе Калиновский указал пальцем на пол и произнёс внушительно:

— Пусть падёт ниц от счастия!

— Ниц! Падай ниц! Ниц, собака! Падай, падай… — к нему подбежали ещё несколько человек из его свиты, и кто-то из них даже схватил его за рукав. А кто-то ещё и ударил его по сугэгасу. — Собака, радуйся! Падай, собака.

Но шиноби вдруг резко дёрнул рукавом, за который его опять потянули, и так рявкнул, что все эти господа дружно вздрогнули, замолчали сразу:

— Прочь руки! — он обвёл их взглядом. — Вы не на базаре! А я вам не торговец местный. Я представляю здесь великий дом. Я голос Гурвицев, я их глаза и уши! Удары и тычки наносите не мне вы, вы дому Гурвицев наносите удары! И каждый из тычков я буду помнить, когда отчёт усядусь сочинять! — а после он продолжил уже спокойнее, но тем не менее чётко и громко: — И падать ниц я здесь не собираюсь, на этот счёт инструкции имея, я выполню лишь то, что умалять не будет посланника высокий статус.

И здесь все дружно обернулись на ребе Калиновского, в глазах у всей его свиты читалось недоумение: этот гой, он, что, не собирается падать ниц после того, как узнал, что ему будет оказана величайшая честь? Он обезумел, что ли? А ещё они явно ждали реакции уважаемого главы делегации. Но тот лишь воздел руки к потолку и, выражая всем своим видом и гласом глубокий пафос, вещал:

— Барух Ашем (благословенно имя Господне), но весь этот скорбный мир катится в когтистые лапы азазеля, ло алейну (лишь бы только не мы), ло алейну, — а потом он вдруг прервал свой монолог и стал оглядываться по сторонам с некоторой растерянностью, вопрошая при этом негромко: — Эйфо ха-шейрутим (а где здесь туалет)?

И некоторые молодые люди из свиты тут же стали подсказывать почтеннейшему из почётнейших надобное направление, беря его при этом под локти, а все остальные тут же забыли про Свиньина и стали уходить. И он только и успел сказать Рене бен Абидору:

— Но мне не сообщили время, когда я буду счастлив видеть владычицу окрестных хлябей, мамашу вашу Эндельман Эльвиру.

— Вам сообщат заранее. Ждите, — негромко, чтобы никто больше не слышал, и вполне себе дружелюбно ответил ему уважаемый раввин. Своим тоном, а также своим обращением на «вы» он немало озадачил молодого шиноби.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать девятая ⠀⠀

О, как всё это было волнительно! Какое тут самообладание? Руки бы с ногами не тряслись, и то успех. Это же надо было такому случиться! Ему, абсолютно неблагородному человеку, да ещё в таком возрасте и с такой фамилией, выпал случай увидеть одну из бессмертных мамаш. А может быть, даже и поговорить с нею. О Господи, святые угодники! Нужно было срочно сообщить об этом в центр. Срочно, срочно… О, как ему помимо этого хотелось поговорить ещё и с Сурмием. Но утром и днём дом резидента был для Свиньина закрыт. Поэтому молодой человек почти бегом кинулся из поместья к ближайшему городскому менталографу и отправил очень сухое сообщение:

«Был извещён только что тчк. Преблагая мать Эндельман даст мне аудиенцию тчк. Время аудиенции ещё не объявлено тчк. Жду ответа тчк. Посланник Свиньин»

И ждать ответа ему пришлось не слишком долго. И весточка из центра юношу немного, мягко говоря, удивила. Это был ушат воды. Холодной воды. Никаких поздравительных слов, никаких радостей, только холодные и деловые слова:

«Не обольщайтесь тчк. Тянут время тчк. Требуйте точной даты бальзамирования тела тчк. Центр»

И тут Ратибор понял, что руководство там, в центре… абсолютно право. Конечно же, Эндельманы продолжали гнуть свою линию. И этот трюк с аудиенцией так его ошарашил, так вскружил ему голову, что он совсем забыл про свою миссию. Попросту этим сообщением об аудиенции Эндельманы, что называется, «забили ему голову», и он так и не задал свой вопрос, с которым заходил утром в приёмную. По сути, если смотреть сухие итоги, местные просто выиграли у него ещё один день. А будет ли аудиенция вообще… об этом Ратибор мог только догадываться. Он вышел из менталографа уже не в таком радостном состоянии, в каком туда вбегал. Эмоциональные качели… и что ни говори — тяжёлая всё-таки была у него должность.

Ему нужно было поесть и выпить цикория. И он отправился в «Три селёдки», не очень-то думая о чём-либо, кроме аудиенции и ответа из центра. А думать-то надо всегда. Ну хотя бы для того, чтобы не попадать в неприятные ситуации и компании. И вот в такую компанию он и попал, так как, замерев на секунду за порогом заведения, он по привычке стал осматривать посетителей, оценивать контингент, и почти сразу увидел его. Ратибор тут же решил убираться из кабачка, но Тарас его уже к этому времени зафиксировал. И обрадовался.

— О! Парубок! — воскликнул он и стал махать Свиньину рукой. — Сюда давай. Вот местечко у меня для тебя, — с ним за одним столом сидели два неопрятных типа, но с ними старший товарищ Свиньина особо не церемонился: — А ну, хлопцы, пошукайте себе столик, пока… пока мы с коллегой поболтаем трохи.

Те поднялись беспрекословно и пошли искать стол Ну и куда тут было деваться молодому человеку? И он пошёл к столу коллеги. И тот сразу протянул ему руку для рукопожатия, а потом спросил, взяв керамический сосуд:

— Плеснуть?

— Нет, благодарю вас, — ответил юноша, снял свою сугэгасу и сел напротив Тараса. — Я закажу себе цикория.

— А что ты такой кислый? — весело интересуется Дери-Чичётко, пересаживаясь на лавку Ратибора, при этом начинает весьма фамильярно трепать волосы молодого человека, чем немало удивляет того. Во-первых, такого даже сэнсеи юноши себе не позволяли с тех пор, как он прошёл в одиннадцать лет обряд инициации и стал носить оружие. Во-вторых, таким панибратским жестом тайный враг мог нанести на волосы своей жертвы какой-нибудь малоизвестный яд. А в-третьих, такое поведение было просто неприлично, и посему Ратибор отвел от своих волос руку старшего коллеги. Без грубости, но довольно твёрдо: не надо этого.

— Тю-ю… — удивляется тот, — а чего ты такой?

— Я в порядке, — отвечает ему юноша, весьма холодно. И смотрит на Тараса. Он прекрасно помнит просьбу-совет Сурмия насчёт этого человека и понимает, что сейчас ему предстоит серьёзный разговор. А пока заказывает себе у толстой официантки чашку цикория.

— Может, на работе що сталося? — всё так же по-приятельски интересуется Дери-Чичётко. И тут же продолжает с пониманием: — Там у мамаши, наверное, такие акулы, что сладу с ними нет? А ты вон… молоко ещё на губах не обсохло, они тебя там, наверное, за нос водят, как кутёнка, вот ты и киснешь.

О, как было неприятно молодому человеку слышать всё это. Тем более что в словах Тараса была доля истины. Но особенно раздражала Свиньина снисходительность старшего коллеги. Нарочитое подчёркивание его молодости и проистекающей отсюда некомпетентности. Слава Богу, что тут ему принесли цикорий, и он отпил из чашки.

— А ты не кисни, парубок, — продолжает Дери-Чичётко почти ласково, — не кисни. Ты скажи дяде Тарасу, что там у тебя за проблемы, может, я и подсоблю чем, может, совет дам, может, что сделаю, на что у тебя духу не хватает, — тут он склоняется к юноше и тихо произносит: — Ну, говори.

«Ну, мне только этого и не доставало, чтобы этот ловкач ещё и про мои дела при дворе узнал! Тогда точно от него спасу не будет». И он отвечает собеседнику сухо:

— С работой у меня всё в порядке.

— А ты колючий… — Тарас смеётся и покачивает головой в стиле: ну ты погляди на него, а! И продолжает: — Вон как нахохлился, — он было снова хотел потрепать юноше волосы, но тот успел поднять руку: не надо меня трогать. — О! И тронуть его не смей. Эх, парубок. Я, понимаешь, к нему со всем сердцем, помочь хочу, а он: «у меня всё нормально». Ну ладно, как знаешь, — и тут коллега вдруг меняет тему: — Ладно, не хочешь о своих делах говорить, давай поговорим о наших.

— О наших делах? — удивляется Свиньин. И ставит чашку с цикорием, не сделав из неё глотка. — О каких это наших?

— Ну как же, ты, что, хлопец, позабыл, что ли? Ты же вчера был там, у Моргенштерна, вы там всё обсуждали — тетради и дела всякие.

«Ну и кто же ему всё это рассказывает? Хвоста за мной не было точно!». Впрочем, это был риторический вопрос; конечно же, о всех делах ему рассказывал Левитан. Уж из него-то Дери-Чичётко мог запросто вытрясти любую информацию. А Тарас и продолжает:

— И вот что я тебе скажу, гарный парубок: ты ещё молод, да и красив, но ума у тебя пока мало, а там собрались истинные господа, они тебя скоро разжуют и выплюнут. Ты и понять ничего не успеешь. Уразумел? А? — и так как Ратибор не ответил, старший товарищ говорит дальше: — Хлопчик: пока этот инвестор не внёс в ваше дело денег, тебе же самому выгодно меня в это дельце подтянуть. Вот подтянешь, тогда мы и запануем. Чуешь? Мы их там всех навертим, накрутим, вдвоём-то, не гляди, что они все кровные, а мы с тобой нет, мы тоже, брат, не гои галимые, мы тоже из приличных людей… Мы всё устроим в лучшем виде, и потом никто нам… никогда… не простит нашего богатства. Ты только меня в это дело введи, понимаешь? Придём, и ты скажешь, что я твой партнёр и товарищ, что у нас, у шиноби, так принято. И мы гарантируем будущему предприятию двойную защиту и протекцию, ну, в том смысле, что если кто-то будет мешать делу, мы быстро всё уладим. Но это нужно успеть сделать до того, как инвестор внесёт лавёхи, иначе потом уже начнутся все эти акции-шмакции, акции такие, акции сякие, доли, проценты, АйПиО с аудитами, тут у богоизбранных целая наука, их потом с этим всем уже не взять будет, — тут Тарас машет рукой; он вообще убедителен, и его слова кажутся юноше вполне разумными, — там уже так просто в дело не сможем меня ввести. Так что давай всё сделаем сегодня, пока этот ваш доктор деньги не внёс.

«Он даже знает, что проктолог ещё не внес деньги в предприятие. О Господи! Как же заставить этого Левитана не болтать лишнего?». И только одна мысль на этот счёт приходила в голову к юноше. А ещё, слушая старшего товарища, он и вправду начал волноваться об истекающем времени. И что Тараса нужно ввести в дело потому что тот так прекрасно объяснял свою необходимость в предприятии. Вот только у Ратибора давно, как говорится, с молодых ногтей, был выработан аналитический блок от манипулирования. Уж постарались учителя, втолковали ему. Иногда на болезненных примерах втолковывали, чтобы наука лучше «заходила». И одним из первых правил этого блока было: «Если тебя настоятельно просят принять важное решение немедленно — не принимай его. Возьми время на обдумывание. На анализ. Кто бы и как бы ни настаивал. И уже через десять минут размышлений в спокойной обстановке без прессинга ты увидишь стороны дела, о которых и не подозревал, и опасные углы, которых только что не было заметно».

А Дери-Чичётко сидит, ждёт его ответа, брови свёл кустистые свои, внимательно глядит на Свиньина, и хоть под этим взглядом было молодому человеку непросто, он тем не менее произносит:

— Меня учили не принимать необдуманных решений, и поэтому я попрошу у вас на размышление денёк. Прикину всё, обдумаю.

— Эх, дурак ты! — восклицает Тарас с обидой. — Ну чего тут думать? Чего? — тут он снимает с головы свою роскошную шапку и зачем-то показывает Свиньину на своё темя пальцем и спрашивает. — Вот это видишь?

Но юноша ничего не видит там, кроме головы с немного странной причёской в виде длинного клока волос, свисающего на правую сторону; юноша ищет шрамы или, может быть, татуировки, но ничего подобного там нет. И поняв, что Ратибор ничего разглядеть у него на голове не может, Тарас и говорит:

— Это чуб по-вашему! У нас его прозывают оселедец!

— Ах вот вы о чём! — понимает юноша. — Оселедец, значит.

— Так вот, — Дери-Чичётко постукивает пальцем по своему темени, — этот наш оселедец — то же самое, что пейсы у богоизбранных. Только у них две, а у нас один. Мы, считай, такие же умные, как и они. Ну, может, чуть-чуть поменьше. Улавливаешь, парубок? — он наконец надевает свою прекрасную шапку. — Так что ты будь покоен, со мной не пропадёшь. Нужно только сказать этому благородному козлолосю, хозяину тетрадей, что я твой товарищ, делов-то всего… плюнуть раз! Ну… что?

— Я сразу так и подумал на счёт вашей прически, — говорит юноша и встаёт; он кидает на стол монетку за цикорий и решает уйти, понимая, что коллега от него не отстанет, пока он не согласится.

— Ты, что, уходишь? — удивляется Тарас и смотрит на молодого коллегу с этаким прищуром знающего жизнь человека. — Толком ничего не сказав? Даже цикорий свой не допив?

— Моё время истекло, мне пора; дела, коллега, дела. Но я обязательно обдумаю ваше предложение. И сообщу о решении.

— Ты меня за нос водишь. Обещаешь-обещаешь, да всё откладываешь… В прошлый раз обещал, что сегодня, а сам так и не говоришь. Скажи уже, когда, — чуть ли не с раздражением требует Дери-Чичётко. — Дурачок, решись уже, времени-то у нас нет. — При этом он хочет ухватить молодого человека за руку, но тут-то ему в реакции и ловкости со Свиньиным не тягаться. Юноша легко уклоняется от захвата. И это уже смахивает на откровенную наглость. И тогда Дери-Чичётко заявляет с обидой: — Так себя щирые шиноби не ведут с товарищами, парубок, — он качает головой. — Не ведут. Не по-товарищески это. Вы, кацапы, все очень наглые и жадные, всё всегда себе тащите, всё под себя загребаете, вот потому вы и носите посконное исподнее, когда все цивилизованные люди давно носят исподнее исключительно кружевное.

«Кружевное исподнее? Даже не хочу думать, как выглядит этот мой коллега в кружевах. Хорошо, что я не ходил с ним в бани, — Свиньин поджимает губы. В общем, ему уже всё ясно. — А ещё хорошо, что мне доходчиво объяснили, как не позволять выкручивать себе руки, обучили, как не давать требуемых ответов под давлением».

Теперь Ратибору уже окончательно не хотелось иметь с этим человеком никаких дел, да ещё он вспомнил слова резидента о том, что Тараса нужно из Кобринского убрать, и понял, что старший товарищ был абсолютно прав насчёт Дери-Чичётко. И ещё вспомнил что Тарас взял у него деньги, чтобы добраться до дома, и никуда не уехал. В общем, настало время всё ему сказать, и юноша сказал по всей форме:

— В моих делах пока товарищ мне не нужен. Как будет нужен, я вам сообщу. Да и бельё из тонких кружев в профессии моей не очень-то удобно. В поскони нам, простым, привычней как-то будет; в дорогах средь болот, где лучший друг — копье, изящным кружевам, увы, мой друг, не место. На этом разрешите мне проститься, — он кланяется и надевает свою сугэгасу. Тут шиноби снова вспоминает слова Чингачгука, его предупреждение, которое тот через Свиньина просил передать Дери-Чичётко. Но почему-то юноша не захотел передавать его. И ничего более не сказал. А вот Тарас сказал ему сначала с угрозой:

— Ну, тоби решаты, гарный парубок, тоби решаты, — а потом вдруг стал читать стихи уходящему Свиньину в спину: — Никогда мы не будем братьями, ни по родине, ни по матери…^[13]

Дальше юноша не расслышал, он вышел из заведения.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцатая ⠀⠀

С одной стороны, было ему немного не по себе — он отказал коллеге; но с другой стороны, Свиньин почувствовал облегчение, как будто покончил с неприятным делом. Он был рад избавиться от такого компаньона, вот только… к угрозам Тараса юноша относился вполне себе серьёзно. Тот ведь и вправду мог устроить проблемы если не ему самому, то Сурмию уж точно. Да, нужно было как-то убрать Дери-Чичётко из Кобринского. Осталось только придумать как. А ещё он так и не позавтракал. И посему молодой человек поспешил в одну хорошо знакомую ему забегаловку, в которой готовили неплохую шаверму из мидий или из барсуленины. И там как следует позавтракал, хотя время уже шло к обеду. А после он отправился в дом Левитана и там опять застал только учёного Бенишу, сам доносчик был на работе. Где-то подслушивал, подглядывал по кабакам, базарам и трактирам. И, мило попрощавшись с матушкой Левитана, они с учёным отправились на край города. Причём Свиньин по дороге беседовал с Бенишу, задавая ему вопросы, и, выслушав Бенишу ещё раз, пришёл к выводу, что делу пора придать некоторый ход. Юноша решил уже прояснить или даже обострить немного ситуацию, он хотел знать, как поведёт себя Моргенштерн, да и инвестор Левинсон, когда Бенишу им объявит, что тетради имеют и научную ценность, и безусловный финансовый потенциал.

— Так вы об этом никому не говорили? — ещё раз уточнил Ратибор, вспоминая, что у учёного и проктолога установилась связь более тесная, чем простое знакомство. Ведь, по утверждениям доносчика, доктор только Бенишу забирал с собой в коляске после посиделок у Моргенштерна. О чём они там беседовали, пока ехали, можно было только догадываться. А Бенишу и отвечает молодому человеку с поспешностью:

— Нет-нет, только вам.

— Ну что ж, сегодня и расскажем, — рассуждает Свиньин.

А учёный ему и говорит:

— Вообще было бы неплохо вытащить мои записи из дома Моргенштерна, — он заглядывает в глаза юноше. — Знаете, я по ним смогу восстановить весь техпроцесс… Ну, если вдруг что-то пойдёт не так.

А ведь и вправду могло пойти; кто его знает, как поведёт себя Фриц Моисеевич, когда поймёт после бесплатной экспертизы, что тетради имеют ценность. Он ведь никому ничего не обещал. А после того как Свиньин додумал эту мысль, Бенишу и добавляет многозначительно:

— Хотя, конечно, без четвёртой тетради, даже будь у нас мои записи, теорию будет непросто довести до практического воплощения.

«Уж очень явно он желает ключ получить, что под своей рубахой хранит близ сердца Моргенштерн прехитрый! Мне остаётся только лишь гадать: то жажда знаний, что пожаром жарким сжигает душу истинным учёным, или в Бенишу бес проснулся хитрый, что жадностью в народе прозывают?!».

В общем, он ничего не ответил на фразу учёного — которая, кстати, в сути своей подразумевала необходимость ответа, — так как к тому времени они уже стояли на пороге дома. И вместо ответа на вопрос юноша просто постучал в дверь. На этот раз окошко в двери не открылось. Проверять их личности никто не собирался, дверь просто распахнулась почти настежь: да заходите, пожалуйста. А за порогом их ждал, естественно, не сам хозяин дома, а Левитан собственной персоной. Причём доносчик был весьма и весьма невесел и, видимо от этого, едва стоял на ногах.

— А… Араб-еретик и мелкий убийца? Весёлая компашка уголовников. Пожаловали наконец! — пробурчал он, осматривая прибывших недобрым взглядом.

«Мелкий?». Ратибора это начинает уже раздражать. Юноша знал, что для своих лет он был не таким уж и мелким, к тому же у него в запасе было ещё три года интенсивного роста. Но он ничего не говорит, а запирает за собой дверь на все засовы.

— О, да ты, ваше благородие, уже нарезался, — замечает Бенишу, проходя в комнату и садясь за стол. И берёт в руки почти пустую бутыль из-под самогона и оглядывает её, встряхивая остатки содержимого.

— Нарезался-я… — передразнивает его доносчик. — Очень ты умный, да? А может, я страдаю… — потом подходит и выхватывает из рук учёного бутылку. — Дай сюда, уголовник.

— И чего ты страдаешь? — с ехидцей интересуется Бенишу. — Наверное, опять сам привёл сюда Розалию, а пока Фриц её приходует в спальне, ты тут страдаешь, дурошлёп пьяный. И то потому, что Фриц забыл забрать бутылку с собой, а то ты ещё и трезвый сидел бы страдал.

— Ты умный, да? — немного истерично спрашивает Левитан. — Умный? Учёный… А я тогда кто?

— Я умный! — немного высокомерно замечает Бенишу. — А ты дебил, что называется, классический. От латинского слова дебилис — слабый, в умственном смысле.

Шиноби, примостившийся на углу стола, в этот разговор не встревал, он вообще не понимал, зачем Бенишу это нужно, но он, кажется, специально дразнил Левитана… Или провоцировал?

— И чем умный отличается от дурака? — взвизгивал доносчик. Он, видимо, имел в виду незавидное положение самого учёного.

А тот парировал с холодной усмешечкой:

— Во-первых, умный подобных вопросов не задаёт, а во-вторых… ты и сам всё знаешь, — тут из-за двери донёсся женский стон. И Бенишу с ещё большим ехидством замечает: — Ты вот тут сидишь страдаешь, а Фриц сейчас наслаждается… А ведь это ты должен быть там… На его месте. Ты ведь хороший человек, а он сволочь. Но ты терпи и помни, что Господь с тобой… ещё не закончил!

— А-а-а… — Левитан плюхается на лавку, а его голова падает на стол. — О! Как же я несчастен!

А учёный, бросив быстрый взгляд на юношу, весело подмигивает ему: ну, ты видишь? Вскоре, правда, всё это прекратилось, так как Левитан, кажется, заснул. А ещё из спальни появился немного всклокоченный и весёлый Моргенштерн. Он явно был в хорошем расположении духа, длинных носках и кожаных шортах с лямками на голое тело. И на груди у него, на крепком шнурке, висел сложный ключ. Тот самый, о котором мечтал Бенишу. А ещё Фридрих Моисеевич зубами сжимал чёрную сигару из осоки. Та источала белую струйку ароматного дыма. И увидав новых гостей, он говорит, не вынимая её изо рта:

— А посланник, учёный, вы уже тут?! Сикофант впустил вас? А то я был немножко занят, — он весело скалится, подходит к замершему Левитану и забирает у него почти пустую бутылку. — Ты глянь на него, вот собака, всё вылакал.

Он, кажется, не в обиде, ему не жалко. Моргенштерн подходит к двери, приоткрывает её и заглядывая за неё спрашивает с нежностью:

— Дорогая, ты выйдешь сюда, порадовать гостей? Не хочешь пока? А выпить тебе принести? И запить! Сейчас, — Фриц Моисеевич достаёт из кармана связку ключей, отпирает буфет, а оттуда вытаскивает полную бутылку самогона, ещё бутылку мандаринового морса, берёт пару чашек и со всем этим собирается снова укрыться в спальне. Но прежде чем это случается, Бенишу замечает ему:

— Может, пока вы там будете отдыхать-развлекаться, выдадите мне тетради и мои записи? Чтобы я не сидел тут без дела, а закончил работу.

Тогда Моргенштерн остановился в дверях с бутылками и чашками в руках и спросил у юноши:

— Посланник, а вы ещё не уходите?

— Нет, я хочу услышать истории конец о вашей одиссее, мне хочется узнать, как всё тогда случилось и как вам удалось добыть тетради, — отвечает ему шиноби.

— М-м… ясно, но этого я обещать вам не могу; как видите, у меня сегодня дама, я должен как следует… уделить ей внимание, я же не какой-то там страдалец, — он, как и Бенишу до этого, весело подмигивает юноше: ну, вы меня понимаете? — А ещё есть вероятность, что я уйду с нею в такой алкогольно-грибной керогаз, что не смогу связывать слова к ночи. Так что… — он разводит бутылки в разные стороны, типа: уж извиняйте.

— Ну, в случае таком я поспешу домой, — говорит юноша и встаёт.

А Моргенштерн его останавливает:

— Погодите минутку, мне нужно с вами поговорить.

После он ставит бутылки на стол и идёт со Свиньиным к выходу, выходит с ним на улицу:

— Послушайте, а наш инвестор оказался липовым, — и на удивление, изображённое юношей, он кивает: да-да, липовый. И после продолжает: — У него была куча денег, куча, но именно что была; этот шлимазл спустил их на бирже. Левинсон — олигофрен, посредственность, как и большинство образованных из дорогих вузов. Его кучер говорит, что для покупки и продажи акций он советовался со своим любимым козлолосем. Он задавал животному вопрос насчёт чего-то, давал ему сладкий тростник и ждал, что тот будет делать: кивать головой или мотать, соответственно он покупал или продавал акции. И сначала бедное животное собрало ему неплохой портфель, но так продолжаться долго, конечно, не могло; когда какие-то акции из его портфеля рухнули в три раза, он собственноручно зарубил своего рогатого аналитика топором для рубки мяса. А ведь мог продать, кучер говорит, что козлолось у него был племенной. Но, видно, проктолог не смог простить биржевому аналитику с рогами череды катастрофических ошибок на лонгах при малой марже на мелких шортах, которые в сумме его и подкосили.

— Как странен этот мир, — удивляется Ратибор, честно говоря, не понимая и половины из того, что сказал ему Фридрих Моисеевич.

— Это хорошо, что для него всё так закончилось; вообще-то Инквизиция не жалует тех, кто разговаривает с козлолосями, и особенно тех, кому козлолоси дают финансовые советы, — продолжает Моргенштерн. — В общем, денег у него нет. Я, конечно, попытаюсь выкружить из него двадцать или тридцать… ну, или полсотни монет. Ну, может, сотню, но это скорее всего всё, что из него можно будет вытрясти. Мамаша не платит ему жалование уже год, он живёт лишь на частную практику да на отбеливание задов всякой шелупони. И ищет, куда бы вложить свои последние гроши, которые жена ещё не потратила на курсы о понимании вселенной и очистку кармы при помощи йоги.

— Я не пойму, как можно было так — поставить всё животному во прихоть? — продолжает удивляется юноша.

— Да это всё его жена. Я кое-что узнал про неё. Она у него коуч личностного роста, дышит маткой через космос вместо того, чтобы ею рожать, ищет знаки вселенной при помощи своей «пилотки». Она их ею якобы чувствует… Короче, обычное безмозглое чучело с кучей эзотерики в башке. Кучер сказал, что это она посоветовала проктологу сверять свои действия на бирже с поведением племенного козлолося, потому что он космически совершенен, а совершенство, как всем известно, не ошибается, ибо оно от Бога. Впрочем, об этом вам любой богоизбранный про себя, наверное, раз сто говорил, — Свиньин не мог вспомнить подобного, не спорить не стал, а Моргенштерн и говорит дальше: — Короче, как я получу с него хоть какой-то взнос, пусть даже пятьдесят монет, можете с ним… — тут он делает недвусмысленный жест, изображающий, как показалось юноше, удар чем-то тяжёлым по чему-то пустому, сопровождающийся забавным звуком «чпок» и завершающийся фразой: — Половина того, что он внесёт, — ваша. Мне кажется, это честный и лёгкий бизнес. Тем более что болото рядом, там глубоко, кальмары лютые. Они кости сгрызают за неделю под ноль. Так что…

Нет, нет… Конечно, молодой человек всё понял правильно… Но всё-таки нет, он не собирался в этом участвовать. И поэтому обдумывал форму отказа. А его промедление Фриц Моисеевич принял за молчаливый отказ и сказал. — Понял. Я в принципе, так и предполагал, что вы откажетесь: конечно, это не ваш прайс, не ваш масштаб. Ладно, я сам… Как, впрочем, и всегда.

Честно говоря, Свиньин хотел бы остаться здесь, послушать рассказ этого забавного человека в кожаных шортах на голое тело про то, как он нашёл тетради в местах, где обитает легендарный людоед и грабитель викинг Мойша, а ещё хотел бы посмотреть, как из спальни Моргенштерна выходит очаровательная и слегка пьяная певичка в кружевном неглиже, сводя с ума и учёных, и доносчиков. Но в свете последних событий ему желательно было находиться дома, чтобы не пропустить известие о назначении времени аудиенции. И посему Ратибор поспешил «домой». Прежде заскочив в одну тихую и чистую забегаловку, где он накупил себе туесок отлично пожаренной барсуленины с луком, пирожки из сладкого теста с жёлтыми грибами и прочие вкусности. А также неплохой чай в небольшой тыкве.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать первая ⠀⠀

А впрочем, в этом что-то было; иной раз человеку, даже молодому, приятно просто посидеть днём дома. Посидеть, почитать умную книгу, наслаждаясь безделием и размышлениями насчёт будущего ужина. Но в этот день и вечер он понял, насколько он уже вжился в местное общество и стал его частью. Не просидел он у печки и часа, у него даже онучи до конца не просохли, как Муми, подошедшая к окну, — а она это делала всё время — и говорит ему с видимым недовольством:

— О… Прётся, — и уже только по её тону он понял, о ком идёт речь. — Педовка хренова.

Да, это была президентка Лиля, при обращении к которой нужно было использовать местоимение «оно».

— Входите, дорогое вы моё, — говорит шиноби, накинув армяк из вежливости: он всё-таки посланник, представитель великой фамилии, лицо официальное. — Для вас есть время у меня, и дверь всегда открыта.

— Ой, ин май лайф столько хеппенс, — она буквально сияла. — Май хед просто спиннинг, — президентка встряхнула своими короткими ярко-зелёными волосами. — И всё это благодаря вам. Вы же не знаете, но мне уже прислали редакторские гранки из издательства, — в её голосе слышатся слёзы. — Я просто не могу их читать, у меня слёзы фром айс. Это же макет моей первой книги. И это всё благодаря вам. Да, — тут она уже не сдержалась, и слёзы потекли по её щекам, — это всё вы… Всё ваша заслуга, мистер амбассадор.

— Меня нисколько то не удивляет, я сразу понял, лишь услышав слог ваш, что вы талантливы без всякого сомнения, я только лишь чуть-чуть талант направил в те русла, где раскрыться вы смогли бы. Большой своей заслуги в том не вижу, ведь это долг любого человека, в котором есть хоть чуть расположенья к высокому искусству слова, — мягко улыбаясь, говорит шиноби, похлопывая президентку по руке.

— Ах, вы такой мэн, такой мэн… — продолжала источать слёзы Лиля. — Вы знаете, май фёст бук уже скоро выйдет, но я уже решила подготовить вторую; может, вы послушаете мои новые… наброски.

— Конечно же, я буду рад послушать, — соглашается юноша.

— Честно? — она вытирает слёзы, ещё не веря.

И Ратибор улыбается ей, мягко кивая: да-да, пожалуйста.

Тут же Лиля достаёт из своей мешковатой одежды целую кипу листов и листочков и сразу без подготовки начинает:

— Книга навеяна феминизмом, названия ещё не придумала, вот первая вещь:

Юноша прослушал этот стих до конца, кивая в такт время от времени, а едва дочитав его, Лиля сразу перешла ко второму, который начинался так:

А за этим последовал следующий…

И так продолжалось почти час, Свиньин только и делал, что нахваливал её стихи. Но вот Муми — она, стоя за спиной поэтессы, то и дело корчила рожицы и закатывала глаза, так что, казалось, они вот-вот провернутся вокруг оси. Но поначалу всё это ассистентка делала беззвучно, пока наконец после одного из стихов она не выдержала и не сказала:

— Лиля, стоп токин, плиз, ну рили, на улице уже смеркается, а господин посланник ещё хевент дина (не ужинал).

На это президентка бросила на Муми испепеляющий взгляд, но поделать ничего не могла. И стала собирать свои листки и нехотя прощаться. А когда она наконец ушла и ассистентка исполнила возле запертой двери танец победы и радости, шиноби и говорит ей:

— Боюсь, напрасно вы её прервали. Она ещё припомнит это вам.

— Да, — беспечно отмахивается та, — отобьюсь, а вот вы… — она начинает выкладывать принесённую им еду на стол, наливает чай.

— Что я? — интересуется шиноби, подходя к столу.

— Как вы можете быть таким добрым к этой тупой педовке? Сидите слушаете её, а у самого тоска ин айс! Как вы вообще, такой добрый мэн, решили стать убийцей? Вам, к примеру, закажут вырезать какую-то семью, и как же вы будете убивать чилдрен и вумэнс?

— Ну, от таких заказов сложных судьба меня убережёт, надеюсь, — отвечал ей шиноби. И тут же предлагал ей: — Разделите со мной мой ужин, Муми?

— Нет, я в столовку сбегаю, зачем я буду вас объедать? Тем более что сегодня в господской столовке осьминоги! — она даже облизнулась. И сказала: — Пойду возьму себе порцию, тайм фо дина!

И она убежала на улицу, а Свиньин спокойно и с удовольствием продолжил ужин, после которого собирался помыться, немного почитать и потом пораньше лечь спать, так как путешествие за мёдом и последовавшие за этим дни не давали ему полностью выспаться. В общем, у него были планы на этот прекрасный вечер. Но, как говорится, человек предполагает… Он уже поужинал, помылся и надел чистую одежду, когда услышал быстрые шаги с улицы. То была Муми, она влетела в дом, глаза круглые от ужаса, и выпалила с порога:

— Руки-загребуки!

— Что это значит, в самом деле? Яснее говорить извольте! — усмехается юноша.

— Марьянка «Руки-загребуки»… Кажется, сюда идёт, — ассистентка подбегает к тёмному окну.

Шиноби идёт за нею, и там, в почти полной темноте глубокого вечера, видит только огни поместья и один огонёк близкой лампы.

— Вон они, их трое, — говорит Муми с возбуждением. — Все трое — бабы. Все из истинных. Я мимо них пробегала.

— Они гуляют просто, — предполагает юноша, — я вижу их уже не первый раз.

— Ой, хорошо бы! — восклицает она, не отрывая взгляда от плывущего в темноте огонька. — Слава демократии, хоть бы и вправду прогуливались!

Но… нет, огонёк не проходит мимо их коттеджа, а как раз наоборот, сворачивает к нему.

— О май Год! Они сюда идут! — Муми стала метаться по комнате, стала спешно убирать со стола то, что Свиньин не доел, накрыла всё полотенцем, схватила его грязную одежду, забросила её под кровать, схватила таз с грязной водой, подбежала к двери и, распахнув её, выплеснула воду на улицу. Ассистентка очень волновалась.

— Мне кажется, взволнованы вы слишком, — говорит ей Ратибор, не отходя от окна и следя за приближающимся огоньком фонаря. Но он немножко кривил душой; честно говоря, юноша и сам немного волновался, но всё ещё надеялся, что благородные дамы всё-таки развернутся и пойдут прочь от его жилища. Но пока что они шли именно к нему. А Муми сдавленным голосом и говорит ему:

— Да не взволнована я, я сейчас просто опозорюсь от страха.

— И есть причина для того?

— Оф коз есть! Все знают, что она никому не прощает своих ошибок, — отвечает ассистентка сдавленным голосом.

— М-м, — понимает Свиньин. Он делает вид, что хладнокровие не покидает его, но на самом деле, чем ближе фонарь к его порогу, тем большее волнение охватывает юношу. Но это не страх, как у Муми, это волнение проистекает из чувства иного рода. А гости-то уже у порога, шаги на крыльце, он различает женские голоса… Смех? Да, тихий смех за дверью, и наконец — стук в дверь. Уверенный стук, а затем снова голоса и тихий смех.

— Быть может, вы откроете гостям? — интересуется Ратибор и кидает взгляд на ассистентку.

Нет, она не откроет. Она просто в прострации или, скорее, в оцепенении. Замерла и побелела. И шиноби, хоть и волнуется, тем не менее идёт к двери и открывает её.

— А вот и он, наш очаровательный посланник наших не очень-то добрых соседей, — так и полилось серебро из-за порога. — Здравствуй, мальчик.

Да. Никаких сомнений у него не оставалось. Почти в темноте и в тёмном плаще до пят, с капюшоном на голове… но это была именно она, Марианна, в девичестве Эндельман, по последнему мужу Кравец, одиннадцатая, а со слов Муми — вторая наследница великого дома. Надо признаться, юноша был немного вне себя от визита такой высокопоставленной гостьи, тем не менее дело своё Ратибор знал и поклонился ей.

— Прекрасная принцесса, — но от прохода не отошёл; он даже в таком возбуждённом состоянии, почти пьяный от волнения, помнил о своём статусе и том, как этот поздний визит может отразиться на его миссии.

— О! Принцесса! — воскликнула Марианна и засмеялась, а потом обратилась к своим спутницам: — Мне это нравится. А почему меня никто так не называет при дворе?

— И вправду, — соглашается одна из спутниц, голос которой тоже был Свиньину знаком. — Надо будет ввести подобное обращение в обиход, прикажу вписать его в ваш титулярный список.

— Ну так что, мальчик, ты меня впустишь наконец, или так и будем торчать у всех на виду на твоём пороге? — спрашивает Марианна. И так как он не решается сразу ей ответить, она говорит ему: — Или ты хочешь, чтобы мои мужья узнали, что я была у тебя так поздно? Да и невежливо это, наконец, держать женщину у себя на крыльце, не давая ей войти.

Да, это было невежливо.

— Не смею отказать прекрасной даме, — отвечает юноша и отходит, освобождая проход. Он чувствует, что это всё может закончиться нехорошо, но раздражать одну из самых влиятельных особ дома Эндельманов шиноби не решается, тем более здесь его ассистентка, а с красавицей пришли две её товарки, так что в этом слегка несвоевременном визите, возможно, нет ничего предосудительного.

Но в его дом вошли только две женщины; одна, та, что была с зонтом, осталась на улице. А Марианна замерла посреди комнаты, оглядывает её, скидывает капюшон с головки и замечает:

— Скромненько ты живёшь, мальчик.

И прежде чем юноша успевает ответить, красавица поднимает руку вверх и щёлкает пальцами. А потом изящным и плавным жестом указывает пальцем на дверь. Молодой шиноби не понимает смысла этих жестов, но это потому, что всё это было адресовано вовсе не ему. А вот Муми… она всё поняла моментально. Ассистентка пискнула по-крысиному и пулей кинулась к двери. Секунды не прошло, и… как будто её тут и не было в этот вечер. А дама, пришедшая с Марианной Кравец, вдруг заглядывает под его кровать, потом подходит к комоду и выдвигает ящики, один за другим, а после даже заглядывает за печь, ищет, что ли, кого-то за нею? В общем-то, больше в его жилище и заглянуть-то было некуда, посему она говорит красавице, которая терпеливо ждала:

— Нет ничего.

И… выходит вслед за Муми на улицу, прикрывая за собой дверь.

А гостья и поясняет ему:

— Извини, мальчик, но эти предосторожности необходимы; матушка следит за мною с маниакальным вниманием богоизбранной мамаши, как будто я не взрослая замужняя женщина семидесяти шести лет, а тридцатилетний подросток. Но теперь всё в порядке. Мы одни.

Одни? Ну… Юноша как раз надеялся, что не окажется с Марианной один на один почти ночью у себя дома. И если он до этого момента волновался, как волнуется всякий молодой человек при встрече с настоящей красавицей, то теперь его волнение приобрело несколько иной характер. А Марианна к тому же подходит к двери и запирает её на засов.

«Что это за визит? В чём суть его, в чём цели? Перед аудиенцией у мамы явилась ко мне дочь её, зачем? Уж лучше вызвала б меня к себе при свете дня. Но нет, она ко мне явилась ночью! То провокация или игра? То знать бы наперёд хотелось. А впрочем, пусть начнёт; быть может, и пойму, в чём тайна этого внезапного явленья».

А Марианна, ещё и усугубляя его тревоги, говорит ему с самой милой улыбкой, какую он только видел в своей жизни:

— Тебя выбрали, малыш, никого больше нет, только ты и я.

В общем-то, Свиньин был не из тех, кто лезет за словом в карман; может, он иногда и не сразу отвечал на какой-то вопрос, но это потому, что подыскивал правильный такт словам и фразам. А вот тут он как раз не знал, что и ответить. Сказать, что рад этому выбору? Это значит только усугубить ситуацию и дать ей продолжение; сказать что-то против — разозлить эту сногсшибательную гостью, которая к тому же, как утверждают некоторые, обладает не очень мягким нравом. А Марианна и говорит ему всё с той же улыбочкой:

— Ну что ты оробел? Наверное, мальчик, ты, как и все мужчины, боишься умных женщин?

Здесь ему уже нужно было что-то отвечать, ну хотя бы для того, чтобы не выглядеть олигофреном. И он не нашёл ничего лучше, чем произнести:

— Признаться, сильно испугаться мне случая ещё не представлялось.

— О! — тут Марианна засмеялась. — А ты умеешь быть колючим, — и этот смех снял с него ступор, который до сих пор почти сковывал его. А женщина подошла к нему ближе, повернулась спиной и сказала:

— Помоги мне, — и повела плечами.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать вторая ⠀⠀

Свиньин едва успел поймать её спадающий плащ. Но не оплошал, а заодно почувствовал, как волна чарующего аромата красавицы обдала его. Он хотел повернуться и повесить её плащ на вешалку возле двери, но… замер с ним в руках… И после того, что открылось его взору, единственной мыслью, которая сформировалась, несмотря на ужас в его мозгу, была мысль, выражаемая всего одной панической фразой, которую он едва не выкрикнул вслух: «Это провокация!».

Ну а что это ещё могло быть? Марианна была одета в короткий жакетик нежно голубого цвета, из-под манжетов и воротника которого чуть выбивалось полотно белоснежной рубахи. Жакетик этот едва дотягивался до крестца этой необыкновенной женщины, а вот дальше… после ткани жакетика… то есть чуть ниже этой одежды прикрывали её божественное тело только… изящные лакированные сапожки, что поднимались от стопы до середины голени. Всё остальное было открыто взгляду юноши. И держа её плащ в руках, стоя у неё за спиной, он прекрасно видел не прикрытые даже самой тонкой тканью самого изысканного белья идеальные ягодицы и не менее идеальные бёдра шикарной женщины, одиннадцатой наследницы стола Эндельманов. Да. Теперь у него точно не было сомнения в том, что это…

«Это провокация!».

А ещё он ждал, что она сейчас закричит, начнёт звать своих спутниц, которые ждали её за дверью, и что те начнут биться в запертую дверь и стучать в окно, и в результате устроят грандиозный скандал… Он был почти в шоке от всего происходящего. Даже раскрыл рот, чтобы с приличествующей настоящему посланнику твёрдостью сделать какое-то умное заявление, заявить, так сказать, какой-нибудь решительный протест… но ничего не сделал. Воздуха ему, что ли, на это не хватило. В общем, не смог он выразить протест и просто стоял с открытым ртом в полном оцепенении, ожидая чего-то страшного. Но вместо всякого представляемого им ужаса Марианна вдруг повернулась к нему лицом и, нисколечко не стесняясь этого смелого костюма, своим пальчиком с идеальным маникюром, снизу надавив на его челюсть, прикрыла ему рот и произнесла томно и негромко:

— У меня четыре мужа, мальчик, и строгие брачные контракты, так что имей в виду… Смотреть можно сколько угодно, а трогать… — она тем же самым пальчиком с маникюром стала качать у него перед самым носом, — нет, нет, нет… Ты меня понял, мальчик?

«Смотреть?».

Теперь шиноби немножечко одеревенел от всего происходящего и, даже если бы и захотел, не смог бы опустить взор ниже края её жакетика. Хотя, честно говоря… конечно же, уже думал об этом… Но пока её карие глаза или, правильнее сказать, глаза цвета насыщенного граната буквально прожигали в нём дыры, он, как заворожённый, не мог отвести от них взгляда. И к тому же молодой человек ещё не всё понимал из того, что говорила ему красавица, так как её серебряный голос долетал до него словно через вату. Тем не менее юноша, набравшись сил, сипло ответил ей:

— Да, — а сам потом, вспомнив о ещё одной опасности, покосился в угол и наверх, под потолок, туда, откуда свисал всевидящий и неусыпный глаз.

Марианна, поймав взгляд шиноби, тоже взглянула туда и потом успокоила его:

— Об этом не беспокойся, мальчик, наблюдение отключено, нам никто не помешает, — а потом забрала из рук шиноби свой плащ и небрежно кинула его на кровать. — Но у меня не очень много времени. Так что давай уже, мой милый, сядем и поговорим, как взрослые мальчик и девочка, у которых друг к другу есть определённый интерес.

Тут уже оцепенение стало с него спадать понемногу. Во всяком случае, он уже начал понемногу разбирать её речь. После чего указал ей на своё кресло возле печки. И когда красавица пошла к нему, Свиньин… нет, не удержался, чтобы не запечатлеть её изящный стан, так сказать, в динамике. И понял, что делать этого нельзя, так как после созерцания этого совершенства у него началось головокружение, вызвавшее сердцебиение и скачок давления во всём, так сказать, организме.

«Держать, держать себя в руках придётся. Скорей всего, мне будет нелегко. Как жаль, что все мои учителя, столь тяжких испытаний не предвидя, меня не научили хладным быть пред райской роскошью, подобной этой».

А Марианна, усевшись в его кресло и уложив ногу на ногу, чувствовала себя абсолютно непринуждённо. И поигрывая локоном волос, она начала:

— Послушай меня, милый мальчик, давай так: я оказываю услугу тебе, а ты оказываешь мне?

«Нет! Нет…».

— Прошу меня понять, прекрасная принцесса, но миссия, порученная мне, не позволяет брать каких-то обязательств от лиц иных, тем более от тех, что представляют прекрасный дом великих Эндельманов, — тут он поклонился ей. И сделал это зря.

Он вроде как уже начал адаптироваться к ситуации и понял, что если не смотреть на красавицу, вернее, не опускать взгляд ниже её лица, то можно и не подвергаться неконтролируемым приступам учащённого сердцебиения. К тому же он перешёл на замедленное дыхание, что помогло ему восстановить мыслительный процесс и сконцентрироваться. Главное было не опускать глаз ниже подбородка красавицы. Иначе чёртово периферийное зрение подавало ему в мозг наличие чего-то тёмного под жакетиком, между бёдер, в самом низу живота красавицы. И мозг тут же подавал команду глазам внимательнее рассмотреть, что же это там такое темнеет ниже живота и между роскошных бёдер. В общем, у него опять застучало сердце, а уши начали пылать, и молодой человек решил больше не кланяться прекрасной Марианне.

— А с тобой так непросто, мальчик, — на сей раз она не улыбалась. Видимо, красавица не привыкла к отказам. — Я же только хотела тебя попросить о сущей безделице, — нет, Ратибор не стал уточнять, что это за «безделица». Юноша уже начинал понимать, что на любую просьбу этой необыкновенно красивой женщины ему надо отвечать твёрдым отказом. И дальше он только убедился в правоте этого своего понимания, так как Марианна продолжала: — Завтра к тебе явится целая куча бородатых дураков от моей матушки. Они тебе сообщат время аудиенции, скажут, что она примет тебя… послезавтра. В полдень, — тут Свиньин кивает ей: понял, и что дальше? А красавица и говорит ему дальше абсолютно непринуждённо, даже немного расслабленно: — А если вдруг так случится, им йирце Ашем (если Богу будет угодно), что после твоего визита к мамаше я неожиданно стану сиротой… Я, конечно, погружусь в глубокий, глубокий траур… Безрат Ашем (милостью божьей) хоть немного отдохну от своих навязчивых мужей. Но ты, мальчик, сразу получишь три тысячи шекелей… Три! Хочешь в векселях, хочешь в золоте, в чём угодно, — и тут она сделала паузу, чуть наклонилась к нему из кресла и добавила томно: — А стану сиротой — то, кроме денег, как бонус… ты, мой милый, получишь всё, что только пожелаешь. ЛЮБЫЕ ПРИХОТИ, мой мальчик, ЛЮБЫЕ ПРИХОТИ!

И снова он чувствует прилив крови к ушам и щекам… О, она ещё и говорить умеет так, что кровь закипает. После чего снова его переполненный гормонами мозг буквально требует разглядеть, что же это там темнеет у красавицы чуть ниже её жакетика. Но Ратибор опять берёт себя в руки и, глядя Марианне прямо в глаза, качает головой: нет, нет, нет. И говорит красавице мягко:

— Подобное нельзя мне даже слушать. А статус мой повелевает мне посулы щедрые немедля отвергать, не выясняя всех нюансов дела.

— Да? — Марианна смотрит на него внимательно и снова откидывается на спинку кресла. — В общем-то, я предполагала, малыш, что ты откажешься. Ну хорошо. У меня есть ещё одно дельце для тебя.

Как бы ни была она прекрасна, как бы ни была обворожительна и притягательна для молодого человека, но Свиньин уже оправился от первого шока, стресс, нанесённый ему красотой, был нейтрализован, и теперь к нему возвращался его не по годам трезвый рассудок.

«Возможно, никогда уже отныне я не увижу красоты подобной, возможно, здесь, сейчас передо мною открылось лучшее за жизнь мою виденье, возможно, гений самой чистой красоты сюда явился собственной персоной…. Но… лучше будет моему здоровью, чтоб гений этот мой коттедж покинул. Иначе окажусь в водовороте интриг запутанных, событий самых мрачных, что для меня закончатся печально. Не зря сюда явился гений этот без юбки, без малейшего белья, чтоб красотой своей непревзойдённой свести меня с ума, увлечь и подчинить себе». В общем, и от второго дела, которое хотела ему предложить Марианна, юноша собирался отказаться. Но она этого не знала и продолжала излагать:

— Один из моих мужей — тупой, нудный и жадный нытик… Собирается со мною развестись. Грозится, что подаст на развод, дурак уже и с адвокатами говорил. А я так не люблю эти разводы, ещё и мамаша злится, хотя в этом случае я её прекрасно понимаю, при разводе подарки, что полагаются тёще, придётся вернуть. А подарочек за её согласие на брак со мной был, сам понимаешь, очень немаленький. И вот этот подарок, по брачному контракту, ей придётся вернуть, да и мне мои подарки тоже. Матушка так расстраивается. Знаешь, — она смотрит на юношу с некоторой печалью, — так не хочется этого делать. Это так мелочно с его стороны, а я так не люблю мелочных мужчин.

Ну да… так и есть. Юноша был прав, думая, что ничего хорошего от этой красавицы он не услышит. И шиноби, вздохнув, начал:

— Я должен вам напомнить с сожаленьем, что статус мой…

— Помолчи! — восклицает она и быстро встаёт с кресла. Свиньин послушно замолкает. А Марианна, подойдя к нему довольно близко, говорит: — Дело в том, что по галахе (свод социальных законов) если у женщины есть три чистокровных мужа и ни от одного из них она не понесла, женщина имеет право взять себе в мужья гоя, — тут красавица делает паузу и кладёт ему руки на плечи, а потом продолжает почти шёпотом и покачивая головой при этом: — Малыш, у меня ещё нет детей. Я буду не против, если ты освободишь для себя место в моей постели, — её удивительные глаза прямо напротив его глаз, её лицо так близко, что Ратибор чувствует её дыхание, её благоухание. От этой женщины веет чем-то манящим. Фиалками, кажется. — Подумай об этом, мальчик… Никаких ошейников шабесгоев. Сразу гиюр (посвящение), и ты в господах. Свои покои, куча пытмарков-прислужников, кухня для избранных… И… — она опять делает паузу. — Конечно же… зелье! А кроме этого, еженедельный доступ в мою спальню, по графику согласно очерёдности с другими мужьями. Денежного содержания я тебе не обещаю, но с твоей профессией, милый, ты без денег, в нашем-то раю, точно не останешься.

Зелье! Конечно же, ослепительная Марианна имела в виду эликсир вечной молодости. Уже только это могло заставить рискнуть всем многих и многих людей, а тут ещё и сама Марианна в придачу. Это чудная женщина, с которой и просто стоять рядом было наслаждением, не говоря про возможные прикосновения, пусть даже невинные…

А что уж там говорить про «еженедельный доступ в спальню»… Тут юношу снова накрыло волной возбуждения и новым приливом крови ко всем частям тела. И тут ему стало чудиться, как он прикасается к этой женщине во всех, всех местах, где ему только захочется к ней прикоснуться. Даже эти мечты были так волнительны, что у него всё плыло перед глазами. Да, да… Вот она, эта удивительная женщина, ему нужно было лишь пошевелить пальцами, чтобы прикоснуться к её бедру, а если чуть двинуть рукой, то… там должен быть низ её живота. О небо! Но… всё-таки Марианна имела дело с шиноби. И даже в таком состоянии он продолжал хоть немного думать, и в его тренированном мозгу лучиком здравомыслия в мареве сладкой неги мечтаний о прикосновениях к телу красавицы вспыхнула мысль: «Но ведь этот ангел может и соврать! Она же из истинных, мало того, она из чистокровных». И это, как ушат холодной воды, вернуло его из серотонино-эндорфинового полузабытья в реальность. И он, мысленно стряхнув с себя расслабляющее опьянение, ещё раз поглядел ей в глаза и сказал:

— Я вижу белый свет, и он проистекает из той калитки, что ведёт в сад райский. Калитка для меня была открыта нежнейшею рукой на этом свете. И та рука меня манила мягко к калитке, обещая кущи рая. О большем и мечтать не мог я раньше. А из обещанного вами мне б хватило прикосновения к тем самым простыням, которые касались вашей кожи. Уже и от того я счастлив был бы. Вот только… мне новых обязательств брать нельзя, пока я с прежним делом не покончу.

После этих слов Марианна Кравец некоторое время смотрит ему в глаза, а потом и спрашивает:

— Ты так говоришь, что у меня голова начинает кружиться и я не могу сразу понять: ты мне, что, опять отказываешь? Второй раз за сегодня?

— Прошу наш разговор на время отложить, — мягко отвечает ей шиноби, — пока не завершу я дел посольских.

И тут эта женщина приближается к молодому человеку так близко, что её живот прикасается к его… телу. Её взгляд уже не так и добр, как был всего минуту назад.

— Малыш, а ты начинаешь меня уже раздражать! Любишь играть с огнём, мальчик? — и пока шиноби подбирает такт к своему ответу, она продолжает: — Или ты думаешь, что мой третий муж будет ждать, пока ты закончишь все свои дела, а уже потом начнёт развод? — и тут вдруг она становится мягче. — Ладно… Заканчивай свои дела. А потом посмотрим. — а Свиньин стоит рядом и на самом деле наслаждается каждым мгновеньем их разговора. А Марианна вдруг и говорит ему: — По контрактам с моими мужьями я не должна вступать в связь ни с кем иным. Но то настоящая связь… а про дружеские поцелуи в контрактах ничего не сказано; в общем, я слабая женщина, я не могу удержаться…

И она потянула его к себе. А после этого его ударило током! В губы! И этот удар пронзил всё его юное тело, пройдя через самый центр мальчишечьего сердца. А когда он почувствовал между своих губ горячий язык самой красивой женщины на свете… О…

Это был чистейший опиум.

Дурманящий поцелуй вампирши, от которого у молодого человека едва не подкашиваются ноги и не закатываются глаза. Жаль, что он не был длинным. И красавица оторвалась от его губ, выпустила его из своих накрашенных коготков, но потом медленно провела рукой по его юношескому естеству снизу вверх и, облизнувшись, сказала деловито:

— М-м… Малыш, да ты чистый мёд! Давай-ка разбегаться, пока мы с тобой не наделали глупостей, — и, сказав это, она, как по волшебству, вдруг стала собранна и строга. — Плащ мне.

Свиньин кинулся к кровати и поднял её плащ; он хотел сам накинуть его Марианне на плечи, но та забрала у него одежду и оделась без его помощи. И, не произнеся ни слова, даже не попрощавшись, отперла засов и вышла из его коттеджа на улицу.

Сколько прошло времени после её ухода и как появилась в доме Муми, он не смог бы вспомнить, так как после ухода Марианны просто выпал из окружающего мира.

— Слава демократии! Упёрлись наконец-то террибл вумэнс, — говорила она, запирая дверь и потом подходя к окну, чтобы поглядеть в темноту вечера и на удаляющийся в сторону дворца огонь фонаря. — А чего она приходила?

— Поговорить, — чуть печально и односложно отвечал юноша, чем немало испугал Муми.

— Старуха орала на вас? — сразу всполошилась ассистентка. — Пугала? Угрожала?

«Старуха!!!».

Молодой человек бросает негодующий взгляд на свою собеседницу; её ярко-зелёная с недавних пор голова вдруг почему-то именно сейчас стала раздражать Свиньина. Но он берёт себя в руки.

— Напротив! Нет! Она была мила необычайно.

— А вы какой-то взъерошенный, расстроенный почему-то; может, вам чаю сварить?

— Не нужно, спать давай ложиться, — говорит шиноби, но не оттого, что он хотел спать, а скорее чтобы избежать вопросов ассистентки. Ратибор почему-то не хотел говорить с нею о прекрасной Марианне. И он тут же стал исполнять вечерний ритуал успокаивающих перед сном движений и дыхательных практик. На сей раз, правда, успокаивали они его не сильно. Шиноби так и лёг в кровать неуспокоенным. Лег, и едва закрыл глаза, к нему стали являться волшебные образы красавицы, он снова стал проживать ощущения, что пережил во время её визита. Ах, что это были за образы! Он вспоминал, как хороша она была… со спины. А уж с лица… Этот её живот! А потом и её пальцы с маникюром и, конечно же, её губы…

«Нет, то не мог быть поцелуй обычный, не обжигает так прикосновенье губ человеческих, пусть даже самых страстных. Какой-то яд в её устах таился, такой, что мне покоя не даёт, когда и след её в ночи давно растаял!».

И он снова и снова покручивал в голове её, мягко говоря, неотразимые образы. Так шиноби проворочался не менее часа, и Муми, спавшая у него в ногах, а вернее сказать, не спавшая вместе с ним, и говорит, немного вкрадчиво и загадочно:

— Господин, а может, вам массажик сделать? Расслабляющий. Ножки могу помять. Ит из релакс. Я умею. А то, как я ту си, вы никак не успокоитесь.

— Нет в том нужды, благодарю вас.

И вправду, расслабляющего массажа от неё он почему-то не хотел.

Но завтрашний день обещал быть непростым, ему нужно было выспаться. И потому шиноби просто встал, достал из своей шкатулки какую-то баночку, извлёк из неё каплю какого-то почти чёрного вещества и проглотил его, запив водой. И уже через пять минут он крепко спал.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать третья ⠀⠀

Ну что же, с самого утра, хоть голова его была не очень свежа после специального зелья, принятого ночью, он всё прекрасно помнил. Помнил до мелочей весь визит красавицы. И все её слова. Поэтому юноша не пошёл в приёмную домоуправа к открытию, он не завтракал, а лишь выпил воды и ждал у себя в коттедже, сидя в своём кресле и поглядывая на оживший глаз под потолком. И так ждать ему пришлось до одиннадцати часов. А Муми, прекрасно позавтракав блюдами, принесёнными из господской столовой, наводила порядок, стирала и болтала без умолку, продолжая источать яды по поводу вчерашнего визита Марианны. Называя её всё время «старухой». А юноша её почти не слышал, а думал… О предложениях красавицы. И о вероятных своих перспективах при дворе Эндельманов, которые после его посольской деятельности казались ему весьма туманными. Но едва Ратибор вспоминал опиумный поцелуй красавицы, он сразу начинал грезить об обещанных ею «ЛЮБЫХ ПРИХОТЯХ». Он вспоминал её незабываемые… виды. И тут же начинал размышлять о «решении вопроса» с одним из мужей прекрасной Марианны, что уже не казалось ему чем-то невозможным. Тем более что муж, со слов Марианны Кравец, был отвратительным скрягой, редким занудой и сутяжным сквалыгой. Чего с таким церемониться?

И от этих размышлений его отвлекла ассистентка.

— О май Год! Идут! — закричала она, в очередной раз взглянув в окно. — Господин, они кам ту ю!

Свиньин, которому было сейчас не до этого всего, так как ни о чём более он не хотел думать, всё-таки пересилил себя и, встав, подошёл к окну. И действительно увидал делегацию из почтенных людей и многочисленной свиты. К его дому шло не менее пятнадцати человек! Причём он видел, что одного почтенного и седобородого человека в длинном лапсердаке ведут под руки два молодых секретаря.

«Ну что ж, теперь-то всё всерьёз!».

Он оборачивается к Муми:

— Армяк подайте мой; надеюсь, он просох?

— Просох, просох, — заверяет его ассистентка. Она кидается к печи, приносит ему армяки и кушак. Помогает одеться и подпоясаться. Затем приносит гэта и сама завязывает на них тесёмки, пока он сидит в кресле, потом подаёт сугэгасу. Встреча будет официальной, поэтому юноша берёт с собой копьё.

— Вы просто красавчик, — Муми в умилении прикладывает ладони к груди. — Симпли найс (просто прелесть).

Он кивнул ей в благодарность и вышел к делегации навстречу. Среди почтенных был всё тот же Рене бен Абидор. А ещё из знакомых ему богоизбранных присутствовали и ребе Гидьён, и Бен-цийон Зохар, любитель плеваться. А ещё он вспомнил одного из молодых людей, этот сопровождал Свиньина в время спуска в подвалы поместья. Ещё парочку из молодых он встречал во время посещения господской столовой. Других людей из делегации юноша видел впервые. Они встретились, дождались того почтенного, которого вели под руки, потом здоровались-кланялись… ну, это делал в основном Свиньин… а потом тот господин, которого привели под руки, и сообщил юноше немного дребезжащим и слабым голосом:

— Скажите этой свино-собаке, чтобы завтра в двенадцать был возле зала приёмов. Наша добрейшая праматерь соизволит его принять, чтобы видеть всю его гойскую гнусность лично.

— Ты слышал, гой, что сказал тебе наипочтеннейший человек? — уточнил один из сопровождавших слабого.

И тогда Свиньин поклонился и произнёс:

— Я слышал всё, и завтра буду там ко времени указанному точно.

— И запомни, обезьяна, — тут же заговорил другой почтенный из делегации, — чтобы никаких ядов, никакого скрытого оружия. Иначе… — он задрал подбородок вверх, изобразил зверскую гримасу и пальцем провёл по своему горлу под бородой. — Мы не посмотрим, что ты посланник.

В ответ на это Ратибор поклонился ещё раз.

⠀⠀

⠀⠀

Свиньин сразу поспешил из поместья в город, где сначала дал менталограмму в центр, а после и пообедал как следует. Обедал он в чистом заведении, где было дороговато, где обедали истинные люди, косившиеся на него, но зато в той столовой он вряд ли мог встретить Дери-Чичётко. И, конечно же, после обеда он отправился к доносчику Левитану, надеясь застать там Бенишу и уже с ним пойти к Моргенштерну, по дороге обсудив нюансы их дела. Но дверь ему не открыли, а мамаша доносчика сообщила, что дома никого нет, что постоялец уехал, и добавила, чтобы странный гой убирался к азазелю.

«Не ушёл, а уехал! — отметил для себя Ратибор. — Видно, с проктологом. Теперь Левинсон уже и заезжает за учёным!».

Юноше не нравилось, что Бенишу всё ближе сходится с доктором.

Моргенштерн, конечно, утверждал, что серьёзных денег у проктолога нет, но тот, как ни крути, имел связи и практику в поместье мамаши, а значит, знал кучу всяких богатых богоизбранных господ. Тут Свиньин уже повернулся и пошёл по улице на юг, чтобы потом свернуть к Моргенштерну, как дверь дома, у которого он стоял, приоткрылась, и из-за неё выглянул Люцифер Левитан.

— Убийца! — он махал юноше рукой. — Я тут!

И уже тогда Свиньин удивился, увидев, что рука доносчика облачена в перчатку.

«Перчаток не носил при мне он вовсе. Аксессуар такой тому, кто пьёт, не по карману. Тем более зачем носить перчатки дома?».

— Мамаша моя совсем с ума сошла или вредничает, как обычно, старая дура. Она знала, что я дома, я просто на кухне был, не сразу услышал, что в дверь стучат — радостно говорил ему доносчик, когда молодой человек подходил к крыльцу. — Заходите, заходите… — Левитан распахивает перед ним дверь. А юноша ещё и подмечает, что перчатка у Левитана только одна…

«Наверное, нашёл или украл».

… а сам Люцифер в добром расположении духа, видно, уже выпил где-то. И версию насчёт выпивки подтверждает свежий запах спиртного, источаемый гостеприимным хозяином:

— Заходите, заходите… — и тут он произносит слова, которые Ратибор никак не ожидал от него услышать. — Я угощу вас.

— Вы ж помните, что я не пью спиртного? — напоминает ему молодой человек на всякий случай, заходя в дом. — Грибов я не употребляю также, сигар роскошных дыма не вдыхаю.

— Да, я всё это помню, помню… — заявляет доносчик и добавляет с гордостью: — Пойдёмте, я сварил вам цикория.

— Разбогатели вы внезапно, что ли? — спрашивает юноша, идя за хозяином дома. Ему кажется всё это странным.

— Да нет… Не разбогател. Откуда! — усмехается Левитан. — Просто получил жалование, за прошедший месяц сдал пару неблагонадёжных в отдел дознания, вот — выписали премиальные. Вы же столько для меня сделали. И я решил вас угостить. Вот… Купил цикория и узнал, как его варят. …

— Сделал? — удивляется Свиньин. Он не может вспомнить, что сделал что-то особенное для доносчика.

А тут ещё с лестницы, или со второго этажа дома, доносится женский голос:

— Эй, вы… гой-бродяга… они тут шушукались про вас сегодня, говорили, что вы придёте. Готовились к чему-то!

— Мама! — возмущённо орёт Левитан. — Что вы несёте?! — и потом как бы извиняется за мамашу: — Совсем из ума выжила, несёт с Дону калину, — они уже заходят на кухню, и Левитан прикрывает дверь и указывает юноше: — Садитесь, вон удобный стул у окна.

Но юноша садится на другой стул у стола, старый и кривой:

— Благодарю вас, мне и тут удобно.

И тогда Левитан берёт со стола небольшую сушёную тыкву, в которых обычно в заведениях подают напитки на вынос.

— Вот, — доносчик улыбается. Он явно доволен собой. — Цикорий для вас. Ещё горячий, я недавно его сварил.

Но юноша не сразу берёт посуду.

«Что за посуда? И откуда? Откуда эта благодарность? И всё-таки, зачем ему перчатка?».

Наконец он берёт тыковку у доносчика и даже через свою перчатку чувствует, что она тёплая.

— Попробуйте, — улыбается Левитан. — Хочу знать, правильно я сварил его.

Свиньин не торопится попробовать, он снимает с тыквы крышку, и из неё поднимается едва заметная струйка пара. Юноша задерживает дыхание, заглядывает в посудинку. Напиток, как и должно быть, имеет темно-коричневый цвет и, кажется, ничем не отличается от обычного цикория. Шиноби поднимает глаза на гостеприимного хозяина, а тот, в свою очередь, не сводит глаз с гостя. Глядит внимательно и… насторожённо. Потом Свиньин снова заглядывает в тыковку. Да, может быть, цвет и обычный, вот только всё остальное… как говорится, из ряда вон… И тогда молодой человек протягивает Люциферу сосуд и произносит всего одно слово:

— Попробуйте.

— Что, я? — Левитан удивляется. И тут же достаёт из-под стола наполовину пустую бутылку со спиртным. Он потряхивает ею. — Я — вот… А это, — доносчик машет на тыкву и качает головой, — это не моё…

Но юноша словно не слышал всего этого. Ратибор, пристально глядя прямо в глаза Люциферу, повторяет настоятельно:

— Попробуйте.

На сей раз это «попробуйте» уже не выглядит просьбой. И доносчик начинает бледнеть прямо на глазах. Он ставит бутылку на стол, сглатывает слюну. Но тыкву с цикорием, которую протягивает ему молодой человек, брать в руки не хочет. И чтобы как-то оживить эту замершую сцену, шиноби поднимает градус диалога:

— Прошу вас, сделайте всего один глоток. Один глоток, и мы друзья навеки. А в случае ином придётся мне всю ёмкость опрокинуть в ваше горло.

И тогда Левитан, снова сглотнув слюну, произносит, прикладывая руку к груди:

— Это не я, клянусь вам.

Он смотрит на юношу и склоняет голову набок, весь его вид говорит о сожалении, и тогда юноша убирает тыкву и закрывает её крышкой, ставит на стол и спрашивает:

— Не вы? Допустим. Ну а кто тогда?

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать четвёртая ⠀⠀

Свиньин ждал любого имени. И Моргенштерн, и проктолог Левинсон… Любой из них мог желать ему смерти, чтобы исключить его из перспективного дела с тетрадями. А уж как хорошо в эту схему вписывался Дери-Чичётко! Он в свете последних событий вообще был подозреваемым номер один. Но доносчик его удивил:

— Это всё этот чёртов араб!

— Бенишу? — в интонациях Свиньина слышится недоумение и недоверие.

— Да, он! — восклицает Левитан и даже стучит себя в грудь. — С самого начала чёртова сефардская обезьяна всё время ныла: а зачем нам этот сопливый гой? Чего он тут всеми командует? Вам, господа, не обидно, что он тут корчит из себя невесть кого? Говорил, что ему сидеть рядом с вами, с мокрушником гойским, западло, — но шиноби всё ещё смотрел на него с недоверием, и тогда Люцифер продолжил: — Не верите? Так спросите у Моргенштерна. Моргенштерн ему пару раз даже говорил, чтобы он заткнулся, иначе он об этих его стонах вам расскажет, а вы его опять на нары упрячете. И тогда он при нём ничего такого не говорил. А ещё Фриц говорил, что он чалился не только по политическим статьям, говорил: больно он темпераментный.

Нет, всё это ещё не убеждало юношу; вообще-то он вытащил Бенишу из камеры смертников.

«Неужто всё проистекает из ненависти расовой обычной? Нет, что-то тут иное скрыто! Или доносчик просто врёт умело!».

И он интересуется:

— А вы зачем на это согласились? Шиноби убивать — опасная затея. На риск такой пойти что подоткнуло вас?

— Да он обещал мне помочь… С одним делом, — стал мяться Левитан.

— И что это за дело?

— Ну, понимаете… — продолжал Левитан всё так же с смущением. — Мы с мамашей всё никак ужиться не можем, мы хорошие люди, только квартирный вопрос нас испортил. Папаша-то мой преставился без завещания… Вот и непонятно, чей дом. Общий получается. После смерти отца мамаша была для нас с сестрой кормящей матерью, но кормила она в основном своих молодых мужиков, которые у нас приживалась, — тут он улыбается, словно вспомнил что-то приятное. — Последнего, кстати, я восемь лет назад упёк на нары, на пятнадцать лет. Болтал, дурак, много. В общем, я всё хочу маму из этого дома выселить; сам я не могу, а араб мне пообещал, что поможет. Вот я и согласился.

— Что значит выселить? — уточняет шиноби. — И главное — куда?

Доносчик мнётся:

— Да куда получится.

«Куда получится? Понятно!».

Впрочем, это его не касалось. Юноша хотел знать больше по вопросу, который касался его самого.

— Но где вы взяли яд и деньги на цикорий?

— Так это Дери-Чичётко ему дал, — сразу оживился Левитан. — Как только узнал, что яд для вас, так ещё и обрадовался, — и потом Левитан радостно сообщает: — Он говорил, что вы фуфловый шиноби. Называл вас соплёй и поцем. Говорил, что вас не жалко, что вас сюда Эндельманам на забой прислали, потому что никто из благородных посланником быть не захотел, а вы, дурак, и рады были.

— Давно он был у вас? — сухо интересуется юноша. Ему было немного неприятно слышать всё это, но он сохранял внешнее спокойствие.

— Так они полчаса назад с арабом ушли. Он учил меня яд в горячее пойло заливать так, чтобы тот не свернулся, — ответил Левитан. И потом спросил жалостливо: — Послушайте, господин… добрый человек… а вы меня убивать не будете? — тут он начинает шмыгать носом. — Меня и убивать-то особо не за что, я же вам всё честно рассказал, я не виноват. Это всё этот сефард азазелев. Одно слово — уголовник.

— Пока живите, — чуть подумав, соглашается юноша. — Но скажите мне, куда пошёл Тарас с Бенишу вместе.

— Ой, — Левитан встал. И вздохнул полной грудью. Стал растирать свои белые щёки. — Вы такой человек прекрасный, такой прекрасный… Вы мне с первого взгляда понравились. Ой, — он ощупывает свой несвежий организм руками в жизненно важных местах. — Как второй раз на свет родился. А куда они пошли? Да хрен их знает. Они не сказали. Может, к Моргенштерну. Хотя рано, Моргенштерн в это время никому ещё не открывает, — и потом он просит заискивающе: — Господин убийца, а можно я немножко выпью? А то кровообращение у меня застопорилось во всём теле, нужно срочно протолкнуть тромбы… Вы так на меня зыркнули… так зыркнули. Ой, я уже думал — всё! Приплыли! Пришло время читать отходняк типа Шма Израиль Адойной эхад (слушай Израиль Господь один)… А потом гляжу… Ан нет, ещё не всё потеряно, я ещё потрепыхаюсь.

Свиньин встаёт и идёт из кухни, и Левитан тоже встаёт, быстро выпивает водки, спешит за ним и интересуется:

— А вы сейчас к Моргенштерну? Будете араба резать? Я с вами! Я, если надо, всё расскажу прямо в его небритое мурло. Хочу увидеть эту сцену! Вот хохма будет, когда он поймёт, что его затея не выгорела и сейчас ему придётся за всё ответить!

Но юноша вдруг поворачивается к нему резко и говорит очень нехорошим тоном:

— Вам лучше никуда не выходить. Сидеть, не зажигая к ночи света. Дверь никому на стук не отпирать, сидеть, как мышь, не издавать ни звука.

— А что такое? — растерялся Левитан. — Я что-то не понимаю.

— Свидетель вы для них сейчас опасный. Дери-Чичётко и Бенишу с ним едва поймут, что я вас не прикончил, закончат это дело без меня. Так что закройте дверь и затаитесь.

— Да ну? — поначалу Левитан не очень-то верит в такой вариант. Но потом начинает понимать. — Вы думаете, да? Нет, ну вы серьёзно? — и так как молодой человек ему не ответил, а стал подниматься по лестнице вверх, он стал интересоваться: — Убийца, а вы куда?

Левитан поднимается за ним. Но и на этот раз Свиньин промолчал. Он подошёл к запертой двери и постучал в неё.

— Мадам, я тот бродяга самый, которого вы только что спасли от смерти. Спасибо вам. Но знать мне очень надо, кто был причастен к этому злодейству. Кто до меня здесь был, совсем недавно?

Сразу после юноша услышал лёгкие шаги за дверью, а потом и голос:

— Тут до тебя в моём доме собиралась отвратительная банда разнообразных скотов, хулиганы и трактирные арсы, гои и негодяи, мерзкие дружки моего шалопута; один из них — это наш постоялец, негодяй, как и все сефарды, который вечно скрипит половицами, ходит туда сюда и ещё один раз помочился мимо писсуара, а второй, так это вечно воняющий чесноком и нестиранными шароварами рагуль, который всё время повторял мерзкое слово «потужный». Они ждали какого-то поца, как я поняла, тебя. Думали, что ты придёшь, и готовились к твоему приходу, а потом двое убрались, а мой дебил остался тебя дожидаться, он же самый тупой из них. Тупой! Убийца, слышишь меня?! Можешь с чистой совестью зарезать его, он у меня всё равно не получился, я его родила от какого-то кучера-гоя, потому что хотела отомстить мужу за его вечные гуляния.

— Мама! — орёт Левитан и ярости пинает дверь. — Чёртова ведьма! Совсем уже из ума выжили, говорить такое при гоях?

Ну, в принципе, всё совпадало с рассказом Левитана, и юноша поблагодарил старушку и стал спускаться по лестнице, рассеяно разглядывая безногую мумию, что стояла рядом. А Левитан, стоя у двери комнаты своей матушки, говорил негромко:

— Ну, мамаша, вы уже перешли все рамки.

Потом он с шумом буквально скатывается с лестницы, бубня при этом:

— Господин убийца, вы её не слушайте, говорю же, она из ума уже окончательно выжила, её кукушка забросила гнездо и улетела навсегда. Это она специально всем про кучера рассказывает, чтобы я не мог на часть дома претендовать.

Но всё это как раз Ратибора вообще не интересовало, он, остановясь у двери, ещё раз напомнил доносчику:

— Дверь запереть, на улицу ни шага, и света к вечеру не смейте разжигать, сидите, чтоб никто и не подумал, что живы вы, иначе будет хуже! Стучаться будут к вам, но вы не открывайте, откроете — так вас зарежут тут же, миндальничать, как я, не станут с вами.

— Зарежут? — со страхом переспросил Левитан.

— Зарежут, чтобы не болтали, — сурово подтвердил шиноби и вышел из дома.

Он сразу осматривается, бросает быстрые взгляды во все стороны и, конечно же, замечает пассажирскую бричку в конце улицы. У неё поднят верх.

«Удобно днём следить вот так из брички. Да только дорого её аренда встанет».

Скорее всего, Дери-Чичётко с Бенишу в ней, таращатся на него теперь из-под верха, удивляются и злятся, наверное, на Левитана. Но надо ещё убедиться, что они там. И молодой человек быстрым шагом направляется в сторону поместья. И вскоре убеждается, что бричка следует за ним.

И уже у самых ворот, увидав бричку на главной улице города, шиноби убеждается, что Сурмий был прав, когда говорил, что Дери-Чичётко нужно убрать из Кобринского. Но поначалу Свиньин пренебрёг этой рекомендацией, вернее, не спешил её осуществить. И вот чем всё это обернулось. Ну ладно, с Дери-Чичётко всё, в общем-то, было ясно. Но вот Бенишу! Этот человек его удивлял. По сути, Ратибор его спас от мучительной смерти, вытащил с тюремных нар, одел, обул, устроил ему ночлег за свой счёт, учёный демонстрировал радость, когда он вернулся, а до этого всячески выказывал свою благодарность… И вдруг на тебе: стал активно участвовать в отравлении шиноби. Впрочем, Левитан мог и врать ему. Нужно было всё проверить, необходимо было поговорить с Моргенштерном. С Моргенштерном? Ну, так себе источник. Он только на первый взгляд человек открытый и разухабистый. И случай с тем внезапным отрезвлением как раз говорил о том, что Фриц ещё тот хитрец. И вообще… На кого юноша мог положиться в этом городе, кроме Сурмия? Ни на кого! И ему, конечно, нужно было прислушиваться к резиденту как к товарищу опытному и умному. В общем, Дери-Чичётко нужно было убирать из Кобринского любыми возможными способами, пока он сам не «убрал» отсюда посланника Свиньина.

Молодой человек удивил Муми, появившись на пороге коттеджа, забрав одну важную и нужную вещь и тут же покинув жилище. Она лишь успела крикнуть ему вдогонку:

— К вам приходил один раввин из вчерашних!

Но Ратибор не стал уточнять, кто это был и что он хотел, сейчас ему было не до местных раввинов. Шиноби поспешил к забору поместья, который он благополучно перелез, убедившись, что брички с поднятым верхом рядом нет. Юноша быстро шёл, уже обдумывая свои дальнейшие действия и нужные для дела слова и интонации. Также шиноби не забывал проверять наблюдение за собой и с удовлетворением убеждался, что слежки за ним нет. Он ото всех оторвался. И уже вскоре молодой человек был на почти чистой, по местным меркам, фешенебельной улице возле хорошо известного ему заведения с красивыми витринами, которое называлось «Слеза Давида». У входа, как обычно, торчали два молодых человека в залихватских «котелках», которые они носили на затылках, ярких рубахах, расстёгнутых на груди, и золотых цепях под ними. Они держали руки в карманах, а в зубах — тонкие сигаретки и внимательно смотрели на приближающегося к ним Свиньина. И Свиньин, подойдя к ним, без всякого приветствия произносит:

— Мне надобно с Рудольфом говорить.

— А что такого? Чего тебе Рудольф? — нагловато интересуется один из парней в «котелке», не вынимая сигаретку изо рта.

— Вы это в самом деле знать хотите? — шиноби смотрит на них обоих с высокомерием, а может быть, даже и с угрозой. Он не собирается с ними церемониться и даже рассчитывает на то, что эта шпана рискнёт немножко побыковать.

Но этот не очень-то дружелюбный его тон так поражает обоих юнцов, что они и ответить ему ничего не могут, будто чувствуют, что этот поц из гоев так борз неспроста и шутить, видимо, не собирается. Молодые бандиты лишь переглядываются, и один кивает другому на дверь: сходи скажи боссу, что убийца пришёл. И второй молча скрывается за красивыми дверями ресторана. Свиньин остаётся на улице, но ненадолго, скоро молодой бандит появляется в дверях и кивает ему: заходи, тебя ждут. Шиноби проходит в ресторан. Он молча заходит в зал, а там народа немного, одиннадцать человек всего, и все как один сидят за сдвинутыми столами. Белые скатерти, красивая посуда: уважаемые люди кушали хорошую еду — ну, до тех пор, пока он не появился рядом. Тут почти все они кушать перестали, за исключением пары людей, которые свой обед не прервали. Кроме Рудольфа, Ратибор узнал ещё пару людей из кобринской братвы, но это сейчас ничего не значило. Он остановился в пяти метрах от стола и, не поздоровавшись, начал, глядя прямо в глаза местного босса:

— Купец, известный нам, до дома не доехал. Жена напрасно ждёт его домой. Он из поместья выехал и канул, исчез, как не было, со всем товаром вместе.

Рудику явно не нравится вызывающее поведение молодого человека, его лицо мрачнеет, теперь он смотрит на него исподлобья и спрашивает:

— А я-то здесь при чём?

И тогда шиноби достаёт что-то из-за пояса, делает шаг к столу и небрежно кидает эту вещь прямо на скатерть. Крики раздаются сразу! Почти все бандиты вскакивают со своих мест так рьяно, что один из них опрокидывает стул, посуда звенит на столе, некоторые выхватывают ножи, но Рудольф поднимает руку и зычно рычит на весь ресторан:

— Ша, господа блатные! Ша, я сказал!

И все так и замирают с обнажённым оружием в руках. Стоят, таращатся со злобой на Свиньина, но ослушаться пахана никто не решается. А огромный, уже известный юноше бандит по имени Шломо, один из тех, кто не вскакивал, он нацепляет зубцом вилки то, что бросил на стол Свиньин, и поднимает это повыше, разглядывает сам, а потом подносит это поближе к Рудольфу; тот рассматривает предмет, а потом переводит взгляд на Свиньина и интересуется:

— И что это?

— Ну как же так?! Неужто не узнали? То именной кошель, как раз из тех, которые купцы у сердца носят, — с вызовом говорит юноша.

— А почему я должен его узнавать? — холодно спрашивает Рудик.

— Там литера красивая на нём, и кровь давно зачахшая чернеет. То кровь известного и мне, и вам купца, фамилия которого… Кубинский.

Мрачное лицо Рудольфа теперь ещё и темнеет. Он не отрывает взгляда от шиноби и, кажется, уже понял, что произошло. А молодой человек не останавливается:

— Жена его отныне безутешна и не дождётся мужа из поездки. И что ж такого? Рядовое дело. Ещё один купец пропал в дороге, — тут шиноби делает пазу. — Вот только помнится, что вы мне обещали и я по глупости ему пообещал, что он отсюда выберется целым, с товаром и телегами своими. Да вот не выбрался! Ну что ж, судьба такая, а обещание, что истинный дал гою, как введено в традицию у вас, и обещанием никто считать не будет, так что плевать всем на того купца, чьи кости где-то на трясинах местных уже изъедены кусачими клещами; казалось бы, и всё… — тут Свиньин качает головой. — Да нет — не всё. Сюда, как вам, наверное, известно, коллега мой из Купчино приехал. И, будучи неглупым человеком, к тому же и упорством наделённым, который день купца того он ищет, и, я уверен, след его найдёт. Зовут его Тарас Дери-Чичётко, я про него вам говорил уже. Сюда он вызван был купцом пропавшим и, получив, мне кажется, аванс, желает получить всё остальное, что тот купец пообещал ему. Тому, кто в хлябях схоронил купчишку, вдову несчастную оставив безутешной, тому, кто весь его товар присвоил, сдаётся мне, придётся поделиться. А как делить? Да уж решайте сами, то дело не моё. Теперь прощайте.

Тут Рудольф наклоняется и молча смотрит в конец стола, взгляд у него долгий и пристальный. Конечно же, он глядит на яростного Яшку, но тот тут же прикладывает руки к груди, прикрытой белой салфеткой, и искренне удивляется:

— Рудик, да хас ве шалом (да Боже упаси)! Ну ты что, в натуре?!

Но Свиньин не собирается выяснять, кто и что виноват в этом происшествии. Он не прощается и идёт к выходу.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать пятая ⠀⠀

Как бы ни стали разворачиваться события дальше, юношу устроил бы любый вариант. Тарасу теперь явно будет непросто в славном городе Кобринском, он явно утратит свою прыть. Ну, а теперь Свиньин собирался побеседовать с Бенишу, который — ну, со слов доносчика — и был инициатором акции устранения шиноби. Честно говоря, Ратибор в это не верил. Он думал о том, что учёный за последнее время сильно сблизился с проктологом.

«Нет поводов у бедного Бенишу настойчиво желать мне лютой смерти. Он, кстати, при последней нашей встрече, светился радостью нисколько не поддельной. И для меня зачем ему желать худого, когда я вызволил его из мрачных казематов, от участи ужасной уберёг. Нет, тут чужая чувствуется сила. Не он, не он был скрытою пружиной».

Для Свиньина это было ясно. Левитан? Нет, он вряд ли бы сам решился на такое. Не тот он человек, чтобы принимать решения самостоятельно. Моргенштерн? Ему-то это зачем? В крайнем случае он просто перестал бы пускать шиноби к себе. Да и не глупый Фриц человек, чтобы организовывать убийство полномочного посланника великого дома. Оставались два персонажа. Дери-Чичётко и проктолог Левинсон. Ну, у этих-то двух поводы были, хотя бы теоретические. В общем, ему нужно было всё выяснить и в первую очередь поговорить с учёным. И он поспешил к Моргенштерну, на ходу купив недешёвую кесадилью с рубленым осьминогом, с толчёным тростником и острым соусом. И целую тыкву камышового кваса. Пообедав на ходу, уже через полчаса он был на краю города, возле болот, у большого дома. И вдруг видит… телегу, что ехала ему навстречу. Ну, телега и телега, что за дело? Мало ли в городе телег, мало ли где они ездят. Вот только рядом с телегой шёл его знакомый. Тот знакомый, которой на некоторых жителей Кобринского наводил ужас. Юноша же остановился на самом краю дороги, близко к одному тёмному забору, и возница, управлявший козлолосем, не сразу его заметил. Этот мрачный человек в чёрном лапсердаке и тёмных очках не ехал в телеге, а шёл держа вожжи, и что-то насвистывал. Какой-то весёленький мотивчик. Этот свист… Да, Свиньин уже слышал его недавно ночью на этой же улице, когда мимо него проезжала эта же, судя по всему, телега. Но тогда ночью ни саму телегу, ни возницу шиноби разглядеть не смог. А вот теперь всё прекрасно видел. В телеге, хорошо укрытой брезентом, возвышались какие-то ёмкости, похожие на двадцатилитровые кухонные кастрюли. И ехал воз как раз от дома Моргенштерна. Больше ему было неоткуда ехать. И тут Ратибору всё стало ясно. Он понял, что неспроста дом Фрица Иосифовича находится у самого болота, в глухом месте, там, где нередки зловонные миазмы. Понял, почему Фриц никого, кроме певицы Розалии, не пускает дальше своей прихожей-кухни-столовой, понял, почему жизнь Моргенштерна окутана тайной, которую даже доносчику Левитану, служащему в органах, не удалось приоткрыть. И тут наконец возница этой зловещей телеги увидал Свиньина и… улыбнулся ему.

— А, господин убийца! — Максим Кац по прозвищу Чингачгук отдал ему честь на военный манер, поднеся ладонь к своей чёрной шляпе с пером. — Приветствую.

На это шиноби ему поклонился. И так как говорить им было особо не о чем, телега с возницей, не останавливаясь, покатила дальше. А Свиньин некоторое время ещё стоял и смотрел ей вслед, немного ошарашенный своими догадками. А Чингачгук, отойдя метров на тридцать, вдруг обернулся и поглядел на юношу, да ещё и помахал ему рукой. Ратибору, куда уж деваться, пришлось махать рукой в ответ. И он пошёл дальше, тем более что надобное ему место было уже недалеко.

Что тут сказать? Он был, мягко говоря, удивлён этой встречей, хотя некоторые мысли у него уже на этот счёт были. Но то скорее смутные догадки, а тут вдруг всё — пазл сложился в целостную картинку. И картинка та была мрачной. Тем не менее, ему нужно было идти к Моргенштерну, ну хотя бы для того, чтобы переговорить с учёным насчёт сегодняшнего покушения; и он, проводив телегу взглядом, поспешил к цели.

Вот только учёного он у Фридриха Моисеевича не нашёл.

— А, это вы, посланник! — воскликнул Фриц довольно дружелюбно и открыл перед ним дверь широко. — Ком херайн (заходите)! Ком херайн майн фройнд!

И когда Свиньин зашёл в дом, он там увидел только проктолога. Хотя, странное дело, перед домом не было его коляски.

«Уж не пешком ли он сюда пришёл?».

Но нет, не пешком. Обувь у Левинсона была чистой. И на столе стояла бутылка с рябиновом ликёром. Подобный изыск в доме Моргенштерна был несколько неуместен, после его-то самогонов и самых едких грибных отваров. Перед проктологом стоял стакан, а сам он был весьма дружелюбен и расслаблен, и даже помахал юноше рукой.

— Шалом вам, посланник. А я, кстати, видел вас сегодня утром в поместье. Вы пробежали мимо меня.

— Шалом и вам, наш преискусный доктор; жаль, что я вас в поместье не заметил, — кланялся ему юноша, а после садился за стол, думая о том, что доктор либо прекрасный актёр, либо никакого отношения к сегодняшнему на него покушению не имеет.

— Ну что? Вы ещё не надумали, насчёт процедуры? — поинтересовался проктолог. Он спрашивает это без выраженной заинтересованности, немного расслабленно, как будто только для поддержания разговора.

— Пока я думаю об этом деле, да и с деньгами у меня не очень, — отвечает юноша, полагая, что отсутствие у Свиньина средств поостудит проктолога, но тот наоборот возгорается:

— Да ну, какая ерунда! Мой шурин — хозяин микробанка, он даёт быстрые кредиты, а гоям в первую очередь. Уверен, что вы получите эти несчастные несколько монет за одну свою подпись, без всяких залогов, обязательств и поручений.

— Я буду то иметь в виду, — говорит юноша и кивает проктологу.

А Моргенштерн тут ему и сообщает:

— А вы знаете, посланник, наш дорогой доктор сделал первый взнос в наше общее дело.

— Ах вот как?! — юноша, признаться, не очень радуется этому. Но понимающе кивает.

— Да-да… — продолжает Фриц Моисеевич. Он-то не скрывает своей радости. — Наш Левинсон — просто акула капитализма, он, как истинный знаток искусства инвестиций, делает вклады, не дожидаясь АйПиО и заключения аудиторов, надеясь отхватить себе кус побольше, заплатив поменьше. Рискует!

Доктор при этом сидит и улыбается; кажется, ему нравится, что здесь признают его инвестиционное мастерство. А Фриц и продолжает:

— Наш доктор внёс первые сто двадцать шекелей и претендует на десять процентов в будущем предприятии. Я выдал ему расписку на эту сумму, но пока не обещал ему искомого количества акций. Как вы считаете, посланник, десятая доля в нашем будущем деле стоит сто двадцать серебряных? — уже в его вопросе слушалось сомнение.

И тогда Свиньин сделал круглые глаза и поднял брови, изображая необыкновенное удивление. И этими круглыми глазами сначала поглядел на проктолога, а уже потом и на хозяина тетрадей. И тот расцвёл в улыбке:

— Я с вами абсолютно согласен, посланник. Мне кажется, сто двадцать монет за десять процентов нашего дела — это мало.

— Но давайте же говорить честно, господа, дело ваше — вообще ещё и не дело даже, а так… не пойми что. Какие-то ворованные тетради, подкреплённые бредом учёного-уголовника, а мои сто двадцать шекелей вы уже можете потрогать. Вон они, у вас в кармане лежат, уважаемый Моргенштерн.

— Нет, — качает головой Фриц Моисеевич. — Нет, дорогой доктор, мы не отдадим вам десятину нашего предприятия за ваши жалкие гроши. А то, что вы сделали вклад, так это и понятно — вы, Левинсон, просто очень хитрый человек, который не боится рисковать. Вы уже почувствовали, что дело верное, вы столько времени проводили с нашим Бенишу, которого вы называете «учёным-уголовником». Не надо быть таким жадным, Левинсон. Не надо.

— Да, а каким же мне надо быть? — усмехается доктор.

— Зачем вам земные богатства, доктор? Думайте о душе, заботьтесь больше о своём внутреннем мире, — ехидничает Моргенштерн.

— У нас, у проктологов, свой, особый взгляд на внутренний мир человека! Так что я предпочту деньги, — теперь уже без всяких усмешек отвечает Левинсон и добавляет, поднимаясь с места. — Кажется, подъехал мой экипаж, мне пора.

— Мы обсудим ваше предложение, но уже сейчас, проктолог, я могу вам сказать, что десять процентов акций за сто двадцать шекелей вряд ли устроят учредителей, — говорит Моргенштерн и провожает проктолога к двери.

— Конечно, обсудите, конечно, но имейте в виду, Моргенштерн, если меня не устроит объём пакета, я отзову свой транш, — напоследок замечает Левинсон, мило улыбаясь. После чего все, включая юношу, раскланиваются.

— Отзовёте, отзовёте, — легко соглашается Фриц и уже в дверях напоминает проктологу: — Только не забудьте мне сегодня доставить то, что я жду.

— Об этом не беспокойтесь, — обещает Левинсон и садится в свою коляску.

У Моргенштерна было отличное настроение, которое он и не скрывал:

— Ну что ж, нихт шлехт, нихт шлехт (неплохо, неплохо), — он потирает руки, заперев дверь, — сто двадцать монет — не густо, но и совсем не пусто. Ну так что, посланник, — он задорно смотрит на молодого человека, — вы в деле? Всё! Теперь можно решать вопрос с инвестором. Моё предложение о тридцати процентах ещё в силе.

Нет, Ратибор не в деле. Здесь его интересуют только тетради. Но он отвечать не торопится. Молодой человек, конечно, хочет отказаться, но сделать это правильно, поэтому он всё взвешивает.

— Вам мало, что ли? — усмехается Фриц Иосифович. — Тридцать шесть шекелей вас не впечатляют? — он садится за стол. — Да, кстати! А какие вообще расценки в вашем бизнесе? Ну, я это так, для общей эрудиции интересуюсь.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать шестая ⠀⠀

И Свиньин отвечает здесь только по существу, умышленно не упоминая расценок на услуги шиноби:

— Мой статус мне не позволяет дел посторонних, параллельных дел. Мне, как посланнику, никак нельзя, — здесь он для убедительности качает головой, — «решать вопрос» с придворным эскулапом, который во дворце имеет вес. То будет слишком явным диссонансом с той миссией, что мой заказчик доверил мне с великою надеждой. Вдруг тайна вскроется и мне бежать придётся? Посольству моему придёт конец, усилия окажутся напрасны, когда я в двух шагах от завершенья.

— Это разумно, — соглашается Фридрих Моисеевич. — Их хабе ферштадн (я понял). Что ж… Тогда придётся всё решать самому.

И тут юноша, может быть и не совсем обдуманно, произносит фразу, которая меняет весь их разговор, а скорее даже, и все их отношения в целом:

— Уверен я, что справитесь вы сами. Проктолог вдруг исчезнет без следа, тем более что средь знакомых ваших есть люди вроде Макса Чингачгука.

Моргенштерн смотрит на него несколько секунд, лицо то ли хитрое, то ли злое, а потом вдруг он расплывается в улыбке, качает головой в восхищении и произносит:

— Фердамт клюге керль (чертовски умный малый)! А ещё и наблюдательный! Всё рассмотрел, всё заметил… Наверное, вы поняли, кто я и чем занимаюсь, — это была не совсем законченная фраза, она подразумевала под собой вопрос: ну и что дальше, паренёк? Может, ещё что-то скажешь из того, что не сказал сразу?

И Свиньин, разумно полагая, что этот их разговор всё прояснит, как говорится, расставит все точки над «и», и говорит ему:

— Ваш на отшибе дом, с болотом рядом, в районе самом тихом и безлюдном. Ваш способ жить, людей не допуская в глубины вашего немалого строенья. Приятель Чингачгук, который ночью сюда приходит с полною телегой, укрытою от глаз брезентом плотно. Ну, а ещё подробный ваш рассказ про то, как вы, тетради добывая, скитались в тех местах, где Викинг-Мойша кровавой дланью правит беспощадно, но вы оттуда выбрались живым… живым и, как я вижу, невредимым… Всё это обобщив, легко предположить, что вы, Фриц Моисеевич любезный, не кто иной, как тихий… — тут молодой человек замолкает, добиваясь драматического напряжения…

— Ну, кто? — Моргенштерну было очень интересно, он этого и не скрывал. — Ну?

— Людоед, — спокойно заканчивает юноша.

— Дас ист дер Тойфель (вот дьявол)! — восклицает Фриц Моисеевич и в весёлом запале хлопает рукой об руку. — Раскусил меня малец! Вывел, так сказать, на чистую воду. Ну, хорош, хорош… Клюгшайсе (чёртов умник), — он смеётся, а потом и говорит Свиньину: — Знаете что? А это и хорошо, что вы сами обо всём догадались. А то я голову ломал, как бы вам про всё рассказать. Ведь я с вами хочу реально работать, реально. Хочу дело с тетрадями начать. А дело-то немалое будет, одному непросто такое поднять. Ну а вы ведь парень не промах. Я уже это понял. Макс, конечно, тоже может помочь, но… — тут Моргенштерн в сомнении качает головой. — Но это всё-таки не его. Ему бы печень из людей извлекать или почки для пересадки, это да, тут ему равных нет. Развести какого-нибудь лоха, чтобы он жену заложил на органы, зарезать тихонько кого-нибудь в темноте, потом освежевать — это он, конечно, мастер; но осилить большое дело, производство, с серьёзными вложениями — нет, — Фриц говорит это как бы размышляя. — В этой ситуации, как говорится, его полномочия всё… окончены. Ну, а вы… Вы как раз подходите для этого дела, как нельзя лучше. Поэтому как единоличный хозяин тетрадей и с учётом того, что вы уже сделали свой вклад в экспертизу проекта, я готов вам предложить в будущем предприятии целых… — теперь драматическую паузу тянет Фридрих Моисеевич. И потом заканчивает, как молотом бьёт: — Пятнадцать процентов!

«Пятнадцать процентов? Пятнадцать?».

Нет, не то чтобы юноша был совсем не согласен. Но методика психо-вербального противостояния, с которой он был неплохо знаком, не рекомендовала ему сразу отвечать отказам на первое предложение оппонента. Желательно было выиграть время для анализа ситуации, плюс необходимо было ослабить позицию противной стороны. Неважно как — ну, например, незатейливым упрёком, сформулированным как вопрос-уточнение:

— А людоедом стали вы когда? Когда вдруг к Мойше угодили в лапы?

— Что? А… Да нет, как раз наоборот, — Моргенштерн говорил легко, он был, кажется, рад поделиться тем, о чём никому больше не мог рассказать: — Как раз то, что я кушаю людей, меня и выручило. Мы с Викингом на этом сошлись. Я же вам говорил, что со мной бежал один дурачок… — тут юноша кивнул: да, помню. — Ну вот… Когда я разобрался в ситуации, понял, что мы попали в логово Мойши — а мы попали именно к нему, так как все указатели в тех краях указывают как раз в обратную от действительности сторону, — я сразу ему всё и объяснил. Мол, так и так, уважаемый герр Викинг: Гитлер полностью капут, я сдаюсь, фройндшафт, и полностью на вашей стороне, и вообще я такой же, как и вы. Как говорится: «мы с тобой одной крови, ты и я!». И если у вас есть немного сухого трутовика, нож для разделки туш, шампуры — я вам всё докажу. А он мне тогда и говорит: ну попробуйте. И я у него во дворе за час совершил чудо, соорудил ему царский шашлык из шеи и печени Бернара-Аарона без всякого маринада. И Мойша оказался приятным человеком и честно признался, что мой шашлык ему понравился. И жене его, и детям тоже. И даже его привратник шабесгой Кирилл, и тот сказал, что вышло очень недурно, несмотря на кажущуюся сухость и не очень хороший запах Бернара. И меня тогда не стали сажать в яму на откорм. Так что идиот Бернар оказал мне большую услугу в самом конце нашего недолгого совместного пути. А Мойша тогда разрешил мне помыться, стал приглашать меня к себе за стол, хотя и держал меня под замком. Он оказался очень интеллигентным человеком в самом лучшем смысле этого слова. Начитанный, неглупый и любящий свободу человек. И он, и его жена, они живо интересовались жизнью в столице, говорю же, культурные люди. Но, сами понимаете, они по известным обстоятельствам не могли бывать в Купчино. А его милой жене так хотелось попасть туда. Вы не представляете, но она была влюблена в театр, как бывают в него влюблены только старые девы и провинциалки, и мечтала попасть хоть на одну постановку Володимира Кихтмана, — тут Моргенштерн морщится. — Хотя злые языки, конечно, болтают, что он разворовал половину вверенного ему театра, включая рейтузы балерунов, но всё равно слава о его новаторских и душераздирающих спектаклях, в которых балерин одевают в валенки, а голые дворники ударами бичей заставляют их крутить фуэте, дошла даже до тех мрачных мест, где хозяйничал Викинг-Мойша с этой своей очаровательной супругой. Так что моё людоедство, объективно говоря, оно как раз и спасло мне тогда жизнь, — он задумывается, кажется, вспоминая те непростые времена.

— Но в случае таком как так случилось, что стали в пищу вы употреблять как раз тот вид, к которому принадлежите сами? — интересуется молодой человек. — Что стало поводом к тому, зловещею причиной?

— К людоедству я пришёл исключительно осознанно. Всё по Канту!

— По Канту? По Эммануилу? — удивляется Свиньин.

— Естественно. По нему, по нему, по старику… — тут Фриц Моисеевич достаёт из кармана кожаных шорт трубочку, начинает её набивать листом чёрного камыша и кусочками сухих грибов. — Я пришёл к людоедству через критику чистого разума. Никаких императивов! Никакого пошлого опыта. Я же говорил вам, что устроился на Купчинскую биржу, главную биржу всего северо-востока, и уже тогда понял, что биржевое дело — это опосредованное поедание мелких лохов крупными биржевыми рыбами. Заметьте, планомерное и хорошо организованное. Биржевые воротилы и вся эта шушера из маклеров, брокеров и дилеров, они только и делают, что жрут в переносном смысле тех людишек, которые хотят разбогатеть. Так чего же плодить лишние сущности, когда людишек можно жрать без всех этих акций-шмакций, то есть напрямую. Тем более что на бирже было много таких, как я… — и тут вдруг Фриц замолкает и начинает раскуривать трубочку. А раскурив, закатывает глаза и, видно, не торопится продолжить рассказ… Но Ратибора интерес так просто разбирает, и он, вопреки своему темпераменту и обучению, начинает подначивать своего собеседника, выражая неподдельное удивление:

— На нашей бирже много людоедов?

Тут Моргенштерн смотрит на молодого человека долгим взглядом и сам спрашивает у него:

— А вы, что, не знали, что вся наша элита употребляет человечину?

И когда Свиньин качает головой — да откуда мне знать такое? — Фриц и продолжает снова с удивлением:

— Ну, вообще-то, я думал, в вашей корпорации убийц это первое, что преподают ученикам, — и потом он продолжает, пару раз пыхнув трубочкой: — Все крупные маклеры на бирже — людоеды. Все большие акулы, все акционеры биржи… Все, все, все… Это опознавательный знак. Ну, а всякая мелочь и молодёжь тоже пытается приобщиться, так сказать… походить. Там, где вертятся гигантские деньги, все осознают, что ты должен переступить эту линию, чтобы тебя приняло общество. Понимаете? Если вы не насилуете детей, не приносите человеческих жертв, не кушаете человечину, вам в высший свет путь закрыт. Это черта, которая отделяет вас от быдла и переступив которую вы приобщаетесь к элите, это билет в высший свет, и каждый соискатель своего места на вершинах общества должен этот билетик приобрести, без этого никак… Никак. Даже самые большие деньги не помогут тебе проникнуть в общество. Ты обязательно должен быть там для всех своим, должен консолидироваться с другими людьми высшего света, отрезать себя от всех остальных. Ритуалы, мой друг, во всяком обществе важны ритуалы, и особенно важны ритуалы посвящения и обозначения принадлежности к какой-то социальной группе. Все эти человеческие жертвоприношения, людоедство и педофилия отлично цементируют элиту. Сплачивают её. Дисциплинируют. И в случае какого-нибудь социального катаклизма элита — по сути, высшая каста людоедов — всегда будет выступать как единый монолит. Это социология, мой друг, обычная социология, которую преподают в любом, даже самом задрипанном, университете.^[14]

Шиноби сидел и молчал, «переваривал» то, что услышал; всё это для него было открытием, которое необходимо было как следует обдумать. А Моргенштерн, к этому времени уже немного «поплывший» от своей забористой трубочки, продолжал, немного посмеиваясь:

— Сначала, это… хе-хе… ну, потребление человечины у нас на бирже было вроде ритуала, а потом, — он машет трубкой, — стало обычной повседневностью. Вы знаете… хе-хе… если из женской голени удалить кости и снять с неё кожу, а потом сварить с хорошим специями, с укропом, вы не отличите человечину от мяса болотной анаконды.

Тут юноша вспомнил, что, кажется, в первый визит к Моргенштерну тот предлагал ему варёную змею. И от этого молодой человек поёжился: хорошо, что отказался, хотя и был голоден. Хорошо, что сэнсеи привили ему осторожность. А Моргенштерн, видя его реакцию, опять смеётся:

— Хе-хе… Да будет вам жеманничать. Возможно, вы уже и пробовали человечка. Где-нибудь в нашем общепите. Не зря же ко мне Максимка Кац приезжает, почитай, каждую ночь.

— Ах вот как? — Свиньин смотрит на собеседника, не отрывая глаз.

— Ну конечно! — и Фриц снова затягивается и выпускает клубы ароматного и дурманящего дымка. — Кацу из туши и нужно-то всего ничего — печень, или глаза, или, к примеру, бедренная кость, а всё остальное куда? Я же не могу сожрать за сутки сорок кило мяса и субпродуктов. Мы их разделываем, расфасовываем и развозим по заведениям общепита. Мы отдаём товар недорого, за ним очередь расписана на неделю вперёд, — и так как Свиньин смотрит на него всё с тем же удивлением, граничащим с ошеломлением, то Фриц Моисеевич и поясняет: — Да там никто не знает, что мы им привозим, мы ведь и фарш делаем, и маринуем его здесь, а человечину после термической обработки вы не отличите от барсуленины, или от мяса игуаны, или от мяса змеи. Так что…

— А Чингачгук… он тоже? Как и вы? — наконец произносит шиноби.

— Максимка? Нет-нет… — Моргенштерн качает головой, — он же убеждённый вегетарианец. Даже мидий не ест. Один раз, в ритуальных целях, конечно, поел немного, но абсолютно без удовольствия. Он ест всякую дрянь: толокно, каштаны, мандарины; ещё и не пьёт при этом, ещё и человек очень набожный, каждый день торчит в своей синагоге, и разговор у него только о делах да о заветах разных, так что мне с ним скучновато… — тут он замолкает, прислушивается. И верно, юноша ещё раньше услышал храп козлолося: кто-то подъезжал к дому.

— А вот и моя любовь пожаловала! — говорит Моргенштерн улыбаясь. — Буду её кормить, поить и использовать по назначению.

«Кормить? Несчастная певица, сама того и не подозревая, к элитам приобщается внезапно, благодаря диете Моргенштерна!».

— Только вот не пойму, — продолжал Фриц, подходя к двери и выглядывая на улицу через смотровое окошко, — где эти идиоты, где бродит сикофант с этим вашим арабом, почему их нет сегодня? Советник, вы не знаете?

— Признаться, нет; доносчик дома был, но где учёный наш — мне это неизвестно, — отвечает Ратибор, подходя к двери и всё ещё находясь под впечатлением от услышанного здесь.

А Моргенштерн тем временем отодвигает засовы и открывает дверь, и в дом входит яркая и рельефная в своём платье в обтяжку певица Розалия:

— О, — восклицает она, — молодой человек, вы здесь?

Она явно была рада его видеть. В ответ на это шиноби ей улыбнулся и поклонился.

А Моргенштерн заметил певице:

— Посланник уже уходит.

— Мне, к сожалению, уже пора, — подтвердил его слова Ратибор.

— Ах, как жаль! — воскликнула она очень искренне. А потом взглянула на хозяина дома без особой симпатии и снова оглядела помещение; и, никого больше не увидав, добавила: — Посланник, а может, вы ещё побудете?

— Ему пора, — весело повторил Моргенштерн и довольно бесцеремонно хлопнул даму по заду. И когда юноша вышел, захлопнул за ним дверь.

Свиньин видел, как в сгущающихся сумерках уезжает по дороге в город коляска… кажется, доктора Левинсона. Начинался дождь, и Свиньин поправил свою сугэгасу. Он взглянул на дверь дома людоеда и вспомнил глаза певицы, когда та провожала его взглядом. Она и вправду не хотела, чтобы он уходил. Но юноша думал, что ничего плохого с нею в доме Моргенштерна не произойдёт:

«Не для еды же привезли ему певицу!».

Так как на следующий день ему была назначена аудиенция на двенадцать часов, он решил, что бегать из поместья в город на завтрак ему не следует. Лучше посидеть дома и подождать назначенного времени, чтобы чего не вышло. И решил Свиньин купить еды сегодня, сейчас же, пока ещё не закрылись лавки. Правда теперь, после неожиданного рассказа своего знакомца, юноша точно не собирался покупать себе что-то мясное. Нет, нет, нет… Только мидии, улитки, осьминоги, хлеб, ну и всякие овощи с фруктами. А когда стемнело, он заскочил на секунду к Сурмию и рассказал ему о завтрашней аудиенции и о том, что кое-что предпринял, чтобы убрать из города Дери-Чичётко. А уже после поспешил к себе.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать седьмая ⠀⠀

Ну что ж, вот и настал тот день. Важный день. Конечно, можно было не вставать с рассветом, а поваляться в постели, аудиенция была назначена на полдень. Но молодой человек себе не изменял.

Рассвет — подъём — зарядка — водные процедуры — завтрак. Вроде и продуктов он купил вчера хороших, вкусных, но ел шиноби без аппетита. А Муми, кажется, волновалась больше него.

— О май Год, о май Год, о май Год! — она махала на себя руками, от возбуждения ей не хватало воздуха. — Я за олл май лайф ни разу не видала ауа матушку. Только её луки и пикчерсы, а вы увидите её ту рил. Это же симпли хеппинес.

И эти её вибрации только мешали ему собираться. Он и без неё волновался. И это понятно. Первый раз в своей короткой жизни он должен был удостоиться подобной чести. Как ни крути, а сегодня Ратибор должен был увидеть вживую главу большого дома, хозяйку немалого куска земли, госпожу сотен тысяч людей; конечно, он волновался. И чтобы не показывать это своей ассистентке, после завтрака он попросил её подготовить его одежду к церемонии, а сам демонстративно уселся в кресло с книгою и стал делать вид, что читает. Хотя сложные книжные смыслы никак не шли в его взволнованную голову. Все его мысли были об аудиенции. Время же, хоть и не торопясь, но шло, а волнение не могло длиться вечно. И он ещё раз помылся — чего сидеть без дела? Муми всё приготовила ему, и наконец шиноби вытерся полотенцем насухо и начал одеваться.

Ассистентка помогала ему, создавая суету, которая немного раздражала Ратибора, но тот мужественно терпел. Наконец всё было готово. И Муми, не сдержавшись, крепко обняла его.

— Ой, ну какой же вы кульный! — у неё в глазах стояли слёзы умиления.

Наконец он вышел из коттеджа и пошёл ко дворцу, на ступенях у входа в который его уже ждали два десятка разнообразных пытмарков с головами самых невероятных расцветок и несколько благородных персон в штраймлах всевозможных размеров и форм и халатах столь же пёстрых, как и головы младшего персонала. Пару представителей истинного народа из встречавших юноша уже видел. Все благородные были при оружии. А имя старшего из них Ратибор помнил. Молодой человек узнал его ещё издали по шикарному штраймлу, полосатому халату и белым гольфикам. Конечно же, это был Зээфф Пудрицкий. Как выяснилось, он был главой встречающей стороны, и едва Ратибор поклонился ему, он без всяких политесов предупредил юношу:

— Чтобы никаких фокусов! — он даже погрозил шиноби пальцем. — Если что… Если мне даже что-то просто покажется… — тут Зээфф сделал многозначительную паузу, поправил свои очки, а потом продолжил: — Иди за мной, гой.

И они пошли; правда, теперь Свиньина вели совсем не в ту сторону, куда его пускали раньше. Теперь они повернули в левое крыло дворца, прошли по коридору и стали спускаться вниз под главную лестницу, в хорошо освещённую прохладу. Первым спускался Зээфф, потом шёл юноша, за ним следом шли два молодых благородных человека, причём они глядели на Свиньина враждебно и пафосно, подчёркнуто положив руки на рукояти своего оружия. В общем, хотели, чтобы он понял всю серьёзность ситуации. Впрочем, он всё прекрасно понимал и… запоминал.

Два этажа вниз. Лестница широкая. Перила очень крепкие. Это чтобы големы могли спускаться и подниматься без труда и задержек. Стальные двери. Глубокие арки, в темноте которых ничего не разглядеть, и тут же резкий запах серпентов. Значит, где-то там, в темноте, прячутся охранные гидры. Тут, в десятке метров под землёй, достаточно светло. Все стены и потолок заселены светящимися плесенями, которые, как видно, хорошо подкармливают. И чем ниже они опускаются, тем прохладнее становится. Наконец, спустившись ещё на один этаж, Зээфф распахнул широкие двери, обе сразу, и перед Свиньиным открылся немаленький, хорошо освещённый зал, в котором было не менее пяти десятков людей. И делились они на три неравные части. Чёрные фигуры — раввины, их было чуть больше десятка. Вторая часть — это разнообразный люд в пёстрых халатах и меховых шапках, среди которых Ратибор узнал и старшего секретаря управдома. В остальных присутствующих можно было легко угадать военных по их кожаным панцирям, большим боевым кипам из начищенного до зеркального блеска железа и мечам на поясе. Охрана. Шиноби сразу посчитал военных, их было тринадцать человек. Едва двери раскрылись, едва Свиньин переступил порог, как в зале поднялся невыразимый вой и улюлюканье. Некоторые люди в цветных халатах стали прыгать вверх, да так, что их пейсы взлетали выше их штраймлов, которые им приходилось придерживать; ещё какие-то ловкие люди без всякой музыки начали танцевать, выделывая быстрые замысловатые движения ногами. Но все эти прыжки и танцевальные па выражали ярость этих людей. Их лица были искажены злостью. В прыжках и танцах они грозили ему кулаками и изображали перерезание горла. При этом, даже прыгая и танцуя, они вместе со всеми остальными стали выкрикивать в адрес юноши всякие дурные слова, впрочем, без особого разнообразия:

— Свинья, свинья, собака, свинья, осквернитель, собака! Чтоб ты сдох, поганый шабесгой Гурвицев, сдохни, собака, осквернитель!

Только раввины и солдаты сохраняли относительное спокойствие. Раввины стали все, как по команде, молиться, причём они отворачивались от шиноби, как будто не хотели его видеть, а военные молчали и хмурились, как и положено людям войны, а ещё клали длани свои на эфесы мечей.

Но во всём этом гвалте, несмотря на волны ненависти, что обдавали его, Ратибор сохранял необыкновенное хладнокровие, и даже когда один из самых рьяных ненавистников с бородёнкой и в огромном штраймле подбежал к нему и едва не в лицо крикнул: — Твоя мать свинья, твой отец боров! Сдохни, сдохни!.. — он и не взглянул на него. А ближайший к ним солдат схватил крикуна и потащил его от молодого человека, но возмутитель спокойствия продолжал орать:

— Сдохни, собака, сдохни!

Юноше, конечно, не рассчитывал встретить здесь что-то похожее на радушие, но и такой ярости он не ожидал. Тем не менее Свиньин сохранял хладнокровие, во всяком случае внешне. И продолжал идти за Зээффом, а тот, не спеша идя дальше по залу, оборачивался и с интересом поглядывал на юношу. И тогда Ратибор понял, что здесь собрали всех этих бесноватых не просто так. И он обрадовался, когда Пудрицкий наконец открыл перед ним двери в следующее помещение. А когда они вошли туда, Зээфф двери не запер, и все танцоры и прыгуны тут же столпились у двери, продолжая танцевать, подпрыгивать и выкрикивать названия нечистых, на их взгляд, животных, хотя уже и без прежней ярости, даже немного вяло и с паузами:

— Собака!.. Собака!.. Свинья!..

А этом зале его ждали господа из специальных служб. Серьёзные люди из безопасности. Солдаты в панцирях и железных головных уборах, на сей раз шляпах. Лейб-гвардия. Видно, до мамаши было уже недалеко. Тут же уже были и уродливые нюхачи, в том числе тот самый Антуан, который уже обнюхивал шиноби.

А один немолодой человек в партикулярном костюме, хорошо выбритый, но с пейсами, подошёл к нему и, протянув руку, сказал холодно:

— Оружие.

Шиноби молча достал из-за пояса вакидзаси, вытащил из рукавов два куная — на этот раз он взял их специально, для важности и для видимости — также вытянул из-под пояса кусари-фундо и даже снял сугэгасу; всё это он передавал господину, а тот — стоявшим за ним людям. И когда всё оружие было передано, тут господин и говорит:

— А теперь разувайся и раздевайся.

Ну а вот это было уже чересчур. Нет, Ратибор, конечно, всё понимал, безопасность и всякое такое, вот только раздеваться он не собирался. И просто стоял и смотрел на господина, а тот повторил:

— Раздевайся, — и пояснил: — Мы будем тебя обыскивать.

А люди за порогом снова оживились и загалдели:

— Обыскать свинью… Догола его, догола… У него в заднице, может, спрятано что. Может, нож. Собака, убийца… Пусть дальше идёт голым, и босиком. Обыск! Обыщите собаку! Пусть не идёт, а ползёт к матушке на карачках! И чтобы голый! Свинья! Да, пусть ползёт, а стража чтобы его пинала! — а потом они очень дружно и слаженно стали скандировать, как на стадионе, яростно потрясая крепко сжатыми кулаками:

— Со-ба-ка! Со-ба-ка! Со-ба-ка!

Да, эти господа в их злобных фантазиях и оскорблениях были недурны: напористы и даже изобретательны. Но это ровным счётом уже никак не влияло на юношу. Если поначалу, от новизны, так сказать, ощущений, он ещё немного тушевался, то теперь его выработанное тяжёлыми практиками хладнокровие снова взяло верх над его чувствами. И он, холодно глядя на человека, требовавшего у него разоблачиться, и говорит ему со спокойствием:

— Вы, видимо, ни разу не читали свода правил, что зовётся протоколом, который все великие дома, включая ваш, однажды подписали. Тот протокол гласит, что дипломату никто не смеет угрожать и даже не смеет унижать его публично, тем более публично раздевать.

И тогда мужичок хмыкнул ехидно и произнёс:

— Так там имеется в виду, что дипломат будет из истинных людей, а ты какой-то поганый гой, так что давай, давай… не затягивай. Раздевайся и радуйся, радуйся, — и он при этом снова ухмыляется.

Но юноша, глядя ему прямо в глаза, опять отказывается:

— Я протокол читал неоднократно, и там ни слова нет про истинный народ. Там только сказано про уважение, с которым должно любого дипломата принимать. И там упоминается как раз, что есть неуважение к послу; и то, что вы хотите предпринять, как раз то самое и есть неуваженье!

— Так ты что? Отказываешься, что ли, раздеться? — искренне удивляется мужчина и при этом оборачивается ко всем остальным присутствующим в зале и за порогом, всем своим видом как бы произнося: нет, ну вы видели это? Это ведь вопиющее хамство!

— Разденете меня вы только силой, — отвечает юноша так твёрдо, что даже столпившаяся у входа в зал массовка попритихла.

— Ну… тогда… — кажется, господин бросает последний козырь в их споре: — Тогда ты не будешь допущен в покои матушки!

— Пусть даже так, но унижения я дому Гурвицев не принесу, — шиноби качает головой.

— Что он сказал? — заговорили у него за спиной яростные танцоры и прыгуны. Они не очень хорошо слышали его ответ и поэтому стали спрашивать друг у друга: — Что он там лепечет, этот пёс, что отказывается от великой чести? Он, что, посмел отказаться от аудиенции? — и после этих вопросов к людям вдруг приходит прозрение: — Да это же оскорбление! — тут же забубнили они дружно. — Оскорбление! Оскорбление! Этого гойского пса нужно убить! Азазелева свинья! Убить! Убить! Убить!

Да, ситуация, как показалось юноше, стала накаляться, хотя эта толпа в своих меховых шапках и халатах, со своими очками, своими худыми ногами в белых гольфах особой угрозы для шиноби, конечно, не представляла, пусть их хоть тридцать человек толпится в дверях. А вот охрана матушки… Это да, это были суровые ребята. И, главное, в кирасах и наплечниках. Свиньин даже взглянул на тех людей, что держали его оружие. В принципе, добраться до своего вакидзаси он мог, как ему казалось, без труда. А уже дальше… И тут… нет, ему не послышалось… из того зала, в котором встречала его вся массовка, послышались какие-то восклицания. Люди у порога стали оборачиваться назад, шушукаться, переговариваться негромко. И юноша в общем бурчании только одно слово расслышал отчётливо, и это слово было:

— Она!

После чего буйные у дверей стали расступаться, как по команде, освобождая проход, расступаться и тут же, прикладывая руки к груди, низко кланяться. И стало очень тихо во всём большом пространстве, так тихо, что Свиньин услыхал стук каблуков и шелест юбок. И уже в проходе меж расступавшимися и кланяющимися он увидал трёх дам, что шли как раз к нему. И первой шла действительно ОНА, самая красивая женщина на свете… во всяком случае, как считал молодой шиноби.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать восьмая ⠀⠀

И да, теперь на ней была изумительная синяя юбка, струящаяся вокруг её бёдер и ног при каждом шаге, и, как всякая приличная и замужняя женщина, Марианна покрыла голову роскошным шейтелем (париком). За нею шли ещё две дамы в не менее дорогих париках. Женщины, следовавшие за четвёртой наследницей Эндельман, были вызывающе хороши и на вид высокомерны и властны, что уж там говорить о самой Марианне Кравец. И все, все без исключения, кто был в том зале, стали склоняться перед нею. Да, Марианна, несомненно, имела при дворе огромный вес. Несомненно. Свиньин тоже ей кланялся.

— Посланник! — её чарующий голос просто звенел под сводами зала. И юноша снова отмечал, что это не голос, а настоящий звон чистого, первородного серебра. — Рада вас видеть, — она улыбается и кивает в ответ на его поклон. — Я слышала, матушка удостоила вас аудиенции… Признаться, я удивлена, она нечасто принимает послов. Нечасто. Видимо, вы какой-то особенный.

Вся ярость собравшихся как будто испарилась, стоило Марианне появиться в зале. Кажется, вот только что люди бесновались, и вдруг стоят — таращатся.

«Спасительница, что ещё сказать».

Свиньин ловит себя на том, что стоит с открытым ртом и смотрит на красавицу вместо того, чтобы как-то поддержать беседу. Спохватывается и говорит:

— Нет ничего во мне такого, чтоб матушка великая ко мне вдруг интерес подобный проявила, — ему хочется сказать что-то красивое, как-то удивить женщину изысканным слогом, но у него в голове, отличной картиной со всеми самыми мелкими нюансами, — вид её бёдер и живота, не прикрытых никакой тканью. И он заканчивает: — Возможно, это вежливость всего лишь, что ваш великий дом благословенный пред домом Гурвицев любезно расстилает.

— Возможно, возможно, — произносит Марианна — и вдруг у всех на глазах делает к обалдевшему юноше два шага, становится к нему почти до неприличия близко и, прикрыв рот рукой, чтобы никто не мог прочесть по губам, тихо говорит ему: — Малыш, уж и не знаю, дурак ты или редкостный храбрец, но нужно было взять те деньги, что тебе предлагали. Деньги-то были немалые, а после твоего отказа эти недоумки задумали тебя убить, хотя знают, что Гурвицы после этого взбесятся. Ну да ничего… Не бойся, мой сладкий, — Ратибор едва понимает смысл сказанного красавицей, его не очень пугают её слова, шиноби, как идиот, стоит и наслаждается благоуханием этой удивительной женщины, её волшебным голосом, чертами её ангельского лица. А она тем временем заканчивает: — Будем надеяться, что ты переживёшь сегодняшний день, ведь мамаша не хочет твоей смерти, а главное — твоей смерти не хочу я, — Марианна убирает руку от своего лица и, не попрощавшись, поворачивается и уходит, дамы же из свиты, шурша юбками, идут за нею; но тут Марианна вдруг останавливается, снова поворачивается к Свиньину и говорит громко: — Посланник, сегодня вечером, после вашей аудиенции у матушки, я хочу с вами переговорить.

Юноша, находясь всё ещё под впечатлением её очарования, кланялся ей, как и все остальные в зале. И как итог появления Марианны в приёмном зале, важный господин отказался от намерения раздеть молодого человека; он обернулся к стоявшим чуть поодаль поводырям нюхачей: давайте, начинайте…

⠀⠀

⠀⠀

Всё было закончено, и после его, без шляпы и оружия, проводили ещё на один этаж ниже. И там, в небольшом и хорошо отделанном помещении с хорошей мебелью, оставили под стражей из двенадцати лейб-гвардейцев. Он уселся на мягкий стульчик у стены и стал ждать. И ждал юноша… очень долго! Его караул сменился, а Свиньин всё сидел, сидел и сидел. Тут, глубоко под землёй, в прохладе и влажности, где дули сквозняки вентиляции, не было ни окон, ни часов, а свет от плесени почти не менялся, и юноша не мог точно определить, сколько он здесь находится, но ему казалось, что просидел он тут уже часов пять. Пять — это минимум, а скорее всего, уже шесть. И вот только тогда за большой железной дверью послышались шаги множества ног, потом стали лязгать засовы, а потом появились важные люди, и тот самый человек, что требовал от него раздеться, приказал ему:

— Пошли, гой, матушка ждет тебя.

И его снова повели вниз, ещё на один этаж, и это уже был пятый уровень подвалов. Тут было чисто и светло, и теперь сырость и холод пробирали его даже через армяк. А ещё тут, под великими и древними сводами, сооружёнными сотни лет назад, скорее всего сразу после явления мошиаха, легко умещались трёхметровые големы и знаменитые орангутанги-убийцы — существа, или всё-таки, судя по чёрным и окладистым бородам, некогда люди, которые благодаря изменённым конечностям передвигались исключительно под потолком. Они под потолком и жили, в нишах для коммуникаций и вентиляционных труб. И именно сверху, держась за трубы одной лапой и ногами и вывернув голову назад, они наблюдали за всем происходящим внизу большими круглыми глазами, поигрывая кривыми ножами. Этих существ Свиньин видел впервые, но прекрасно знал, насколько они ловки, опасны и безжалостны. Юноша всё, всё подмечал на своём пути; головой почти не вертел, но глаза так и бегали туда-сюда, так и стреляли. Всё, что они фиксировали, — он всё запоминал. Сколько людей тут, на этаже мамаши, что это за люди, сколько охраны, широки ли лестницы, сколько големов на этажах, сколько уборщиков и поводырей у големов. Такова работа настоящего дипломата. И главное, он теперь он осознавал, что Марианна сказала ему, но ничуть не боялся, даже не думал о том, что ему может здесь угрожать смерть. И тут в конце очередного коридора он увидал сразу шестерых гвардейцев. А двери, которые они охраняли, были очень нарядны.

«Вот и конец пути, мы, кажется, на месте!».

И он оказался прав. Двери распахнулись, а там, за порогом, пошли ковры вместо голого бетона, обивка на стенах. А вдоль стен стояли столы. Масляные лампы во множестве добавляли света и тепла, и было прекрасно видно, что столы заставлены большими блюдами с разнообразными кушаньями. Тут же среди стражи он насчитал шесть дам почтенного возраста в чёрной одежде и огромных, отвратительных париках, сверху прикрытых маленькими шляпками.

Свиньин перед отъездом в Кобринское специально изучал внутреннюю иерархию, структуру и вертикаль управления в доме Эндельман. И он знал, что это за женщины. То были подруги мамаши. В описательной брошюре их называли бабки-пробовательницы. То была специальная должность для замужних женщин, главной обязанностью которых было пробование блюд на наличие ядов и ведение женских разговоров за столом во время приёма пищи или после. А значит, и сама мама Эндельман была рядом. Женщины ходили вдоль столов, брали еду из тарелок и тут же поедали её, а тут они остановились и уставились на проходящих мужчин, и, конечно же, они, вытаращив глаза, смотрели на молодого человека. И вот тут, пока дамы смотрели на него и с явным неудовольствием переговаривались, его остановили перед очередной дверью со стражей. А один из сопровождавших Свиньина проскользнул дальше. Он понял, что сейчас увидит мамашу. И надо было бы ему теперь поволноваться, но, во-первых, всё это длилось уже слишком долго, а во-вторых, Ратибор сегодня и без того много переживал. Поэтому он и внешне, и в душе был весьма спокоен. А потом человек вернулся из зала и сказал ему: — Иди, великая мать тебя примет, — и распахнул перед ним одну часть дверей.

И вот он тут. В приёмном зале одного из великих родов. Сразу справа у стены — восемь молодых и, несмотря на заметную в зале прохладу, обнажённых по пояс мужчин. Они отлично сложены — пресс, бицепсы, грудь… у каждого из сидящих у стены с этим всё в порядке. На головах у них шляпы из чёрного бархата, на запястьях золотые браслеты. Все как один — красавцы. Юноша знает кто это и, едва войдя, начинает кланяться им. Кланяется каждому из них: делает шаг — кланяется, шаг к следующему — ещё поклон. Никого нельзя пропустить, потому что это мужья великой матери. Не те, за кого она вышла замуж из политических причин. Это её любимые мужья. Ни один из них не счёл нужным ответить ему даже кивком. Но Свиньин поклонился всем.

У левой стены — восемь раввинов. Все они, судя по значкам на лапсердаках, исключительно чистокровные. И это понятно, всякий знает: чем чище у человека кровь, тем лучше его слышит Создатель. Почтенные непрестанно раскачиваются и что-то шепчут в молитве. Молитвенная смена. Молитва за благополучие рода должна направляться к Господу круглосуточно. Свиньин читал, что у Эндельманов таких смен шесть. Каждая смена молится по четыре часа. Потом её меняет следующая смена раввинов. Ну, для этих и одного поклона достаточно. Свиньин кланяется в их сторону, и они, как и мужья мамаши, также не обращают на юношу внимания. А человек, что впускал его в этот зал, показывает дальше рукой: иди туда. А там стоял помост чуть меньше метра в высоту. Весь помост был оббит красивой тканью, а с потолка на него спадали волны лёгкой полупрозрачной материи, прикрывавшие его со всех сторон. Конструкция напоминала этакий шатёр. Вокруг сооружения горели лампы. Рядом, справа и слева от помоста, стояли двое важных мужчин в богатых одеждах. И, конечно же, гвардейцы. Этих тут было четверо. А над шатром, на потолке, неспешно шевелились орангутанги; их было трое, и они внимательно глядели на юношу. И когда Ратибор становился в десяти шагах от помоста, из-за занавесей до него донеслось:

— Поближе, поближе подходим, — женский голос показался ему на удивление мягким, хотя речь не была безупречной. И он подошёл ещё на три шага ближе. — Стань у света. Да… тут… да… — потом последовала недлинная пауза и потом из шатра донеслось с некоторым разочарованием, кажется. — Так и есть — типичный гой. Всё как мне и говорили… — и тут Ратибор понял, что не так с дикцией у женщины, которая говорила с ним из-под волн лёгкой ткани. Она пришепётывала и шамкала. Но совсем слегка, её речь было нетрудно разбирать. — И, значит, ты явился ко мне от Гурвицев?

— Оказана мне честь великим домом… — едва начал Свиньин, но его тут же перебил неприятный мужчина, стоявший справа от шатра:

— Не смей разговаривать здесь своими стихами, поддонок! — едва не прокричал он. А стоявший слева поддержал первого: — Ты, свинья, оскорбляешь нашу мать и нас, полагая, что закружишь нам голову своею стихотворной блевотиной! Мы богоизбранные, с нами этот фокус не пройдёт! На своих сородичах-гоях применяй свои стишки!

— Как вам будет угодно, — Свиньин кланяется обоим господам.

А из шатра, после внесения последних поправок в правила беседы, снова доносится голос:

— Я просто хотела на тебя посмотреть. Мне рассказывали, что Гурвицы послали мало того что гоя, так ещё и какого-то мальчишку, как будто в насмешку над нами. И вот хотела поглядеть: правда ли это? И вижу, что правда. Они прислали тебя почему? Они, что, насмехаются над нами?

— Нисколько, — отвечает шиноби, — наоборот, они очень уважают вас. Гурвицы понимают, что ваш дом — это большая сила, — и тут он повторяет то, что слышал ранее: — А меня сюда послали из осторожности. Чтобы избежать возможного конфликта.

— М-м… — мычит госпожа под сводом конструкции, а после тон вдруг меняется, становится более жёстким — и Ратибору подумалось, что именно таким тоном задают вопросы человеку, прежде чем убить его. — О чём моя дочь договаривалась с тобой?

И он понял, что лучше ему не выдумывать и ни в коем случае не пытаться покрывать прекрасную Марианну.

— Мы говорили о её разводе, говорили о том, что один из её мужей ведёт себя недостойно. Что он… немного жадноват и этим сильно печалит госпожу.

— О чём она просила тебя? — доносится из-под ткани, и голос становится ещё жёстче. И Ратибор сразу заметил, как пошевелились два орангутанга на потолке. Они дружно потянулись и стали разминать свои ловкие члены.

— Госпожа сделала мне заманчивое предложение, — отвечал юноша. — Но я вынужден был её разочаровать, так как, пока выполняю роль посла, другие роли на себя не возьму. Мне и с моей должностью забот хватает.

— Что она хотела от тебя? — настаивают из шатра.

И тут юноша решает не отвечать на этот вопрос, и, надо признаться, это потребовало от него немалого мужества, так как он прекрасно понимал, что это, как ни крути, было прямым неповиновением. И всё-таки Свиньин говорит:

— Мадам, при всём уважении, я не могу разглашать тайны своих вероятных клиентов, это противоречит нашим корпоративным правилам; но, уверяю вас, мадам, в тех переговорах не было ничего, что могло бы навредить дому Эндельманов.

Сказал и замер, ожидая, что будет дальше; он почему-то думал, что мамаша начнёт требовать от него раскрытия сути их разговора с Марианной, а ещё думал о том, что если бы красавица не явилась к нему в тот вечер, возможно, мамочка сейчас и не расспрашивала бы его. Но… он согласился бы ещё на одну порцию опасных расспросов, лишь бы ещё раз увидать роскошную Марианну в том самом виде, в котором она уже приходила к нему. Но, к его удивлению, матушка вдруг смягчила тон и, причмокнув, произнесла:

— Го-ой?

— Да, мадам?

— А моя Марьянка ничего тебе не предлагала… такого… — тут она добавляет многозначительности в голосе, — всякие там, как говаривали в старину, шпили-вили всякие? Ну, ты сам понимаешь, да?

— Понимаю, мадам. Но нет, ничего подобного мне не предлагалось, — юный посол всё понимал, но сразу успокоил матушку и развил тему: — никаких "шпили", никаких "вили", это была деловая беседа; наоборот, в самом начале нашей встречи госпожа четвертая наследница напомнила мне, что, по контратакам с мужьями, она не имеет права ни на какие особые отношения с другими мужчинами. Я принял это к сведению, и так как я лицо официальное, то, естественно, я не мог себе позволить всяких фривольностей. Я даже и не помышлял ни о чём таком, — всё это Свиньин говорил с непоколебимой твёрдостью и внушающей доверие уверенностью.

— Ой, — со вздохом донеслось из-под покрова, — она у меня такая… Ещё и наблюдение приказала отключить в твоём доме. Ей ведь и семидесяти пяти лет ещё нет, она же просто взбалмошный подросток. Даже детей ещё не завела. Такая проказница. За ней глаз да глаз… — судя по интонациям, матушка любила свою дочь, но продолжала она уже более жёстко: — Глаз да глаз…. А иначе эта хитрая тварь не только своих сестёр и мужей будет мочить, она и меня ещё со свету сживёт при первой возможности, — и тут же женщина интересуется: — Вот сколько тебе лет, гой?

— Мне ещё не исполнилось шестнадцати, — отвечает юноша.

— Вот! Шестнадцати нет. Это… — матушка прикидывает. — Это… в социальном плане, учитывая её бессмертие и твою смертность, вы… ну, почти ровесники. Вы с нею оба ещё в пубертатном возрасте. Вас обоих бесы ещё разжигают изнутри. Но, я вижу, ты поумнее её будешь, поспокойнее; вы, убийцы, вообще славитесь своим спокойствием. И это хорошо. Хорошо.

Тут она замолчала на секунду, и Свиньин, вспоминая правила ведения диалога, успевает вставить:

— Бесы изнутри разжигают! Судя по всему, мадам, вы прекрасно разбираетесь в подростках! Вы точно описываете мои внутренние ощущения!

— Ну а как иначе, гой! — восклицает госпожа Эндельман радостно. — Как иначе? А ты знаешь, гой, что я работала учительницей в школе гоев — ещё недавно, каких-то триста лет тому назад? — тут она неожиданно одним движением откидывает то лёгкое полотно, что отделяло её от Свиньина. И Ратибор наконец видит эту необыкновенную женщину. Видит и, изображая приступ восхищения и почтительности, низко кланяется ей.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать девятая ⠀⠀

Теперь он понимает, почему мамаша немного шепелявила и шамкала. Юноша не мог определить точных цифр, но на взгляд поверхностный Эльвира Эндельман весила килограммов триста пятьдесят. Не меньше. Женщина восседала на своем помосте с необыкновенно величественным видом. Её огромная голова с каскадами подбородков и мощными обвесами щёк была украшена недавней завивкой. А сами кудри поверху венчал очаровательной веночек из свежих белых цветочков. Её могучую плоть прикрывала белая струящаяся материя, как снежные шапки, некогда прикрывавшие вершины гор. А пухлая рука мамаши, в богатых браслетах из золота, машинально выбирала из блюда, стоявшего перед этой выдающейся женщиной, маринованных мидий.

— Учительницей?! — восклицает Ратибор и в удивлении качает головою. — Педагогика — это же одно из самых благородных и уважаемых занятий, которое под силу только самым умным и самым терпеливым людям. Теперь понятно, почему здешний край под вашим руководством так благообразен и приятен.

— Благообразен? — переспрашивает мамаша. Она смотрит на него, чуть приоткрыв рот и свысока, но в то же время немного наивно.

— Ну конечно, конечно, благообразен, — уверяет её шиноби, — ваши владения — самые приятные из всех, что я видел. Здесь, в Кобринском, всё такое ухоженное, у вас такие хорошие дорожки из песка, такие вышколенные пытмарки, во всём здесь чувствуется рука рачительной и умной владычицы. Уж поверьте мне, я во всяких местах побывал. У вас здесь даже хляби кажутся уютными.

— Ну, это да… — наконец соглашается Эндельман. — Я так-то за хозяйством приглядываю… Да… Да… И что же у меня тут лучше, чем у этих Гурвицев?

— Ой, ну мадам! — Свиньин смеётся и даже машет рукой. — Да разве можно вас сравнивать. Вы и они! Небо и земля! Просто небо и земля.

— И чем, чем я лучше этой жабы Гурвиц? — мамаша и вправду хочет это знать.

— Да вот самый простой пример, — начинает шиноби. — Вот объяснили мне Гурвицы задание, да и послали на дело, катись, мол, — делай. А дело-то серьёзное, важное. Но разве мамаша Гурвиц со мной повидалась перед этим? Нет, не повидалась, не напутствовала. А вы, мадам?

— А что я? — с интересом спрашивает Эндельман.

— А вы мадам, не брезгуете, если нужно, и снисходите до самых мелочей; вы вдумчивая и скрупулёзная, и то, что я стою здесь перед вами, как раз говорит о том, что вы сами вникаете во все текущие процессы, а не перекладываете всё на своих подчинённых, как мадам Гурвиц. Вы самостоятельно отслеживаете тенденции, чтобы чувствовать их, чтобы вовремя реагировать на малейшие изменения политической среды, вы замечаете самые тонкие нюансы и тут же принимаете своевременные и правильные решения; и всё это — верный признак того, что Господь наделил вас очень, очень высоким интеллектом, — объяснил ей Ратибор.

Мамаша несколько секунд сидела всё с той же миной удивления на лице и с приоткрытым ртом, а потом наконец согласилась:

— Ну, вообще-то… Да, я очень умная. Ты всё правильно говоришь, гой; между прочим, я хотела даже книгу написать в своё время…

— Книгу? — восхищается молодой человек. — Ах, как это здорово; я впервые вижу человека, который по-настоящему собирался написать книгу. Ведь всем известно, что писатели — это инженеры человеческих душ. Даже собираться стать писателем — это уже большое решение, которое не каждому под силу, — и он так искренне восхищается, что мамаша расплывается в улыбке и начинает качать головой, как бы подтверждая его слова: да, да, всё так и обстоит. И так как на лице Эндельман Ратибор видит заинтересованность, он продолжает: — Раз уж мне довелось повидать настоящего будущего писателя, то, может, приоткроете мне тайну, мадам: а что за книгу вы собирались написать?

— Так по истории, я же историк! — воскликнула матушка не без гордости.

— Ах, Боже мой, Боже мой! — Свиньин приложил руки к груди. — Я так люблю историю! Какое счастье, что мне удалось встретиться с настоящим историком!

— Ты любишь историю? — искренне удивляется мамаша. И обращается к одному и стоявших рядом с её помостом: — Ты слышал, Овадья? Он тоже любит историю!

— Гои постоянно врут, праматерь! — заметил тот человек скептически. — Хрен он там что знает.

— Да нет же… — мамаше хотелось верить, что юноша хоть что-то из истории знает. И она говорит ему: — А ну-ка назови мне пять самых известных в истории человечества личностей. Можешь?

— Конечно могу, мадам. Это Пятеро Величайших, их ещё называют «великолепная пятёрка», предвестники мошиаха! — отвечает ей Ратибор.

— Только ты не просто имена называй, — замечает ему Овадья. — Ты ещё говори, чем они прославились! В чём их заслуга перед человечеством.

— Конечно, конечно! — соглашается Свиньин и сразу начинает: — Первое лицо в человеческой истории: основоположник глобализма, теории классов и прибавочного продукта, первый теоретик и промоутер интернационализма среди гоев, великий классовый баламут Карл Маркс…

Овадья ничего не сказал, а вот сама мамаша поддерживает юношу, кивая головой: так, правильно, дальше давай. И Ратибор «даёт дальше»:

— Альберт Эйнштейн, человек, о котором и рассказывать особо нечего, просто первооткрыватель всех физических явлений и процессов. Суперучёный. Ну, и великий математик по совместительству.

Мамаша опять кивает ему: правильно, правильно.

— Бернард Мейдофф, величайший инвестор и финансист, создатель бессмертной финансовой теории, которая живёт и здравствует до сих пор, чтобы там ни говорили про него злопыхатели.

Тут Овадья поджал губы и всё ещё смотрел на юношу с великим скепсисом. А тот думал, что основы образования, на получении которых настаивали его учителя, ему всё-таки пригодилась. И он рассказывал дальше, что ему известно о величайших личностях в истории человечества:

— Сёма Альтман, великий пропагандист наук разнообразных и искусственного интеллекта; на этой самой теме про ИИ он выкачал из тупых гоев триллион тогдашних шекелей и навсегда занял место среди рекордсменов в списках самых ловких людей вселенной, — и, не дожидаясь одобрения или порицания своих экзаменаторов, закончил: — Ну и, конечно, величайший полководец всех времён и народов Биби (Непобедимый) Нетаньяху, во имя мошиаха разгромивший свирепую заразу из Газы, угрожавшую полным истреблением всего живого во вселенной.

Он всё прекрасно рассказал и видел, что мамаша Эндельман кивает ему, но Овадья всё ещё не был согласен:

— Это любой знает, а пусть этот… гость скажет, кто был самым ужасным человеком в истории.

— Ну? — поддержала его мамаша. — Сможешь сказать?

— Разумеется, мадам, — сразу отвечает Ратибор. Это был лёгкий вопрос. Любой мог на него ответить. — Конечно же, худшим был Адольф Гитлер! — он скромно улыбался, полагая, что матушка оценит его правильный тезис. Но в ответ на это Овадья лишь скалится радостно: нет, идиотина, нет! И юноша понимает, что тут есть какой-то подвох. И это его предположение тут же подтверждает мамаша:

— Ты ошибаешься, гой, — она качает своею огромной головой. — Вы, гои, думаете, что вы всё знаете, а вот и неправда, вы бестолочи, все, все, все… Трындите про этого Гитлера, не видя истинного мирового негодяя, — она поднимает указательный палец кверху. — Вот поэтому… поэтому я и хотела написать книгу, чтобы вы хоть немного поумнели.

— Мадам, но раз не Гитлер, то кто же? — искренне удивляется молодой человек. — Кто злейший человек в истории человечества? — он пытается вспомнить, кто же в истории мог быть хуже Гитлера, и предполагает: — Неужто это Тит Флавий, поработитель богоизбранных и разрушитель Иерусалима?

— Кто? — не понимает мамаша. Она фыркает и потом трясёт своими могучими щеками. А Овадья опять радостно скалится, и юноша снова понимает, что ошибся. А Эндельман бурчит, пожимая своими рыхлыми плечами: — Что за Тит? Какой ещё Тит? Где ты этого всего понахватался?

— Ну как же… — начинает Ратибор, думая напомнить ей о той знатной истории, но она его перебивает и, снова встряхнув щеками, кричит, на этот раз с душевным огнём, характеризующим её неравнодушие к этой теме:

— Это же Сталин! Безмозглый юный гой… Ста-алин! Ты вообще знаешь, кто это?

— Ах Сталин! — шиноби быстро кивает. — Конечно, мадам, конечно я знаю, кто такой Иосиф Сталин. Он принадлежал к великой когорте богоизбранных революционеров-марксистов.

— В том-то и дело-о…. В том-то и дело, что он был никакой не богоизбранный, — сообщает ему мамаша почти радостно. А потом и добавляет, обращаясь уже к Овадье: — А всего-навсего прилепившийся к революционерам хитрый и трусливый гой! Нет, всё-таки я должна написать книгу, должна. Иначе гнусности негодяя Сталина и его зловещей банды так и останутся укрыты от истории.

На что Овадья ей отвечает:

— Им йирце Ашем (на всё воля Господа), матушка.

Тут шиноби бросает взгляды налево и направо от помоста и замечает, что ни мужей госпожи, ни раввинов их разговор не интересует, мужья переговариваются негромко, почтенные молятся себе и молятся. А праматерь, кажется, обрадованная их разговором, воодушевлённо продолжает:

— О, я прямо чувствую себя как в молодости, когда входила в кабинет, набитый мелкими гоями; прямо до сих пор их запах чувствую, их первозданную тупость ощущаю, — она даже изобразила жестом тупость гойской мелкоты. Жест был похож на изображение денег, и великая во всех отношениях женщина продолжала, уже тоном, присущим учителям — Ой, дикари… Послушай. Я тебя полюбила, я тебя научу. Так вот… Сталин был карлик, близорукий и картавый, он носил толстенное пенсне, у него была сухая рука, на иврите он говорил с ужасающим акцентом, об этом пишут все современники. А вот Ленин, настоящая фамилия которого Бланк, и Троцкий, настоящая фамилия которого Бронштейн, и их богоизбранные товарищи были людьми необыкновенно храбрыми. Все они имели рост более двух метров, и поэтому мелкие гои в страхе называли их большевиками. Большевики были добрыми, даже с гоями. Честными и умными людьми, писали прекрасные книги по глобализации и занимались экспроприацией. А Сталин, настоящая фамилия которого была Джугашвили, у них прислуживал на пирах, а большевики били его, пинали, но не сильно, кидали в него объедки и смеялись над его уродствами. И этот злобный карлик, пожирая под столом остатки их пира, изнывал от ненависти к этим прекрасным людям. Он затаил на них злобу и ни с того ни с сего стал ненавидеть этих светлых и честных людей. И вот, когда после одного удачного экспа большевики выпили, покушали, поговорили о мировой революции и приходе мошиаха, после они заснули прямо за столом. И тут уже Сталин своего не упустил; он, пользуясь своею сухой рукой, заразил великого Ленина нейросифилисом, но к Троцкому сам подойти боялся: Троцкий был вери стронг, он постоянно устраивал гоям децимации; так вот к нему позорный Джугашвили подослал голема Меркатора, и тот проломил большевику его умную голову ледорубом. Ленин умер, Троцкий тоже… И Сталин с своими ополоумевшими от ненависти гоями захватил власть и стал массово истреблять большевиков, которые уцелели после того пира. И убивать их, несчастных, и отправлять их в мрачные ГУЛАГи. Это были ужасные, ужасные преступления. Были замучены сотни миллионов разнообразных большевиков. Куда там твоему Гитлеру. Ой-ой-ой… — матушка качает своею головой. Свиньину даже кажется, что в её голосе появились слёзы. — Ты, гой, даже не представляешь, что тут в мире началось, какой пошёл накал страстей, какая справедливая ярость колыхнулась в мире. И все, все, все цивилизованные люди планеты решили отомстить поганым сталинистам, истребить восставших гоев-унтерменшей; и весь цивилизованный мир как один пошёл на этих негодяев войной. Но у Сталина были миллионы гоев-рабов, и он бросал эти миллионы на минные поля, чтобы расчистить путь своим танкам — это такие бронированные коляски, если ты не знаешь. И вот так он и смог отбиться от всего цивилизованного человечества, заползти себе в нору и спрятаться и издохнуть самостоятельно, — тут рассказчица засомневалась. — Или нет…

— Нет-нет, — ожил Овадья у её помоста. — Его гои-унтерменши сами отравили. Берия звали отравителя.

— Да, да, да… Точно. Берия! И трон Сталина занял разумный и управляемый шабесгой Никитка-танцор, — подхватила мамаша. — Он был очень хитрый и стал потихонечку разрушать всё, что создал людоед Сталин.

И тут юноша понял, что ему нужно что-то сказать. Грудь мамаши вздымалась, как морской вал, она вытирала испарину с лица, хотя здесь, в подвалах, жарко и не было; вот как женщина расчувствовалась, объясняя разнообразные исторические реалии. И тогда юноша и говорит:

— Мадам, вы не должны укрывать правду от будущих поколений. Вы просто обязаны написать свою книгу.

— Ты думаешь? — спросила она, как показалось Свиньину, вполне себе искренне.

— Я не думаю! Я знаю это! Это, в конце концов, ваш цивилизационный долг — вы — и как представитель богоизбранного народа, и как представитель высшего административно-военного класса просто обязаны нести свет просвещения. Это ваша стезя, тем более что у вас на удивление захватывающе получается. Ведь вы — истинная мастерица слова, прирождённая ораторка, настоящая педагогиня и почти богиня истории, в самом прямом понимании этого слова. Ах, как жаль, что я не был вашим учеником, как жаль, — говорил Свиньин со всей возможной искренностью и для убедительности прикладывал при этом руки к груди. — Возможно, я бы не пошёл в шиноби, а стал бы добропорядочным человеком.

И, конечно же, мамашу его слова тронули, и она спросила у своего ближнего:

— А этот гой неплохой, да, Овадья?

Но стоявший у помоста человек так, судя по его мрачной физиономии, не считал. И он замечает мамаше:

— Мы его вызвали не для того, матушка, чтобы читать ему, дураку, лекции по истории.

— А, ну да… — вспоминает мамаша Эндельман. — Послушай, гой, мы тебе выделили триста шекелей из казны, — тут Свиньин насторожился, — чтобы, так сказать, с тобой установить хорошие взаимоотношения, чтобы ты подписал всего одну бумагу, одну, — она показала ему указательный палец, — но ты, подонок, почему-то не взял моих денег. Я хочу знать — почему?

«Три сотни шекелей мне предлагали? Я, к сожаленью, видел только два!». Свиньин немного подумал и не стал говорить мамаше о тех суммах, что были ему предложены. Он разумно предполагал, что подобные заявления несколько ухудшат его взаимоотношения с окружением мамочки. И поэтому шиноби стал просто повторять то, что говорил уже многократно:

— Мадам, мне мой статус не позволяет принимать подарки и денежные суммы, так записано в моём договоре с работодателем.

— Ах записано, — произносит мамаша без особого интереса; кажется, её удовлетворил такой ответ. Но вот Овадью он не удовлетворил, и тот интересуется с едва скрываемым раздражением:

— И что, ты не хочешь подписать акт о полном заражении трупа?

— Мне для того сначала нужно это полное заражение увидеть, — отвечает ему юноша. — В тот раз, когда меня допустили в морг, я полного поражения тела грибом зафиксировать не мог.

Овадья хотел ему ещё что-то сказать, уже рот раскрыл, но мамаша Эндельман прервала его и вдруг закончила аудиенцию.

— Овадья, пусть он идёт к себе. Я уже кушать хочу. И думать про будущую книгу.

Тот человек, что стоял у помоста мамочки и весь их разговор молчал, сделал юноше небрежный жест рукой: убирайся отсюда. После чего шиноби стал раскланиваться со всеми присутствующими.

⠀⠀

⠀⠀ Глава сороковая ⠀⠀

Юноша не сразу смог получить своё оружие и покинуть подвалы дворца, а когда наконец выбрался на улицу, дождливый вечер уже накрыл окрестности. Он поспешил в свой коттедж, даже несмотря на то, что очень хотел есть. Весь день молодой человек не забывал слов Марианны, что после аудиенции она с ним поговорит. Ратибор боялся, что красавица придёт, а его на месте не будет, и потому не пошёл в город ужинать, а рискнул и съел всё то, что Муми принесла из господской столовой. Ужин был великолепен, и он в неплохом расположении духа уселся с книгой в кресло ждать четвёртую наследницу; ждал до ночи, не ложась спать, но прекрасная Марианна в этот вечер так и не появилась у его коттеджа, отчего Свиньин уже к одиннадцати часам вечера капельку расстроился, затосковал той тоской, которая нет-нет, да и случается с молодыми людьми в дни их юности. Молодой человек ещё не знал, что иногда женщины, тем более красивые, не приходят к тебе в гости, даже если и обещали. И так как после осознания этого непонятного явления ему совсем не хотелось спать, он собрался, наказал Муми ложиться без него, а сам вышел в дождь гулять в ночи, чтобы немножко развеять свою печаль. Но потом решил, что тоскливые прогулки под дождём ночью неплохо бы совместить с делами и, перебравшись через забор поместья, отправился на квартиру к резиденту. Естественно, соблюдая все необходимые предосторожности.

Ему пришлось подождать, постоять-погрустить в темноте под дождём, прежде чем Сурмий пришёл с работы и впустил его в свой дом.

— Ну, как у вас дела? — стряхивая воду с зонта, интересовался резидент.

И тогда он поведал старшему товарищу и про визит к нему в дом Марианны, и про аудиенцию. Всё это он изложил быстро, тезисно и тогда резидент сказал:

— А теперь давайте-ка всё с подробностями и по пунктам!

Потом Сурмий взял лист бумаги и карандаш, развёл огонь в печурке, поставил чайник и начал записывать рассказы посланника. Он был скрупулёзен и внимателен и записывал всё, что рассказывал ему Свиньин о подвалах и охране, о размещении в залах мужей и молящихся раввинах и, конечно же, о самой мамаше. О ней он спрашивал много. И поначалу, как показалось Свиньину, резидент не очень-то верил, что юноша встретился с самой мамашей, а не с одним из её трёх двойников. Но когда Ратибор передал ему содержание разговора на исторические темы, Сурмий стал относиться к его рассказу более внимательно.

— Да, она ведь из учителей истории, — говорил он, конспектируя слова посланника. — И сколько всего вы насчитали орангутангов?

— В коридоре сразу после лестницы — два, — вспоминал юноша. — Ещё три перед входом в зал, и ещё два уже прямо над её помостом.

— Не сонные были? — делает Сурмий отметки.

— Нет, вполне себе внимательные, — добавил шиноби. Он почему-то хотел поговорить со старшим товарищем о Марианне, а не о её мамаше. Нет, конечно, юноша не собирался описывать костюм красавицы или обжигающе сладкий способ её прощания, это было бы с его стороны бестактностью, но хотя бы о самом визите и о её матримониальном предложении рассказать товарищу он очень хотел. Всё-таки ему больше не с кем было поделиться таким важным событием в своей недолгой жизни. Вот только резидент почти не обратил внимания на его рассказ о визите красавицы, а всё больше интересовался их беседой с мамашей.

— И она с этим Овадьей утверждала, что Сталин хуже Гитлера.

— Да, что он истребил всех богоизбранных-большевиков, а от холокоста попросту отмахнулась, — сообщил ему Свиньин.

— Да, — соглашается Сурмий, разливая чай по чашкам, — к холокосту сами богоизбранные относятся весьма сдержанно; вообще знаменитый ребе Авраам Коппель-Бердичевский называл это в своих работах теорией боковых веток.

— Теорией веток? — заинтересовался шиноби.

— Да, — помешивая сахар в своей чашке, продолжал Сурмий. — Он писал, что некоторые потери истинного народа идут народу только на пользу, как отсечение боковых веток идёт на пользу стволу и кроне. Тем более, как он считает, под гонения и погромы веками попадает всякая малозначимая мелюзга, всякие башмачники, портные и лавочники, веками живущие рядом с гоями и потому ставшие наполовину ими, полукровки, в общем, люди, которых элите не очень-то и жалко, а вот все благородные люди из хороших фамилий и с приличными капиталами всегда этих холокостов избегают. Это суровый социальный закон. Зато после холокостов истинный народ приобретает очень выгодный для себя ореол мученика. Так что… — тут старший коллега бросает на юношу взгляд и видит, насколько тот ошеломлён услышанным; и тогда Сурмий, посмеявшись и отхлебнув чая, продолжает: — А что вы так удивляетесь? Не удивляйтесь… Наш местный ребе Соломон Нога — кстати, редкий, как уверяют местные, провидец — предсказывает, что следующий холокост будет за океаном; он даже называет Сент-Луис и Сан-Хосе как главные концентрационные лагеря. И знаете, все местные богоизбранные, послушав нашего умного ребе, не плачут, а благодарят Господа.

— Благодарят Господа? За что же? — ещё больше удивляется Свиньин.

— Так за то, что это случится не у нас, — поясняет резидент. Но все эти занимательные темы его самого интересуют не очень сильно. — Так, а что там она говорила про три сотни шекелей?

И молодой человек начал объяснять ситуацию, сам притом опять вспоминал о Марианне. А когда он закончил, Сурмий просит снова:

— Опишите мне внешность этого Овадьи и того, второго, который молчал.

И только описав внешность этих прекрасных господ, Свиньин всё-таки решился заговорить с резидентом о предмете своих мыслей:

— Коллега, а что вы думаете о четвертой наследнице? Мне кажется, у меня с нею складываются хорошие отношения.

— Отношения? — Сурмий даже не поднял головы от своих записей. — Это как у пеликана и болотной жабы? Или как у едока и его обеда? — потом пояснил: — Друг мой, держитесь от неё подальше, она будет опаснее камышового ужа. Уж яда в ней точно больше, и по злобе Марианна камышовой твари не уступит. Она самая опасная из всей шайки Эндельманов.

Ратибор вздохнул; это был не совсем тот ответ, которого он ждал. Мало того, дальнейший разговор об этой женщине после такой яркой характеристики сам собой заканчивался. Но Свиньин, немного посидев чуть-чуть и повздыхав, всё-таки поинтересовался:

— А что будет с Эндельманами, когда сюда придут Гурвицы?

— Ну… — Сурмий помолчал, а потом хмыкнул. — Биологи утверждают, что внутривидовая конкуренция ничуть не мягче межвидовой.

— То есть всех перебьют? — Свиньин скорее констатирует, чем спрашивает.

— Всех Эндельманов и всех чистокровных ждёт благородное удавление или, на выбор, безболезненные яды. Всех остальных, всяких раввинов и чиновников, утопят в хлябях, — спокойно отвечал Сурмий. И добавлял с безразличием: — Ну и поделом им.

— Не любите Эндельманов? — юноша сначала спросил это, а потом подумал, что вопрос оказался излишне эмоциональным. Шиноби не должны задавать друг другу подобных вопросов.

И тогда резидент посмотрел на него и ответил:

— К Эндельманам я отношусь так же, как и к Гурвицам — индифферентно. Но сейчас Гурвицы — наши с вами работодатели. А Эндельманы получат по заслугам, потому что патологически жадные и тупые — умных из фамилии они давно всех выжили. А вот «в пиар» они, конечно, большие мастера. Всем вокруг постоянно и умело втирали о своей необыкновенной силе, о своей незыблемой экономике, о своих непобедимых големах. И так хорошо врали, что сами в эту ерунду уверовали. Как выяснилось в двух последних войнах, не такие уж они и сильные, а вся их экономика построена на долгах, из которых они уже не могут выбраться; и посему из последней войны с жителями кибуцев, что обуты в сандалии и вооружены колами, Эндельманы бежали, бросая всё, лишь бы убежать. И все о них всё поняли. Даже речные бароны, и те теперь не стесняются их откровенно грабить на реке, а кибуцкеры уже трижды за последние пять лет устраивали рейды в их южные земли. Так что когда я говорю «по делам их воздастся им», я имею в виду, что они сами кузнецы своего сказочного счастья, и ничего больше.

— Ясно, — говорит юноша.

— Друг мой, — Сурмий всё ещё разглядывает его. — Что с вами? Вы какой-то задумчивый.

— Нет-нет, ничего… — Свиньин качает головой. Он уже понял, что со старшим коллегой о визите и предложениях Марианны лучше не разговаривать, и он встаёт. — Просто это был не самый лёгкий денёк в моей жизни.

— Я понимаю, понимаю; попасть на приём к одной из великих мамаш, да ещё и выбраться оттуда живым и здоровым… — соглашается резидент и тоже встаёт. — Это не фунт каштана. Тут и устать можно…

— Да, кстати, — юноша идёт к двери. — Возможно, Дери-Чичётко больше не будет нам мешать; его, надеюсь, скоро выпроводят отсюда.

— О! Отличная новость, — сразу оживляется Сурмий. — Признаться, он меня всерьёз начал напрягать: ходит в клуб почти каждый день, уже с охраной сошёлся, с «баром» дружит, всё вынюхивает, всё расспрашивает. И какой способ вы избрали, чтобы выдворить его из города? Администрация?

— Нет, я рассказал о его деятельности Рудику. Рудику это всё не понравилось. Очень.

— Ну, дай-то Бог, — сказал Сурмий уже у двери, и они попрощались.

Дождь и не думал прекращаться, улицы Кобринского были темны и на удивление пустынны, и ему было немного не по себе. Ещё и мысли печальные не покидали молодого человека. И Ратибор обрадовался, когда добрался до своего коттеджа, где было тепло и его ждала Муми, которая проснулась и помогла ему раздеться. И он не удержался и на всякий случай поинтересовался у неё:

— А никто не приходил, пока меня не было?

— Слава демократии, ноубади! По ночам у нас в поместье таскаются только страшные мужики из особого отдела, от которых дрожь по всему боди, ну да и вы ещё, — отвечала ему ассистентка. — Ложитесь уже, я вам ноги согрею, а то вы такой холодный.

⠀⠀

⠀⠀ Глава сорок первая ⠀⠀

День накануне, что ни говори, выбил его из колеи. Юноша проспал чуть ли не до десяти часов. А проснувшись, он не вскочил выполнять комплекс утренних упражнений и обливаться холодной водой, а продолжал валяться в теплой постели, чему Муми была рада:

— И правильно, чего вскакивать сразу? Вы же не клининг-воркер какой, а господин. И вскакивать сразу после пробуждения — вообще для здоровья вредно. Нужно полежать немножко — эвэйк (проснуться).

Она всё это говорила, встряхивая его одежду, пробуя, просохла ли. А Свиньин вдруг и говорит ей:

— Мне кажется, что Марианну тут во дворце демонизируют напрасно. Красавица умна, и вот итог печальный — её считают здесь исчадьем ада, хотя она такого и не заслужила.

Муми как раз рассматривала его высохшие у печки шаровары на предмет грязи; она после такого вопроса уставилась на него взглядом, мягко говоря, изумлённым.

— Чего? Демонизируют? — и тут ассистентка уточнила на всякий случай: — Это вы про нашу Марьянку Четвертую, про лютую? Ю сириус эбаут зис (вы это серьёзно)?

Дальше слушать её шиноби уже не хотелось; не хотелось, но выслушать пришлось.

— А вы знаете, от кого ава маза прячется на пятом уровне? А вы знаете, что клининг бригады на тот уровень пускают только без одежды? То есть совсем голыми? Совсем голыми. А там холодно. У наших у всех там ноги мёрзнут и герпесы обостряются, — и так как Свиньин про герпесы ничего не знал, она с жаром продолжила: — Потому что боятся, что кто-то из наших пронесёт какой-нибудь яд к матушке в покои. Марианка уже не один раз заставляла наших, и наши соглашались, бекоз ей ноубади отказать не может, потому что откажешь Марианне — сразу иди пиши, кому свои ботинки обещаешь, а кому фенечки, сам сразу иди в лабораторию и забирайся в бак для переработки. Сама Четвертая живёт на этаже с окнами, это потому, что она никого не боится, она всех запугала. За нею трупов уже человек пятьдесят, и это я не считаю гоев всяких и наших, это только благородных. Это потому, что у мамаши уже было одиннадцать инсультов, и ей каждые полгода пересадки органов и костей делают — это не считая шунтирований сосудов.

«Сие немудрено при весе при таком!».

— У матушки нашей у бедной и давление, и холестерин просто хелищ (адские), и последние сорок лет всё ухудшается только, а Марианна, она… Ей же не терпится. Вокруг неё собрались всякие проходимцы-реформаторы, хотят всё переустроить в этой земле, а мамаша и её раввины ничего менять не хотят, им и так всё здесь по кайфу.

Она хотела продолжить свой рассказ, но юноша откинул одеяло; он не услышал того, на что рассчитывал, а слушать всякий вздор про прекрасную женщину не хотел.

— Спасибо вам, теперь мне всё понятно.

Он теперь уже встал и приступил к упражнениям, хотя это был как раз тот случай, тот день, когда делать их ему не очень-то хотелось. Но весь пятнадцатиминутный комплекс ему выполнить не дали. Муми, зачистив его шаровары и вешая их на стул, взглянула в окно и сказала:

— О, прётся какой-то уже, эрли ин зе монин (с утра пораньше), — и добавила: — Второй раз уже приходит.

Свиньин тут же выглянул в окно и узнал человека, что довольно быстро шёл из тумана к его дому, к тому же оборачиваясь то и дело назад, словно не хотел, чтобы его видели здесь. И был это… тут юноша даже удивился… никто иной, как талмид хахам (толкователь мудростей) ребе Рене бен Абидор мудрый. Его можно было узнать даже в тумане по немалому росту.

— Прошу вас, Муми, подготовить платье мне, — сказал шиноби, а сам тут же оборотился к тазу с водой для водных процедур.

Вообще-то он хотел встретить уважаемого ребе перед домом, но тот, продолжая озираться по сторонам, не испугался осквернения гойским жилищем и решил войти в дом. При том, войдя, приказал Муми удалиться из жилища. И только после заговорил, причём с неожиданным для Свиньина расположением:

— Посланник, вы знаете, сегодня вас ждут большие новости; думаю, что вскоре ваша миссия при нашем доме закончится, — при этом он поглядел на глаз под потолком. И Свиньину показалось, что почтенный человек даже изобразил какой-то жест кому-то сидящему на том конце наблюдательного агрегата, пошевелив своими длинными пальцами.

— Ах, как приятно слышать это! — только и смог сказать удивлённый юноша. Он действительно был рад. — Надеюсь, всё закончится сегодня, вы весть благую принесли, спасибо!

— Да-да… благую, — говорит ребе, а сам тем временем подходит к окну и с осторожностью выглядывает на улицу. — Матушке вы пришлись по сердцу, она велела не тянуть с вашим делом… — и убедившись, что на улице никого нет, Рене бен Абидор подходит к шиноби почти вплотную и шепчет: — Но я здесь не только чтобы сообщить вам об этом. Вообще-то меня прислали уважаемые люди…

«Люди? — сердце юноши вдруг забилось. — Так люди или человек?».

А ребе, подрагивая бородой, продолжал шептать: — Вас сегодня после двух часов будут ждать у Пеликаньих плёсов. Знаете, где это?

Шиноби, в общем-то, знал где, он же сразу ознакомился с городом, когда появился здесь, но в том далёком районе был всего один раз.

— И кто же там меня изволит дожидаться? — первое, что пришло ему на ум, — так это то, что дожидаться там его будет Марианна. Но он немного сомневался.

— Этого я вам сказать не могу, — Абидор затряс бородой. — Но, уверяю вас, это очень важные люди. И нужные для вас, — он в подтверждение покивал своей немаленькой шляпой.

Шиноби попытался вытащить из ребе ещё хоть немного информации, но тот категорически тряс шляпой и повторял только:

— Важные люди, после двух, на Пеликаньих плёсах, — и требовал от него ответа: придёт посланник или нет на это загадочное рандеву.

И Свиньин был вынужден обещать, что придёт. После чего почтенный бен Абидор ввёл юношу в смятение неслыханным действием, а именно поклоном, хоть и неглубоким, и поспешно ретировался, оставив юного посланника в полном замешательстве.

⠀⠀

⠀⠀

Дав гостю уйти подальше, чтобы не компрометировать его, Свиньин поспешил во дворец. И снова был шокирован, на сей раз поведением секретарей управдома. И были те секретари — не в обычае своём наглы и заносчивы, а — пасмурны и серьёзны. И старший из них сообщил Ратибору, что домоуправ Бляхер уже выздоровел и сегодня сможет его принять, но только после пяти, так как до пяти он будет занят.

— За весть такую много благодарен, — сказал юноша и поклонился, на что был удостоен лишь злым взглядом. А когда юноша уже хотел покинуть приёмную, из-за дверей кабинета Бляхера послышался шум, как будто кто-то уронил что-то тяжёлое и большое на ковёр. А потом раздался и приглушённый стон. Свиньин оценил все недобрые взгляды, устремлённые на него, и не стал уточнять, что происходит в кабинете, а ещё раз поклонился и покинул приёмную.

Да, теперь он поверил словам бен Абидора, что в его деле, в его миссии намечаются какие-то сдвиги. Это было ясно по кислым физиономиям секретарей Бляхера. И теперь он с чистой совестью поспешил из дворца в город, чтобы дать менталограмму в центр и потом как следует пообедать.

И это было только начало дня, дня, в который молодого человека ждала ещё целая куча разнообразных событий и болезненных переживаний. Только начало!

После обеда он всё-таки решил сходить на Пеликаньи плёсы. Прийти заранее, провести, так сказать, рекогносцировку, хотя не было ещё и часа дня. Он прошёлся-прогулялся вдоль местных луж, вдоль местных заборов, подышал воздухом близких хлябей. Тут было, конечно, получше, чем на той улице, где жил Моргенштерн, но, честно говоря, не сильно лучше. Юноша уже думал найти себе укромное местечко, откуда будет видна вся улица, как увидал неплохо знакомую женщину. И нет, то была не Четвертая наследница. То была баба с заметной кормой, та бабёнка из наружки, которую он легко узнал бы из десятка других таких бабёнок.

Шиноби поморщился. Только этой задастой тут не хватало сейчас. Нужно было срочно увести её с улицы, и он хотел уже пойти, но, странное дело, баба вдруг… помахала ему рукой. Ну… это было что-то новенькое в методах наружного наблюдения. Свиньин, признаться, недоумевал. Что ей нужно от него? Она собиралась попросить, чтобы он ходил помедленнее? А женщина тем временем уверенно шла к нему, а подойдя, вдруг и говорит:

— Здрасте, господин! Раненько вы пришли, я так и знала, что вы раньше придёте, вы такой предусмотрительный, такой осторожный… Ой, как же намаялись мы с вами, как набегались. Плакали все, когда кому вы в разработку доставались.

Юноша кивнул ей в ответ и поинтересовался:

— Что, дорогая, вам угодно?

— Так это, хотела сказать, что ждут вас, — она указала ему за спину. — Вон пятый дом, труба дымит. Прямо в калитку заходите и стучите в дверь, вот так… — она изобразила двойной стук. — Тут-тук, тук-тук… А когда спросят кто, так вы и говорите: доставка; скажите, что шаверму принесли, с мидиями.

«Тук-тук, тук-тук, шаверма с мидиями».

Как тут всё было просто, вот только шиноби никуда не пошёл, а стоял и смотрел на эту женщину. И та вдруг стала его успокаивать:

— Ой, господин, да вы не волнуйтесь, тут наблюдения нет, никто за вами не следит.

Это было забавно: шпик уверял его, что других шпиков тут больше нет. Но во всей этой ситуации его не покидало любопытство. Кто же это всё тут устроил? А баба ему и говорит:

— Там вас ждут… вы знаете кто…

«Знаю кто?».

Это ещё больше его интригует, и он наконец кивает: ну хорошо, и направляется к указанному дому.

И после правильного стука слышит мужской голос:

— Открываю, — без всякого пароля про шаверму.

Дверь приоткрывается, и Ратибор видит человека, которого он и вправду немного знает, вернее видел один раз, и это был… невзрачный, рыжевато-лысоватый Юра, который сопровождал юношу в подвалы дворца на опознание тела. И теперь этот Юра представился Свиньину:

— Власов. Замначальника отдела внутреннего контроля.

— М-м… Шабак, — сразу понял молодой человек.

— Шабак, — кивает Юра. — Шабак, — и предлагает юноше пройти в бедненькую комнату небогатого дома. — Прошу вас, посланник. У нас тут всё скромно, зато надёжно скрыто от любопытных глаз. Это тупик; дальше, как вы могли понять, болота, подойти сюда можно лишь по улице, а у нас там свои люди. Так что нам никто не помешает, — Свиньин выбирает себе стул и садится за стол так, чтобы ему было видно дверь и он мог выглянуть в окно, что выходило на улицу к калитке. — Выпить что-нибудь, сигару? — продолжает Юра и тут же добавляет: — Я знаю, что вы откажетесь, но вежливость есть вежливость.

Ратибор кивает ему: да, откажусь. И тогда Власов садится напротив молодого человека, закуривает сигарету и начинает:

— Начнём с комплиментов. Во-первых, когда мы увидали, кого прислали Гурвицы, мы сразу решили, что их резидент у нас в кармане, но вы нас горько разочаровали: несмотря на все наши усилия, мы так и не вычислили его, хотя почти уверены, что вы с ним имеете постоянный контакт. Да, вас хорошо обучили уходить от наблюдения. Также вас не могли сломить эти клоуны из управления делами, люди Бляхера, а уж они старались на совесть, тем более что им это нравилось. И последнее: вы грандиозно утёрли нос нашим дуроломам из оперативного отдела. Что называется, сбили спесь. Вы знаете, ни один из спецназовцев, ну, из тех, что были отправлены за вами, до сих пор не вернулся в Кобринское, откисают где-то там на просторах юга, лечатся, а от двоих вообще нет вестей. В общем, мы вас оценили по достоинству; и вы, и местный резидент подтверждаете наши мысли о том, что Гурвицы подбирают первосортных людей и что они настроены серьёзно.

Похвалы, похвалы, похвалы… Всё это было неспроста. Впрочем, Ратибору не раз рассказывали о методах вербовки и контрвербовки.

«Кажется, меня будут вербовать». Это был первый случай в его жизни. Может, поэтому юноша волновался.

⠀⠀

⠀⠀ Глава сорок вторая ⠀⠀

— Думаете, что я вас собрался вербовать? — словно прочитал его мысли Юрий. И потом покачал головой: — Нет-нет, мы уже поняли, что вы профессионал, птица высокого полёта, вас не зря прислали к нам одного. Да ещё такого молодого. Гурвицы всё точно просчитали. Вас прислали именно для того, чтобы мы вас недооценили. Всё так и произошло. Тонкая игра, тонкая. Тут Гурвицы, конечно, молодцы, ничего не скажешь. Мы всё поняли; как говорится, лучше поздно, чем никогда. И теперь я просто хочу прояснить ситуацию. Обозначить позиции.

«Прояснить ситуацию?». Это было интересно, но Свиньин всё ещё ждал какого-то подвоха. Возможно, все эти разговоры были элементами вербовки. И он соглашается:

— Ну что ж, давайте обозначим.

— Начнём с нашего уважаемого тела, ради которого вы сюда прибыли. Итак, Ицхак Меер Гольдберг бен Шинкарь, девятый сын досточтимой матери Гурвиц, был убит нашими, такими же, как и он, высокородными господами, да…

Тут у юноши от такой откровенности произошёл прилив крови к ушам — хотя после осмотра тела Шинкаря это и так было очевидно. Но у него сразу возникли вопросы:

— Могу ли я взглянуть на протокол, иль не велось дознания по делу?

— Конечно, ничего не велось, — сухо замечает Власов. — Это была ссора чистокровных, какие тут могут быть протоколы? — и шиноби согласился и кивнул: ну хорошо, хорошо, понимаю, — а невзрачный Юрий продолжал: — Но это был запрограммированный результат, вы же Шинкаря для того сюда и прислали, чтобы его здесь убили. Он же приехал переманивать нашего знаменитого стеклодува Лыткина, но так как Шинкарь был конченым грибным наркоманом, он не мог это сделать тайно, и мы об этом, естественно, узнали. Лыткину отрубили ноги, чтобы не сбежал, а вашего Ицхака, этого конченого нарколыгу, собирались выдворить из Кобринского. Ясное дело, полицейские для такого дела не подходят, а то клиент ещё обидится, вот и отправили выселять Шинкаря из гостиницы таких же, как и он. Ну и, естественно, вышла драка. Шинкарь перед этим как раз раскумарился белыми опятами, схватил кочергу… Ну, наши с ним церемонится не стали.

Это была очень важная информация, и юноша запомнил каждое слово, вот только вряд ли он мог бы найти документы, всё это подтверждавшие. А Власов закончил свой рассказ:

— В общем, сладкий гриб ему в носоглотку подсадили уже после смерти, ну, вы и сами это поняли; и чтобы всё это как-то затушевать, наши хотели с вами договориться. Но вы оказались крепким орешком, толковым дипломатом, и наши четыре дня назад тело Шинкаря кремировали.

— Кремировали? — почему-то Свиньин не удивился.

— Да, составлен акт, что тело сильно заражено грибом, что транспортировке оно не подлежит, там куча подписей, печатей, там и врачи наши, и мой шеф, и Бляхер… все, все подписали акт кремации. Возможно, вам его передадут сегодня, — и тут он повторил многозначительно: — Возможно. А возможно, на вас устроят покушение. Есть независимая группа лиц, из чистокровных, которые считают, что передачей акта мы подтверждаем свою вину. Они предлагают убрать вас, чтобы ещё хоть как-то затянуть время. Глупость, конечно, но эти идиоты от страха могут быть решительными, так что вы будьте начеку. Все наши спецслужбы и охрана в этом участвовать отказались, тем не менее вам следует поостеречься.

— Напасть на дипломата — некошерно, — замечает юноша. — Но тем не менее спасибо вам, — Ратибор понимает, что это ещё не всё, не для того его тащили на другой край города, чтобы просто предупредить. — Вы что-нибудь ещё мне передать хотите?

— Да, хочу, — говорит Власов. — Хочу сказать, что мы всё понимаем: режим Эндельманов окончательно прогнил. И если мы получим от дома Гурвицев гарантии… ну, вы сами понимаете какого характера… мы готовы пойти на сотрудничество с ним.

А вот этого Свиньин никак не ожидал. Даже был немного ошарашен подобным предложением. Но раз его считали таким профессионалом, он и вида не показал, а подождал немного, чтобы унять волнение, а потом и спросил:

— А не могли бы вы немного уточнить, кого в виду имели, когда произносили слово «мы»?

И тогда Власов и говорит:

— Мы — это группа патриотов Кобринского, в основном сотрудники аппарата и специальных служб. Сами понимаете, я не могу вам выдать список всех заинтересованных в сотрудничестве. Пока. Но если вы дадите адрес этого конспиративного дома вашему резиденту…

«Ах вот оно что? Значит, он всё ещё собирается добраться до Сурмия!».

И снова невзрачный Юрий перехватывает его мысли:

— Нет, я не настаиваю; можете мне не верить, я всё понимаю, вы не должны этим заниматься и можете просто посоветоваться с резидентом или сообщить в центр, чтобы оттуда прислали сюда специального человека. В общем, запомните этот дом, связной будет Марфа, вы её знаете, пароль — "вам привет от дяди Ромы из Гатчины". По вечерам Марфа бывает дома, она обо всём уже предупреждена.

В общем, разговор был закончен, и Свиньин встал и произнёс короткое:

— Я всё понял.

До двери Юра проводил без единого слова, а у двери протянул руку для рукопожатия:

— Удачи вам.

— И вам! Спасибо, что предупредили о возможном покушении.

И они расстались.

⠀⠀

⠀⠀

Ратибор перед невзрачным Юрой, что называется, держал лицо, сохранял видимость спокойствия, но на самом деле его переполняли такие яркие эмоции, что за время всей этой беседы и после того, как он покинул конспиративный дом, юноша даже ни разу не вспомнил о Марианне, о которой не забывал последнее время ни на секунду. Да, это был очень волнительный момент, его просто жгло желание свернуть в нужный проулок, чтобы оказаться у дома Сурмия. Ему очень, очень хотелось поделиться хоть с кем-то таким огромным успехом. Да, именно успехом, ведь выйти на контакт с большим чином из шабака… договориться с ним о будущих контактах… это же настоящая вербовка! Ну конечно, она произошла не по его инициативе, а по инициативе самого Юры. Но кто будет думать о таких мелочах? Ну, а про то, что ему угрожает опасность, молодой человек и не вспоминал даже. Ведь, если быть объективным, опасность угрожала ему с самого первого дня, что он тут появился.

В общем, ему стоило немалых усилий не повернуть к дому резидента, а отправиться в «Три селёдки», выпить там цикория и успокоиться. Что он и сделал. А после, посидев там и всё как следует обдумав, он решил: ничего резиденту пока сообщать не будет, а сообщит обо всём в центр… когда сам там окажется.

Впрочем, сидеть до пяти часов вечера в «Селёдках» юноша не хотел; он думал, что в любой момент тут может появиться Дери-Чичётко — мало ли, вдруг он ещё не уехал из Кобринского. И поэтому Свиньин вышел из заведения и решил отправиться к Моргенштерну, у него были вопросы к Фридриху Моисеевичу, он хотел бы узнать про чёртову тетрадь, а ещё он хотел повидаться с учёным Бенишу… Да, он хотел с ним поговорить насчёт неудавшейся попытки отравить его. Прояснить нюансы, так сказать.

И он быстрым шагом отправился на юг, в глухой район города, и уже через некоторое время был на унылой улице возле болота. Ему ещё издали, едва он разглядел через морось дом Моргенштерна, показалось, что с ним что-то не так. И чем ближе он подходил к зданию, тем крепче было это ощущение. И уже подойдя ближе, он рассмотрел, понял, что его так насторожило. Да, дверь дома, та самая дверь, которую Фриц всегда держал на запоре, была не закрыта до конца. Только прикрыта.

Шиноби остановился и, стоя в трёх метрах от крыльца, теперь уже внимательно всё рассмотрел. Да, дверь не была закрыта так, как закрывалась раньше. А ещё он увидал следы больших ботинок и женских башмачков, что отпечатались в грязи перед дверью и на дожде превратились в маленькие лужи. Но больше всего его насторожили пятна на двери, это были следы перепачканных во что-то темное пальцев. Кто-то грязной рукой закрывал дверь после себя. Ну, ему нетрудно было предположить, во что такое тёмное испачкана дверь.

«То кровь проктолога? С ним кончено, возможно? Но кто тогда следы оставил, дом это мрачный в спешке покидая? И почему хозяин осторожный дверь не закрыл на крепкие засовы?».

По идее, ему нужно было сейчас отсюда уйти, но он хотел знать, что тут произошло. Зря он, что ли, потратил столько усилий на этот свой проект? И поэтому шиноби аккуратно встал на ступеньку, ещё раз оглядел дверь и землю перед крыльцом и только после этого двумя пальцами приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Нет, такого он увидеть не ожидал. Сначала он увидал пол, залитый чёрными каплями и потёками, а уже потом, у стола, ноги… ноги с крепкими икрами в нитяных носках, пальцами к потолку, на одной из ног — деревянный башмак. А возле валялось несколько золотых монет крупного номинала. Он сразу узнал и носки, и башмаки. И ещё Ратибор сразу заметил, что дверь в следующую комнату, в спальню, которую хозяин всегда запирал на ключ, на этот раз открыта.

Свиньин, чуть подождав, ещё раз осмотрел всё, что мог увидеть, и вошёл в дом, не закрывая двери. Да, у стола меж поваленных стульев лежал на полу сам хозяин дома, Фридрих Моисеевич Моргенштерн. Его незакрытые глаза казались молодому человеку удивлёнными. В брюшной полости у него чернела большая дыра. Всё вокруг было залито уже засохшей кровью. Тут же валялся большой, старый, не очень-то опасный на вид нож, который Моргенштерн использовал на кухне.

Ну, одного взгляда юноше было достаточно, чтобы понять, что стало причиной смерти. Кровопотеря. Удар ножа пришёлся точно в самую толстую артерию организма, в брюшную аорту, в точку её разделения. Смерть людоеда была не очень мучительной и достаточно быстрой. Тут же в крови Свиньин насчитал пять золотых монет по десять шекелей номиналом. А ещё здесь же валялась деревянная колотушка. Юноша уже по засыхающим лужам крови определил, что убийство произошло как минимум два часа назад; тем не менее он потрогал мертвеца за нижнюю челюсть, потом за руку. Да, так и есть, два часа, и не меньше: мышцы лица уже окоченели полностью, мышцы руки ещё нет. Значит, около двух часов. Может, чуть больше. Он, стараясь не наступать в кровь, подошёл и заглянул в следующую комнату. То была спальня, и туда вели следы… следы небольших женских башмаков, подошвы которых были измазаны кровью. И вели они… к распахнутой дверце несгораемого шкафа. Свиньин заглянул в шкаф… Он был пуст. Ни денег, ни заветных тетрадей, ни чего-либо другого в нём не было. А из дверцы торчали ключи на верёвке.

В общем, всё было ясно, отсюда можно было уходить! Перед тем как выйти, юноша зачем-то взглянул на труп Моргенштерна, на его кожаные шорты и нитяные носки. И Ратибору почему-то стало жалко этого необычного человека. А уже выходя, Свиньин заметил, что со стены исчез портрет Генриха Луитпольда Гиммлера. Ну, это и понятно, портрет был неплох, а хозяин им даже немного гордился.

⠀⠀

⠀⠀

Ребе бен Абидор, потом невзрачный Юра, теперь вот мёртвый Моргенштерн… Да, эмоций в этот день у юноши хватало. Он шёл по улице, машинально перепрыгивая лужи, и размышлял о случившемся, строя в голове кучи зыбких версий. Первое, что приходило ему на ум, — это конфликт Моргенштерна и проктолога из-за взноса, конфликт Моргенштерна и Лютика с Бенишу из-за ключей от несгораемого шкафа и на почве личной неприязни и даже конфликт Фрица Моисеевича и его бизнес-партнёра Чингачгука из-за любых производственных трений, из-за всякой неожиданной мелочи; но его теории тут же теряли стройность, едва он вспоминал о кровавых отпечатках женских башмачков.

«И кто же мог оставить те следы? Ведь для певицы, что поёт в трактире, ещё не время. Ей петь ещё и петь в своём трактире».

Шиноби решил заглянуть к Левитану; тот мог знать, что произошло. Юноша почему-то не сомневался в этом. И ещё больше укрепился в этой догадке, когда, подходя к дому доносчика, увидал, как тот смотрит на него из окна второго этажа. Да, Люцифер Левитан был дома и знал, что шиноби идёт к нему. Но когда Свиньин подошёл к его двери и стал в неё стучать, доносчик не открыл ему сразу, а потянул какое-то время, заставляя юношу стучать и стучать в дверь, а когда всё-таки спустился, то на всякий случай зачем-то спросил:

— Убийца, это вы?

— Ну вы же видели, что к вам иду я, — произнёс молодой человек.

И тогда Левитан открыл ему, и когда шиноби оказался под крышей, он заметил, что ведёт себя доносчик не менее странно, чем в тот раз, когда собирался отравить юношу. А ещё он был одет вовсе не так, как обычно.

⠀⠀

⠀⠀ Глава 43 ⠀⠀

На нём была рубаха с чужого плеча. Это было заметно сразу — ну хотя бы потому, что она, в-первых, не подходила Люциферу по размеру, была ужасна мала, а во-вторых… бросалось в глаза, что это немного женская блузка.

— Что с вами, почему вы так одеты? — интересуется юноша, закрывая за собой дверь. В принципе, он уже начинал всё понимать, тем более что чёрная грязь на давно не свежих брюках доносчика была ещё одной подсказкой.

— А… Да это так, — Левитан сразу начал мяться. — Это я там… постирушку затеял… Это так накинул… пока… Вы пройдёте?

Но шиноби как встал у двери, так дальше и не двигался, он просто смотрел на своего знакомого холодным и пристальным взглядом.

— Что? — спросил тот и начал нервно потирать руки. А его небритый подбородок подрагивал. — Чего вы так на меня глядите?

Свиньин отметил, что Левитан уже дошёл до нужной степени напряжения, и решил задать ему главный вопрос, рубануть, так сказать, с плеча:

— С кем и за что вы убивали Моргенштерна?

Левитан как будто ждал этого вопроса, было видно, что ему очень хочется всё рассказать, он даже вздохнул глубоко, прежде чем начать:

— Это ваш Бенишу, конченый уголовник. Я даже не знал, что он такой отбитый. Нет, ну, я предполагал, но точно не знал…

— Так, значит, обладателя тетрадей убил наш замечательный учёный? — спрашивает юноша, глядя на доносчика исподлобья, и от такого взгляда тот начинает растирать себе грудь.

— Нет, синоби, пожалуйста… Я тут не при чём! Это всё он меня заставил! Он… вы знаете, он не ночевал эту ночь тут, я не знаю, где он ночевал, а утром пришёл в чужих ботинках и плаще. Он боялся, что вы придёте ночью и убьёте его за то, что он вас задумывал отравить, — о своём участии в попытке отравления Левитан даже и не вспоминал. — Пришёл и сказал: мне нужно бежать, иначе этот долбаный убийца — то есть вы — меня прикончит. Он был в этом уверен. Говорил, я этим козлолосям, ну то есть вам и Моргенштерну, больше не нужен. Всё время повторял: они пустят меня в расход. Они пустят меня в расход, я-таки знаю. И говорит: пошли, поможешь мне. У тебя будет шанс отомстить Моргенштерну, а если не пойдёшь, то я тебе прямо здесь башку проломлю, чтобы ты лишнего не сболтнул. А у самого такая дубинка страшная. Небольшая такая, но серьёзная. Я ему говорю: да Моргенштерн нам и двери сейчас не откроет, а он: откроет, откроет… не волнуйся. Ну, я-то Фрица знаю, думаю: да ладно, сходим постоим под дверью, постучим и, как он нас облает, вернёмся обратно, я потом на работу пойду. И говорю: ну пойдём. А он вышел и не в сторону Фрица пошёл, а в центр… А там — вы, убийца, не поверите… — тут Левитан вытаращил глаза, — там в одной забегаловке его ждала… Розалия. Мы там и пообедали все втроём, но выпить они мне не купили. А потом пошли к Моргенштерну. И он мне дал дубину, говорит, что первым я должен ему врезать, а уж потом он подключится. Он показал мне свинчатку.

— Зачем же это всё затеял он? — продолжает юноша.

— Ну как?! Ему нужны были деньги, чтобы бежать из города, а ещё он хотел забрать у Фрица свои записи, а Розалия сказала, что у Фрица в сейфе есть золотые, а араб обещал мне, что половина денег из сейфа будет моя. Вот мы и пошли… Но, говорю же, я поначалу думал, что Фриц нас не пустит, он с утра всегда чем-то там занят у себя. Но я не подумал, что он откроет дверь этой шармуте (проститутке). А Фриц и открыл. Мы с арабом притаились у стены, а она постучала в дверь, и Моргенштерн ей сразу и открыл. Ну, тут… пока она входила, мы за нею ворвались… Ну, Бенишу и Розалия схватили Фрица и орут: бей его! Ну, я и ударил. Дубиной. Но нет… Не попал… И тут такое началось… А Фриц, он обрадовался даже, рассмеялся и стал нас мутузить, то меня, то араба, то меня, то араба, обзывался ещё… И мы с Бенишу стали летать по комнате: то я улечу, то Бенишу, то я, то он, я же говорю вам, он здоровый, как козлолось; и вот мы летаем с арабом по комнате, стулья переворачиваем и думаем: когда же Фриц перестанет нас мотать, а тот ещё и куражится перед этой зона бен зона (шлюха, дочь шлюхи), смеётся, сыплет, как дурак, своими шуточками… — тут Левитан стал смотреть куда-то вдаль, он, кажется, вспомнил всё, что происходило с ним дома у Моргенштерна. И чтобы вернуть его в русло рассказа, Ратибор говорит:

— Так кто убил в итоге Моргенштерна?

И доносчик встрепенулся:

— Так Розалия, — но так как юноша теперь смотрит на него с недоверием, начинает с жаром убеждать того: — Да, господин убийца, клянусь вам, она так и сказала: хас ве шалом (Господи помилуй), да что же это за мужики такие, ну ничего не можете. И вытащила нож откуда-то… Я как раз лежал на полу и притворялся, что в беспамятстве, чтобы Моргенштерн меня больше не колошматил, а Фриц как раз лупил араба у печки, ну а она возьми и подойди сзади к нему, а он как раз и повернулся к ней, она и воткни ему нож прямо в брюхо. Раз — и всё! Так воткнула, как будто она всю жизнь таким занималась. А вы говорите: певица, певица, прекрасная женщина.

В общем-то, Свиньин ничего подобного и не говорил. Он спросил у Люцифера:

— И что же Фриц? Он, верно, удивился?

— Ещё как… Да там все удивились, включая Бенишу, а Моргенштерн и говорит ей: а, Розочка, значит, такой у нас теперь бокс пошёл? Вытащил нож из живота и кинулся на неё, но Бенишу его схватил за руку, повис на нём, а Розалия стала бегать от него и орать: я всё имитировала, понял?! Всё время имитировала, понял ты, мачо четырнадцатисантиметровый? — тут он обращается к шиноби: — А вы, кстати, не знаете, что значит четырнадцатисантиметровый мачо? — шиноби не знал. И Люцифер продолжал: — А вот Фриц понимал, о чём она говорит, он просто бесился и пытался оторваться от араба, тащил его за собой, о стулья спотыкался и орал, что располосует её, а из него кровища фонтаном… В общем, он устал, и араб у него вырвал нож… А когда Моргенштерн упал, он у него с груди снял ключи. И они с Розалией побежали в спальню,

— А деньги золотые на полу — откуда вдруг они взялись в итоге? — интересуется юноша.

— Ну так это… Фриц лежал на полу, корчился, ворочался, а у него из кармана и стали выпадать золотые. А Бенишу с Розой, они в спальне были, сейф открывали, — пояснил Левитан. — А пока они там копались, ключи подбирали, я встал, да и убежал подобру-поздорову оттуда, уж больно страшная компашка получилась из Розы и араба, я так подумал, что они и меня могут… того… чтобы не мешался под ногами.

Всё это выглядело, конечно, убедительно. Не то чтобы юноша доверял этому человеку, просто понял, что вся его задумка, вся мечта на этом и заканчивается. И ему стало немного грустно. Но Левитан словно не замечал его настроения:

— Как я понял, они — ну, эта шармута и араб — давно спелись, они были заодно. И мне кажется, что это она арабом руководила, потому что когда Фриц уже валялся на полу и заливался кровью, она на араба кричала: Рафаэль, ну чего стоишь, кого ждёшь?! Давай снимай с него ключи!.. В общем, командовала им вовсю.

Шиноби не слушал его, он уже поворачивался к двери, думал уйти, тем более что время поджимало, ему нужно было во дворец к Бляхеру. Но тут вдруг Левитан его останавливает:

— Господин синоби, подождите минуточку, — юноша замер, положив руку на засов, а доносчик и продолжает: — А не могли бы вы мне немножечко помочь? — на что Свиньин смерил его таким взглядом, что тот поёжился, но от своей затеи не отступил. — У меня возникло затруднение одно, мне никак его не разрешить… Я такому не обучен, а вы точно сможете. Вы же специалист… А я вам за это тетради отдам.

«Тетради?». Надежда снова ожила в молодом человеке. Теперь он выглядел заинтересованным. Но ещё не верил своему знакомцу.

— Да, они все у меня, — заверил его Левитан. — Когда Фриц меня возил лицом по комоду и бил по почкам, я заметил, что они лежали там под тряпкой. А когда Роза с арабом убежали в спальню, я… забрал их. Я вам их отдам. Только помогите мне…

— И в чём же должен я помочь за те тетради, что вы украли у меня и Моргенштерна? — холодно спрашивает юноша.

Но Люцифер не замечает этого холода, наоборот он обрадовался:

— Пойдёмте, пойдёмте, я покажу вам.

И ведёт шиноби к комнате с вечно закрытой дверью, из-за которой обычно разговаривала мама доносчика. На сей раз дверь открыта. И Свиньин заходит за Левитаном и сразу видит на полу небольшое тельце старушки; она лежит лицом вниз, на её шее затянута белая лента.

Ратибор переводит взгляд на доносчика, и взгляд его весьма красноречив: ну ты вообще уже! Ппц… И тот правильно истолковывает эмоции молодого человека и начинает его заверять:

— Это не я, клянусь вам… Не я!

— Сама она так славно удавилась? — интересуется Свиньин.

— Это Тарас! — восклицает Левитан. — Он у нас ночевал, как раз на постели Бенишу, пока тот отсутствовал. У Тараса проблемы возникли с нашими блатными, он хотел уехать, а денег у него не было. Я пришёл, а они с мамой чай пили на кухне, и Тарас меня спрашивает, чего это я так перепачкан весь, ну а я и вправду весь был в крови. Ну я и рассказал ему, что Бенишу с Розой прикончили Фрица, а он сразу: а деньги у Фрица нашли? Я сказал, что не знаю, а он, сволочь, не поверил и стал у меня по карманам лазить и нашёл деньги, они у меня во внутреннем кармане были. Но я ему говорю, что в долг не дам, а он…

— Откуда у вас деньги? — прервал его шиноби.

— Ну, когда Фриц валялся у стола, он корчился, и у него из шортов выпал золотой. Ну, я проверил его карманы, а там ещё были… Я их забрал, а что?.. Они ему уже не нужны были. Не отдавать же их обратно проктологу. Там было одиннадцать золотых по пять шекелей. Ну вот, Тарас их забирает и говорит: я в долг брать не буду, я тебе эти шекели отработаю. Пошёл, взял маму и отвёл её в её спальню… И потом вышел и говорит: всё как ты и хотел, она не мучалась, а ты живи теперь в своё удовольствие; пока, говорит, Лютик. Я ему: а что мне делать с мамой? Она же там… лежит. А он мне: будь потужным, реши всё сам, а то мне некогда. Будь потужным… А что я могу? Я же вообще не знаю, как это всё… — тут он что-то изображает руками. — Я её, конечно, вынесу, но не могу… всю сразу… Вот, в общем… если вы мне поможете… — Левитан явно удручён.

— Тетради где? — сухо интересуется молодой человек.

— А, тетради! — оживает его знакомец. Они выходят из комнаты, и доносчик из-за чучела знаменитого некогда певца достаёт тетради. Отдаёт их юноше:

— Вот они.

Да, это они; правда, теперь тетради перепачканы чем-то липким, но это Свиньина смущает мало, он прячет их под армяк и идёт к двери.

— Подождите, подождите, убийца… — доносчик бежит за ним. — Но вы же обещали…

— Когда это я вам пообещал? — Ратибор останавливается. Он сейчас в таком нехорошем настроении, ему так сейчас не нравится этот человек… И тот всё это сразу понимает.

— Ну, я думал, вы поможете мне…

— Вы телу дайте сутки отлежаться, чтоб кровь свернулась в нём, чтоб не проистекала, когда за дело вы уже возьметесь. Ну, а пока оно лежит, вы приготовьте нож крепкий, небольшой и острый для разрезания суставных сумок, а также крепких сухожилий. Тесак мясницкий тоже пригодится, ну а ещё пилу, если найдёте, и тряпок, тряпок не забудьте. Ну а потом скорее приступайте, — и, видя кислое лицо доносчика, добавляет: — Да только долго с этим не тяните, не то мертвецкий смрад дурманить будет, когда за дело наконец возьметесь.

Тут Левитан побледнел и зашатался, но Свиньин больше ничего ему говорить не стал, а просто открыл дверь и вышел на улицу.

Он шёл под моросящим дождиком… И, странное дело, ни Левитана, ни его старушку-мать ему было не жаль, а вот Моргенштерна… да. При всех недостатках этого человека… да, юноша сожалел немного о его кончине. Ну, во всяком случае, через Фрица к нему попали тетради, которые он прятал от дождя под армяком. К тому же он был весёлым и смелым человеком. Хотя и людоедом. Ну, не без этого…

⠀⠀

⠀⠀

Времени у него оставалось немного — это и хорошо, так как некогда было придаваться грустным мыслям, — и он торопился; едва успел заскочить к себе и выложить тетради, а после поспешил во дворец, чтобы вовремя попасть на приём к Бляхеру. И был, надо признаться, удивлён людьми, что толклись в коридоре недалеко от приёмной. В это время коридоры обычно пусты, а тут люди… И ладно бы просто ходили по коридорам, но многие из них имели при себе оружие, да ещё и таращились на приближающегося шиноби. Странное дело. Тут юноша вспомнил предостережение невзрачного Юры, что есть среди местных элиток всякие неспокойные люди, которых нужно опасаться. А ещё и в приёмной оказалось несколько непонятных молодых людей с оружием, хотя до этого такого не было. А ещё не было такого, чтобы главный и по совместительству самый противный секретарь Бляхера, не дожидаясь, когда Ратибор ему что-то скажет, встал из-за стола и без всяких церемоний раскрыл перед шиноби дверь и кивнул: заходи.

И юноша зашёл.

И оказался в сизом дыму от дорогих сигар. Но дым этот был не совсем табачный, в нём чувствовался привкус более крепких, чем табак, ингредиентов. Сам Бляхер сидел за своим огромным столом. Белая рубашка с чёрной бабочкой, голубой пиджак из бархата небрежно расстегнут, перед ним на столе тяжёлая бутылка с содержимым, по цвету напоминающим дорогой смородиновый коньяк. Бутылка наполовину пуста.

— А-а… — долго тянет домоуправ. — Явились, посланник… Вы, как я вижу, никогда никуда не опаздываете…

— Я рад увидеть вас во здравии; надеюсь, что течение болезни у вас прошло без всяких осложнений…

— Осложнений! — повторяет Бляхер и смотрит на шиноби взглядом уставшим и злым. — Надеется он. А вот я надеялся, что ты сдохнешь… А ты не сдох… Ну и ладно… А знаешь… ты хороший парень, а местами просто обалденный. Просто обалденный… Но я знаю, что ты задумал, — тут он грозит Ратибору пальцем. — Я тебя раскусил, я всё увидел в этой твоей гнилой гойской морде. Да… И у меня нет выхода, понимаешь? — он встаёт из-за стола, едва удерживается на ногах, хватается за край стола и продолжает меланхолично: — Мне всё-таки придётся отпилить тебе голову. Отпилить совковой лопатой, несмотря на то, что ты хороший парень, может быть, даже лучший на всём этом прекрасном белом свете! И сделаю я это с удовольствием. Убивать — это так забавно, только немножко грязно. В детстве я хотел пойти в забойщики скота, но мне запретила мама, она говорила, что это некошерно, что это гойское занятие, — тут он стал, кажется, передразнивать свою матушку, — и не соответствует статусу нашей семьи. Понимаешь? Не соответствует. Пришлось пойти в политики, и вот итог… — он выходит из-за стола покачиваясь, и Свиньин видит, что на нём всего один шлёпанец, второй, видно, остался под столом. — Видишь, до чего я докатился. Хотя, скажу тебе по секрету, я чувствую к тебе некоторое… некоторое расположение, мы ведь с тобой оба убийцы. Но это ничего не меняет. Я должен тебя убить… Хотя и не хочу!

— Но почему же вы убить меня решили, раз это вашей воле так претит?

Но домоуправ погрозил ему пальцем, на его вопрос не ответил и сам спросил:

— Вот скажи мне, почему тебя? Почему тебя, почему какого-то поганого гоя? Что в тебе такого? А? Вот ответь. Молодость? Да?

Свиньин вообще не понимал, о чём говорит этот человек, а Бляхер, подтянув свои спортивные штаны с лампасами, подошёл ближе, так близко, что Свиньин почувствовал запах смородины.

— Молчишь? — не унимался домоуправ.

И тут вдруг дверь раскрылась, и Бляхер, обернувшись на неё, заорал:

— Ну чего?! Почему без доклада, я же велел никого…

И осёкся. Замолчал и вдруг поклонился. Юноша тоже обернулся назад… И мрачноватый в это время суток кабинет домоуправа для него вдруг озарился солнцем, так как в кабинет вошла… ОНА.

Её юбки так красиво шуршали… И была Марианна так хороша, что Свиньин, совсем позабыв про вежливость, не поклонился ей. Он только и мог любоваться её ангельским ликом. Ликом Марианны Кравец, четвёртой наследницы дома Эндельман. А вот Бляхер продолжал кланяться:

— Четвёртая, я так рад видеть вас. Дозвольте ручку… — видимо, он собирался целовать её руку, потянулся к ней.

Но красавица была сурова, она даже не взглянула на него.

— Бляхер, ты же знаешь, я терпеть тебя не могу, когда ты пьяный.

— Вы меня последнее время вообще терпите с трудом, — заметил управдом со вздохом.

Но и на это Марианна не обратила внимания.

— Я просила подготовить акт кремации Шинкаря, ты подготовил?

— Конечно, Четвертая, — Свиньину показалась, что домоуправ даже протрезвел после появления Марианны. Он пошёл к своему столу и достал из центрального ящика два листа на скрепке. Потом с поклоном передал бумаги красавице. — Вот он.

А Марианна, не заглянув в акт, передала его сразу Ратибору.

— Ваша миссия, посланник, кажется, завершена.

Юноша не без труда оторвал взгляд от её лица… Да-да, она была прекрасна, но с бумагами нужно было ознакомиться. И он, напрягая всю свою волю, стал читать написанное. Читал быстро и внимательно. Юноша не хотел заставлять женщину ждать. Да, документы полностью его удовлетворяли. Тут был отчёт об осмотре тела, за подписями трёх врачей, и акт о проведении кремации, со временем и подписями официальных лиц. Также акт был заверен двумя печатями — круглой медицинской печатью и квадратным штампом канцелярии домоуправа. Всё было в порядке.

— Ну, теперь у вас к нам больше нет вопросов по этому делу? — спросила Марианна, глядя юноше в глаза.

— Вопросов больше не имею.

И тогда Марианна берёт его под руку и ведёт к выходу, Бляхер их провожает, хоть и не очень твёрдо стоит на ногах, а женщина и воркует своим серебряным голосом:

— Я надеюсь, посланник, что этот трагический случай никак не омрачит отношений нашего дома и дома, что вы представляете.

— Я буду делать всё, что мне по силам, — заверил её шиноби, когда они проходили через приёмную на глазах у секретарей и других молодых людей, что там находились, — чтоб случай сей войной не обернулся.

И он сразу позабыл про всё: и про акт о кремации, и про погибшего Моргенштерна, и про опасности. Юноша, что тут сказать, был просто поглощён красавицей, но тем не менее он замечал выпученные глаза и раскрытые рты тех охламонов, которые набились в приёмную и толпились в коридоре. И, надо признаться, молодой человек в этот момент был счастлив, заметив, как остолбенели, те, что недавно обзывали его, унижали и оскорбляли при первой возможности, как эти напыщенные секретари окостенели, видя, как самая красивая женщина — ну во всяком случае, их земли, — сама Марианна Кравец идёт с этим противным гоем и улыбается ему так, как вообще никому не улыбалась. Они все очень хотели бы знать, что шепчет красавица на ухо гою, который склонил к ней голову, а та, держа молодого человека под руку, говорила следующее:

— Так, малыш, давай-ка расслабься, попытайся не упасть в обморок и не пялиться на меня, я ведь сегодня в юбке к тебе пришла… Так что соберись и давай улыбайся, на нас смотрят все эти болваны. Попробуй мне отвечать.

И он что-то ей отвечал. Ну, конечно, про то, как он рад её видеть (это он сказал раза три), и про то, как он ей благодарен (это он произнёс тоже, наверное, три раза), и так вот под руку с прекрасной Марианной шиноби спустился вниз, а уже на ступнях дворца красавица остановилась.

— Всё, мальчик, мы пришли. Мы и так обеспечили двор сплетнями на месяц вперед.

— То было для меня великим счастьем, — немного жалостливо произнёс Ратибор, он бы так и шёл с нею… и шёл… и шёл…

— Ну, это понятно, — отвечала женщина тем самым тоном, которым говорят красавицы, сознающие силу своих женских чар. — А теперь послушай меня, малыш. Тебе нужно убираться из дворца немедленно, даже не из дворца, а из Кобринского. Беги прямо сейчас. Я не смогу тебя прикрыть даже до утра, у меня сегодня по расписанию два мужа, я буду занята… Акт у тебя, твоя миссия тут закончена, так что… Не возвращайся в свой дом за вещами, выходи за ворота дворца и уезжай. Они сейчас в замешательстве, но спохватятся и будут тебя искать. Беги отсюда, малыш.

Но юноша, хоть и понял смысл всего сказанного ею, думал в этот момент о другом.

— Я не могу забыть тот вечер… — начал было он. Но красавица подняла палец:

— Молчать! Ничего не говори! — потом она несколько секунд просто стояла и смотрела ему в глаза. Красавица как будто боролась с собой, а потом всё-таки прошептала: — Я помню каждую минуту, что провела у тебя, я помню тот волшебный поцелуй… Но это всё! Теперь беги из Кобринского.

И не добавив больше ни звука, повернулась и пошла во дворец, оставив молодого человека на ступнях одного.

Это был обжигающий опыт; только долгие практики по контролю над эмоциями, только тренированная выдержка не позволили ему кинуться вслед за нею. Но ему понадобилась целая минута зачарованного стояния на ступенях дворца, чтобы всё понять и взять себя в руки. А как это произошло, он… пошёл в свой коттедж. Да-да… Он прекрасно помнил слова Марианны. Но не мог бросить своё копьё. У него был план на этот счёт. Муми ждала его, как обычно, и когда он сказал ей, чтобы она собрала его вещи, ассистентку накрыло настоящее горе.

— Вот и всё… Счастье закончилось! — тихо произнесла она, и её лицо стало серым. И Свиньин был рад, что она хотя бы не начала рыдать. Впрочем, сейчас он её прекрасно понимал. Прекрасно, так как сам переживал подобное чувство. Печаль. Чувство окончания счастия.

Юноше потребовались моральные силы и минут пять как минимум, чтобы суметь объяснить ассистентке, чтобы через несколько мгновений после того, как он уйдёт, она взяла его торбу и копьё и пошла со всем этим от коттеджа к северной стене. Где он будет её ждать, только с другой стороны, на дороге.

Муми тут уже не выдержала и начала рыдать. Она кивала ему, рыдала и подвывала. И тогда Ратибор, так как не был уверен, что ассистентка в таком состоянии выполнит все его распоряжения правильно, на всякий случай забрал с собой тетради и акт о кремации Шинкаря. Спрятав это за пояс и ещё раз объяснив Муми, что делать, он вышел из коттеджа.

Он не спешил, несмотря на усилившийся дождь, шёл так, как ходит человек, который выполнил свой долг и теперь идёт просто поужинать где-нибудь. За воротами он свернул направо и пошёл вдоль северной стены поместья, как раз мимо дома проктолога-инвестора. И пройдя уже полпути в надобном направлении, он вдруг услышал, как его окликнули. То был женский голос, но совсем не такой, какой он сейчас хотел бы услышать.

— Господин убийца! Шалом, — это была Руфь. Она как раз ехала по дороге на своей телеге, накрытая дождевиком, под которым юноша её сразу не узнал. — А я смотрю издали: ты — не ты?

— Привет и вам, умелая возница, — произнёс юноша. Вообще-то у него не было времени на болтовню, но тут ему в голову пришла мысль. — Вот вы мне и нужны. Свободны ль вы в сей час закатный?

— Да, в принципе свободна, поесть хотела только, а что, работёнка есть у вас?

— Есть работёнка у меня для вас. Мне надо в Кипень, ехать нужно тотчас.

— Помилуй, убийца, — Руфь обводит рукой окрестности, — ночь скоро!

— Пять шекелей — достойная награда, и встанем на ночлег в ближайшем людном месте. Там и поужинаем.

— Пять шекелей, — произносит она. — Ну, оно неплохо, конечно. Козлолоси ещё не шибко уставшие… Ну ладно, поехали; темнеет, конечно, но с тобой мне не страшно будет. Да… пять шекелей… — Руфь машет рукой. — Поехали.

И юноша забирается к ней в телегу; как всё складно получилось.

— Пока езжайте вдоль стены, мне кое-что забрать необходимо.

А Муми, несмотря на рыдания, сделала всё, как он ей велел. Подвывающая от горя и мокрая от дождя голова ассистентки уже торчала над стеною, когда они подъехали. Она передала ему копьё и торбу — и заревела в голос:

— Итс олл… Итс энд, но я знала, что этим всё закончится. Всё хорошее когда-нибудь кончается. Гудбай, май господин. Моей жизни конец, слава демократии, сейчас я вернусь в наш коворкинг и подам заявку на эвтаназию, наверное.

И Свиньин, стоя в телеге, так хорошо её понимал. Ведь он тоже попрощался сегодня со своим счастьем. И зная, что ещё пожалеет об этом, произнёс самым простым языком:

— Муми, вы хотите уехать со мной?

Ассистентка перестала выть.

— Ю рили?

— Если хотите, то поторопитесь и перелезайте сюда.

— О май Год! Я увижу мир!

— Скорее, я тороплюсь.

— Лезу, — она стала перебираться, а как влезла на забор, юноша помог ей спуститься в телегу и сказал Руфь: — Ну всё, поехали.

— А шо-окл! — рявкнула Руфь; она, конечно, косилась на Муми недобрым глазом, но ничего Свиньину на этот счёт не сказала, а щёлкнула кнутом: — Ну, пошли, застоялые… Пошли, давайте, а то ночь близко…

А Муми, усевшись рядом с шиноби и прижимаясь к нему, смотрела по сторонам широко раскрытыми глазами. Она ещё не поняла, какой поступок совершила. Побег всё-таки.

Но и Свиньин не думал об этом. Он обернулся назад, чтобы ещё раз увидеть внешнюю стену поместья — поместья, в котором живёт самая прекрасная женщина на Земле. На Кобринское опускались сумерки, шелестел дождь, а в его голове звучала мелодия, которую сочинил древний менестрель в какой-то седой античности.

⠀⠀

Звался тот менестрель странным именем Гориллаз, а песенка, дошедшая до времён шиноби, называлась «Он меланхоли хил». И была она немного печальная.

⠀⠀

⠀⠀