Заблуждения убеждений. Услышать зов души в мире, одержимом счастьем

Глава 1 Счастье. Найди то, что любишь, и позволь этому поглотить тебя

В стихотворении Джека Гилберта «Защитительная речь» рассказчик смотрит на мир, наполненный горем, насилием, голодом и одиночеством, – мир, в котором даже в самые мрачные часы есть передышка, всплески смеха, мгновения свободы человеческого духа[1]. Рассказчик говорит, что среди множества бед нам нужно осмелиться испытать радость, даже счастье, которое может вспыхнуть посреди «беспощадной топки мира». Гилберт завершает стихотворение призывом помнить те случайные светлые мгновения среди страданий, которые столь же реальны, столь же значимы, столь же определяющи на нашем пути, как и страдание. Даже в «беспощадной топке мира» есть место радости.

Эти строки написаны тем, кто понимает: если мы не ухватим этот момент передышки, утешения и обновления, он уже не повторится. Эта «жалкая щепотка глины, – как заметил шекспировский Ричард II, – что служит оболочкою костям»[2], действительно взята взаймы, и чем дольше мы живем, тем очевиднее становится, что наш кредитор хочет, чтобы мы вернули долг. На время этой краткосрочной ссуды, которую мы называем жизнью, нам велят быть счастливыми. Я, например, искренне старался достичь счастья и порой даже был охвачен им, но счастье не кажется мне настоящим смыслом или целью жизни. Поэтому мне приятно находиться в этом воображаемом пространстве вместе с вами и размышлять о неуловимом и мимолетном состоянии, которое мы называем «счастьем».

Как же эти две вещи могут быть истинны одновременно? Мы живем в «беспощадной топке мира», и в то же время нам велят быть счастливыми. Как сказала мне медсестра перед одной из недавних болезненных процедур: «Сейчас вспомните какой-нибудь счастливый момент». Я учтиво ответил: «Это и есть счастливый момент», – стараясь учитывать ее добрые намерения, я остался верен своему потрепанному, но реалистичному взгляду на мир. Мой ответ значил, что, испытывая боль, я при этом не забываю и о тех светлых часах, которые иногда дарит нам жизнь. И точно так же в моменты света я не забываю, что в это время кто-то где-то страдает.

Один из персонажей Сэмюэля Беккета, ожидая человека, который так и не приходит, замечает, что количество слез в мире остается неизменным: чтобы кто-то мог смеяться в одном месте, кто-то должен плакать в другом. Эта мысль может вас огорчить, но это чисто юнгианский вызов – удерживать напряжение противоположностей и признавать правду обеих сторон. Любая точка зрения, любая практика, которая защищает одну ценность за счет другой, в конечном итоге приводит к печальным последствиям.

Так что же это за вещь – счастье? Является ли счастье чем-то онтологическим? То есть существует ли оно само по себе в какой-то узнаваемой форме? Если у него есть какая-то онтическая форма, то можно ли назвать ее именем существительным? А если это существительное, то как оно выглядит? Прячется ли оно где-нибудь, например, в Южной Дакоте, и если мы достаточно сообразительны, сможем ли мы это выяснить и просто переехать туда? Мы, конечно, тратим немало времени, воображая, что счастье ждет нас в новом автомобиле, новом доме, новом партнере. Можно ли когда-нибудь найти беспроигрышный путь к счастью? И стоит ли вообще пытаться? Однажды писатель Гюстав Флобер пришел к следующему выводу: «Быть глупцом, эгоистом и иметь хорошее здоровье – вот три необходимых условия для счастья; но если у тебя нет первого, все пропало»[3].

Последнее, чего бы мне хотелось, – чтобы меня запомнили как человека, выступающего против счастья, так что мне лучше объясниться. Я искренне желаю счастья вам, себе, своим детям и всем детям, что ходят по этой планете. Но я научился не затаивать дыхание в ожидании, что я, они – мы однажды доберемся до некоего устойчивого состояния под названием «счастье» и будем в нем пребывать, пока занавес не опустится в последней сцене той фальшивой мелодрамы, которую мы разыгрываем на сцене истории уже не первое бурное столетие.

Некоторые люди несчастны уже оттого, что не могут быть довольны жизнью постоянно. Часто те, кто пользуется социальными сетями, видят, какими радостными кажутся другие, и в сравнении с ними начинают чувствовать себя несчастными, наблюдая, как их друзья наслаждаются жизнью – с чудесными детьми и яркими моментами единения. Немногие выкладывают в интернет другую сторону своей истории, и поэтому нам кажется, что они преуспели в этой игре под названием «счастье», а мы – нет.

Позвольте мне показать вам фотографию одного малыша, который кажется вполне счастливым[4]. Этот ребенок улыбается, выглядит абсолютно довольным и умиротворенным. Разве он не блаженствует? Разве не находится он на вершине счастья? Он спокоен и даже не подозревает, что на него надвигается – словно поезд, вышедший из Ньюарка в 06.45 и несущийся со скоростью 86,4 мили в час, – череда неприятностей. Поскольку он еще не посещал уроки математики, которые помогли бы вычислить, когда именно этот поезд прибудет к его двери, мы позволим ему оставаться беспечным как стрекоза. Но, насколько нам известно, стрекозы не отличаются особо высоким уровнем сознания. Именно сознание и наша способность воображать разные версии реальности делают наши тревожные часы такими мучительными. В стихотворении Флер Эдкок «Вещи» рассказчица просыпается среди ночи и оказывается окруженной всеми «вещами», которые вызывают у нее беспокойство. Но сколько бы она ни пыталась отогнать гнетущие мысли, порождающие вину, тревогу и страх, все, что ее беспокоит, собирается у ее постели, сгущается и становится все тяжелее и тяжелее[5]. Узнаете в этом описании тени, которые так любят приходить в призрачные часы предрассветной тишины?

Но как часто мы задаем себе вопрос: а должны ли мы быть счастливы? Если мне предназначено быть счастливым, но я не счастлив – значит ли это, что со мной что-то не так? Для большинства живых существ счастье не кажется чем-то значимым. Им достаточно найти место для сна, защиту от хищников и пищу, чтобы утолить инстинктивные потребности. Но человек остается пленником своей растерянности, тревоги и замешательства перед всей этой жизненной неразберихой.

Когда я учился в Швейцарии, мне удалось снять комнату у адвоката и использовать ее как кабинет, пока тот был на работе. Однажды он вернулся раньше и застал плачущего пациента. Позже он спросил меня, зачем мне вообще проводить время с теми, кто плачет. Я не стал рассказывать ему, как во время интернатуры в психиатрической больнице меня пригласили на вскрытие. Это не доставило мне удовольствия, но мне было интересно узнать больше о том, как устроено тело и как проводится аутопсия. Кажется, я все же сказал ему, что я был рад и польщен оказанной мне честью – присутствовать при чужих страданиях, но, думаю, он этого не понял, и поэтому наш разговор намеренно скатился в пустую болтовню.

Моя мысль в том, что, возможно, жизнь лишена смысла, но мы – существа, жаждущие смысла, движимые стремлением понять ее. А когда это оказывается невозможным, мы хотя бы пытаемся выстроить с жизнью осмысленные отношения. Мы знаем из архетипической психологии, из глубинного опыта первобытных религиозных переживаний, из квантовой физики и из взгляда художника на мир, что в своей основе все есть энергия. Материя – это всего лишь временная форма, в которую эта энергия складывается. (Как говорил Пьер Тейяр де Шарден, материя – это дух, замедлившийся настолько, что его можно увидеть.) Очевидно, религиозный символ или молитва, произведение искусства или любая выразительная практика способны воздействовать на психе, перенаправляя застрявшую, омертвевшую или отщепленную энергию. Смысл делает жизнь выносимой – это и есть тот дар, который дает нам возможность быть здесь, в этой «беспощадной топке мира». Как однажды заметил жизнерадостный филолог из Базеля, Фридрих Ницше, тот, у кого есть «зачем», выдержит любое «как».

Но, по-видимому, концепция счастья обладает высокой рыночной ценностью. Никогда не увидишь мрачную семью, уезжающую на новой «Тойоте». Во время рекламных пауз телевикторины можно узнать обо всех новых страшных болезнях, поджидающих стариков, и о чудесно названных препаратах, дозировка которых точно рассчитана для излечения, но заодно предполагает целый список побочных эффектов, прочитываемых диктором со скоростью скорострельного пулемета. А еще у нас есть позитивная психология, призванная пропагандировать правильное мышление и правильное поведение. Появление этого модного подхода к жизни особенно характерно для американского менталитета. Американская установка «Я могу» в сочетании с целеустремленными, энергичными усилиями якобы приносит счастье и чувство благополучия. Однако брат наш Иов, живший две с половиной тысячи лет назад, был первым позитивным психологом, который полагал, что правильные мысли и правильные поступки ведут к изобилию и процветанию. (Не буду напоминать, что с ним случилось.)

Один из самых популярных курсов в одном из престижных университетов США – «Наука о счастье», который ведет доктор Лори Сантос; курс «раскрывает заблуждения о счастье, раздражающих особенностях нашего ума, которые заставляют нас думать так, как мы думаем, а также исследования, способные помочь нам изменить это» Студенту предлагается внедрять новые модели поведения и ожидать новых результатов. Неудивительно, что этот курс так популярен среди несчастных студентов, которые убеждены, что могут не только решить конкретную проблему, но и исправить все проблемы общества.

Возможно, утопическое представление о построении жизни, наполненной счастьем, было бы не только возможным, но и желательным для всех нас – если бы вселенная только захотела сотрудничать. Если бы правильные установки и практики могли предотвратить метастатическое распространение опухоли, если бы тот болт на американских горках был замечен до того, как вагончик соскользнул с рельсов, если бы ребенка, выбежавшего на дорогу, кто-то позвал домой, где он был бы в безопасности… Но страдание приходит ко всем. Возможно, говоря о «раздражающих особенностях ума», профессор Сантос интуитивно улавливает присутствие тех мучительных комплексов, которые мы все приобретаем на своем пути. И да, их можно и нужно подвергать сомнению, чтобы не оказаться в ловушке страдания. Каждый комплекс – это защита восприятия, фрактальное мировоззрение, сформированное под давлением обстоятельств в момент их возникновения. Различные силы формируют в нас разные центры смыслов, но у всех нас есть назначенные встречи с разочарованием, предательством, горем и утратой.

Многое из того, что мы называем «счастьем», зависит от контекста. Думали ли зрители гладиаторских боев о жизни тех, кто приносился в жертву перед их глазами, или же они просто открывали коробку с попкорном и наслаждались зрелищем? (А мы, когда смотрим турниры НФЛ, действительно помним о том, что молодые тела футболистов ломаются ради нашего развлечения? Я – да.) Для человека, умирающего от жажды, глоток воды – это мгновенное счастье.

Рассмотрим такую историю. Человек ползет по пустыне. Наконец он наталкивается на лоток с галстуками. «Зачем мне галстук?» – насмешливо бросает он продавцу. Наконец, на последнем издыхании, он взбирается на бархан и видит перед собой богатый, пышный зеленый оазис с фонтанами воды, бьющими отовсюду. Собрав последние силы, он бросается к входу, но охранник его останавливает: «Прошу прощения, сэр, но без галстука вас сюда не пустят».

Считаем ли мы отсутствие страдания «счастьем»? Являются ли различные способы заглушить внутренний разлад – наркотики, алкоголь, материализм – попыткой справиться с этой проблемой через отвлечение? Должен ли вопрос о «счастье» быть отложен до загробной жизни, которая в лучшем случае окажется просто другой, но не изменит убогость этой? Какие формы отрицания, исполнения желаний или моральной опустошенности необходимы, чтобы пережить счастливый час в таком мире, как наш? И правда ли, что во время этого «часа» мы становимся счастливыми, или просто теряем чувствительность к невыносимой напряженности нашего мира? Чтобы человек мог жить в продолжительном состоянии счастья, кажется, необходима способность к отрицанию, вытеснению и привычка отворачиваться в другую сторону. Такая жизнь скорее будет бегством, нежели подлинным существованием, где поверхностное вытесняет глубину, в которой обитает подлинность. Это постоянное желание испытать подъем без спуска, достичь вершины без инициации погружения в глубину.