Забыть и вспомнить

Кроме надежд и наивности кроме

разные тени живут в этом доме,

где на случайных в подъездах картинах

дымчата пыль, как слепая патина,

и в паутинах почтовые ящики

добрых известий давно не рассказчики.

Там этажами за каждою дверью,

прячась от полумрака площадок,

где с недоверием спорит неверие,

мир молчалив и, как лестница, шаток.

Этот последний причал в старом доме…

В первой квартире живёт нелюдимость,

в нише над нею – похмелье в продроме,

в третьей – унынье, в четвёртой – пугливость.

Стукнет ли полдень, склонится ли вечер, -

прячет глаза и вжимается в плечи…

В спальне на пятом – ленивость в кровати,

а в затемнённой квартире напротив,

звякая ложечкой, всё при халате,

круглые сутки бессонница бродит.

День на жаре истекает замшело,

в мареве окон колышутся вздохи.

Не пригодились на доброе дело

лет обветшалых потёртые дохи.

Плачет разлука с утра и до ночи,

замкнутость прячется в драме, как в раме,

тихая сплетня о правде хлопочет,

стонет безумье в углу за дверями.

На клавишах лифта не вальс-каприз, -

мотивчик шарманки: вверх-вниз.

Это движенья обманный фантом, -

в самом себе конвульсирует дом.

Контур чувств его нечёток,

экстравертами размыт,

исчисляет числа чёток,

дней, нанизанных на быт…

…На шестом живёт пророчество,

на седьмом – старик без отчества –

полутень небытия.

На последнем – одиночество…

Господи, ведь это я.

Наугад открыв страницы,

Попадаю в плен метафор и меморий.

Ах, от классиков такая заморочка!

Что ни слово, то эмоции занозой.

И погряз я в них, как кредитор в отсрочках,

И дивит меня моя метаморфоза:

Так случилось, – я в империи родился,

Так сложилось, – я живу теперь у моря.

Что не рядом – мелочь! – сел да прокатился:

Расстоянье в сто килОметров - не горе.

Я теперь с родной империей в разводе.

Разбежались, почитай, что полюбовно.

Хоть мне пела о взаимном чувстве, вроде,

Да в припеве намекала, что не ровня.

Если скушно, я могу наполнить плошку, -

Тут спиртного – хоть по ванную залейся.

Что вдали – так две горошины на ложку:

На свободе, и - далёк, как эдельвейс я.

Ваше злое экс-имперское величье!

Мы наследье ваше нонешне поделим, -

Мне – свободу, ну, а вам уж - для отличья! –

Эту вывеску зазывну над борделем.

И какой-нибудь ребёнок, глазки вперив,

Не теперь, - уже в другом тысячелетьи,

Спросит маму: - «Мам, а что это – им-пе-рия?»

Мама скажет – это вроде… междометья.

…Я шагал вперёд, поддерживая рядность,

Обожал я дней величие и гимность…

Я, Империя, любил Вас безоглядно,

По наивности надеясь на взаимность…

Жизнь, как шкура, на гвоздях причуд распята.

И хоть время благосклонно к очевидцам, -

Если выпало в империи родиться,

Грустно стать её свидетелем распада.

А Ева его не срывала, -

Покрытого влажной пыльцой, -

С земли она плод подобрала,

И яблоко было с гнильцой…

И некуда Каинам деться,

И Авель – всегда размазня…

И мы с червоточиной в сердце,

И путь наш – грызня и резня.

Звучит Арагонская хота,

Копыта о землю гремят,

И снова доспехи Кихота

Под солнцем испанским горят.

Испанское небо синеет,

И снова, как в прежние дни,

Дон ищет свою Дульсинею,

Коня повернув на огни…

…Вот так сочинял я когда-то

О рыцаре славном дуду.

В Мадриде по улице Прадо,

Мечтал я, однажды пройду.

Найду Дон Кихота потомков,

И, может, фантазий ясней,

Коснусь я на талиях тонких

Корсетов земных дульсиней.

Наивный, к легендам я реял,

Я брёл к ним, отбросивши страх.

Но – рыцари били евреев

И жарили их на кострах.

И всё же – так верить охота

Мне в рыцарский было парад,

Что видел, как солнцы восходов

На кованых латах горят.

Среди суеты и безделиц,

Где жизнь, как пустое зеро,

Треск сокрушаемых мельниц

Сладок, как вера в добро.

…Мне вспомнилось это виденье недавно,

Когда проезжал я по городу Явне,

Тут есть недалече чудной городок,

Цветастый, как пёстрый испанский платок.

Неведомо, в силу каких озарений

Мне чудился контур крылатых строений, -

В Испании ж мельниц давно не осталось,

Без мельниц обходятся Лондон и Даллас,

Их нет и в Израиле, в городе Явне,

А что до России, то в ней и подавно.

А там, где нет мельниц, на подвиги квота,

И бабам нет смысла рожать донкихотов.

Всё глуше звучит Арагонская хота…

Всё громче грохочет спецназ и пехота.

Моя жена - королева.

Она, видите ли, не может…

Она только в лайковых может -

ни больше, ни меньше -

в бальных лайковых

может

мыть полы хлоркой.

Ну, конечно, у ней есть и резиновые,

но от резиновых – язвы.

Если же под резиновые надеть лайковые

и натянуть их до нежных скульптурных запястий,

то хлорка кожу на руках уже не разъедает, -

всё-таки двойная защита!

Я просто не знал, что издревле

они, королевы, их величества,

полы,

которые в конторах,

и сортиры при них –

так водится! –

завсегда моют в лайковых перчатках!

То, что глупы глупцы,

Что глупее овцы, -

Не беда, -

Мы и сами не все молодцы.

А что лезут глупцы

К нам в солисты-певцы,

Как ворона в скворцы, -

Вот что грустно, отцы.

Заходите в мою жизнь!

По желанью ль, ненароком,

Я не встречу вас упрёком,

Хоть навеки задержись!

Заходите в мою жизнь!

Вам вольготно будет в ней,

Как в обители желанной,

Как на площади диванной, -

Вам комфортно будет в ней!

Ну, а если случай вдруг

Мимо моего порога

Вас протащит, - слава Богу!

Я скажу, что случай – друг.

Пригласил меня приятель на рыбалку.

Повезёт, говорит, тебе непременно.

Новичку – есть такая примета –

Очень сильно везёт на поклёвку.

Подфартило мне и в самом деле:

Не сетью, не бреднем, не острогой

И не удочкой, а просто ладошкой

Поймал я рыбку, да ещё и золотую.

Ну, как водится, взмолилась рыбка.

Ну, само собой, откуп посулила,

Дескать, назови любое желанье, -

Всё исполню, что только захочешь.

Долго-долго чесал я в затылке,

Ухо дёргал и скрёб переносицу…

Терпеливо ждала золотая,

Чего это я, задумчивый, выскребу.

Наконец, махнул я рукою,

И пошёл себе прочь восвояси…

Тут ведь вот какая незадача:

Желаний у меня не осталось.

Кто-то пишет стихи ромбиком.

Кто-то - лесенкой.

Кто-то –

с

т

о

л

б

и

к

о

м

Кто рисует строчки

из - л о - ми,

ма

Называя их

в и д е о м а м и

А мои стихи – дней потрава,

И пишу я их слева направо.

А писал бы справа налево,

Может быть, и душа б уцелела.

Удобрение? Здесь лишнее оно.

Здесь сама земля щедра –

всё гонит в небо.

Плодородной, ей,

тут, право,

всё равно,

что рожать -

сорняк,

иль злаки хлеба.

Много лавра здесь,

и много… дураков.

А талантливых, похоже,

нет вообще…

За ненадобностью лавровых венков,

Лавр уходит

на заправку для борщей.

Как жаль, что я хожу всё реже

Туда, где вольная страна

На фосфорическом манеже

В волшебный круг заключена.

Опилок, смешанный с навозом,

Прекрасен запах круговой!

Прощай унылой жизни проза! –

О, цирк, я снова данник твой.

Здесь смелый смел, и ловкий ловок,

Другой кураж, другой крутёж

Под куполом из лавировок

Себе карьеры не сплетёшь.

Нас узы притяженья вяжут.

Но если кто-то от земли

Взлетит,

завистник здесь не скажет,

Что это связи помогли.

Пусть маг, на выдумки богатый,

Обманет нас сто раз подряд,

Я, как сказал поэт когда-то,

И сам обманываться рад.

Пусть клоун, заменяя банду

Лжецов, в глаза бесстыдно врёт, -

Никто здесь лживую баланду

За правду и не выдаёт.

Здесь вольный бег коней по кругу,

И жизнь - невольницу без слов –

Никто не загоняет в угол,

Поскольку нету их, углов.

Как жаль, что я хожу всё реже

Туда, где светлая страна

На ослепительном манеже

От темноты отделена.

Как жаль, что мы парим тем реже,

Чем ближе к своему концу,

И то, что близкое невеже,

Уже не в радость мудрецу.

- Ты на Бога надейся, а сам не плошай! –

Поучал меня кто-то в ночи.

Я ему – уходи, я ему – не мешай,

Я ему – сам-большой, не учи!

- Не торчи на печи, ты в судьбу облачи

Всё, что сделать душе невтерпёж.

Вот тебе мастерок, вот тебе кирпичи,

Вот замес, вот готовый чертёж!

На окошке моём пробуждалась герань

И тычинки втыкались в рассвет…

-Эка рань, - я подумал, - и буркнув: «отстань!»,

Пожалел, что булыжника нет.

Он мне снова про то же: беда-лебеда,

Мол, судьбы зарастёт огород,

И чего-то про счастье – что жизнь – лепота,

А во мне, де, мозгов укорот.

Разве кто заставляет нас силой

Делать глупости там или сям,

И молитву - «спаси и помилуй»

Всякий раз возносить к небесам.

- Вы чуть что - сразу к Богу без лишних затей,

Будто он вам приятель, сосед.

- Да тебе-то чего, что прилип, как репей?

Что встреваешь в мой дух, мыслеед?!

От настырных советов я в дым изнемог,

Я вскричал, шаря туфлю рукой:

- Да, в конце концов, чёрт возьми, кто ты такой?

И в ответ прогремело:

- Я?

Бог!

А что бы делал Пушкин

На фоне революции?

Когда пускали юшку

И шили резолюции?

Праправнуку арапа

Страшней сатрапа РАППа!

Супротив аморалок

И всяких уклонистов

По части персоналок

Был наш ЦК неистов.

Ну, в рассужденье фрака

Бард был весьма опрятен,

Но поглядим, однако,

Как в смысле белых пятен?

Не оттого ль нередко

Внук пел про Ганнибала,

Чтоб про прабабку предка

ЦК не угадало!

Во дни большого шмона

В ставке Соломона

Не от царицы ль Савской

Пошёл тот крестник царский?…

Ну, наша песня спета:

Всем, кто еврей, капут!

Но почему поэта?

(Нет, ну за что поэта?)

Ужли его анкета, -

Скрывала пятый пункт?!

С метлой, ещё не скоро классик,

чужой среди чужих в стране,

стоит, – клонясь – ничем не красен,

пока не к стенке, а к стене.

Что может, собственно, Платонов? –

Мести-грести придворный двор

и, ниц склоняясь у газонов,

не видеть избранных – в упор.

Ласковый голос и тихий у дочки,

Песню поёт и глядит на отроги:

«На речке, на речке, на том бережочке

Мыла Марусенька белые ноги».

Над домами небес антресолью

Пролетел, догорая, болид…

Покрывается память мозолью

И теперь только в песне болит.

Кто на Волге, кто на Буге

Находил себе постой…

Циолковский жил в Калуге,

Возле Тулы - Лев Толстой.

Пусть, конечно, не в пещере,

Но, опять же, не в Москве,

Паустовский жил в Мещере,

При зелёной мураве.

Отыскав Пегасу стойло

Вдалеке от столбовой,

В Пярну жил Давид Самойлов,

Знаменитый тёзка мой.

В деревушке, - дай Бог имя! –

Жил писатель Казаков,

Трезв рассказами своими,

Хоть и пил не молоко.

И все эти веси-дали

На окраинах зарниц

Всем великим не мешали

Обходиться без столиц.

И различные миряне

Ото всех земных сторон

Ясно, к Ясной шли Поляне

И к другим Пенатам, - в плане:

Раз отшельник, то канон

Требует отдать поклон.

А ко мне не рвутся шефы,

Где же их традиция?

Ведь и я - живу в Беэр-Шеве,

Тоже ведь провинция!

Впрочем, правда, чо им чалиться?

Сходство эти и кончается.

Выбирать – не в цель палить с бедра.

И не раздавить втроём пол-литра…

Зла, густа, вязка эт сетера

Жизни заскорузлая палитра.

Вождь давно не думает за нас,

И когда приходит час недужный,

Или лёгкий час, - слуга послушный,

Нас к барьеру требует компас.

Каждый выбирает по себе

Встречи, собутыльников, застолье,

Трубку мира, или мир дреколья

Каждый выбирает по судьбе.

Плыть к материку, грести ли к рифу;

Тему, содержание и рифму,

Как и лаз в житейской городьбе, -

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе

Шлёпанцы, диван или пижаму.

Шлюху, недотрогу или даму, -

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе

Паруса, команду, капитана,

Дольник, биографию, каблана –

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе:

Влезть ли в склоку или двинуть мимо,

Быть холёным или быть ранимым, -

Каждый выбирает по себе.

Спутника, попутчика и друга,

Свист Норд-оста, иль жаровню Юга,

Угол или квадратуру круга, -

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе

То, во что он взгляд свой упирает,

И игру, в которую играет,

Каждый выбирает по себе.

День наш то, как гул в печной трубе,

То – губной гармошкой на губе…

Каждый выбирает по себе

Для любви лежак, черпак к обеду,

День недели – вторник или среду,

Каждый выбирает по себе.

Мотив любви!…Прилип к устам он…

Никак его не отлеплю…

Мурлычу: Юра Арустамов!

Люблю тебя, и это «лю»

Я уважением дуплю.

Люблю стихов твоих орнамент,

Твой профиль а-ля Билибонс,

И твой кавказский темперамент,

И твой израильский прононс.

Природа всем тебя ссудила:

Ты гармоничен, как романс.

Тебе стихов подвластна сила,

И контрданс, и преферанс.

Люблю твой стих с его тоскою,

Где он то дерзостен, то строг,

В нём всё прочтёшь, что за строкою,

А кое-что и между строк.

Среди людей щукообразных

Высок души твой кредит!

Так много в жизни громогласных,

Так молчаливых дефицит!

Но как случилось, Арустамов,

Что твой не зрел я парус тама?

Скажу и завтра, и теперя,

Что миг, где жил ты без меня,

«Я ощущаю, как потерю,

Из жизни выпавшего дня».

(Я слямзил две строки крутых

Не для тебя, а для других,

Поскольку некие другие

Возможно, слышат их впервые).

Дай, обниму тебя с размаху

Во весь обхват пегасьих крыл!…

Жаль, что сподобившись монаху,

Ты жизнь свою уединил

В непредсказуемом пространстве

Не вычисляемых квартир

В убранстве, как в протуберанстве,

Из рифм, лелея личный мир.

Где ты блуждал, с кем выпивал?

С кем свои песни распевал?

С кем поднимался ты в дреколье?

Кто разделял с тобой застолье?

Подобно сказочному духу

Ты был закрыт для наших рыл…

Так выпьем, Юра, за Илюху,

Который нам тебя открыл!…

Цветаева драила плошки в Елабуге,

Платонов метлою на хлеб наскребал

И Рубина Дина, не брезгуя, в лабухи

Подельчиво шла - за презренный металл.

Во все времена у набобов в пиру

И слово, и песня не ценятся дорого,

И я, пусть немного отпущено пороха,

Так же с пером моим не ко двору.

Но нет во мне злости и зависти к выгоде,

И я, то и дело, сверзаясь с небес,

В атаку на мусор, амбиции выкинув,

Шагаю со шваброю наперевес.

Страны уроженцу – надменному сабру

В упрёк не поставлю чужую вину,

К перу приравняв, где метлу, а где швабру,

Я чищу, и чищу, и чищу страну.

Не знаю я, в чём состоит мессианство,

Но в случае нашем по воле верхов

Мы призваны сделать святое пространство

Свободным от мусора и… от стихов.

Бреюсь, бреюсь, бреюсь…

На щеках моих щетина,

Как стерня на поле чёрном,

Дыбом колющим стоит.

Бритвою-сенокосилкой

По щекам остервенело

После лезвием – двойное! –

Новым трижды прохожусь.

Я сегодня б мог не бриться

Ведь суббота, и я дома,

Отдохнуть вполне могла бы

Морда моего лица.

Но спешу я на свиданье

На желанное свиданье:

Мы не виделись сегодня

И не встретились вчера.

Нынче будет наша встреча,

Замечательная встреча!

Я войду и на пороге

Враз увижу ползуна.

Внук ко мне протянет руки,

Он щекой к щеке прижмётся

И небритая ворсинка

Его не уколет.

Что знаем мы о Сущности вещей?

Она – в игле, что скрыл в яйце Кощей.

Яйцо ж лежит за тридевять морями,

И путь туда пролёг во тьме ночей.

И что тот путь, коли стезя с порога

Оборвана, как жизнь без эпилога?

И Сущность та, - я слышал сам от гнома, -

На кончике иглы,

а кончик сломан.

Ах, соловей! Он пел такое,

Про что и Бог не знает нот!..

Листва кружила над покоем

И замерла, прервав полёт.

И речка плыть остановилась

И встали в небе облака…

Дорога, что излукой вилась,

И та спрямила берега.

Ах, он не просто пел да щёлкал!.. -

Узоров звон и трелей бег

Сплетал из серебра и шёлка

Дубравы Моцарт и Сольвейг.

И гости замерли на даче,

Забыв, зачем горит звезда,

И видя, как над песней плачет,

Тот, кто не плакал никогда.

О, этих слёз благоговенье,

Про что – ни словом, ни резцом

Не скажешь. Перед чем мгновенье

Началом стало и венцом.

Так безнадёжная потеря

Вдруг вновь душой обретена.

Так снова хочется поверить

В то, в чём разверилось сполна…

…Хозяин дачи млел в покое…

Сидел. Блаженствовал молчком.

Желудок тешил балычком.

И вдруг спросил гостей: - Изгои,

А кто из вас едал жаркое

Из соловьиных язычков?..

Поверьте, я очень старался,

Я вылизал всё, до пылинки,

Я даже пылинку вымыл,

Чего не делал никто.

Когда явился хозяин,

(он пришёл принимать работу)

Протирал я промежность двум сукам,

Холёным стражам его.

Они стоят в кабинетах, -

Дог, с телёнка размером,

Блестящий, с отливом загара,

И борзая, поменьше, в углу.

Стоят, пугают клиентов.

Не сразу поймёшь, что из бронзы.

Такая причуда у босса, -

Держать железных собак…

Хозяин прошелся по залам,

Придирчиво всё одобрил.

И вдруг вскричал, возмущённый, -

А это что за пятно?

Он не любит, чтоб дважды,

А тут повторил и трижды:

Велел взять скребок и швабру

И снова врубить пылесос.

И скрёб я, и соплом вгрызался,

Царапал и ногтем, и пальцем,

Но белое так и осталось

На тёмно-красном ковре.

Хозяин впал в раздраженье,

Велел мне прочь убираться,

И я ушёл, размышляя, -

Неужели даст мне расчёт?

Но как объяснить тупице,

Что даже ему, самодуру,

Не подвластен солнечный зайчик,

Не подвластен! И всё!

И всё!

Не я, а мною запрягали

Семейный радостный возок,

И дружно все в него сигали,

Кто мог идти, и кто не мог.

Был неумел, но строг возница,

И в гору гнал, и под уклон,

Когда же вырубался он,

То часто я, един в двух лицах,

Бывал и конь, и коногон.

Я был и гладкий, и шелковый,

Но даль тоской изъязвлена,

И сбиты в кровь мои подковы,

И стёрты холка и спина.

Эх, разогнаться б в три аллюра,

Да в три креста, да в стенку – хрясь!

Да так, чтоб затрещала шкура,

И связь времён оборвалась…

И пусть сочится сукровица,

Да распадается душа…

Со мной с последнею зарницей.

Придут проститься кореша.

Покроют круп коня попоной.

И вслед споют за упокой,

Как молодого коногона

Везут с разбитой головой.

Вышла из бассейна. Прямо на бикини

Натянула форму. Скромный, отвернись! -

Пятна полушарий на груди богини,

Пятна полнолуний -

Словно лепки фриз.

А за миг до мига, гибко и степенно

Из воды всходила, ослепив рассвет…

Говорят, так было, где морская пена,

Дерзкое сравненье? Но другого нет!

Не волной играя, галька шелестела,

И не ветер с моря подавил свой вздох, -

То братва глядела вслед остолбенело.

И я тоже, грешный, не смотреть не мог.

Нет, не уступала той, другой Венере

Ни лицом, ни жаром бёдерных излук.

Только той, безрукой, можно в полной мере

Было быть, а этой… – ей нельзя без рук.

Мало ли какие у красоток цацки…

Этой нужны руки, чтобы всё впопад:

Брать одной рукою - вещьмешок солдатский,

А другой рукою – УЗИ, автомат!

Бог сердце мне дал, но единого мало:

Одно, без подмены, тягло.

Оно и любило, оно и страдало,

Писало судьбу, что мне жизнь диктовала,

Без черновиков, набело…

Ах, если б имел я три сердца-кресала,

Считал бы, что мне повезло:

Одно бы любило, другое – страдало,

А третье бы просто жило.

Не очень веря в тишину,

Граница шума сторонится,

Но окулярами бойницы

Она приветствует весну.

Здесь всесезонный мин посев,

И блокпостов стальные трисы,

И на нейтральной полосе

Шестиконечные нарциссы.

Праздник детства – сады да баштаны,

И - фортуной южных даров –

Золотые звёзды каштанов

В колдовском аромате костров.

Их, - любви горячие знаки, -

Раздавал я, за горстью горсть.

Не с того ли в любой ватаге

Я всегда был желанный гость.

Пусть наивный и голоштанный.

Чуть блаженный, что твой монах,

Я дарил вальяжно каштаны

Тем, кто был всегда при штанах.

Хитрованам всегда казалось.

Что мы слугами к их двору…

Пусть казалось, - скрывая жалость,

Я подыгрывал в их игру.

Не хвалюсь крутым бескорыстьем,

Не заслуга дня, что он день,

В мире юрком, шустром, искристом

Есть такие, кто любит тень.

Как понять, что не жаден ливень,

Что щедра на влагу река,

Что дарящий чудак счастливей

Одаряемого чудака.

А каштаны жарят не боги.

И, таская их из костра,

Я в ладонях прятал ожоги, -

Донкихотом любви и добра.

Нам судьба сулит перемены.

И надежд привычный парад,

Поселяет в краю Ойкумены

Новый взгляд на людской расклад.

Но, меняя годы и страны,

Я для тех, кто ловок, как спрут,

Продолжаю таскать каштаны

Даже там, где они не растут!

В лице золотистою рыбкой

улыбка, как чудо, сверкнёт!

Встречайте пришедших улыбкой!

Спешите! (Притворство – не в счёт.)

Пускай вы нагружены кодом

забот, как двугорбый верблюд,

забудьте про ваши заботы, -

вам ангелы ласку зачтут.

Обложен угрюмою данью

ваш гость, деликатно дыша,

смолчит. Но печальною гранью

его заостриться душа.

Быть может, он вам, как смятенье.

надежду последнюю нёс

и вашим сердечным мгновеньем

в нём всё б, что тонуло, спаслось.

А вы… вы не двинулись с кресла,

вы сухо кивнули ему,

и в нём ничего не воскресло,

и канула искра во тьму.

Спешите, спешите, спешите.

Делитесь душевным теплом.

Спешите, спешите, спешите, -

не будет ни до, ни потом.

Настанет недужная старость,

грядёт суетливая прыть,

и всё, что в душе залежалось,

захочется вдруг раздарить.

Но там, в торопливости зыбкой,

к сомнительным целям спеша,

другие пройдут без улыбки,

и не разомкнётся душа.

Откуда, с какой подготовки

узнают, что встарь на земле

улыбка была, как стыковка,

дрейфующих душ-кораблей?

Зачем стремимся в иные дали?

Чего мы в далях тех не видали?

Там, впереди, нас никто не ждёт, -

Но сладко думать наоборот.

В блаженном трансе, в слепой нирване

Я рвусь из быта, как бомж из рвани.

Кому – работа, кому – зевота,

А мне охота – до Нетивота.

Там, слышал, снята на счастье квота.

И будто кто-то там ждёт кого-то.

Стою не в Лиме и не в Корее, -

В небрежном темпе переминаюсь,

Здесь ездят мимо одни евреи.

Стою на тремпе и дурью маюсь.

Вот бы не думал, что мне – не климат,

Что все евреи, и каждый – мимо.

Ведь мне всего-то до Нетивота

И Нетивот-от он рядом, вота.

Тут между небом и мной – не крыша,

Тут между небом и мной – жаровня,

А я, ведь, братцы, с Урала вышед,

И местным кожа моя не ровня.

- А вы случайно не с Нетивота?

Спросил кого-то… В ответ – зевота.

Я умный, гордый, друг Ипокрены,

Но – мимо «форды» и «ситроены».

Погоду грею. Непостижимо:

Алё, евреи! Пошто вы мимо?

И завожусь я с пол-оборота:

Ну, ведь не лопнет у вас рессора!

Я здесь топчуся уже семь сорок,

А Нетивот-от, за сопкой, вота!

Мне виден город с моей высотки…

Земное нечто в туманной дымке,

Машины мчатся. А в них – красотки.

Израильтянки, ерусалимки!

Одна взглянула, чуть тормознула,

Глаза – два дула. Меня как вдуло…

Но к ней с прикидом, кто пошустрее:

Они такие. Они евреи.

А мне ведь тоже до Нетивота,

…И я решаюсь: вперёд, пехота!

Почти беспечный, от пут свободный,

Ни лживых шефов, ни тёмных льгот.

Иду тропинкою нетивотной

И мне зелёный на Нетивот!

Зачем стремимся в чужие дали?

Как будто где-то нас ждут медали,

Как будто жизнь нам заплатит пени

За ожиданье и за терпенье.

- Возлюби вот его,

Как себя самого! -

Как себя самого?

И всего-то? – Всего!

А ещё? - Вот того,

И вот этого,

И - воспетого,

И - отпетого.

Как себя,

Возлюби ближнего,

Вот завет и наказ

Всевышнего.

Как себя?…

- Как себя!…

И леплю я себя

И луплю.

Но любить не могу,

Не люблю!

Да и что мне любить

Угрюмого.

Молчаливого

Да печального,

Доживающего

Без юмора

До конца своего

Банального…

………………… .

«Как себя самого?»

Как себя самого!..

А себя самого

Я ж не очень… того…

Нас не разбудят более

праздники

буден.

Кончились чуда.

Чуда больше не будет:

Цветик-самоцветик пожух и осыпался.

Золотую рыбку поджарили на сковородке.

Мальчик-с пальчик стал домушником.

Золушка устроилась в массажный кабинет.

А Старик Хоттабыч подался в моджахеды.

Обрыдел мне прогулок пост,

Дворов маршрут постылый.

И я ушёл туда, где мост

Нацелился в пустыни.

Многоэтажки за спиной

Тревожно вслед глядели –

Им ведомо – за Неве-Ной

Конец цивильной цели.

И по шоссе, что в никуда

Ведёт, - здесь это часто, -

Я шёл, минуя города,

Где окопался частник.

Пустыню сменят пустыри,

А пустыри – пустыня,

И к ночи лезвие зари

Метафорой застынет.

В зыбучем мире поплавок,

Я плыл, безадресный ходок,

Когда же шаг мой изнемог,

И я уткнулся лбом в отрог,

И погасил созвездья Бог

Последние, -

Из мрака,

Из ничего,

Явился друг,

Я здесь живу, сказал мне друг,

Пойдём ко мне, сказал мне друг,

Ты, брат, устал, однако…

И был ночлег при холодке,

И стопка, и закуска,

И тишина накоротке,

Как пёс у ног этруска.

И был я частью бытия

В тот миг мой не убогий…

Как хорошо, что есть друзья

В конце твоей дороги.

У друга, моего седого друга,

Скончалась тихо старенькая мать.

Ушла туда, откуда не позвать

Теперь её. Где слепо всё и глухо.

Казалось, что уж… - прожит век немалый,

Казалось, нет естественней конца…

Но как рыдал он! Как, друзья, рыдал он,

Не пряча слёз, не отводя лица.

Мой друг хирург. Он видел всё.

В тельняшках

Матросов в разбомблённых поездах…

Бинт, как бушлат, рванувши нараспашку,

Хрипел братишка на его руках…

…Обманчив мир больничного покоя,

Там кровью пишет жизнь стальной стилет.

Там тридцать лет на белом поле боя

Врач в поединках, где дублёра нет.

Там чувства прячут за семью замками,

Расходуя скупее, чем бальзам.

Там сдержанность, воспетая веками,

Познала цену крови и слезам…

… Мой бедный дух безверием стреножен…

Но этот жёсткий мир не безнадёжен:

Я видел, как над матерью своей

Рыдал навзрыд мужик, седой еврей.

Красивая!.. Я целый час

Гляжу на женщину в трамвае,

И не слежу, куда кривая

Меня ведёт на этот раз.

Давно бы надо выходить,

Но позабыты все без счёту

И остановки и расчёты,

И – прервана земная нить!

А ей, красивой, хоть бы что!

Чуть отрешённо, как мадонна,

Плывёт над бытом монотонным

Недосягаемой мечтой.

Стою, бесплотен и рассеян…

Чего мне сердце настучит? –

Пустырь ли розами усеять?

Махнуть ли на далёкий Север

Или немецкий изучить!

Да и вообще: как дальше жить?

Я б и кондуктору сказал,

Я б и начальству нафискалил:

Ни за какие чтоб глаза

В трамвай таких вот не пускали!

Я слышал – мост шепнул реке:

Не верь, что сердце в куржаке!

Гирлянды эти – серебро!

Я для тебя берёг добро.

Куда струишься ты? Постой!

Я всей распахнутостью –твой!

Но шепчет речка: «Седина!

Я в молодого влюблена!

За поворотом, в паре вёрст

Встал в полный рост ажурный мост!

Я и во сне и наяву

В его объятия плыву.

Ну, что ж, валяй, счастливый путь!

И мост упрямо выгнул грудь.

Он сам бы, преданный реке,

За ней пошёл бы налегке.

Но знает, что и тот, другой,

Дугой не дрогнет над рекой, -

Мостам никак нельзя в бега:

Без них кто свяжет берега!

Если б мне сказал волшебник:

Назови одно желанье

– И оно свершится!

Что бы,Что бы я сказал в ответ?

Я сказал бы: дай в награду

За любое испытанье

Пережить мне снова утро

В восемнадцать бывших лет!

Я прошёл бы на рассвете

Старым Визовским бульваром,

Бескорыстный, беззаботный,

Беззаветно-молодой,

Я б опять влюблялся в ветер,

В звон трамвайный, в сталеваров,

В пар белёсый, в шелест вёсел

Над бестрепетной водой.

Вы, наверное, поймёте:

Это – как весна по жилам!

Как мелодия, в которой

Всё понятно и без слов.

Всё, как тайное признанье,

Где про что б ни говорили,

И про что бы не молчали,

Всё выходит - про любовь!

Я искал на кладбище еврейском

Тот последний на земле приют,

Где живых, как на плацу армейском,

Неживые поимённо ждут.

Время щедро к небу всходы мечет.

Вот, неприхотлив, как тамариск,

На краю пустынного безречья

Тихо вырос новый обелиск.

Что поделать, все мы канем в тленье,

Не доделав, кто избу, кто стих,

Оставляя наши сожаленья

Вам, как будто мало вам своих…

Потеснится и для нас планета,

Лишь сойдём с орбиты на витке,

Только жаль, что не венок сонетов

Ляжет на прощальном бугорке.

Времена не лечат, а калечат,

- Пропускают через жернова,

Наши расставания и встречи,

Речи, недомолвки и слова.

Где теперь ни доброго, ни злого,

Друг лежит. Молчит, и не молчит…

Он знавал глагол живого слова, -

Мог им жечь, и мог других лечить.

Раненный, изрезанный, - обрыскан

Ветрами Гулага, Он причал

Мог бы обрести под обелиском

На земле своих однополчан.

Дней ячейки, как сквозные раны,

Все навылет, и другой страны

Заполняем рваные прораны

Строчками, что им сочинены.

Пел он о долинах и о взгорьях

Северной и средней полосы,

И не рифмовал впустую горе

С морем – для изысканной красы,

Все глаголы, как им полагалось,

Падали взрываться и стихать,

И склонялось время, и спрягалось

По законам русского стиха.

Всё успел он. Всё, что надо, спето.

И судьба поверена в строке.

Но печаль моя на поводке:

На могиле русского поэта

Надпись не на русском языке.

Я верил в «можно» и верил в «нельзя»,

И в заповедь «не солги».

У меня, Слава Богу, были друзья,

И слава Богу, враги.

Дружба, к твоим припаду ногам

За то, что верной была.

Спасибо тебе! И – спасибо врагам

За мудрость уроков зла.

Я кончил тем, с чего вышло начать:

Не менять на шестёрки ферзя.

И не быть трепачом, где надо молчать,

И кричать, где молчать нельзя.

Салют, ностальгия! Тебя хвалю

Не за то, что позволила выжить,

А за то, что открыла мне: я люблю

Сильнее, чем ненавижу.

Здесь засушье царит, здесь безводье вокруг,

Здесь за год не дождёшься и капли дождя.

Но из дома мой друг всякий раз выходя,

На себя надевает спасательный круг.

Вал девятый встаёт за квартирной стеной,

В перекатах житейских засаду тая.

Друг боится, – накроет житейской волной,

И душа захлебнётся в волнах бытия.

Вот опять я гляжу: подавляя испуг,

На крыльце он влезает в спасательный круг.

Беззащитный, как в бурю скорлупка-челнок,

Погружает себя в пешеходный поток.

Я бы тоже, как он, не чурался лихвы.

Но я дома безвылазно, день изо дня.

За порог – ни на шаг! Потому что, увы, -

Износился спасательный круг у меня.

Уж не дождик ли ходит по крыше,

Ищет жёлоб себе и стреху?

Нет, дождём небосвод и не дышит, -

Просто чьи-то шаги наверху.

На последнем прижизненном раунде

Поселили меня в андерграунде:

Что ж, полезно поближе к земле

Стать в предчувствии жизни во мгле.

Гости разные валят к нам валом,

Называют подвал мой подвалом.

Только словом таким и в похмелье

Не унижу своё подземелье.

Андерграунд! Отшелья сторонка…

Как ограда – решетки гребёнка.

И ни грома извне, ни свирели…

Здесь меня, как солдата воронка,

Жизнь хранит от житейской шрапнели.

На прищепках душа моя сушится,

Сном последних иллюзий дыша,

На припёке – надежд моих лужица,

Бытие истекает, шурша.

Нет, подземьем меня не обидели,

Предваряя последний исход…

Мы, чем ближе к последней обители,

Тем обыденней к ней переход.

Там, корней первородных касаясь,

Я, с ладошкой под правой щекой,

Как на тихих гравюрах Красаускаса,

Обрету тишину и покой.

Станет ветер мне петь свои гаммы.

Будет вечность звучать на слуху…

Лишь не топайте сильно ногами,

Те, которые там, наверху.

Есть у сонета несколько примет.

Обычно пишут о любви сонет.

А если, скажем, нет любви? – То нету

И повода – терзать струну сонету.

Привыкнуть можно ко всему:

Жить на Таймыре и к Крыму,

С хамсином сжиться и с бореем,

А если волю дать уму,

Привыкнуть можно и к евреям.

Братва его хвалила, - не ругала,

Преподносила юбилейный хлам,

Чтоб фиговым листочком мадригала

Он смог прикрыть свой графоманский срам.

Царь – любил колоть дрова,

Ленин – в шахматы сражаться,

Сталин – мякиши катать

И пулять в знакомых женщин.

Если б каждый из вождей

Отдавался б увлеченью,

Про политику забыл,

Вот тогда б мы жили славно.

Было б много-много дров,

Много шахматных этюдов,

И кокетливые дамы бы в политику не лезли.

Подлеца мы приголубим,

Молодцу же – врежем в глаз. –

Мы не очень в жизни любим

Тех людей, кто лучше нас .

Не знаю я, что лучше, а что плоше,

И что важней – натура или грим.

Другим ли помогать в их трудной ноше,

Или не быть обузою другим.

Всё в жизни к примитиву сведено,

И, зная это, мы судьбы не взыщем.

Когда, увы, кончается вино,

Становится закуска просто пищей.

Условия жизни у нас теперь - во!…

…Да жить-то осталось всего ничего…

Лихих да убогих

Нас много у Бога,

И просим мы Бога

Судить нас нестрого.

Нечаянно, в шкафу забытом,

Где завалялся старый плед,

Нашёл я деньги – радость быта!

И в том – науки яркий след.

Я знал, что деньги где-то дома.

Но лишь войдя в режимный ряд,

Я вычислил путём бинома

Экстраполируемый клад.

Два ящика я вскрыл подспудных,

Решивши: клад – в одном из двух!..

Вот «сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух!»

«Храни меня мой талисман!»…

И я купил себе наган.

Уже два года мне не снятся сны.

Границы дня и ночи снесены,

И то, что раньше было только сном,

Теперь кошмарной явью стало днём.

«Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдёт»…

Ах, мне эти страсти не внове:

Девиц таких – невпроворот.

Я сам романтизму напарник!

Но справятся в жизни ловчей

С горящей избою – пожарник,

С конём, если взбрыкнет, жокей.

Уж если возникнет красотка,

То, выйдя в манто из ворот,

Пусть дуриком в пламя не прёт,

И лошадь не бацает плёткой.

А пусть улыбается кротко

И мимо, как лебедь, плывёт!

«Быть знаменитым некрасиво»…

Погудка эта не про нас:

Как к липким скалам Куросио,

К нам льнёт тщеславье всякий раз.

Я с этой женщиной едва знаком.

Но с ней меня молва соединила.

Как будто что-то между нами было…

Как будто с нею где-то мы вдвоём…

Сплетя в один клубок влеченья двух,

Меня героем страсти сделал слух…

Ах, зря молва альковная кружит! –

Я не был с ней! Но этот слух… мне льстит.

Бабья нежность такова:

Друга милого сперва

До инфаркта довести,

Чтоб потом его спасти.

То упрёки, то попрёки, то намёки, то наскоки…

Как, мой друг, несправедлива и сурова ты ко мне!

И сама не вспомнишь после, что дало к придиркам повод.

Ах, твоя пристрастность, крошка, стоит критики вполне!

Что с тобою справедливость рядом и не ночевала,

всем известно! Но - добавлю, зная тайно жизнь твою.

Были, были исключенья. Ночевала, ночевала!

Ночь… Я – рядом… Покрывало…

Впрочем, как это бывало, Я, пожалуй, утаю…

Обманчива слов лучезарность.

Беги графоманов, педант!

Любить – это тоже талант,

И много влюблённых – бездарность.

Ивановых на Руси,

Как в консервах иваси.

А поэтов-то всего – двое.

Из двоих не соберёшь даже оргий,

Хоть они и Всеволод да Георгий.

Тем хорошо, кому нашепчет Бог

Хотя бы несколько, но вдохновенных строк.

А как быть тем, с кем благодать в размолвке?

– Держать перо на дальней пыльной полке,

И не валить на плечи хрупких муз

Своих потуг косноязычный груз.

Чтоб говорить – дождаться бы сперва,

Когда в глубинах вызреют слова.

А если в голове одна полова, -

Не шебарши пустым случайным словом, -

Пусть отдохнёт от звуков голова!

Чем вдохновляться? Утренней росой?

Или невинной девичьей косой?

Но здесь роса – лишь для колючек пища.

Что ж до невинных – их с огнём не сыщешь!

Зачем над строчками стихов

Я сиживал до петухов,

И в гору слабыми руками

Таскал свой неподъёмный камень?

Ах, муза, чем утешусь тут?

Кому мой груз на плечи? –

Писать стихи – тяжёлый труд

Но и читать – не легче.

На углу стоят поэты, -

Все обуты, все одеты, -

Тянут руки – просят темы,

Просят рифму для поэмы. -

Ну, подайте, ради слова,

Кто на доброту горазд!…

Но прохожие сурово

Смотрят мимо, хмурят брови,

И зловредно непутёвым

Отвечают: - Бог подаст!

Если по сусекам и амбарам

Пёрышком легонько поскрести,

Скоро прискребешься к строчкам старым –

Где на оду, где на акростих.

Вот и мадригал, а вот набросок –

Проба суетливого пера…

Изменяет нам волшебный посох,

Выдавая требу на-гора.

Если по амбарам и сусекам

Пёрышком дотошным поскрести,

Обнаружишь слог – отстои века, -

Робкий поиск, пробный шаг и стиль.

В глубине столов шуршат поделки, -

Там лежат, потуги погребя,

И о славе суетной скорбя,

Два сонета в честь какой-то девки,

Рядом с эпиграммой на себя.

Ах, стишок! Ты то искришь, то шаешь…

Разница в обличиях проста:

Про другие ничего не знаешь,

А про эти знаешь, что туфта.

Но дитя родное не угробишь, -

Хоть и без талантливых одежд –

Пусть живёт нечаянный поскребыш

Сладким утешеньем для невежд.

Как случилось так, что влип ты

В этот сладенький пейзаж,

В эти пальмы, в эвкалипты,

В этот райский антураж?

Где извечная отмычка

К непредвиденным замкам,

Друг спасительный – привычка

Не помощник в жизни нам.

Там, где омуля мелькала

Тень, и облака лакала,

Ночи лак стекал в лекало

Целулойдного Байкала.

Это синее зерцало

Ничего не отрицало, -

Ни звезды, что в нём мерцала.

Ни осеннего сусала…

А Сибирь воды алкала

Чистой, как и я алкал,

Луг из синего овала

Пил и мне поднёс бокал.

Утро в омут луч макало,

Трепетал любви накал,

Лаской скулы скал смыкало,

Где прибоя пел вокал -

Гаммами наскальными

Отзвуки Ла-Скальные.

Тренькали в бокалики

Хрусталём байкалики...

Давай, дружище, двинемся домой –

Для добрых дел дарованы дороги,

Досуг досад достойно делят дроги,

Да Довганя добыток даровой.

Достанет дням докучливых дилемм

Давай для донных дум дрожжей добудем, -

Дадим другим дарить двузначный дубль:

Дары дерюг, да дуги диадем.

Был катар у поэта

И мегера жена.

Разве это диета? –

Ни любви, ни вина.

От такой от диеты

Какие стихи?

Всё на свете поэту

Казалось плохим.

И закат не в закат,

И загад не в загад,

И подарки не впрок,

И с горчинкой медок.

И с другой не изменишь, разве

Катар предпочтёшь язве.

Все богатства наши – от женщины.

И бедность наша – от женщины.

И сила наша – от женщины

И честь, и бесчестье – от женщины.

И от женщины – слава-бесславие,

Если жизнь твоя, скажем, роман,

То и правда в нём, и обман, -

Это ты, а жена – заглавие.

Начинается стихосложение

С трубадурного музам служения,

И стараются в медь трубадуры,

Забывая, что трубы-то дуры.

Чем жена у поэта мегеристей.

Тем стихи получаются херистей.

Берегите, товарищи, нервы,

Не женитесь, поэты, на стерве.

По ошибке, быть, а, может, с тоски, -

До странички чтоб была сожжена,

Мужа рукопись – поэмы листки

Сходу бросила в полымя жена.

Муж вернулся через час, али два, -

Как узнал, так мат во все этажи!

Глянул в печку – всё, сгорели дрова,

А поэма – эвон, глянь-ка: лежит!

Рукописи, - не горят, говорят,

Только всё это враньё без узды.

Аккуратно так горят все подряд.

Кроме тех, в которых много воды.

Вот, говорят, ни дня без строчки,

А мне милей всего отсрочки.

В них утешенье, что пока

Ещё не вызрела строка.