Заколдованное счастье

На перекрестье двух дорог,

Земля,

Перед тобою каюсь,

От бед твоих не отрекаюсь,

Прими же сына на порог.

Мы что-то потеряли все,

Тебя покинувшие в горе,—

И тот, кто властвует на море,

И тот, кто строит на Чусе.

Ушедшие судьбу пытать,

Перед тобой мы виноваты.

Грядет священный час расплаты —

Ни вволю есть,

Ни в меру спать.

Он ждет,

Придет тот день вчерашний,

Посмотрит пристально в глаза:

Разбудит голос талой пашни,

И, ослепив,

Прозрит гроза!

Возьмет всего,

Насквозь проймет

Тебя

Забытыми ветрами.

Увидишь сам, что век не тот

С его неновыми делами.

Тогда ты, может быть, поймешь

Упрек родительницы кроткой,

Что без тебя растила рожь

И коротала век короткий.

Ведь ты забыл, как держат косу,

Не говоря уж об ином,

И двадцать лет не кажешь носу

В осевший под березой дом.

Немалый срок.

Решений тьма,

Романов — и того не мене,

Но ни решенья,

Ни тома

За плугом стариков не сменят.

И нам придется дать ответ

За все погибшие колосья,

За «королеву поля» —

Гостью,

Что насаждали столько лет;

Понять самой вины причину,

Зазря не пригревать хулу

И все принять,

Как должно сыну:

И равнодушье, и хвалу.

До соседнего села

Через рощу

Мне ходить бы на блины к тощей теще:

Шалью шелковой

Болезную одаривать.

Под наливочку неспешно разговаривать.

И не знать бы ни беды, ни тревоги,—

Чтоб молодка завсегда на пороге.

Будь с покоса ты, с похмелья, от собранья,

Чтобы Дарьюшка —

Сплошное пониманье:

До полночи дожидалась бы встречи,

Ни словечком супротив не поперечив.

Да и я уж радость-женушку пестовал бы,—

Обходился б не как с бабой,

Как с невестою…

Спохватился я от дум —

Коченею!..

А совсем недавно хаживал с нею —

С самолучшей на округу нашу девкой —

Да пошаливал под окнами припевкой!..

И с чего бы вдруг ко мне охладела?

Я до ней,

А у Дарьюшки — дело:

То концерт,

То громкое чтенье,

То по Красному Кресту обученье.

Ох, не по сердцу мне Дарьины учения

Допоздна

У сельсоветчика Евгения!..

Иль позарилась на твердую зарплату,

Захотелось на готовые харчи?

Понаскучило вынянчивать лопату

Да выстаивать на зорьке у печи?

Или душеньку твою,

Душа-девица,

Соблазнило,

Подкузьмило в недород?

Как же мне-то быть веселым

Ухитриться,

Заявиться

Прежним гоголем в народ?!

Эх, не я ли

Первый парень на деревне,

Хоть с гармонью,

Хоть с саженною косой!

Ты ходила бы при мне под стать царевне,

На покатых —

С огнерыжею лисой!

Ничего, что трудодень не давит спину,

Нам уменья на житье не занимать:

Ремесло в котомке за плечи закину —

Словом-лихом попрошу не поминать.

Заявлюсь домой

Не с дохленькой зарплаты,

На плечах моих — похрустывает хром!

Захоти —

И выстрою палаты:

С топором-то

Посподручней, чем с пером.

Или, может, гармозень моя осипла,

Не сумеет отчубучить «скобаря»?..

И какого черта к этому прилипла? —

Ох, гляди, невеста,

Вышло б не зазря!

Мы еще тово Евгения спытаем:

(Не на слово —

На двужилистый кулак!)

Уж такая ли любовь его крутая,

Да и костью председателишко —

Как?

Шел деревней Первомай,

В красное одетый.

Хочешь — нет: воздымай

Метра в два портреты.

И неси свою беду

В святости иконной…

В сорок первый год иду,

Словно в боль влюбленный.

Не поплакаться иду,—

Чтоб, скулу спружиня,

Рассказать про ту беду,

Живу и поныне.

Пошуметь иной не прочь:

Мол, молился каждый

Тем портретам день и ночь

С суеверной жаждой.

Хоть ученый,

Хоть иной

Утвердитель смелый,

За широкою спиной

Прятаться не дело.

Говорил ты черта с два

В деревнях с народом,

Что концы сводил едва

Горе-огородом,

Что от дум темнел с лица,

Как под осень травы…

Мне те думы от отца

Перешли по праву.

А тогда?

Тогда-то что!

Двадцать лет — не сорок,

Жил я верой и мечтой,

Вспыльчивый, как порох.

День, как солнышко, горел

Дарьюшкиным взором,

И в обиде все же грел

Жарким разговором.

До портретов ли,

Когда

Сердце, ох, зашлося:

Думы душеньку — беда! —

Доконали вовсе.

Я от митинга — в кусты,

Будто бы по делу,

И наметом три версты —

Аж в ушах свистело.

Сердце — молотом в виски!

Хоть не дюже чинно,—

Сняв ботинки и носки,

Дую босячиной.

У деревни за гумном

На ноги — обновки.

«Сковырнешься кверху дном,

Супротивник ловкий!»

Возле лавки мужики —

Скинулись по малой.

— Примыкай, коли с руки,

Ты ведь свойский малый.

Отказаться не резон, —

Праздничное дело,

И к тому ж в душе трезвон:

Вот как накипело!

Хоть залить ее,

Спалить —

Лишь бы полегчало!

Только выпало подлить

Масла в то начало.

На траве на молодой

Знатное застолье:

Не холодной не водой

Заливаю боль я.

Всей закуски — огурец

Да одна хренина.

С третьей —

Тутошний кузнец

Сгреб за грудки сына.

Мужики промеж — герой:

Чуют даровую.

— На свово-то, ишь герой,

Ставь на мировую!

С той проклятой «мировой»

Мне бы в самый раз домой!

Да не тут-то было:

Не привык я к даровой:

— Дуй в ларек, Данила!

Пили,

Нюхали рукав,

Дымили самосадом…

Я, плечами поиграв,

Встал:

— Бывайте!

  Надо!..

На пригорке

Сельский клуб —

Хоромина нескладная…

— Дарья, Дашка,

  приголубь,

Мо-оя не-на-гля-дна-я!..

Мне в ответ —

Секут глаза:

Встречают, будто грешника.

И не Дарья —

  а лоза

Середи олешника.

Как ножи,

Зрачки грозят,

Студят незнакомостью…

Девки,

Бабы,

Мальцы —

В ряд:

Вся деревня полностью.

Возле Дарьи — как прирос —

Евгений приспособился.

А по мне — мороз, мороз! —

Ишь кого сподобился!

Ухватясь рукой за стол,

Похрустываю пальцами.

Гармонист щербатый пол

Выстеливает вальсами.

Разломились пополам,

Ахают малиновы.

Гонит ветер подола,

Ситцевы, сатиновы.

Выдаю земной поклон —

Лишь бы Дарью взять в полон,

Закрутить бы в огневой

Да из клуба вызволить,

На лужайке медовой

О сердечном выспросить.

Встал Евгений,

Голос — медь:

— Что ты прешься, как медведь?

Я к нему:

— О чем вопрос?..—

Кинул левой бровью,

Руку правую занес,

Этак — для здоровья.

Вот так раз:

Пластом лежит.

Дарья побелела,

В карих слезынька дрожит,

Горько, оробело…

Хоть хмельной,

Да понял я:

Дело, паря, полынья!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Молодик над пожней, будто коса

Звенящая над плечом

В ожиданье трав…

О боже!

О чем это я, о чем?..

Дымилась,

Ручьилась роса,

Лезвием поиграв.

Земля наплывала,

Текла под взмах:

Бескрайность и ты —

Один на один.

И этот захлеб высоты!

И кажется — счастье в твоих руках.

И ты —

У вечности сын!..

Хоть двадцать лет

С тех пор пронеслись,

Все не забыть

Того июньского дня:

Евгений и двое,

Будто коней покормить,

Завернули в луга,

Сказали: садись!

И ствол вороненый

Слепо глядел на меня.

Явь или сон?

Но верь — не верь:

Решетки ржа

Когтит голубень.

Слышно:

Протопают сторожа,

Пропорет молчанье скрипучая дверь…

И этак —

Который день!

А мне бы на волю,

С косой в луга:

Не ждет страда,

И рук нехватка.

За перекатом темны омута,

В полдень с жерлицами бы туда:

Щука теперь до жора падка…

Мне думалось:

Травы заждались меня,

Роняют росины,

Как слезы мужские.

Не знал, что Россия

В захлебах огня,

Военным набатом

Объята Россия!..

Клацнул, как выстрел,

За дверью замок —

Ударило светом

В глаза жестоко.

— Капут совьетам!..

Ты нам бы мог

Помогать очень-очень много!..

Сижу.

Глаза протираю:

«Брысь!..»

Добро бы Женька,

А тут почище!

Мерещится?

Вроде нет!

Откуда взялись

Эти

Кованые

Сапожищи?

Тянется

В рыжих волосьях рука.

Хлопает по плечу,

Как брата.

На вопросы молчу.

Гляжу на черного паука,

Рукав облапившего горбато.

А немец с ухмылкой

Богато сулит

За службу лакея

И деньги, и счастье.

«Шалишь:

И елеем,

И прочим я сыт…»

А сердце от дум —

На части!

Вали,

Подкидывай,

Не скупись,—

Будет тебе работа!..

Эх, недотепа, нескладица-жисть!

Мне бы лишь за ворота…

Елки чернеют копьями,

Целятся в месяц багряный.

Псковскими зыбкими топями

Шли партизаны.

Нянчить бы нам руками

Не автоматы —

Землю,

Песнями да стихами

Щедрость ее приемля!

Горько

В неполных двадцать

Отплакать и отсмеяться,

Тихому хлеборобу

В поле идти солдатом,

Пашни первую пробу

Брать не плугом —

Гранатой.

Давит на плечи доля,

Нет, не косой —

Прикладом…

Сердце гудит от боли:

Надо, надо, надо!

Что с нами завтра будет?

Видеть ли нам рассветы?

А по деревням люди,

Ближе которых нету.

Ночь тяжела в болоте.

Ночь добра на подходе.

— Доты! —

Шепот по роте,

Будто озноб проходит.

Хутор байнёнкой ветхой

Мне заслонил

Полмира,

Красной остался меткой

В карте у командира,

На сердце отпечатался,

Пулей ко мне посватался.

В горе

Россия суровела,

Взглядом строгим

Темнела,

Рвы и окопы строила,

Смелых вела

И несмелых.

Благословленным

Ярость

Круто вздымала жилы…

Лишь на последнюю малость

В ребрах бы стука хватило!

Только бы дотянуться

К доту

Ценой любою…

Сутки,

Вторые бьются:

Пятеро… трое… двое…

Эти минуты стоят,

Может быть, целой жизни!

Двое. Остались двое.

Благослови, Отчизна!..

В ярых отсветах черные кости

Над рекой запрокинул мост.

Каково погулялось вам,

Гости?

Каково прогулялось «нах Ост»?!

Приюти меня, вдовушка-ночка,

У заступника-валуна,

Подсоби дотянуть до лесочка.

Ты же можешь, темным-темна!

Остуди,

Охлади сентябринами:

В добрых чащах с густою листвой,

Переспелыми журавинами

Да прохладою луговой!

Некрещеный,

Готов я взмолиться,

Исповедаться под мостом.

Вот так сказочка-небылица,—

Отведи,

Хоть перстом, хоть крестом!

Мне бы только покромок поляны

Одолеть,

Превозмочь до зари…

Рубцеватые раны — каляны,

Отомщения поводыри.

Как ремнем,

Перехваченный болью,

Обнимаю земную юдоль.

Сто шагов до лесного раздолья —

Сто кинжалов в открытую боль!

Захватил пятернею осоку,

Через кочки —

Привал… перевал…

И послышалось:

Будто бы с боку

Кто-то стонет?

На помощь позвал?

Не ошибся:

Зеленые точки

Прострочили и стоны, и ночь,

Я, как видно, родился в сорочке,

Мне бы к лесу

Да тихонько прочь…

И с чего бы

В звенящую свару

Пустоты, черноты и огня,

Как в предбанник сквозной с перепару,

Потянуло всем телом меня?

И откуда в навылет пробитом

Моготы

На такое взялось:

За плечами с живым иль убитым

Проползти ту поляну насквозь?..

Я очнулся под яростный стрекот

Пировать прилетевших сорок.

С неба сыпался «юнкерсов» рокот,

Багровел,

Разгорался восток.

Приподнял я спасенного мною,

Отвернулся,

Хоть плач над собой,

И какой непонятной виною

Провинился я перед судьбой?!

Меж разлапин корявых корений,—

Как вчерашнее,—

Вспомнить изволь,—

Председатель Совета

Евгений —

К новым бедам да старая боль!

Оказалось:

Ничто не забыто!

Я поднялся, от боли стеня,—

Потемнело, зарею омыто,

Голубое рождение дня.

Шаг за шагом,

Без думы, без цели —

Лишь бы прочь от былого уйти,

А оно, как столетние ели,

На моем поднималось пути.

Уходил, спотыкаясь, в былое,

Будто кончилась в мире война.

Отступало вчерашнее злое,

Лишь осталась, как солнце,

Она.

И светила,

Светила глазами,

Ой, какие у Дарьи глаза!

Мне бы выплеснуть горе слезами,

Да откуда возьмется слеза!

Огляделся,

Вздохнул облегченно,

Шевельнул онемевшей спиной.

И деревья, насквозь пролученные,

Расступилися передо мной.

Возвратился я к лобному месту,

Сам себя беспощадно казня.

Председатель все кликал невесту,

Словно жилы тянул из меня.

Я молчал,

Непосильную ношу,

Как судьбу,

Поднимал на себе.

Только шаг — и, казалося, брошу

Новый вызов проклятой судьбе.

И шагнул я

(К беде иль спасенью?) —

Так впервые ступают по льду…

Через сучья,

Завалы,

Коренья

Пробирался, как будто в бреду.

Как в бреду!

Но ничто не забылось,

Хоть крутенько бывало потом:

Ни брусничника малая милость,

Ни лесничего кряжистый дом.

Навсегда отпечатался в сердце

Председателя въедливый взгляд.

Никуда от него мне не деться,

Не податься ни вбок, ни назад.

В этом взгляде прочел я такое,

Что поведать достанет ли сил!

А промолвил он вовсе простое:

Поклониться жене попросил…

Будь здорова, сторожка лесная,

Помаленьку живи,

Не старей!

Да хранит тебя ель вековая

С развеселой семьей снегирей!

От цветов ли,

От диких корений,

От живой ли ключовой воды

Даже меченный смертью Евгений

Выкарабкивался из беды.

Хочешь, нет —

От затишка лесного

Подаваться настала пора.

В той сторожке оставив больного,

Выходил я опять на ветра.

Раскаленные ветры хлестали,

Смерть чернела над нами, как дым.

Жаростойкие плавились стали,

Каково ж доставалось живым!

На локтях бы дополз до Берлина,

Да не вышло —

Моя ли вина,

Если пуля

Летела не мимо,

В дом родной отпустила война.

Вместо деревни

Недобро

Торчали заборов ребра.

Только береза, как знамя,

Высилась —

Память деда.

Радостью со слезами

Праздновалась победа.

Мне самому хотелось

Выть от беды, что есть мочи.

Только не терпит дело,

Больно коротки ночи.

Трав развеселой рябью

Вспыхнул край приозерный.

С ветхих подолов бабьих

Сыплются горькие зерна.

Старшая по колхозу

Гильзою зерна мерит,

Бабьи считает слезы.

Верит она

И не верит…

«Бросить бы все на свете.

Взять да испечь лепешки:

С голода пухнут дети,

Баб покормить бы немножко…»

Думы…

Но с губ ни оха,

Смотрит в землистые лица.

— Спробуем сами в соху,

Выдюжим, молодицы?

Мы не одни,

Подмога —

Три мужика —

Ко времю.

— Бабы, побойтесь бога,

Их и всего-то на племя!..

Шутке смеялись строго,

Хлябко ходили плечи.

Вроде поели немного,

На сердце будто легче.

Доброе же лекарство —

Ядреное кстати слово.

Двинулось бабье царство

Горя добрать земного.

Тенью подернуло дали,

Спины дымятся от пота.

Деды не зря считали

Пашню мужской работой.

Выдохлись молодицы.

Дарья в кофточке белой

К речке спустилась напиться.

Я подошел несмело.

Дарья стоит на камне,

Тычется ветер в колени.

С этакими ногами

В самый бы раз — на сцене.

Балую робким взглядом, —

Знаю:

У наших — строго.

Много ль солдату надо?

Ой, молодица,

Много!

Ветер испариной клейкой

Дунул — да прямо в душу.

Ворот у телогрейки,

Черт,

До чего же душен!

Руки —

И те, как лишние,

В них что-то еле слышное,

Чуткое и живое

Не находило покоя.

Руки,

Солдатские руки,

Натосковались в разлуке!

Бревна ль меня укатали —

Плечи обвисли устало.

В черень висков

Подпалин

Солнышко ль набросало?

Только от баб глазастых

Не утаишь присухи.

Бросит словечко —

Баста!

Ходят землянками слухи,

Радуются старухи.

Слышал сам на неделе —

Бабы меня жалели:

«Вот же нечистая сила,

Мальца-то как присушила!»

Песня идет отавой

По августовским росам.

Шлепает через лавы,

Боса, простоволоса.

В реченьке зачерпнула

Пригоршней лунного звона,

Голову окунула

Клену

В шелест зеленый.

Песня ноченькой поздней

Ходит под ливнем звездным,

Девичья, безбаянная,

Жаркая, окаянная!

Может, я виноватый,

Песня, перед тобою?

Как,

Подскажи солдату,

Быть со своей судьбою?

Задождило.

Вторую неделю

И в землянке, и в поле тьма.

Столько дел!

А я не при деле, —

Этак впору сойти с ума.

С потолка,

Словно в душу, капает,

Одиночеству счет ведет.

Темнота по-звериному лапает,

За прошедшее сводит счет.

Хоть петух встопорщил бы перья,

Из души маету пуганул…

Кто-то скрипнул фанерной дверью,

Осторожно во тьму шагнул.

Неужели и я везучий?

Торопливо коптилку зажег.

— Ты ли, Дарьюшка? —

Взгляд колючий,

И опять между нами круча,

А казалось —

Один шажок.

Обалдело стою.

Ни слова,

Будто нечего мне сказать.

Вот бы мне

Да меня былого:

Этак скинуть годочков пять!

От натужного горького вздоха

Заплясала в землянке тень.

А она:

— Не подумай плохо…

Собиралась который день.

Мне сказали:

Ты видел Женьку

И как будто от смерти спас?.. —

И еще сошла на ступеньку,

Три — оставила про запас.

Пересилив озноб,

Устало

Опустился на табурет.

Пережитое вырастало

И опять огнем и металлом

Все пытало,

Пытало,

Пытало,

Будто скрыл я какой секрет.

Знать и впрямь приходилось туго:

Дарья руку мою взяла

И прижала к груди упругой.

А сама,

Будто снег, бела.

По-девчоночьи вдруг прильнула

И отпрянула.

Верь не верь:

Только взглядом шальным стрельнула

И без слова,

Как птица, — в дверь.

Время воронки заносит,

Празднует жизнь

Над войною.

Женские слезы

В колосьях

Спеют в июльском зное.

Вызрели

  и, что звезды,

Падают —

Слышно людям.

Бабы вздыхали:

— Не поздно ль…

Этак без хлеба будем!

Бабьи глаза влажнели,

Солнышки в них дрожали,

Солнышки еле-еле

Сдерживались на ресницах.

И на день не пожелали

Откладывать жатву жницы.

В поле до поздней ночи

Нынче и старый, и малый.

— Охтеньки,

Нету мочи!.. —

Кто-то спиной усталой

Хрустнет,

И снова в поклоне

Гнется к земле влюбленно.

Жжется стебель в ладони,

Будто огнем спаленной.

В серп, словно в месяц,

Пястью

Снова стебли заводит…

Нету страшнее власти,

Нету превыше власти, —

Хлеб половодит!

Силы лишь бы достало

Выстоять,

Не свалиться!..

Родина,

Ты помогала

Мне, будто небо птице.

Ты и Дарья! —

Безгрешный

Взгляд ее ливнем вешним,

Сердце мое омывая,

Лился, как солнце в мае.

Слышат сухие губы,

Полные терпкой полыни,

Ты прошептала:

— Любый,

Помню тебя доныне! —

И притянула жесткой,

Ласковою ладошкой…

В реку растопленным воском

Лилась заката стежка.

Месяц в воде —

  подковой,

Хочешь —

Бери на счастье!

С ношей своей бедовой

Шли мы во звездной власти.

Речка у ног плескалась,

Выгнув дугою тело.

Лунная зябкая алость

Рябью переливалась,

В травах густых звенела.

Здесь и былинка каждая,

Вырасти в песню жаждая,

Слышно,

Как голос пробует.

Песня наша —

Особая…

Слава богу,

Хлеба чистой ржицы

Испекли сегодня молодицы.

Коркою поджаристою, хрусткой

Тянет аппетитно за околицу.

Села и деревни старорусские

Радостью тихонько обзаводятся.

Из деревни,

Спрятанной в подполье,

Дух смолистый вытесняет сырость.

Первый сруб на пепелище вырос

С окнами в лучистое раздолье.

Солнцем августовским накалёны,

Бревна зажелтели, будто свечи.

Лесом окорённым просмолены,

Опьяняют Дарьюшкины плечи.

От любви и бабьих пересудов

Я хожу хмельной уже неделю.

Ныне обо мне толкуют худо,

А давно ли — охали-жалели.

Нравы, как норовистые кони,

Головы закидывают круто.

Будто сыромятные супони,

Пересудов захлестнули путы.

Мне-то что:

Поговорят и бросят, —

По бревну топор гуляет злее.

А вот Дарье

Что ни день — подносят

Стопочку ехидного елея.

Зыркнув глазом, шепчут:

— Ты слыхала,

Твоего-то видели в столице?.. —

Горемыки-бабы,

Разве мало

Горюшка на выжженной землице?!

Суды-пересуды —

Лишь начало,

Дарью не такое ожидало!

Женщины знали, что ли?

Слух обернулся былью:

Мне будто в рану — соли,

Как топором по крыльям.

Кто-то орал натужно:

— Дарья, встречай армейца! —

Разом колючей стужей

Мне захлестнуло сердце.

Дарья с лицом иконным —

Рядом с безруким мужем.

В карих очах

Бездонно

Зреет зеленый ужас…

Я и Евгений —

  сидим на бревне.

Курим,

Молчим и курим.

Как перед штурмом,

Как на войне:

Курим

Да брови хмурим.

Всякое было:

Бивали меня,

Сам не скупился на сдачу.

Тут же

Только дым без огня —

Экая незадача!

Женька без рук,

Будто кряжистый пень, —

С этаким наработай, —

Пристально смотрит в закатный день,

Соображает что-то.

Вдруг повернулся,

Подался ко мне,

Черти в глазах заиграли.

Вилами недругов этак к стене

Прадеды припирали.

— Поговорить вот хочу с тобой! —

Он процедил невнятно.

— Не возражаю;

Спор любой

Лучше драки, понятно.

Женька привстал

И невпопад,

Словно для протокола:

— Надо к учебе пристроить ребят,

Отдал бы сруб под школу!

Я сплюнул окурок:

— Да в срубе ли суть?

Думал, о деле будешь!.. —

Женька с усмешкой:

— О Дарье забудь;

Аль, может, мне руки добудешь?..

Ловко придумал:

Хотя и без рук,

Хватка — рукастому впору!

Вот и тягайся с ним,

Враг ли он, друг, —

Сдвинь-ка такую гору…

— Что ж, будь по-твоему,—

Говорю, —

Дарья — баба с мозгами…

Сруб ребятишкам под школу дарю

Со всеми его потрохами.

Только, начальник, ответом уважь:

Помнишь, перед войною,

Спор первомайский неконченный наш?..

Это не ты ли…

На карандаш,

Чтоб посчитаться со мною?

Женька поморщился:

— Кто ж задает

Этакие вопросы? —

Он ухмыльнулся,

С лесины встает:

— Дай-ка еще папиросу…

И зашагал.

А я стою.

Ухмылка — как штык под ребра.

И снова у пропасти на краю —

В былое гляжу недобро…

Обронила Дарьюшка слово,

То не слово —

Переспелое зерно:

— Мне от Женьки,

Словно от былого,

Не уйти с тобою все равно.

Не уйти!.. —

И дрогнули ресницы,

Тихо бросили прощальную зарю…

Мне и ныне ожиданье снится,

Будто снова с Дарьей говорю.

Так вот и осталась ясноликой

Без платка у пахоты стоять!..

Оплетал я словом-повиликой

И такое загибал —

  честная мать!

Говорил:

В колхозах на Кубани

Манной с неба

Сыплется зерно,

Там тебе и клубы,

Там и бани, —

Разве ты не видела в кино?!

В город путь нам тоже не заказан,

Вот уж где хозяйкам благодать…

Но ни хлебом городским,

Ни газом Дарью не сумел

С собой зазвать.

Просыпаюсь утром, как побитый,

Виноватый в чем-то перед ней,

Виноватый перед необжитой,

Дедовской землею позабытой,

Что лежит в плену у купырей.

Купырьё и Дарье непосильно, —

Мужняя,

Да на земле — вдова.

Ей в страду

В помощники обильно

Сыпали

Слова, слова, слова…

Кто же Дарье на поле поможет?

Женьке что,

Без рук —

На все плюет.

В сельсовете, знай, бумажки множит

Да тихонько самогонку пьет.

Хмель добряк:

Вернет любое право,

Да не руки…

Но не будь, читатель, строг:

Власть не только Женьку —

Молвить здраво,

Не таких она — в бараний рог,

Мы не злобивы —

Пускай уж сельсоветит,

Кто-то должен справки выправлять.

Прошлое ему теперь не светит,

Не река —

Не поворотишь вспять.

Мы познали цену

Горькой сласти,

Как познали деды власть земли,

И не потому ль искали

Счастье

От родимых пажитей вдали?

Сколько нас в тяжелую годину

Подалось за счастьем в города…

О земля,

Прости,

  прости же сыну

Без тебя пропавшие года!

И теперь в краю моем мшарином

На земле не густо мужиков.

Но зато и к нам пришли машины,

Как посланцы будущих веков.

Я и сам хочу поверить в чудо,

В царство сверхкосмических идей.

Но машинам тоже очень худо,

Как земле без нас —

Простых людей.

А простым живется,

Ох, не просто,

Вроде и машины не про нас.

И такое было,

Что хоть с моста

Головою вниз, —

И весь тут сказ.

Дарья хлеб из года в год растила,

А сама чуть свет

(По чьей вине?)

За буханкой

Десять верст месила

Псковскую грязюгу по весне.

А потом весь день —

За парным плугом,

К ночи — хоть убей —

Ни сесть, ни встать.

Ох, пора,

Пора бы по заслугам

Дарье за труды ее воздать!

За труды ее

И за терпенье…

Женька будто вовсе очумел,

Что ни утро —

Чистое мученье,

Хоть умри —

Подай на опохмел.

Дарья, в мужню сторону не глядя,

На порожек по-мужичьи

Грузно сядет,

Горько усмехнется:

— Ну и ну,

Лучше бы уж за плечи суму.

Вся надежда —

Сыновья в ученье,

Выйдут в люди —

Кончится мученье…

О надежды —

Вечные жар-птицы,

Журавли в заоблачном дыму!

И земле который год не спится:

Ей бы на сынов своих дивиться

В светлом свежесрубленном дому

И сынам —

Потомкам хлеборобов —

Не пора ли в мартовскую стынь

Взять в ладонь

Земли морозной пробу

И почуять в ней

Июньскую теплынь?

Столько годов — легко ли! —

С лесами,

С лугами

  в разлуке…

Грустью туманится поле,

Ноют о бороздах руки.

Старую боль морозом

Время не прихватило.

Все же сбирается в грозы

В жилах земная сила!

Дума —

Все выше, выше,

Солнышком пропекает.

Полюшка вздохи слышу —

Поле

Меня упрекает.

Видится мне:

Над рекою

Перезревают травы…

Мне не дает покоя

Память —

  моя отрада,

Память —

  моя отрава!