Записки придворного. Изысканные обычаи, интеллектуальные игры и развлечения итальянского общества эпохи Возрождения

Книга первая

В течение долгого времени я, дорогой синьор Альфонсо, колебался, что же мне труднее всего выполнить: отказать вам в том, о чем вы так настойчиво меня просили, или же все же выполнить вашу просьбу. Мне было очень трудно отказать вам, и особенно в том, что в высшей степени достойно похвалы. Тому, кого я так нежно люблю и кто, и я это чувствую, с такой же любовью относится ко мне. И все же так трудно приступить к выполнению того, что я могу не довести до конца.

Наконец, после долгих раздумий я все же намереваюсь попробовать со всем свойственным мне прилежанием. Пусть оно позволит избежать всех страхов и приведет к настоятельной потребности продолжить писать. Именно прилежание и в других случаях так охотно приходит на помощь стараниям людей.

Итак, вы просите меня написать о том, что я думаю по поводу придворного этикета, подобающего кавалеру, живущему при княжеском дворе, дабы можно было вынести суждение о качествах, совершенно необходимых для подобного служения, и о том, как добиться милости и похвалы других людей.

Короче говоря, каковы манеры человека, заслуживающего, чтобы его называли придворным без всяких оговорок. Для чего, учитывая вашу просьбу, говорю, что лучше удостоюсь вашего порицания, чем заслужу ваше недружелюбное отношение, если кто-то решит мне польстить. Лишь потому я стремился всячески избежать поставленной передо мной задачи, что все окружающие говорили мне, как сложно ее выполнить.

Действительно, при разных дворах существуют свои обычаи обозначения этикета придворного, так что сложно выбрать совершенную форму и рассказать о сути этикета. Один и тот же обычай способен доставить нам удовольствие и вызвать неприятное чувство. Так и получается, что восхваляемые когда-то обычаи, привычки и церемонии со временем кажутся вульгарными. И напротив, то, что раньше казалось пошлым, теперь превозносится. Совершенно очевидно, что практические вещи обладают большей силой, чем доводы. Именно они позволяют представить нам новое, расстаться со старым.

Прекрасно осознавая как трудность поставленной передо мной задачи, так и неординарность самого предмета описания, я вынужден принести некоторые извинения, ибо подобные заблуждения (если их можно назвать таковыми) достаточно распространены не только среди нас. И если мне суждено все же добраться до конца моего повествования, то ответственность возлагается и на вас тоже. Ведь именно вы возложили на меня задачу, которая может оказаться невыполнимой. Так что в случае чего вина ляжет и на вас.

Теперь же начнем с самого начала. Если нам удастся, то создадим образ придворного, который сможет служить при любом правителе, даже не обладающем особым достоинством. И все же его назовут великим синьором.

В этих книгах я не стану следовать установленному порядку или определенным правилам, которые используются при обучении другим навыкам. Следуя манере древних авторов, возбудим приятные воспоминания и изложим некоторые дискуссии, состоявшиеся между сведущими в подобных делах людьми. Хотя, находясь в то время в Англии, я не принимал в них личное участие, а узнал о них тотчас после возвращения от того, кто добросовестно рассказал мне о них.

Так что постараюсь рассказать обо всем, насколько точно позволит мне моя память, чтобы вы узнали истину и поверили в рассказанное и знали о тех людях, кто достоин высочайшей похвалы. Не стану упускать ничего, чтобы рассказать о причинах подобных дискуссий, так чтобы мы могли расположить все услышанное в должном порядке, придя к нужным выводам.

2. На склонах Апеннин, повернутых к Адриатическому морю, почти в центре располагается (как всем известно) небольшой город Урбино. Менее благоприятно, чем другие виденные нами города, располагаясь среди гор, он наделен такой благодатью небес, что вокруг него местность весьма плодородна и урожайна. Так что кроме целебного воздуха, здесь в изобилии имеется все, что нужно человеку для его жизнедеятельности.

Среди всех дарованных небесами благодеяний, думаю, главным является длительное управление этой землей лучшими из правителей. Хотя Италию и захватывали масштабные войны и всяческие беспокойства, здесь избежали подобных напастей. Для примера не нужно идти далеко, просто воздадим должное славной памяти герцога Федерико, в свои дни бывшего светочем Италии, что подтверждают многие свидетели, заслуживающие доверия. Они до сих пор живы и рассказывают о его благоразумии, человечности, справедливости, либеральности, несравнимом мужестве, а также о его военной доблести.

Последнее качество подтверждается его многочисленными победами, захватом неприступных мест, неожиданной быстротой проведения походов. Не раз он с небольшими силами одерживал победу над сильным и грозным врагом, удачно избегая потерь, так что мы вполне справедливо сравниваем его с известными людьми прошлого.

Среди других его достойных похвалы деяний отметим постройку в труднодоступной части Урбино одного из красивейших дворцов Италии. Он настолько прекрасно оснащен всем необходимым, что кажется городом в виде дворца. Здесь находятся не только обычно встречающиеся в подобных сооружениях серебряные вазы, богатые занавесы из золота и серебра, но и бесчисленные античные статуи, выполненные в мраморе и бронзе, картины, свидетельствующие об утонченном вкусе, музыкальные инструменты всех видов и превосходного качества. Он также приобрел множество превосходных и редких книг на греческом, латинском и еврейском. Затем повелел украсить их золотом и серебром, добавив великолепия его великому дворцу.

3. Развиваясь, как того пожелала природа, и достигнув шестидесяти пяти лет, он умер так же благородно, как и жил, оставив в качестве своего преемника маленького мальчика девяти лет, потерявшего мать. Наследник трона оказался и наследником всех добродетелей своего отца, вскоре его благородная натура проявилась так, что он обещал вырасти в весьма примечательного человека, качества которого вовсе не свойственны всем смертным.

Завидуя столь множественным добродетелям, судьба помешала как только могла столь доблестному началу. Еще не достигнув двадцати лет, герцог Гвидо серьезно заболел подагрой, обрушившейся на него серьезными болями. За короткий период времени все части его тела настолько искривились, что он не смог более ни стоять на ногах, ни двигаться. Вот как одна из самых прекраснейших и многообещающих форм в мире искривилась и повредилась в весьма юном возрасте.

Как бы не удовлетворившись сделанным, удача всячески отворачивалась от него. Несмотря на мудрость и силу духа, ему редко удавалось выполнять задуманное, ибо все, что он затевал как в военных, так и в прочих делах, малых или великих, всегда плохо заканчивалось для него. Доказательством его необычайной сущности было то, что свои бесчисленные невзгоды он переносил с такой силой духа, что казалось, никакие обстоятельства не смогут сломить его.

Более того, с неизменным мужеством потешаясь над насмешками судьбы, он воспринимал болезнь как состояние, равное состоянию здоровья, относясь к несчастьям так, будто ему сопутствовала удача, принимал их с достоинством, вызывавшим всеобщее уважение. Несмотря на телесную немощь, он достойно служил королю Неаполя Альфонсо и Фердинанду-младшему, позже папе Александру VI, у ватиканских и флорентийских синьоров.

Взойдя на престол, папа Юлий II сделал его главой местной церкви. С этого времени он всемерно озаботился тем, чтобы включить в число своих домочадцев весьма благородных и достойных людей, в беседах с которыми приятно проводил свой досуг. Причем удовольствие, которое он испытывал от общения с ними, оказывалось не меньшим, чем его разговоры с этими людьми.

Он слыл весьма приветливым и приятным, а также на редкость образованным собеседником. Кроме того, он славился и величием своего духа, и хотя не мог лично показать примеры рыцарской доблести, как проделывал однажды, все же получал необычайное удовольствие, наблюдая за их проявлениями у других.

Для каждого человека он находил хвалебные слова в соответствии с его достоинствами. Более того, в состязаниях и турнирах, в верховой езде, в овладении всеми видами оружия, в развлечениях, игре, музыке – словом, во всем, что свойственно знатному кавалеру, все стремились максимально выразить себя, как бы демонстрируя, что необычайно дорожат дружбой с таким благородным синьором.

4. Так проходили его дни, заполненные достойными и приятными упражнениями как для тела, так и для ума. С тех пор как синьор герцог по причине своего болезненного состояния приобрел привычку отправляться спать сразу после ужина, все обычно перебирались к донне герцогине, Елизавете Гонзага.

У нее всегда можно было встретить донну Эмилию Пиа, наделенную таким живым умом и бойкими суждениями, что, как и вам известно, все настолько черпали от нее мудрость и добродетель, будто она являлась истинной синьорой.

Итак, здесь звучали изящные речи и невинные шутки. Лица присутствующих озаряли улыбки, так что дом можно было назвать приютом радости. Полагаю, что нигде более не царил такой дух дорогой и заветной дружбы и такое великое спокойствие.

Не говоря уже о той чести, какой мы почитали службу синьору, о котором я уже имел честь говорить. Именно здесь, когда мы оказывались в присутствии синьоры герцогини, в сердцах воцарялось необычайное воодушевление, связывающее нас истинной любовью. Даже между братьями не случалось такого единодушия или сердечной привязанности, какие существовали между нами.

Все то же самое происходило между дамами, между ними велась беседа самым свободным и достойным образом. По воле нашей синьоры герцогини каждый мог разговаривать, сидеть, смеяться и веселиться с тем, с кем он хотел. Однако свобода имела и свои ограничения, ибо каждый со всем уважением и от всего сердца стремился доставить ей удовольствие и избегал огорчать ее.

Итак, самые пристойные манеры соединялись с величайшей непринужденностью. Игры и смех в ее присутствии соседствовали не только с остроумными шутками, но и с грациозным и пристойным достоинством. Сдержанность и благородство, которыми руководствовалась во всех своих поступках и жестах моя синьора герцогиня, а также ее достоинства отмечались всеми, кто когда-либо встречался с ней.

Она производила неизгладимое впечатление на всех окружающих, хотя временами казалось, что свои качества и манеру поведения она приспособила к нам. Соответственно каждый человек стремился следовать примеру нашей добродетельной синьоры, чьи высшие качества я теперь не собираюсь обсуждать.

Такую задачу я не ставлю, ибо не смогу выразить их ни словами, ни пером, а кроме того, о них хорошо известно всему миру. Она с благоразумием и редкой силой духа перенесла множество страданий, сохранив нежную душу и удивительную красоту. Такие характеры редки даже среди мужчин.

5. Не стану вдаваться в подробности, скажу только, что обычно все благородные обитатели дома сразу же после ужина отправлялись в покои синьоры герцогини. Там они проводили время в приятных разговорах, музицировали и танцевали. Иногда предлагались различные забавные игры, например в вопросы или шарады.

Временами кто-нибудь предлагал и оригинальные игры, в которых иносказательно выражались чувства к тем, кто нравился больше других.

Иной раз возникали дискуссии по разным поводам или происходил обмен колкостями. Часто обсуждались «штучки», как мы их называли. Таким образом, мы приятно проводили время. В доме, как я уже успел заметить, находилось множество талантливых людей. Среди них (как вы уже знаете) самым известным был синьор Оттавиано Фрегозо, его брат мессир Федерико, великолепный Джулиано де Медичи, мессир Пьетро Бембо, мессир Чезаре Гонзага, граф Людовико да Каносса, синьор Гаспаро Паллавичино, синьор Людовико Пио, синьор Морелло де Ортона, Пьетро да Наполи, мессир Роберто да Бари и множество других благородных кавалеров.

Кроме того, там же находились многие другие, хотя и не проживавшие здесь постоянно, но проводившие в доме много времени. Отмечу мессира Бернардо Биббиену, Унико Аретино, Джанкристофоро Романо, Пьетро Монте, Терпандро, мессира Никколо Фризио, а также поэты, музыканты, шуты и просто приятные люди. Словом, лучшие из тех, кого можно было найти в Италии.

6. В 1506 году папа Юлий II с помощью французов привел Болонью под юрисдикцию апостольского престола. Возвращаясь в Рим, он проезжал через Урбино, где его принимали с необычайным уважением и такими отменными почестями, какие он мог бы ожидать в любом другом доблестном городе Италии. Так же почтительно приветствовали сопровождавших его кардиналов и других придворных. Восхитившись изысканным обществом, некоторые даже задержались в Урбино на много дней после отъезда папы и его двора. В это время мы продолжали свои обычные увеселения и развлечения. Каждый из нас старался привнести в них нечто новое, особенно в игры, которым посвящался каждый вечер.

Обычно они сводились к следующему. Оказавшись в покоях синьоры герцогини, все рассаживались в круг сообразно своим желаниям. Мужчины и женщины садились вперемежку, пока хватало женщин, поскольку мужчин всегда оказывалось больше. Тогда их старались устроить как можно лучше благодаря герцогине, поручавшей эту задачу в большинстве случаев донне Эмилии.

Итак, на следующий день после отъезда папы компания устроилась в привычный час в обычном месте. После продолжительной приятной беседы синьора герцогиня пожелала, чтобы синьора Эмилия открыла игры. Некоторое время она никак не соглашалась принять на себя эту задачу, затем заговорила следующим образом: «Моя синьора, чтобы доставить тебе удовольствие, пусть я буду той, кто начнет игры этим вечером. Не находя доводов, чтобы убедить тебя отказаться от этой идеи, я предложу игру, где не нужно проявлять особого усердия. Пусть каждый предложит ту игру, какой еще не было, а мы выберем ту, что окажется достойной для нашей компании».

Произнеся свои слова, она повернулась к синьору Гаспаро Паллавичино, побуждая его сказать о своем выборе. Он тотчас ответил: «Но ведь именно вы, синьора Эмилия, должны первой сказать о своем выборе».

«Но я уже сделала это, – ответила синьора Эмилия, – теперь вы, моя синьора, должны предложить ему быть послушным».

Тогда синьора герцогиня, улыбаясь, сказала: «Чтобы покончить со всеми разговорами и обязать всех подчиняться вам, я назначаю вас своим представителем и передаю все свои полномочия».

7. «Примечательно, – ответил синьор Гаспаро, – что женщинам всегда удается избежать тяжелой работы. Хотя было бы справедливо более разумно распределять обязанности, я не стану распространяться на эту тему сегодня, а просто сделаю то, чего от меня ждут».

Вот как он начал:

«Мне кажется, что когда мы влюбляемся, то тогда, как и во всем остальном, наши мысли движутся хаотично. Поэтому часто случается, что то, что кажется одному человеку восхитительным, оказывается отвратительным для другого. Тем не менее мы все схожи в том, что каждый человек испытывает нежность к своей возлюбленной. Нередко сильное чувство сбивает с толку и затуманивает сознание, так что начинаешь считать ту, кого любишь, единственной в мире, наделенной всеми возможными необычайными добродетелями и не имеющей никаких пороков.

Поскольку природа человека не допускает подобного совершенства и нет никого без недостатков, влюбленный все же не остается совершенно слепым в отношении своей возлюбленной. Я же предлагаю такую игру на этот вечер: пусть каждый расскажет о том, какую добродетель он ценит выше среди прочих у того, кого обожает. Так как у всех имеется какой-нибудь недостаток, то, рассказывая, он и обнаружит его. Мы же поймем, у кого можно найти самые достойные похвалы и полезные качества, вполне простительные для любимого и любящего».

Когда синьор Гаспаро высказался, донна Эмилия подала знак синьоре Констанции Фрегоза, чтобы та продолжила, потому что она сидела следующей в ряду, и та уже приготовилась говорить, но тут синьора герцогиня резко заметила: «Поскольку синьора не предприняла никаких усилий, чтобы придумать игру, будет справедливо освободить остальных дам от подобного упражнения на этот вечер. Тем более что сегодня собралось так много мужчин и в развлечениях нет недостатка».

«Да будет так, – ответила синьора Эмилия, заставив молчать синьору Констанцию, а затем повернулась к мессиру Чезаре Гонзага, сидевшему рядом с ней, и заставила его говорить. Вот как он начал:

8. «Внимательный взгляд обнаружит в наших действиях немало недостатков, причина которых заключена в самой природе человека. Одним она дает просветление в понимании сути, другим дарует иное. Вот почему один знает то, что неизвестно другому, оставаясь несведущим в том, что понимают другие.

При этом каждый охотно скажет, чем провинился другой, и не признается в собственной неправоте. Самим себе мы кажемся слишком умными, хотя, возможно, в большинстве случаев ведем себя как глупцы. Например, мы видели, что те, кого в этом доме называли мудрыми, с течением времени были признаны глупцами. И все это произошло только благодаря нашей проницательности. Аналогично в Апулии используют музыкальные инструменты для лечения укушенных тарантулами, стремясь мелодиями облегчить их мучения, и считают, что музыка может сподвигнуть больных к выздоровлению».

Точно так же и мы, встречаясь с проявлениями глупости, стараемся разными способами спровоцировать ее, чтобы высмеять, а затем высмеиваем, пока она не становится бессмыслицей. Так, один человек неумел в поэзии, другой – в музыке, третий чужд любовным увлечениям, четвертый танцу или пантомиме, пятый верховой езде, шестой фехтованию. Каждый поступает в соответствии со своими природными свойствами. Но в каждом из нас есть зерно глупости, которое может однажды дать богатые плоды.

Поэтому должен сказать, что сегодня вечером наша игра может вылиться в обсуждение указанных предметов, и каждый расскажет о своей слабости и прихотях. Я готов первым выставить себя напоказ, представив свои слабости, которые и так видны. Другие, наверное, сделали бы то же самое, в соответствии с порядком наших игр. Однако давайте лучше поговорим о более существенных и достойных наших игр вещах, нежели займемся обсуждением наших недостатков. Лучше не выставлять их напоказ, а ограждать себя от них. Расположенность же к той или иной слабости оказывается иногда настолько мощной, что граничит с болезнью. Борясь с ними, как говорит фра Мариано, мы спасаем свою душу, а это уже немало».

Во время игры слышался громкий смех, никто не удержался от того, чтобы не вступить в беседу. Один даже заявил: «Я сделался глупцом, начав слишком много думать». Другой добавил: «А я – наблюдая за происходящим». Третий заметил: «Меня сделала слабым любовь». Ну и все такое в том же духе.

9. Затем высказался фра Серафино, подтрунивая в свойственной ему манере: «Все это займет слишком много времени, если же вы хотите получить прекрасное развлечение, пусть каждый выскажется, почему почти все женщины так ненавидят мышей и испытывают слабость к змеям. Тогда вы поймете, что никто не раскроет причину, кроме меня, узнавшего об этом секрете весьма странным образом».

И он начал рассказывать свои истории, но синьора Эмилия приказала ему замолчать. Обойдя даму, сидевшую рядом с ним, она подала знак Унико Аретино, чей черед наступил. Не ожидая дальнейших приказаний, он начал:

«Если бы я был судьей, наделенным властью проникать в сердца грешников с помощью пытки, то таким образом я мог бы открыть истинное лицо лицемера с ангельским взором и сердцем полным яда, коварно разбивающего сердца. Такую змею, постоянно жаждущую свежей крови, можно найти не только в песках Ливии. Она искушает не только сладостью своего голоса и медоточивыми речами, но и глазами, улыбкой, манерой поведения и всеми остальными вещами.

Поскольку я не страдал, как мог бы, я не использовал цепей и пыток огнем, чтобы добиться правды, я не стану приобретать эти знания и через игру. Предлагаю следующее: пусть каждый из нас скажет, что он думает о значении той буквы S, что моя синьора носит на лбу.

Возможно, она искусно скрывает что-то, возможно, кто-то ее истолкует неожиданным для нее образом, может быть, за ней скрывается чья-то мучительная судьба и страдания или обнаружится счастливое, страстное свидетельство поклонения. И против ее воли раскроется секрет этого небольшого знака, который хотели бы оставить нераскрытым те, кто поклоняется синьоре или служит ей».

Синьора герцогиня только рассмеялась в ответ на его слова, и, увидев, что она хочет защитить себя от подобных инсинуаций, Унико добавил: «Почему, синьора, вы ничего не говорите, ведь наступил ваш черед?»

Тогда повернулась синьора Эмилия и сказала: «Синьор Унико, среди нас нет никого, кто бы вам в чем-либо уступал, но вы лучше других уловили мысль синьоры, поскольку любите ее сильнее прочих. Она похожа на тех птиц, что ничего не видят при солнечном свете и не могут правильно оценить, насколько совершенен мир. Так и всякие попытки избавиться от сомнений окажутся тщетными, кроме ваших суждений. Только вам по силам подобная задача, и только вам мы и поручаем ее решить».

Некоторое время Унико молчал, наконец, вынужденный говорить, он прочитал сонет по вышеуказанной теме, обозначив в нем, что означает буква S. Вначале многие сочли его удачной импровизацией, но поскольку изящество и отделанность текста явно указывали на то, что его нельзя было сочинить за короткий период времени, то все сошлись во мнении, что он составил его заранее.

10. Получив заслуженные аплодисменты в качестве похвалы, синьор Оттавиано Фрегозо, чья очередь говорить наступила, улыбаясь, начал следующим образом: «Уважаемые господа, если бы я стал утверждать, что никогда не испытывал любовной страсти, уверен, что синьора герцогиня и синьора Эмилия не поверили бы мне, ибо знают, что я вполне способен заставить женщину полюбить меня. Однако до сих пор я не допускал подобных попыток, чтобы не разочаровываться от мимолетных успехов.

На самом деле я воздерживался от искуса любви вовсе не потому, что был о себе столь высокого мнения, а женщин считал недостойными себя. Напротив, я полагал, что многие достойны быть любимыми мною, и готов был им поклоняться, но не хотел робко стенать наподобие тех, кто безмолвно нес свою печаль во взоре. Начиная говорить, они сопровождали каждое свое слово множественными и ничего не выражающими знаками, но только плакали, страдали, печалились и хотели умереть.

Так что если любовная искра и загоралась в моем сердце, то я всячески стремился погасить ее, но не потому, что мной владела неприязнь к женщинам, как полагали некоторые дамы, но ради моего собственного блага.

Я также знавал и некоторых других любовников, совершенно отличных от этих страдальцев, которые не только восхваляли своих возлюбленных за добрые взгляды, нежные слова и ласковое обращение, но смиренно переносили все их нападки, называя переменчивое настроение, гнев и пренебрежение своих дам усладой сердца. И мне подобное кажется необычайным счастьем. Находя сладость в ссорах с возлюбленными, которых другие смертельно боятся, думаю, что в любовных ласках они должны наслаждаться высшим блаженством, которое мы напрасно ищем в этом мире.

Итак, полагаю, что этим вечером наша игра должна быть следующей. Пусть каждый мужчина расскажет, насколько он может разгневать ту, кого так сильно любит, и чем он может рассердить ее. Думаю, что те, кому этот сладкий гнев в удовольствие, галантно выберут один из тех случаев, что делает их любовь столь сладостной. Возможно, я наберусь смелости, чтобы немного форсировать мои любовные отношения, надеясь, что обнаружу ту же сладость, какую некоторые считают горечью».

11. Игра тотчас нашла многих сторонников, и все загорелись желанием поговорить на названную тему. Поскольку синьора Эмилия ничего не прибавила, мессир Пьетро Бембо, сидевший рядом с ней, заговорил следующим образом: «Уважаемые господа, я не испытал никакой неловкости от игры, означенной синьором Оттавио, предложившим поговорить о гневе, испытываемом любовником, ибо его проявления могут быть весьма разнообразными и горестными. А в моем случае он еще острее, так что, даже поделившись им, я не смогу смягчить его. Возможно, он даже станет еще более горьким, если я расскажу о случае, его породившем.

Вспоминаю одну даму, которой я служил, возненавидевшую меня по глупому подозрению, сомнению в моей верности, сплетне или навету, сделанному соперником. Мне казалось, что никто еще не испытывал такой боли и таких страданий, как я, тем более что я их вовсе не заслуживал. Ведь они поразили меня не по моей вине, а потому, что ее чувство было недостаточно глубоко.

Она и раньше раздражалась от моих ошибок, но тогда я знал, что сам виноват в ее гневе, и был исполнен чувства вины. И теперь я искал причину в себе, но не мог понять, чем рассердил ту, которую так желал и так ревностно стремился ублажить. И вот это оказывалось еще большей мукой и превосходило все прочие страдания.

Поэтому пусть каждый теперь скажет, могла бы та, кого он так любит, гневаться на него, если он вольно или невольно стал причиной ее гнева. Вот так мы и узнаем, что является большим страданием: гнев той, кого любят, или страдания любящего ее».

12. Все стали ждать, что ответит синьора Эмилия, но она, ничего не ответив Бембо, повернулась и сделала знак мессиру Федерико Фрегозо, чтобы тот продолжил игру, и он тотчас начал: «Синьора, если вы позволите, со своей стороны я охотно одобрю любую из игр, предложенных этими синьорами, поскольку действительно думаю, что все то, о чем они поведали, действительно забавно. Но, чтобы не нарушать традиций, замечу, что любой, кто захочет восхвалить наш двор, не говоря уже о достоинствах нашей синьоры герцогини, которая с помощью своей божественной добродетели способна вознести с земли до небес самые низменные души, что встречаются в мире, знает следующее. И скажет без утайки или лести, что во всей Италии трудно отыскать такое количество кавалеров, славных сами по себе и настолько превосходных и разнообразных в других материях, не только относящихся к рыцарству.

Все они находятся здесь. Следовательно, если где-то и встречаются те, кто заслуживает наименования хорошим придворным и кто способен судить о придворном этикете, то вполне разумно поверить, что все качества уже представлены здесь. Итак, чтобы подавить тех недальновидных людей, кто имеют наглость и бесстыдство заявлять, что способны завоевать имя хорошего придворного, я предлагаю этим вечером следующую игру.

Давайте выберем одного из нашей компании и поручим ему задачу представить совершенного придворного, разъяснив нам необходимые обстоятельства и особые качества, требуемые от претендента на данный титул. И если некоторые из них не покажутся совершенными, пусть любой сможет выступить против. Точно так же, как было в школах философов, где дозволялось возражать любому, кто выдвигал тезис».

Мессир Федерико собирался продолжить свою речь, когда синьора Эмилия прервала его и сказала: «Если это устроит синьору герцогиню, пусть в будущем это и станет нашей игрой».

На что герцогиня ответила: «Мне это нравится».

Затем почти все присутствующие решили, что это была бы самая прекрасная игра, и попросили синьору Эмилию определить, кто начнет.

13. Она повернулась к синьоре герцогине и сказала: «Тогда не будем мешкать, начинайте же, граф Каносса, как обрисовал мессир Федерико. Но не потому, что мы считаем вас хорошим придворным, знающим, что действительно полезно, а потому, что, если вы выскажетесь и ошибетесь, что вполне возможно, игра станет более яркой и нам придется вас поправить. Если же никто не сможет возразить вам, то и тогда игра не будет скучной».

Граф тотчас ответил: «В вашем присутствии я не боюсь никаких возражений и буду говорить правду. – Не обращая внимания на усмешки присутствующих в ответ на его колкость, он продолжил: – Говоря откровенно, я полагал, что избегну этой участи, ибо возложенная на меня ноша покажется мне слишком тяжелой. Принимая сказанные вами во время нашей игры слова, не собираюсь подкреплять их никакими доводами. Ведь если я действительно не следую правилам придворного, можно сделать вывод, что я не знаком с ними. Думаю, что моя вина была бы меньшей, если бы я не знал, как поступить. Коль скоро вам доставляет удовольствие, что я взвалю на себя эту ношу, я не могу и не хочу отказываться от нее. Кроме того, не стану противоречить вашим предписаниям и суждениям, которые ценю гораздо выше, чем свои собственные».

Затем мессир Чезаре Гонзага сказал: «Поскольку вечер уже начался и готовы другие увеселения, возможно, лучше будет, если мы отложим наш спор до завтра и предоставим графу время обдумать то, что он собирается сказать. Действительно, трудно говорить неподготовленным по столь важному вопросу».

Граф ответил:

«Мне не хотелось бы походить на того, кто, оставшись в рубашке, сожалеет о камзоле. Мне кажется добрым знаком, что час уже поздний, и мне придется из-за недостатка времени быть кратким, и из-за неподготовленности пусть позволят мне не стыдясь сказать то, что первое придет на ум.

Итак, чтобы сбросить бремя с моих плеч, должен сказать, что сложно узнать истину, если существует множество мнений. Скажем, одним нравится, когда человек много говорит, и они находят его приятным. Другие предпочтут скромных и молчаливых, третьи, напротив, деятельных и беспокойных, четвертые – спокойных и рассудительных.

Каждый хвалит и ругает по своему разумению, всегда прикрывая порок именем родственной ему добродетели, например называя нахала открытым, скромного – скучным, невежественного – добродушным, мошенника – рассудительным.

Все же я верю, что в любом таятся скрытые возможности к совершенствованию, которые можно выявить при глубоком знакомстве. Поскольку истина часто скрывается, я не претендую на то, чтобы полностью ее раскрыть, а могу лишь обозначить те качества придворного, какие считаю достойными и несомненно правильными, насколько позволяет мое скромное естество.

Вы можете следовать им, если сочтете их достойными, или станете придерживаться ваших собственных качеств, отличных от моих. Я не склонен настаивать на том, что мои признаки лучше ваших, ибо один считает верным одно, а другой другое.

14. Итак, мне бы хотелось, чтобы наш придворный оказался благородного происхождения и из родовитой семьи. Это вовсе не значит, что рожденный незнатным не может сделать ничего стоящего. Ведь тот, кто отмечен благородным происхождением, всегда отягощен славой семьи, и если он собьется с пути, уготованного ему его предшественниками, то опозорит свое семейное имя. А незнатный ничего не потеряет. Благородное происхождение похоже на яркую лампу, высвечивающую темные углы. Точно так же проявляются и добродетельные и порочные поступки, совершаемые под страхом позора или с надеждой на похвалу.

Поскольку великолепие знатности не освещает поступки низкорожденных, они не испытывают страха совершить бесчестный поступок. В равной степени не испытывают необходимости двигаться вперед по сравнению со сделанным их предшественниками. В то время как людям благородного происхождения кажется предосудительным не достигнуть хотя бы той цели, что была обозначена их предками.

Так почти всегда и происходит. Как на военном поприще, так и в других достойных занятиях самые знаменитые – благородного происхождения, потому что природа прорастила во всех их деяниях спрятанные семена. Именно они и придают особую силу и качество их собственной сущности, всем вещам, которые они зачинают и делают их самими собой.

Точно так же происходит, когда мы видим потомков лошадей и других животных, подобия деревьев, чьи ростки напоминают ствол. Если же они иногда вырождаются, то это происходит из-за плохого ухода. Также и те, кто получили правильное воспитание, почти всегда похожи на тех, от кого они происходят. Иногда даже становятся лучше, но если нет никого, кто должным образом позаботился бы о них, они напоминают дикарей и никогда не достигают истинного совершенства.

Верно, что по милости Господа некоторые уже при рождении наделены такими благородными манерами, изящным телосложением и превосходным умом. Точно так же встречается множество глупых и грубых людей, сотворенных как бы в насмешку над миром.

Те же, кто даже в малом отличаются прилежанием и хорошими манерами, даже с небольшими стараниями достигают высокого положения. В качестве примера могу указать на своего синьора дона Ипполито д’Эсте, кардинала Феррары, которому с рождения благоприятствовала судьба.

Его личность, внешность, манера говорить и двигаться преисполнены таким изяществом, что уже в молодости он выделялся среди умудренных годами прелатов особой силой характера; скорее у него должно учиться, чем учить его. Точно так же и в беседах с мужчинами и людьми любого положения, в играх, увеселениях и подшучиваниях он проявляет особенную новизну, его манеры настолько грациозны, что говорившие с ним или просто однажды увидевшие его навсегда испытывали к нему привязанность.

Возвращаясь к предмету нашего разговора, скажу, что существует середина между совершенной тактичностью, с одной стороны, и бессмысленной глупостью – с другой. Те же, кто не одарены совершенством от природы, неустанным обучением и трудом могут значительно отточить и улучшить свои врожденные качества.

Итак, кроме благородного происхождения, мне хотелось бы видеть в придворном стремление к совершенствованию. Наделенный от природы не только талантом и личной красотой, но и определенной грацией (как мы уже сказали) сразу же вызывает у всех, кто видит его, приятное впечатление. Они украсят все его деяния, дадут уважение в обществе и принесут расположение его синьора».

15. Тут, не мешкая ни минуты, синьор Гаспаро Паллавичино сказал:

«Воспользовавшись данной нам привилегией и в соответствии с формой нашей игры я должен сказать, что благородство происхождения вовсе не кажется мне столь необходимым для придворного.

Не думаю, что я открываю здесь что-то новое для присутствующих, но можно назвать множество людей благородного происхождения, которым свойственны разнообразные пороки. С другой стороны, множество низкорожденных людей прославились благодаря своим добродетелям.

Если то, что вы только что сказали, верно и в каждом отмечалось бы невидимое влияние первоначальных ростков, то люди одного происхождения в сходных условиях были бы одинаковыми и никто не казался бы благороднее другого.

Что же до наших отличий по высоте положения и степени влияния, то, по-моему, они определяются другими факторами, среди которых на первое место я ставлю удачный выбор того, кому служат, особенно важный в светских делах, ибо нередко они возносят тех, кто их хвалит (причем иногда и без меры), оставляя в тени более достойных. Согласен с предпочтением тех, кого судьба наделила умом и красотой, причем сказанное наблюдается как среди низкорожденных, так и среди высокорожденных.

Часто, как я уже сказал, природа щедрее наделяет самых неприметных. Следовательно, если благородство происхождения не приобретается ни талантом, ни силой, ни умением и скорее считается достоинством наших предков, нежели нашим собственным, мне кажется нелепым считать, что если родители нашего придворного низкого происхождения, то он лишен всех хороших качеств и даже овладение всеми чертами, о которых вы сказали, не позволит ему подняться. Я имею в виду среди них талант, внешнюю привлекательность и личное обаяние, сразу же располагающее к нему людей».

16. Затем ответил граф Людовико: «Не отрицаю, что и низкорожденный и высокорожденный могут обладать равными достоинствами. Не стану повторять сказанное или прибавлять другие доводы ради восхваления благородного происхождения, которое всегда и везде почитается, поскольку разумно, чтобы добро порождало добро. Ведь если мы считаем, что придворный должен не иметь недостатков, то по многим причинам мне кажется совершенно бесспорным, чтобы он имел благородное происхождение. Ведь и общество всегда более расположено к таким людям.

Ведь если есть двое придворных, еще не проявивших себя ни с хорошей, ни с дурной стороны, то стоит лишь узнать, что один рожден аристократом, а другой нет, то тот, кто низкого положения, будет пользоваться меньшим уважением, чем человек высокого происхождения.

Ему потребуются гораздо большие усилия, чтобы произвести на других столь же благоприятное впечатление, какое другой достигает просто благодаря своему происхождению. Все прекрасно понимают, насколько важно первое впечатление. К примеру, возьмем наш случай, мы видели, как подобные люди обосновываются в этом доме. Недалекие или неуклюжие нередко по всей Италии слывут прекрасными придворными. Даже когда наконец раскрывается их истинная сущность и оказывается, что они многие годы морочили нас, первое впечатление спасает их и они стараются вести себя как можно неприметнее. Нам известны и другие, которые сначала ничем себя не проявляли, но со временем показали себя во всем блеске.

Причины подобных ошибок различны. Возьмем хотя бы отношение принцев, иногда желающих облагодетельствовать человека, показавшегося им незаслуженно обиженным. Нередко они вводятся в заблуждение, ибо встречается множество обманщиков, которые кажутся весьма примечательными, что и влияет на наше о них суждение.

Случается и так, что если наше мнение не совпадает с общепринятым, то мы начинаем думать, что ошибаемся, и всегда ищем подспудное объяснение. Нам кажется, что общее мнение, вероятно, основывается на неизвестных нам фактах. Кроме того, мы сами склонны к любви и ненависти, что отражается в турнирах, военных играх и других видах состязаний. Где зрители без явных причин становятся поборниками одной стороны, страстно желая, чтобы именно она выиграла. С нашей точки зрения, тяга человеческого характера к дурной или хорошей славе с самого начала определяется одной из двух страстей. Так и происходит, что мы руководствуемся любовью или ненавистью. Вы знаете, насколько сильно первое мнение и как важно сразу же произвести хорошее впечатление тому, кто хочет удержать за собой место и право называться придворным.

17. Добавлю, что, по-моему, главной и истинной профессией придворного должно быть военное дело, и мне хотелось бы, чтобы он занимался им более активно, чтобы заслужить репутацию хладнокровного, преданного и верного слуги своего синьора. Постоянно доказывая и развивая эти достойные качества, он преуспеет даже в самых суровых условиях.

Репутация аристократа, однажды обесчестившего себя трусостью или другими бесчестными поступками, навсегда останется подмоченной и отмеченной бесстыдным поведением, подобно тому как некогда добродетельная женщина, однажды запятнав себя, больше не вернет себе прежнее достоинство. Следовательно, чем больше наш придворный выделяется в своем искусстве, тем более он достоин похвалы, хотя я и не считаю, что он должен обладать знаниями и качествами своего синьора. Главное, чтобы он обладал абсолютной верностью и невероятным мужеством и никогда их не терял.

Ведь храбрость ярче проявляется в малых деяниях, чем в великих. Нередко перед лицом опасности или на глазах множества людей человек может сохранять хладнокровие или подавить свой естественный стыд, подталкиваемый другими. Двигаясь механически или с закрытыми глазами, они до конца выполняют свой долг.

Оказавшись незамеченными, они постараются избежать опасности, стараясь остаться в живых. Те же, кто сохраняют мужество и храбро сражаются, не ожидая, что их увидят и узнают, обладают той волей и силой духа, какие мы ищем в нашем придворном.

Мы вовсе не хотим, чтобы он выглядел свирепым или буйным или говорил, что отнес свою кирасу жене, или угрожал каждому, кто осмелится подшутить над ним. К таким людям можно вполне отнести слова одной благородной и смелой дамы, сказанные в одном благородном собрании тому, чье имя я не стану упоминать.

Как-то он отказался от ее предложения потанцевать и участвовать в других развлечениях, заметив, что музыка и предложенные дамой увеселения не пристали ему и не относятся к числу его занятий. Наконец удивленная дама спросила: «Чем же тогда вы занимаетесь?» Он ответил с кислым выражением лица: «Войной». Тогда дама не выдержала и заявила: «Теперь вы не на войне и вас никто не вызывает на бой. Думаю, что вам следует пойти, хорошенько пропитаться маслом и запереться в кладовой вместе с вашим оружием до тех пор, пока вас снова не призовут сражаться, иначе вы просто проржавеете». Окружающие подхватили ее смех, и она оставила смущенного малого с его глупыми претензиями.

Итак, пусть человек, которого мы ищем, будет смелым, хладнокровным и мужественным. Когда покажется враг, он устремится, чтобы быть впереди. Во всех же остальных случаях останется деликатным, скромным, сдержанным, не выставляющим себя напоказ. Именно противоположные качества, а прежде всего бесстыдство и нахальство всегда и во все времена вызывают ненависть и презрение».

18. Тут ответил синьор Гаспаро:

«Что касается меня, то мне известно немного столь выдающихся людей, которые не хвалили бы себя. Мне кажется, что для них это вполне допустимо. Ведь достигший совершенства всегда обижается, когда невежды его не ценят и лучшее из сделанного им не замечают. Он нуждается в том, чтобы его деятельность выставлялась на вид, чтобы он был оценен по достоинству и это стало для него подлинной наградой.

Например, древние авторы, чье значение по достоинству не оценено, себя не только не превозносили, но даже боялись сделать это, опасаясь оказаться в изоляции. Чтобы такого не произошло с истинным придворным, нам стоит задуматься о том, чтобы должным образом оценить его достоинства».

Затем граф добавил: «Если вы прислушались к моим словам, то я порицал только то самовосхваление, что мне казалось дерзким и вызывающим. Но бывает самовосхваление и другого толка. Нет ничего плохого в том, что действительно храбрый человек хвалит себя, хотя, конечно, лучше слышать подобную похвалу не от него самого, а от других.

Тем не менее я считаю, что тот, кто хвалит себя, не совершает никаких ошибок и не должен вызывать раздражение или зависть у тех, кто слышит его. Его действительно можно считать здравомыслящим человеком и заслуживающим похвалы от других, кроме тех слов, которыми он восхваляет самого себя. Но это уже другой разговор».

На это синьор Гаспаро сказал: «Вы должны научить нас этому».

Тогда граф ответил: «Об этом писали многие древние авторы. По-моему, искусство говорить заключается в том, чтобы произносить подобные слова лишь тогда, когда этого невозможно избежать, но делать это непринужденно, чтобы казалось, что иначе и быть не могло. Не уподобляйтесь тем хвастунам, которые не замолкая извергают потоки слов. Скажем, как один мой знакомый, несколько дней тому назад случайно налетев бедром на пику в Пизе, начал рассуждать о том, что это была оса, которая ужалила его. Другой человек рассказывал, что он не хранил в своей комнате зеркало, потому что, когда гневался, опасался смотреться в него, поскольку его вид мог напугать его еще больше».

Услышав, все только рассмеялись, тогда мессир Чезаре Гонзага добавил: «Почему вы смеетесь? Разве вы не знаете, что Александр Великий, услышав мнение философа, что существует множество миров, начал плакать. Когда его спросили, почему он рыдает, ответил: «Потому, что я еще не завоевал ни одного из них», а разве он пытался сделать это? Разве вам не кажется, что это то же самое хвастовство, как в случае с укусом осы?»

Тут добавил граф: «Конечно, такие слова более подходят Александру, чем кому-либо другому. Замечу, что выдающихся людей следует прощать, когда они возлагают на себя слишком многое, ведь тот, кто совершает великое, нуждается в большем, чем остальные, чтобы выполнить задуманное. Чтобы обрести необходимую уверенность и силу духа, он должен оставаться умеренным в речах, демонстрируя большую уверенность в себе, чем есть на самом деле, иначе его самоуверенность выльется в безрассудные поступки».

19. Воспользовавшись паузой, мессир Бернардо язвительно заметил: «Помню, раньше вы говорили, что наш придворный должен быть от природы красив и грациозен, ибо эти два качества и делают его привлекательным. Лично я обладаю грациозностью и внешней красотой, вот почему, как вам известно, многие дамы пылают ко мне любовью. Но сомневаюсь, что я обладаю телесным совершенством, особенно если взять мои ноги. Мне они кажутся вовсе не такими пропорциональными, как бы мне хотелось. Впрочем, что касается моего телосложения и торса, то я ими вполне удовлетворен. Прошу вас добавить насчет особенностей телосложения придворного, чтобы я смог развеять свои сомнения по поводу собственного несовершенства и успокоить свой разгоряченный ум».

Когда всеобщий смех прекратился, граф продолжил:

«Не стану спорить, вы действительно обладаете грациозностью. Мне также не следует приводить другие примеры, чтобы показать, как обстоят дела в этой области. Бесспорно, мы сочтем, что ваш внешний вид необычайно приятен и симпатичен окружающим, хотя и не совсем правилен. Он достаточно мужествен и в то же время преисполнен грации, как и у многих других людей.

Вот еще одна вещь, какую мне хотелось бы подчеркнуть, рассуждая о свойствах придворного. Его привлекательность не означает женоподобия, как у тех, кто завивают волосы и выщипывают брови или приукрашивают свои лица теми штуками, что применяют распутные женщины. Даже на прогулке они стараются сохранять позы, кажется, что они настолько выкручивают и едва поднимают свои конечности, что чуть не падают, а говорят таким томным голосом, будто почти умирают. И чем выше по положению человек, с которым они общаются, тем больше они кривляются.

Подобные свойства не превращают их в женщин, каковыми они хотели бы казаться, но делают похожими на шлюх, которым не место не только при дворах правителей, но и просто среди честных людей.

20. Теперь, переходя к телесному виду, достаточно только заметить, что он не должен быть ни слишком низким, ни слишком высоким, ибо крайности всегда оскорбляют и на таких людей смотрят с презрительной усмешкой как на диковину. Предпочтительнее, когда человек немного недотягивает до объективно желаемого роста, чем превосходит его, ибо тогда он нередко отличается небольшим умом. Тот, кто отличается мощным телосложением, нередко отличается недостаточной ловкостью, а именно последнее качество я считаю предпочтительным у придворного.

Итак, я хотел бы видеть его хорошо сложенным и стройным, демонстрирующим силу, легкость и гибкость, умелым во всех телесных упражнениях, присущим военному. Вот почему полагают, что он прежде всего обязан владеть любым видом оружия, управляясь с ним и в пешем, и в конном состязании, а особенно в тех его видах, что популярны среди благородных людей, умея его применять не только в мирное время, но и на войне, когда подобные тонкости и изобретательность, возможно, и не нужны.

Именно этим и отличаются истинно благородные люди. Иногда их разногласия приводят к дуэлям, на которых сражаются тем оружием, какое в данный момент можно достать. Поэтому знание разнообразных видов оружия и оказывается необходимым в целях личной безопасности. Я не отношусь к тем, кто говорит, что подобное искусство забывают в час нужды; тот, кто искусен, всегда сможет вовремя применить его, не теряя головы от страха.

21. Более того, полагаю, что искусство борьбы необычайно важно, ибо дает большое преимущество при использовании всех видов оружия пешими. Так для собственного спасения и выручки друзей он должен осознавать, что влекут за собой ссоры и перепалки, быстро уметь воспользоваться преимуществом, всегда демонстрируя храбрость и благоразумие.

Не следует сразу бросаться в схватку, когда этого требует защита чести, ибо это чревато опасностью. Тот, кто безрассудно ввязывается в подобные дела, когда в том нет настоятельной нужды, заслуживает самого сурового порицания, даже если оказывается успешным.

Когда же необходимость заставляет его взяться за оружие, необходимо сохранять решительность и отвагу как во время приготовлений к дуэли, так и во время самого поединка, а никоим образом не растрачивать себя в спорах и перебранках. При выборе оружия не следует бояться проколоть или поранить противника или, напротив, вооружаться до зубов, думая, что этого окажется достаточным, чтобы не потерпеть поражение, или сразу же начинать защищаться, тем самым проявляя себя абсолютным трусом. Так люди и выставляют себя на посмешище совсем как мальчишки. Вспомним тех двоих из Анконы, что недавно дрались в Перудже, вызывая смех у всех, кто видел их».

«Кто же они были?» – спросил Гаспаро Паллавичино.

«Кузены», – ответил мессир Чезаре.

Затем граф добавил:

«Сражаясь, они напоминали братьев, – и поспешил уточнить: – Даже в мирные времена благородные люди упражняются с оружием, демонстрируя свое искусство перед народом, дамами и правителями. Поэтому мне хотелось бы, чтобы наш придворный оказался искусным наездником во всех видах езды. Кроме того, он должен прекрасно разбираться в лошадях и во всем, что относится к выездке.

Мне хочется, чтобы он вел себя максимально осторожно и прилежно при посадке на лошадь, держась несколько поодаль от остальных, чтобы его можно было отличить, подобно Алкивиаду, превосходившему всех, где бы он ни оказывался.

Так, мне хотелось бы, чтобы наш придворный превосходил всех и даже тех, кто занимался этим профессионально. В Италии, где гордятся хорошей посадкой, умением управляться с поводьями и искусством укрощения диких лошадей и вольтижировкой, он должен быть первым в состязаниях. В турнирах и в искусстве защиты и нападения пусть выделяется среди лучших во Франции. В бросании палок, сражениях с быком, метании копий и дротиков пусть отличается среди испанцев. Если он хочет, чтобы его оценили по достоинству, то должен проявить себя во всех этих состязаниях.

22. Существует множество других упражнений, прямо и не связаных с использованием оружия. Едва ли не главным среди них я считаю охоту, которая редко напоминает войну. Это развлечение для правителей как нельзя лучше подходит для придворных, да и древние отдавали ему предпочтение.

Охотник должен хорошо плавать, карабкаться, бегать, бросать камни. Все эти умения важны не только на войне, но и для того, чтобы демонстрировать свою ловкость, стремясь заручиться всеобщим почетом, особенно среди широкой публики. И данный аспект нам следует обязательно учитывать.

Отметим и другое прекрасное искусство, весьма подходящее придворному, – это игра в теннис. В ней, как всем хорошо известно, проявляется координация, быстрота и гибкость членов, то есть все те качества, что находим в других упражнениях. Не менее высоко я ценю вольтижировку на лошади, возможно, занятие даже более трудное и утомительное, заставляющее человека двигаться более быстро и проворно. Кроме того, если легкость движений сопровождается грациозностью, то мне кажется, что в ней можно проявить себя лучше, чем в других видах упражнений.

Однажды проявив себя в подобных упражнениях, наш придворный совершенствуется в них, оставляя других позади. Однако такие занятия, как прыжки, хождение по канату, более присущи шуту, но не делают чести благородному человеку.

Поскольку никто не может посвящать себя подобным упражнениям постоянно, ибо это приводит к утомлению и уменьшает восхищение, обычно испытываемое к всякой редкости, мы должны всегда украшать нашу жизнь разнообразными занятиями. Соответственно и наш придворный должен обращаться к более спокойным и мирным занятиям, чтобы избегать зависти и забавлять себя тем, что приятно всем. Делая то, что и другие, он не должен избегать похвалы, удерживаясь от совершения глупостей. Пусть он смеется, шутит, подтрунивает, проказничает и танцует, однако таким образом, чтобы всегда выглядеть веселым и любезным, чтобы все, что он делает или говорит, было отмечено грацией».

23. Потом мессир Чезаре Гонзага заявил: «Хотя мы не должны прерывать обсуждения, я все же задам вопрос, после предыдущего выступления мессира Бернардо. Руководствуясь желанием покрасоваться, он нарушил правила нашей игры, задав вопрос, вместо того чтобы выступить против».

Тут выступила синьора герцогиня: «Вы видите, как одна ошибка порождает множество других. Пусть же будет наказан мессир Бернардо, первым подавший дурной пример остальным».

На это мессир Чезаре ответил: «В данном случае, моя синьора, меня следует освободить от наказания, в то время как мессира Бернардо следует наказать, как за его вину, так и за мою».

«Вовсе нет, – возразила синьора герцогиня, – вас обоих следует подвергнуть двойному наказанию. Его за попрание правил и за то, что заставил вас их нарушать, вас – за нарушение правил и за то, что последовали его примеру».

«Синьора, – ответил мессир Чезаре, – поскольку я еще не преступил закон, пусть накажут только мессира Бернардо, я же сохраню молчание».

И он действительно замолчал, тогда синьора Эмилия рассмеялась и молвила: «Говорите то, что хотите, с разрешения моей синьоры герцогини я прощаю его прегрешения, и пусть он продолжает грешить, но не сильно».

«Согласна, – подхватила ее слова герцогиня. – Но если вы беспокоитесь о меньшем наказании, то впадаете в заблуждение, думая, что добьетесь большего, оставаясь милосердным, вместо того чтобы быть справедливым. Ведь легко простить его означает не избавиться от дурного, которое совершили, переступив закон. Все же я не стану возражать, и пусть мой суровый ответ оставит в силе ваше прощение. Мы более не хотим слышать о вопросах мессира Чезаре».

По сигналу, поданному герцогиней и Эмилией, он тотчас продолжил свою речь:

24. «Кажется, синьор граф, вы несколько раз за вечер повторили, что придворному подобает следить за своими действиями, жестами, привычками, соблюдая грациозность. Кажется, данное качество вы считаете главным, без которого все другие качества истинного придворного ничего не значат.

Мне действительно кажется, что все должны согласиться с этим, само слово порождает значение, грация рождает изящество. Поскольку вы говорили, что иногда она является природным и небесным даром, даже если человек несовершенен, но при соответствующем уходе и стараниях он может сделаться более великим.

Тем, кто от рождения удачлив и одарен данным качеством, с кем нам довелось встречаться, нет нужды искать другого хозяина, потому что этот дар небес, несмотря на их настрой, возвышает их более, чем они хотели, и делает их не только приятными, но и выдающимися в глазах окружающих.

Не стану дальше это обсуждать, потому что не в нашей власти добиваться обладания подобными качествами. Но те, кто получили от природы слишком многое, должны проявлять прилежание и заботу, даже преодолевая боль. Хотелось бы мне знать, с помощью какого искусства, обучения или методики они приобретают подобную грациозность как в телесных упражнениях (которые так им необходимы), так и во всем другом, что они могут делать или говорить.

Следовательно, необычайно ценя подобное качество и будучи связанным обязательствами, какие синьора Эмилия возложила на вас, вы пробудили его во всех нас, удовлетворив нашу жажду познания».

25. «Я не собираюсь учить вас, – заметил граф, – как стать грациозными или приобрести другие качества, а лишь хочу показать манеры того, кто стремится быть совершенным придворным. Я уже говорил, что он должен уметь бороться, вольтижировать и знать множество других вещей. Впрочем, вы сами знаете об этом не хуже меня самого, зачем же я, никогда им не обучавшийся, стану вас учить.

Хороший солдат может сказать кузнецу, каким должно быть его вооружение, хотя не сможет показать ему, как его следует ковать или закалять. Так и я смогу сказать вам, какие манеры могут быть у совершенного придворного, но не смогу научить вас, как добиться этого.

Все же, чтобы в меру моих сил завершить наш разговор, как в той пословице, что манерам нельзя научить, должен сказать, что грациозность (если она не дана от природы) приобретается телесными упражнениями. Следует начать как можно раньше и учиться у лучших наставников.

Царь Филипп Македонский считал это настолько важным, что в качестве наставника для своего сына Александра выбрал Аристотеля, возможно, самого великого из всех философов своего времени. Он учил будущего императора основам письма и мудрости.

Из тех же, кто нам известны в настоящее время, я назову синьора Галеаццо Сансеверино, главного конюшего Франции, который весьма грациозен. И все потому, что, кроме природных способностей, он сделал все, чтобы обучаться у хороших мастеров, всегда собирал вокруг себя тех, кто отличался от других, и брал от каждого все лучшее, что они знали.

Вспомним, в искусстве борьбы, вольтижировки и использовании разных видов оружия он избрал в качестве своего наставника мессира Монте, истинного и единственного мастера любой формы, требующей силы и способности. Точно так же он поступил в отношении езды, состязаний и демонстраций ловкости, используя самых умелых в своем деле.

26. Итак, тот, кто хочет слыть хорошим учеником, помимо того, что станет хорошо выполнять все задачи, должен изо всех сил стремиться походить на своего наставника и, если возможно, стать ему подобным. Добившись некоторых успехов, было бы очень полезным, если бы он обратил внимание на других людей, занимающихся тем же, и, руководствуясь здравым смыслом, стал бы брать у них все лучшее. Подобно пчеле на зеленом лугу, отделяющей цветы от травы, наш придворный должен заимствовать грацию у тех, кто обладают ею, забирая от каждого то, что ему необходимо.

Однако не стоит походить на нашего друга, который, как вы знаете, думал, что он сильно напоминает короля Арагона Фердинанда-младшего. Он настолько сильно подражал ему, что даже стал трясти головой и кривить ртом, как этот король в старости. Те, кто полагают, что достигнут желаемого, если станут хотя бы в одном походить на великого человека, часто подражают тому, что оказывается его слабостью.

Рассуждая о том, как приобрести грациозность (не тем, кто приобрел ее от природы), приведу общее универсальное правило, которое кажется мне важнее всего, что делают или говорят другие.

Чтобы не удариться в противоположную крайность и избежать излишней претенциозности, ничто не следует доводить до крайности. Нужно все делать непринужденно, пряча свои истинные намерения и показывая, что то, что сделано и сказано, проделано без всяких усилий и экспромтом.

Отсюда я и делаю вывод, что грациозность почти всегда приобретается путем определенных усилий. Потому что всем известно, как сложно добиться чего-то в том, что является редкостью или хорошо сделано. Поэтому легкость, с каковой это проделывается, вызывает высочайшее восхищение. В то время как, с другой стороны, когда мямлят и с трудом выдавливают из себя слово, все это выглядит необычайно неизящно и не вызывает уважения, какие бы грандиозные усилия при этом ни затрачивались.

Соответственно мы можем утверждать, что истинным искусством становится то, что таковым не является. Более того, следует с особой тщательностью скрывать подобное умение, если оно обнаруживается. Ибо, когда оно проявляется, подрывает наше доверие и должным образом не оценивается.

Я однажды читал, что в древности существовало несколько весьма превосходных ораторов, стремившихся убедить всех, что они не обладают привычкой записывать свои выступления. Не выявляя свои повадки, они притворялись, что их речи составлялись как бы сами собой, экспромтом, как будто им был присущ природный дар и помогали прежние занятия и упражнения. Если бы раскрыли их умысел, то люди стали бы относиться к ним с настороженностью.

Теперь вам видно, как усиленные проявления навыков и знаний разрушают изящество во всем. Кто из вас не смеялся над тем, как наш друг мессир Пьерпаоло во время танца передвигается прыжками, когда ноги жестко вытягиваются к носку, а голова остается неподвижной, как будто в него вбили кол. Как в таком неестественном состоянии он способен считать шаги?

Только слепой не заметит в этом неграциозность и искусственность. Во многих из здесь присутствующих видна грациозная небрежность, так можно назвать особенности телесных движений. С помощью слов, смеха, жестов они показывают, что не испытывают никаких трудностей. Чем больше мы думаем об этом, разве мы не заставляем наблюдателя сказать, что они двигаются вполне непринужденно?»

27. Тут, не ожидая своей очереди, вступил мессир Бернардо Биббиена:

«Наконец, наш друг мессир Роберто обнаружил того, кто по достоинству оценил его манеру танцевать, поскольку похоже, что все остальные практически ее не ценят. Потому что его заслуга состоит в том, что он делает это непринужденно и, похоже, не обращает внимания на наше мнение и не думает больше обо всем другом, что вы делаете. Танцуя, мессир Роберто не видит равных себе на земле. Чтобы показать, что он вовсе не думает об этом, он часто позволяет плащу спадать со своих плеч и соскальзывать к ногам. При этом продолжает танцевать ни на кого не глядя».

Затем граф ответил:

«Поскольку вы настаиваете на том, чтобы я высказался, я продолжу говорить о наших ошибках. Разве вы не понимаете, что то, что вы называете небрежностью мессира Роберто, на самом деле является жеманством? Четко видно, что он старается изо всех сил, чтобы вам казалось, что он ни о чем не думает, хотя на самом деле все его поступки требуют особых размышлений. Ведь его небрежность на самом деле показная и неподходящая. Истинное искусство заключается в том, что во всем соблюдается нужная мера.

Так и в случае с выражением небрежности, которая значительна уже сама по себе. Мне кажется неестественным позволять одежде ниспадать со спины, равно как и при одевании (так поступаем мы сами) держать голову слишком прямо, опасаясь не повредить прическу. Точно так же, как на всякий случай прятать в верхушке шляпы зеркало, а в рукаве расческу, заставлять лакея следовать за вами с губкой и щеткой. Подобное внимание к одежде и такая «небрежность» с готовностью ее исправить выглядит вызывающе и противоречит чистой и очаровательной простоте, каковую находим привлекательной у других людей.

Вы сами видели, как неграциозно выглядит наездник, который сидит прямо в седле, наподобие той манеры, что мы склонны называть венецианской, тогда как тот, кто не думает о том, как выглядит, свободно сидит на лошади, держится уверенно, будто находится на земле.

Синьор, носящий оружие, если он скромен, мало говорит, не кичится, нравится и ценится выше того, кто громогласно хвастает о своих заслугах, как будто стремится вызвать на поединок весь мир. Последнего нередко считают просто наглецом. Точно так же происходит и в отношении любого другого упражнения».

28. Тогда заговорил синьор Джулиано Великолепный:

«Сказанное вами верно и в отношении музыки, большая ошибка заключается в размещении двух совершенных консонант друг после друга, так что их звучание становится невыносимым. Часто наслаждаются вторым или седьмым аккордами, в отдельности резкими и совершенно несогласованными.

Причина заключается в том, что повторение совершенных звуков вытекает из пресыщенности и кажется слишком гармоничным. Стремясь избежать этого, повторяют несовершенные созвучия, так и происходит тот контраст, что мы слышали. В то время как наш слух более склонен к расплывчатости. Чем дольше длится наше ожидание, тем скорее мы насладимся совершенным созвучием. Иногда восторг длится в диссонансе второго или седьмого, равно как иногда и в непродуманности».

«Теперь вам виден вредный эффект искусственности, – заметил граф. – Он проявляется и в других вещах. Так, говорят, что в древности, чтобы сделаться известным художником, не полагалось слишком прилежно подражать античным мастерам. Апеллесу удалось создать свои шедевры потому, что он руководствовался вдохновением, а не рассудком».

Тогда заговорил мессир Чезаре: «Думаю, что наш друг фра Серафино совершает ту же самую ошибку, не зная, когда ему следует убирать свои руки со стола, он не делает этого, пока со стола не уберут всю еду».

Граф рассмеялся и продолжил:

«Апеллес считал, что его предшественники не знали, когда следует закончить, что на самом деле означало лишь его излишнюю увлеченность работой. Перед нами совершенство, противоположное претенциозности, именуемой нами непринужденностью. Кроме того, что оно является истинным источником вдохновения, который он дополняет другими украшениями. Они сопровождают любые действия людей, каковыми бы они ни были, пусть и пустяковыми, не только обнаруживая истинную суть того, кто осуществляет их, но нередко помогают понять, что его знания намного больше, чем кажутся. Ведь он воздействует на умы легкостью исполнения, зная больше, чем выражает. И если он будет действовать более аккуратно и прилежно, то лишь выиграет от этого.

Чтобы приумножить примеры, возьмем человека, имеющего дело с оружием, не важно, идет ли речь о бросании дротиков или владении саблей или другим оружием. Если он не задумываясь оказывается готовым к действию, причем со свободой движения, то кажется, что все его члены без усилий приходят в нужную позицию. Хотя он вроде бы и не двигается, всем кажется, что он совершенен в выполнении этого упражнения.

Как и в танцах, грациозность видна уже по первому шагу, непринужденному движению человека. Певец или музыкант берет ноту за нотой, составляет аккорды, причем делает это с такой легкостью, что кажется, что звуки льются спонтанно. И всего одним движением показывает, что способен на большее.

Часто точно так же происходит и в живописи, где мастер с кажущейся легкостью наносит один штрих, как будто его руку ничто не направляет, за исключением опыта и мастерства. Именно такая кажущаяся легкость и позволяет выявить превосходство мастера, которого все оценивают в соответствии со своими разумениями. Все сказанное относится почти ко всем подобным объектам.

Следовательно, нашего придворного станут почитать, если он достигнет превосходства и грациозности во всем, особенно в речи, если избежит претенциозности; многие склонны впасть в данную ошибку, и чаще других некоторые из ломбардцев. Вернувшись домой после долгого отсутствия, они начинают говорить на латыни, иногда на испанском или французском, и только Господу ведомо почему. Наверное, это вытекает из стремления показать свою образованность, а без достаточной старательности приводит к досадным ошибкам.

По правде говоря, мне было бы нелегко использовать во время нашего обсуждения древние тосканские слова, ведь если бы я так поступил, то все подняли бы меня на смех».

29. Вот что ответил на это мессир Федерико: «Конечно, обсуждая проблему между собой, как мы делаем сейчас, было бы неверно использовать эти древние тосканские слова, ибо они одинаково обременительны как для говорящего, так и для слушателей. В то же время на письме их можно использовать, поскольку они придают особую грациозность и полноту мысли, контрастируя с современными оборотами».

«Не знал до сих пор, – ответил граф, – что при письме можно достичь грациозности и придать вес тем словам, каких следовало избегать. Не только потому, что подобной беседой мы сейчас и заняты (что вы и сами признаете), но и при любых других обстоятельствах. Я уверен, что, составляя речь для выступления перед сенатом Флоренции, столицы Тосканы, в деловой беседе с влиятельным человеком этого города или просто со своим близким другом или объясняясь в любви дамам, никто не будет употреблять древних тосканских слов, поскольку они могут вызвать насмешки или раздражение окружающих.

Вот почему мне кажется весьма странным использовать при письме те слова, которых избегают в речи. В письмах следует использовать самый правильный стиль, ведь они представляют собой форму речи, которая сохраняется и после того, как мы ее произнесли, аналогично изображению, только созданному словами. Ведь речь забывается, как только ее произнесли. Некоторые вещи переносимы только потому, что не зафиксированы в письменной речи. Письмо сохраняет слова и предметы, отдавая их на суд читателя, оценивающего их по справедливости.

Вот почему письмо следует писать как можно более четко и ясно по смыслу, в отличие от устной речи. Для письма отбирают самые красивые конструкции из речи, однако далеко не все, что допустимо в речи, подходит для письма. Чем тщательнее и аккуратнее написано письмо, тем дальше оно от устной речи. Соответственно усилия, затраченные при написании, приносят вред вместо пользы.

Совершенно очевидно, что те, кто совершенен в письме, также совершенны и в речи. Умение говорить «как по писаному» ценится выше всего. Более того, я полагаю, что умение хорошо писать более необходимо, чем умение говорить, потому что те, кто пишут, не всегда присутствуют перед теми, кто читает написанное. В случае же говорения можно уточнить сказанное, потому что собеседник всегда перед вами.

Я должен похвалить того, кто, избегая множества устаревших тосканских слов, использует в письме и речи слова, что до сих пор используются в Тоскане и других частях Италии, обладая приятным звучанием. Думаю, что тот, кто следует иным правилам, вряд ли избежит той претенциозности, о которой мы уже говорили».

30. Тогда продолжил мессир Федерико: «Уважаемый граф, не берусь утверждать, что письмо является разновидностью речи. На самом деле я бы сказал, что в произносимых словах всегда есть некоторая неясность, их смысл не всегда проникает в сознание слушателя. Ведь то, что он их услышал, вовсе не значит, что он понял смысл и к чему-то пришел.

В письме все совершенно иначе, поскольку автор использует не только разговорные слова, но и более сложные обороты. Поэтому большому автору и предстоит их представить, а читателю постепенно разобраться со смыслом.

Чтобы понять смысл и насладиться умом того, кто написал, читателю предстоит немного потрудиться, и тогда он испытает тот восторг, какой мы обычно испытываем, когда нам удается решить трудную задачу. Если же невежество того, кто пытается читать, настолько велико, что он не может преодолеть эти трудности, то это вовсе не вина писателя. Поэтому его нельзя обвинять в том, что его стиль показался неизящным.

Следовательно, в процессе письма, как я полагаю, только пожилым тосканцам уместно использовать тосканские слова, потому что они прошли проверку временем, прекрасны и позволяют выразить необходимые мысли. Кроме того, они обладают грациозностью и возвышенностью, которые время придает не только словам, но и строениям, статуям, картинам и всему тому, что способно вобрать в себя эти качества.

Часто только своим великолепием и величием они делают дикцию красивой, с помощью добродетели (и грациозности) любую тему, даже самую низменную, так приукрашивают, что ее начинают весьма высоко ценить. Но этот ваш обычай, какой вы так высоко превозносите, кажется мне весьма опасным и часто даже скверным. Если какая-либо речевая ошибка начинает доминировать среди множества других и множиться, то ее сочтут правилом и начнут использовать.

Более того, привычки бывают самые разнообразные, не только в благородных городах Италии речь одних жителей отличается от других. Поскольку вы не ввели ограничение, какой образец считается лучше, весьма вероятно, что им может стать бергамский или флорентийский стиль, который, с вашей точки зрения, окажется истинным.

Следовательно, полагаю, что, если хотим избежать всех сомнений и полностью себя обезопасить, мы должны избрать в качестве модели того, кто с согласия всех считается хорошим оратором, и рассматривать его как постоянного советчика и защитника в любых спорных вопросах.

Таким образцом родного языка должны быть только Петрарка и Боккаччо. Если же этого не сделать, то отказавшийся следовать за ними напомнит того, кто идет в темноте без фонаря и поэтому часто сбивается с дороги. Но если мы не нисходим до того, чтобы следовать хорошим образцам прошлого, то занимаемся подражанием, без чего, впрочем, не обходится никто, стремящийся писать хорошо.

Мне кажется, прекрасным подтверждением сказанного станет обращение к Вергилию, который столь гениально лишил все последующие поколения надежды в том, что они смогут приблизиться к нему и сымитировать его. Пусть они удовольствуются подражанием Гомеру».

31. Тут вступил в разговор Гаспаро Паллавичино: «Наше обсуждение литературных стилей приобретет больший смысл, если вы покажете нам, как должен говорить придворный. Мне кажется, это тем важнее, что ему чаще приходится проявлять навыки устной речи, чем письма».

Вот что ответил Джулиано Великолепный: «Напротив, если действительно отличный придворный должен хорошо делать и то и другое, ведь именно без данных достоинств он вряд ли окажется достойным похвалы. Итак, если граф хочет, чтобы придворный выполнял свои обязанности, он обучит его не только тому, как правильно строить свою речь, но и умению выразительно писать».

Граф ответил следующим образом: «Синьор Джулиано, я никоим образом не могу взять на себя выполнение этой задачи, ибо совершу большую глупость, если начну притворяться и учить других тому, чего сам не знаю, и если бы я даже имел об этом представление, то смог бы только произнести несколько слов. Причем с такой натугой, что никогда бы не сделали люди ученые. Поэтому и не чувствую, что обязан научить их, как писать и говорить».

На это мессир Чезаре ему ответил: «Синьор Джулиано имел в виду умение вести разговор и писать на итальянском, а не на латинском, на котором пишут ученые. Вот почему мы и просим вас рассказать, что вам известно об этом, и простим, если что-то окажется не так».

На это граф ответил: «Я уже говорил, что мы рассуждаем о тосканском языке, поэтому считаю, что синьор Джулиано лучше других выскажется по этому поводу».

Вот что ответил на это Джулиано Великолепной: «Я не стану спорить с теми, кто считает тосканский язык самым красивым. Верно, что у Петрарки и у Боккаччо мы находим множество слов, которые сегодня обычно не используются. Встречаются и те, которые я, со своей стороны, никогда не стану использовать ни в речи, ни при письме. Мне кажется, что если бы они и сами были живы, то не стали бы использовать эти слова».

Ему возразил мессир Бернардо: «Несомненно, тосканцам следовало бы использовать их родной язык, чтобы во всей Италии его знали так же, как и во Флоренции. – Затем мессир Бернардо добавил: – Те слова, что больше не используют во Флоренции, сохранились среди сельского населения, они отвергаются знатью как испорченные и изуродованные временем».

32. Тут вмешалась синьора герцогиня: «Давайте не будем уходить от нашей основной цели, пусть граф Людовико покажет, как должен говорить и писать придворный, не важно, будет ли это на тосканском или на любом другом диалекте».

«Моя синьора, – ответил граф, – я уже говорил, что мне известно об этом, и придерживаюсь тех же правил, как и все. Поскольку вы все же хотите, чтобы я их озвучил, я отвечу, как смогу, мессиру Федерико, чье мнение отличается от моего. Возможно, мне стоит рассмотреть проблему с разных сторон, чтобы доказать, что я прав.

Вот то, что я могу сказать.

Сначала замечу, что, с моей точки зрения, тот язык, который мы считаем грубым, продолжает оставаться молодым и новым, хотя и достаточно долго используется. Поскольку варвары не только нападали на Италию, но и долгое время населяли ее, в результате таких контактов латинский постепенно исказился и испортился, что и привело к появлению других языков, точно так же происходит с реками, образовавшимися в Апеннинах и затем разделившихся на потоки, впадающие в два моря. Точно так же делятся языки, некоторые из них продолжают нести следы латинского. Различными путями они достигают то одну, то другую страну. Тот, что остался в Италии, оттенился варваризмами.

Наш язык долго оставался неоформившимся и вариативным и оттого, что никто не удосуживался писать на нем или придать ему величие и грациозность. Впоследствии его более всего, чем в других частях Италии, усовершенствовали в Тоскане. Все это напоминает цветок, стремящийся возрождаться там, где он появился.

Там, где лучше других мест удалось сохранить нежное наречие и истинный грамматический порядок, смогли приобрести трех благородных авторов, выразивших свои мысли искусно, теми словами и терминами, что допускали обычаи их времени. В то же время думаю, что среди них успешнее других в любовной тематике оказался Петрарка.

Впоследствии не только в Тоскане, но и во всей Италии среди знати и образованных придворных появилось желание писать и говорить более изящно, чем полагалось в этом грубом и некультурном веке, пока еще не улеглись потрясения, инициированные варварами.

И во Флоренции, и в Тоскане, да и в остальной части Италии много слов отбросили, приняв вместо них другие, поскольку перемены в жизни людей сказались и на языках. Если бы сохранились первые сочинения на древнем латинском, нам стало бы ясно, что Эвандер, Турн и другие латинские авторы того времени говорили иначе, чем последние римские правители и первые консулы.

Вспомните, что последующие поколения едва понимали стихи, которые распевали римские жрецы, однако они зафиксировались еще при основателях и из-за религиозного благоговения не менялись.

Точно так же ораторы и поэты постепенно перестали употреблять слова, использовавшиеся их предшественниками. Так, Антоний, Красс, Гортензий и Цицерон не употребляли слов Катона, Вергилий избегал применять слова Энния, точно так же поступали и другие.

Испытывая трепет перед Античностью, они все же не ценили ее настолько высоко, чтобы устанавливать те же преемственные связи, как то делаем мы сегодня. Более того, они критиковали ее, если принципы им не подходили, как это делал Гораций, заявлявший, что его предки совершили глупость, восхваляя Плавта, считая, что имеет все основания начать выражаться новыми словами.

Цицерон не раз осуждал своих предшественников, презрительно заявляя, что в речах Сергия Гальбы слишком силен привкус древности, да и сам Энний презирал своих предшественников за подражание древним. Так что если мы захотим подражать древним, то нам вовсе не стоит этого делать. Заметим, что Вергилий подражал Гомеру во всем, только не в языке.

33. Следовательно, и мы должны всячески избегать использовать эти древние слова, за весьма редким исключением. Мне кажется, что тот, кто применяет их, совершает ошибку. Тот, кто собирается подражать древним, хочет питаться колючками, когда в изобилии имеется мука.

Поскольку вы говорите, что античные слова достойны особой похвалы уже потому, что украшают собой любое высказывание, каждую тему, какой бы низкой она ни была, скажу, что их следует ценить просто сами по себе, без подтекста, избегая мысли, что слова вытекают благодаря божественной душе, и к ним следует относиться с почтением.

Итак, я думаю, что главное, что имеет значение и обязательно для придворного, если он хочет хорошо говорить и писать, – это его знания. Невежественный и тот, кому нечего сказать, вряд ли будет услышан, не говоря уже о том, что он ничего не напишет. Он всегда должен тщательно продумывать то, что хочет сказать или написать, выражая свои мысли как можно точнее и правильнее, а также понятно всем, ибо любые украшения придают речи блеск и пышность, если говорящий обладает здравым смыслом и осторожен в их выборе.

Он знает, как выбирать наиболее выразительные по значению слова, как усиливать их значение, как составлять из них фразы, подобно тому как лепят из воска. Кроме того, он должен организовывать их таким образом, чтобы сразу была видна красота его речи, подобно красоте картины, повешенной в хорошо освещенном месте.

Все сказанное мной относится как к письменной речи, так и к устной. В последней требуются некоторые вещи, которые вовсе не нужны в письменной. Среди них обладание хорошим голосом, не слишком тонким и не таким тихим, как у женщин, но и не громким и не грубым, а звучным, ясным и приятным для слуха. Подобное умение, я полагаю, обуславливается определенными движениями всего тела, без резких и исступленных жестов, со спокойным и уравновешенным выражением лица и игрой глаз, придающих всему облику говорящего грациозность, соответствующую речи. Тогда его речь прозвучит выразительно, сопровождаясь жестами и чувством.

Однако все названные выше усилия будут напрасны, если выражаемые словами мысли окажутся некрасивыми, неискусными, неостроумными, неэлегантными, несерьезными».

34. Тут возразил синьор Морелло: «Если этот придворный говорит с описанной вами элегантностью и грациозностью, то сомневаюсь, что найдется кто-либо среди нас, кто поймет его».

«Напротив, его все поймут, – ответил граф, – потому что способности не исключают изящность.

Мне не хотелось бы, чтобы он всегда беседовал о серьезных материях, равно как и о забавных вещах, играх, состязаниях и розыгрышах, все должно соответствовать случаю. При этом обо всем рассуждал разумно, находчиво и максимально полно, но никоим образом не проявлял себя тщеславным или ребячески глупым.

Пусть он тщательно объясняет значение, соблюдая точность в словах и мыслях, не допуская двусмысленности и высказываясь ясно, даже несколько педантично, поясняя свои мысли. Точно так же во всех случаях, когда ему выпадает возможность высказаться, говорит с достоинством и энергично, вызывая ответную реакцию. Пусть разжигает слушателей или заставляет их реагировать так, как ему того нужно.

Иногда он говорит с такой простотой и искренностью, что слушателем покажется, что говорит сама природа. Позвольте ему убаюкать их своей сладостью. При этом сделать это настолько непринужденно, что слушатель подумает, что говорившему практически не потребовалось никаких усилий, чтобы достичь подобного превосходства, и когда он сам попытается, то окажется, что ему далеко до придворного.

Пусть в своих речах и в письмах наш придворный выбирал не только яркие и изящные выражения со всех частей Италии, но и использовал некоторые из тех французских и испанских слов, что уже приняты согласно нашему обычаю.

У меня не вызовет отторжение, если при случае он скажет primor (превосходно) или acertare (преуспеть), aventurare (удачно рискнув), ripassare una persona con ragionamento (означает выспрашивать или разговаривать с кем-то, чтобы составить о нем полное представление). Или un cavalier senza rimproccio (кавалер без изъянов), attilato (элегантный), creato d’un principe (творение принца) и другие подобные термины, стараясь быть понятым.

Иногда мне хотелось бы, чтобы он использовал несколько слов в переносном значении, переставляя их подходящим образом, как бы прививая их на иную почву. Делая более привлекательными и красивыми, как мы иногда поступаем с предметами, находящимися в поле нашего зрения и в досягаемости. И все для того, чтобы доставить удовольствие тому, кто слышит или пишет. Правда, не решаюсь настаивать, чтобы он образовывал новые слова и речевые фигуры, тактично используя латинизмы, как поступали римляне, формируя слова из греческого.

35. Скажу дальше, что, если среди образованных людей, наделенных талантом и здравым смыслом, как в нашем окружении, найдутся те, кто примет на себя заботу писать на данном языке (в том направлении, как я обозначил), мы скоро увидим результаты и погрузимся в прекрасные обороты и фигуры, ибо на нем можно писать, как и на любом другом.

Даже если он и не будет чистым старым тосканским, он останется итальянским, универсальным, богатым и разнообразным, напоминающим восхитительный сад, полный разнообразными цветами и фруктами. Он обновится, как некогда греческий, когда из четырех диалектов, которыми пользовались греческие авторы, отобрали слова, формы и обороты, породив язык, ставший единым греческим.

Аттический диалект считался более элегантным, чистым и богатым, чем остальные; отдельные авторы, не урожденные афиняне, не использовали его, стремясь сохранить стиль и аромат своей родной речи. Не следует порицать их за это, напротив, тех, кто попытался стать исключительно афинскими, следует осудить. Ведь на латыни писало много авторов неримского происхождения, но их всех равно почитали и знают даже в наши дни. Хотя в их сочинениях нет обычной чистоты римского языка, которую редко достигали представители других народов.

Вспомним, что не отвергли Тита Ливия, хотя некоторые и находили у него привкус падуанского диалекта. Не отвергли и Вергилия, хотя и порицали его за то, что он не говорит как римлянин. Более того, как вам известно, многих авторов из варварских народов читали и признавали в Риме.

Мы же, напротив, без нужды становимся более придирчивыми, чем древние, навязав себе новые законы. Увидев разбитую дорогу, мы ищем обходные пути, так же и в языке. Что же касается нашего собственного языка, то стремление выражаться правильно и ясно мы называем вульгарностью, превознося двусмысленность и неясность.

Забывая о том, что все хорошие писатели прошлого не одобряли слова, отброшенные традицией, мы пытаемся использовать слова, которые не понимают ни чернь, ни дворяне, ни просвещенные, которые вообще больше не используются. Вот почему мне кажется, что вы не правы, считая, что, если речевая ошибка широко распространилась, ее нельзя принять как правило речи. Вы считаете, что надо говорить Campidoglio вместо Capitolio, Girolamo вместо Hieronymo, aldace вместо audace, padrone вместо patrone, как сегодня говорит народ Тосканы, считая эти слова искаженными и испорченными.

Я считаю, что эталонная речь свойственна людям, обладающим талантом и наделенным здравым смыслом, обладающим знаниями и опытом, которые по внутреннему чутью, а не руководствуясь какими-то правилами, соглашаются употреблять слова, которые кажутся им хорошими.

Разве вам неизвестно, что речевые обороты, придающие ораторской речи такую выразительность и яркость, представляют собой нарушение грамматических правил и все же принимаются и подтверждаются их использованием. Потому что, хотя их и нельзя предлагать для других случаев, все же доставляют наслаждение и, похоже, приносят удовольствие и доставляют усладу нашему слуху. Разве не так? Кроме того, я верю в то, что и римляне, и неаполитанцы, и ломбардцы, и все остальные столь же способные, как и тосканцы.

36. Верно, что в каждом языке есть своя красота, гармония и богатство красок, так же как и претенциозность, и грубость. Есть и слова, которые со временем устаревают и выходят из употребления. Другие, напротив, набирают силу и входят в язык.

Точно так же происходит с временами года, когда земля то лишается цветов и фруктов, то снова покрывается ими. Так и время заставляет первичные слова угасать и появляться новые, наделяя их грациозностью и достоинством. Пока они, в свою очередь, не встретят свою смерть, уничтоженные завистливым ворчанием времени. Ведь, в конце концов, и мы, и наши собственные помыслы смертны.

Согласитесь, что теперь мало кто знает тосканский. Хотя на прованском и говорят, а также пишут некоторые знатные авторы, жители страны его не понимают. Все же полагаю, что синьор Джулиано Великолепный верно подметил, что, если бы Петрарка и Боккаччо были сейчас живы, они бы не использовали многие слова, что мы видим в их сочинениях.

Вот почему и я не приветствую использование этих слов. Я высоко ценю тех, кто знает, как подражать тому, чему и следует подражать. Но считаю, что вообще невозможно писать никому не подражая, а особенно в нашем языке, где столь сильны традиции, хотя и не осмелюсь этого утверждать в отношении латинского».

37. Мессир Федерико спросил: «Почему вы считаете, что народный язык более уважаем, чем латинский?»

«Вовсе нет, – ответил граф, – просто я ставлю во главу угла полезность того и другого. Поскольку уже нет тех, для кого латинский язык был таким же природным, как для нас народный, нам остается учиться по их текстам. Но поскольку язык древних – это не более чем образ прошлого, вряд ли стоит слепо подражать ему в обычной речи».

«Что же получается, – заметил мессир Федерико, – древние никому не подражали?»

«Полагаю, – ответил граф, – что многие из них делали это, но в меру. Если бы Вергилий слепо подражал Гесиоду, ему не удалось бы его превзойти, равно как и Цицерона, Красса, Энния и их предшественников. Вам известно, что Гомер жил так давно, что многие считают его первым эпическим поэтом всех времен, обладающим столь превосходным слогом. Кому же он мог бы подражать?»

«Некоему другому поэту, – ответил мессир Федерико, – более древнему, чем он сам, о котором нам ничего не известно, потому что он жил очень давно».

«Тогда кому же, – заметил граф, – вы скажете, подражали Петрарка и Боккаччо, которые жили совсем недавно?»

«Мне это неизвестно, – ответил мессир Федерико, – но мы должны поверить в то, что даже они следовали образцам, хотя мы и не знаем, каким именно».

На это граф ответил следующее:

«Возможно, те, кому подражали, превосходили тех, кто им подражал. Однако если бы они действительно были столь великолепны, то их имена не были бы так скоро утрачены. Но я верю, что истинным источником их мастерства был талант и природное чутье, в чем нет никакого чуда, ибо почти всегда совершенство достигается своим особым путем. Несмотря на внешнее сходство, они сохраняют различия, но, по сути, заслуживают равной похвалы.

Например, музыка бывает быстрой и медленной, яркой и спокойной, выражая каждое настроение своими средствами, но все вместе они доставляют удовольствие, хотя и разными способами. Например, яркое, страстное и мелодичное пение Бидона отличается таким богатством настроений, что увлекает и воспламеняет любых слушателей, вознося их к небесам. Влияет на нас своим пением наш друг Марчетто Кара, но у него совсем иная, изящная мелодика. Он деликатно воздействует на наши чувства и проникает в наши души, заполняя их приятной сладостью и негой, пробуждая сладчайшие эмоции.

И в искусстве различные мастера доставляют нам равное наслаждение, так что мы не можем решить, что для нас является более приятным. Вам известно, что создания Леонардо да Винчи, Мантегны, Рафаэля, Микеланджело, Джорджио де Кастелфранко совершенно великолепны. Вместе с тем их творения совершенно не похожи, ведь каждый мастер обладает своей собственной манерой и достиг совершенства в своем стиле.

Сказанное относится и к многим греческим и латинским поэтам, которые, различаясь по стилю, равны между собой в славе. Не меньшим различием отличаются и ораторы. Получается, что практически каждое время породило и выдвинуло свой тип оратора, отличный и от предшественников и от последователей. Исократ, Лисий, Эсхин были великолепны, но никто из них не походил на другого.

Точно так же и в Риме – Карбон, Леллий, Сципион Африканский, Гальба, Сульпиций, Кота, Гракхи, Марк Антоний, Красс, – их так много, что и не перечислить. Все они хороши и отличаются друг от друга. Говоря о всех ораторах, которые когда-либо существовали в мире, мы найдем такое же разнообразие типов, как и количество самих ораторов.

Помнится, в одном месте Цицерон заставил Марка Антония сказать Сульпицию, что многие из них никому не подражали и тем не менее достигали высочайшего совершенства, имея в виду тех, кто ввел красивые формы и фигуры речи, не встречавшиеся у ораторов того времени, никому не подражавших, кроме себя.

Поэтому он и считает, что наставники должны учитывать природные способности ученика, направляя их и помогая им найти путь в соответствии с их наклонностями и влечениями. Следовательно, я верю, дорогой мессир Федерико, что, если человек не испытывает никакой врожденной склонности к конкретному автору, не стоит принуждать его подражать. Потому что иначе потухнет его энергия и не произойдет дальнейшее движение.

Поэтому не вижу ничего хорошего в том, чтобы вместо того, чтобы обогащать наш язык, придавая ему смысл и истинность, делать его невыразительным, скудным, убогим и неясным, вынуждая всех подражать только Петрарке и Боккаччо. Разве, когда речь идет о языке, мы не должны доверять Полициано, Лоренцо Медичи, Франческо Дьячетто и некоторым тосканцам, возможно наделенным не меньшими знаниями и рассудительностью, чем Петрарка и Боккаччо.

Будет жаль, если мы поддадимся ограничениям и, отбросив то, чего почти достигли древние авторы, станем отрицать, что благородные люди едва ли найдут хоть один прекрасный оборот в языке, который кажется им подходящим и естественным. Ведь и сегодня встречаются некоторые порядочные люди, которые настолько напуганы рассказами о божественных и невыразимых таинствах собственного тосканского языка и обуреваемы таким страхом, что не осмеливаются открыть рот и признаться, что они не знают, как говорить на том языке, который они впитали в колыбели от своей няньки.

Однако думаю, что мы слишком задержались на обсуждении этого вопроса, поэтому перейдем к разговору о качествах истинного придворного».

38. На это ответил мессир Федерико: «Хотел бы добавить, что я вовсе не отрицаю, что человек стремится отличаться от других по своим взглядам и наклонностям. В равной степени верю, что страстному и порывистому от природы человеку лучше писать на спокойные темы, а тому, кто отличается серьезностью и строгостью нрава, – сочинять остроты.

Вот почему мне кажется разумным, чтобы каждый вел себя в соответствии с собственным инстинктом. Я полагаю, что именно об этом говорит Цицерон, когда заявляет, что мастерам следует учитывать особенности их учеников, не уподобляясь нерадивому хлебопашцу, который сеял зерно в землю, пригодную только для выращивания винограда.

Все же не могу понять, почему, когда речь идет о частном случае, о языке, который в равной степени всем не подходит, как и речь, и мышление, и многие другие подобные функции, но используется в ограниченных случаях, не является более рациональным подражать тем, кто лучше говорит, чем говорить, не соблюдая законов.

Почему не поступить точно так же, как мы обращаемся с латынью, пытаясь приблизиться к языку Вергилия или Цицерона, но не Силия или Корнелия Тацита; не лучше ли будет при письме на родном языке подражать языку Петрарки и Боккаччо, чем кого-либо другого. Как учил Цицерон, стремясь хорошо выразить свои мысли, надо обращаться к родному языку. Таким образом вы обнаружите, что различие, которое вы находите среди других достойных ораторов, заключается в их чувствах, а не языке».

Тогда вступил граф: «Боюсь, что мы зашли слишком далеко, давайте вернемся к нашему первому вопросу, связанному с этикой придворного. Хотя я хотел бы спросить вас: в чем заключается превосходство этого языка?»

Мессир Федерико ответил: «В точном сохранении его свойств, в придании ему смысла, в использовании того стиля и рифмы, которые используются всеми, кто пишет хорошо».

«Мне хотелось бы знать, – ответил граф, – берутся ли смысл, стиль и рифмы, о которых вы говорите, из содержания или из слов».

«Из слов», – ответил мессир Федерико.

«Тогда, – заявил граф, – разве Силий и Корнелий Тацит не использовали те же слова, что Вергилий и Цицерон?»

«Конечно, они те же самые, – ответил мессир Федерико, – но некоторые из них искажают или используют неправильно».

Тогда граф добавил:

«Если из книг Корнелия и Силия исключить все слова, что использованы иначе, чем у Вергилия и Цицерона, хотя их может быть немного, разве вы тогда не скажете, что Корнелий равен по языку Цицерону, а Силий – Вергилию и что было бы хорошо подражать их речи?»

39. Тут вмешалась синьора Эмилия: «Полагаю, что ваш спор слишком затянулся, давайте же отложим его до другого раза».

Мессиру Федерико хотелось оставить последнее слово за собой, но Эмилия не дала ему слова. Наконец, граф заявил:

«Многим хотелось бы высказать свои суждения по поводу стиля, поговорить о рифме и интонации. Но они не смогут прояснить мне, каким образом проявляется стиль или рифма или как происходит имитация. Почему то, что прекрасно выглядит у Гомера, кажется грубым у Вергилия?

Возможно, я не способен их понять, ведь обычно свидетельством того, что человек понимает предмет, является его способность научить ему. Я подозреваю, что они почти не поняли его, восхваляя как Вергилия, так и Цицерона, потому что слышали о них и о том, как их хвалят другие. Но не потому, что они осознают разницу, которая существует между ними и остальными.

Силий, Цезарь, Варон и другие прекрасные авторы используют некоторые понятия совершенно иначе, чем Цицерон. Однако все способы хороши, поскольку превосходство и мощь языка вовсе не связаны с такими пустяками.

Вспомним, что в свое время Демосфен ответил Эсхину, спросившему, не являются ли некоторые использованные им слова (хотя и не аттические) предзнаменованиями или пророчествами, что будущее Греции не зависит от таких пустяков. Поэтому и мне все равно, если тосканцы упрекнут меня в том, что я сказал satisfatto, а не sodisfarro, honorevole вместо horrvole, causa вместо cagione, populo, а не popolo и так далее».

Тут мессир Федерико поднялся и заявил: «Позвольте мне сказать несколько слов, прошу вас».

«Он – моя головная боль, – смеясь, ответила синьора Эмилия. – Мне хотелось бы отложить разговор на другой день. Что же касается вас, граф, то докажите нам, что вы обладаете прекрасной памятью, и продолжите спор с того места, где вы начали».

40. «Моя синьора, – возразил граф, – боюсь, что нить рассуждений утеряна. Если я не ошибаюсь, мы говорили, что излишняя манерность нередко приводит к грубости, тогда как простота и непринужденность порождают изящество. Я лишь замечу, что женщины всегда стремятся выглядеть красивыми. Если же природа не идет им навстречу, они пытаются исправить ее разными средствами, подкрашивая лица, выщипывая брови и волосы на лбу. Использование всех указанных приспособлений и затраченное на это время утаивается от мужчин, но всем хорошо об этом известно».

Тут синьора Констанция сказала со смехом: «Пожалуйста, оставайтесь галантными и не уклоняйтесь от дискуссии. Вместо того чтобы обсуждать женские слабости, расскажите нам о том, как придворному стать изящным».

«Ничего подобного, все по делу, – ответил граф, – я говорю о вашей слабости, обусловленной вашей грациозностью, и вызвано это не чем иным, как манерностью, вытекающей, и об этом всем известно, исключительно из вашего стремления казаться красивыми.

Разве не самоочевидно, что более изящна не сильно раскрашенная дама, а та, кто практически не использует косметику. Первая не улыбается, боясь испортить ее. Одевшись утром, она стоит неподвижно всю оставшуюся часть дня, как кукла. Она может показаться только при свете свечей, появляясь наподобие коварных купцов, демонстрирующих свой товар в темном месте.

Насколько же большее удовольствие доставляют окружающим те, кто ничего не накладывает на лицо, сохраняя его природные краски, и иногда только вспыхивает от стыда или другого происшествия. При этом волосы дамы просто уложены и едва завиты, жесты просты и отличаются непринужденностью, как будто она вовсе не хочет выказать себя или показаться красивой. Вот почему подобная небрежная простота оказывается более приятной взору и рассудку людей, которые боятся обмана.

В женщине весьма привлекательны красивые зубы, хотя они не оказываются постоянно на виду, как лицо. Большую часть времени они скрыты от взора, мы верим, что им уделяют не меньше заботы, чем всему лицу. Однако если ей придется неожиданно рассмеяться и показать зубы, то, как бы ухожены ни были, они все же могут оказаться некрасивыми, как у Игнация из стихотворения Катулла.

Сказанное относится и к рукам, если они нежные и красивые, то при нужде они остаются голыми, но вовсе не потому, чтобы подчеркнуть их красоту. Все желают увидеть их снова, особенно если они скрыты перчатками. Закрывая их, заботятся о том, чтобы сделать их более красивыми, чем они есть.

Замечали ли вы, что идущая по улице женщина бессознательно приподнимает свое платье, показывает туфельку или часть ноги. С какой грацией она показывает свою бархатную туфельку и вышитые чулки. Думаю, что вы все восхищаетесь тем, что принято скрывать, и дамы заслуживают за это похвалы.

41. Точно так же мы избегаем манерности, ибо она противоречит изяществу во всем. Поскольку, как мы уже говорили, ум ценится выше красоты, то и следует его всемерно оттачивать. Что до нашего придворного, то, отбросив все, что написано об этом философами, скажем, что он должен быть порядочным и честным человеком. Сюда мы включаем рассудительность, добродетельность, тонкость ума, а также все другие качества, которые соответствуют столь почетному именованию.

Лично я хотел бы видеть в нем истинного философа, стремящегося к добру и в этом плане следующего ряду принципов. Сократ правильно считал, что главное – научить понимать и ценить добродетель, ибо понявшему это будет легко приобрести все необходимые знания. Поэтому не станем больше об этом говорить.

42. Однако кроме добродетели, считаю, что истинным и главным украшением ума являются занятия словесностью. Хотя французы считают благородным только военное дело, а ко всему остальному относятся как к бесполезному. Поэтому они не только не могут оценить по достоинству занятия словесностью, но и с презрением относятся к тем, кто ею занимаются. Думая так, они весьма низко отзываются о человеке, называя его писарем».

Ему ответил Джулиано Великолепный:

«Вы верно сказали, что такое мнение ошибочно бытует среди французов. Но если судьба будет благосклонна и герцог Ангулемский взойдет на трон, то я надеюсь, что словесность будет цениться во Франции так же высоко, как сейчас владение оружием.

Не так давно, присутствуя при дворе, я видел принца. Мне показалось, что кроме грациозной внешности и красоты его лица он обладал таким величием, соединенным с изяществом, что мне показалось, что он станет известным не только во Франции.

Многие французы и итальянцы говорили мне о его благородном образе жизни, возвышенном уме, доблести и широте взглядов. Мне также говорили о том, что он любит и ценит литературу, относясь к писателям с большим уважением. Он сам осудил французов за то, что они настроены враждебно к этой профессии, особенно в отношении той всемирно известной школы, что существует в Париже».

На это вот что ответил граф:

«Удивительно, что в столь нежном возрасте, повинуясь только природному инстинкту и идя против обычаев своей страны, он сам избрал столь достойный путь. Поскольку подданные всегда копируют привычки своих повелителей, то, как вы и предполагаете, французы поймут истинную цену словесности. Их легко убедить, ибо человек от природы склонен следовать общему мнению, считая глупцом того, кто его игнорирует.

43. Говоря с ними, я старался показать, насколько полезна и необходима словесность для нашей жизни и положения. Действительно, умение владеть словом даруется Господом как высший дар. У меня не было бы недостатка в превосходных примерах из биографий античных воителей, добавивших к словесным украшениям собственную отвагу.

Известно, что Александр настолько высоко ценил Гомера, что всегда держал его произведения около своей кровати. Он придавал большое значение не только чтению, но и философским размышлениям под руководством Аристотеля. Алкивиад расширил свои природные возможности благодаря литературе и учебе у Сократа. О проявленном Цезарем внимании к изучению словесности есть свидетельства в сохранившихся работах, не говоря уже о том, что он божественно писал. Рассказывают, что Сципион Африканский всегда держал под рукой труды Ксенофонта, изобразившего совершенного правителя в лице Кира.

Я мог бы назвать еще Лукулла, Суллу, Помпея, Брута и многих других римлян и греков, но только напомню, что великий воин Ганнибал, жестокий от природы и чуждый всех гуманитарных наук, вероломный и презиравший и людей и богов, сам все же знал грамоту и мог изъясняться по-гречески. Если я не ошибаюсь, то однажды читал, что он оставил после себя книгу, составленную на греческом.

Я знаю, что все мы согласны, что французы не правы, ставя занятия военным ремеслом выше словесности. Вам также известно, что главным стимулом к совершению великих и рискованных поступков на войне является доблесть, и тот, кто руководствуется другими мотивами, ничего не добьется и не заслуживает того, чтобы называться благородным. Но истинная доблесть сохраняется благодаря священной сокровищнице букв. И всем об этом хорошо известно, за исключением тех несчастных, которые никогда не наслаждались словом.

Каким же жалким, малодушным и убогим кажется тот, кто, читая о поступках Цезаря, Александра Сципиона, Ганнибала и других, не воспламеняется страстным желанием походить на них и не составляет описание их хрупкой жизни, чтобы так же, как они, завоевать вечную жизнь. Ведь именно так, в славе и почитании, он сможет продлить свою посмертную славу.

Тому, кто не восхищается красотами литературы, не суждено понять, насколько велика оказывается слава писателя и как долго она сохраняется в веках. Его память коротка, и ему не суждено понять вечную славу, так что он и не станет гоняться за ней, равно как не станет искать опасности тот, кто знает, что она за собой влечет.

44. Мне хотелось бы, чтобы он добился большего совершенства в литературе. Он должен хорошо разбираться не только в латыни, но и в греческом, чтобы познакомиться с теми разнообразными сочинениями, что на них созданы. Знать основы поэзии, ораторское искусство и сочинения историков, уметь написать стихи и прозу, особенно на нашем простонародном языке, не только для наслаждения, но и чтобы доставить удовольствие дамам, питающим слабость к подобным вещам.

Если же другие занятия или необходимость изучения предмета помешают ему достичь такого совершенства, при котором его сочинения вызовут особую похвалу, пусть он осторожно отойдет в сторону, чтобы другие не стали насмехаться над ним, показав их только близкому другу. Он же и окажет ему услугу, верно оценив их и позволив увидеть достоинства других. Человек непривычный к письму не сможет верно оценить мастерство писателя и богатство его стиля, а особенно древних авторов. Более того, все эти занятия придают блеск его речи, о чем Аристипп заметил тирану.

Следовательно, мне хотелось бы, чтобы наш придворный придерживался тех же правил, они заключаются в том, чтобы он всегда проявлял разумную сдержанность, не стремясь выделиться во что бы то ни стало.

Ведь от природы мы более высокого мнения о себе, чем бывает на самом деле, нашим ушам приятна мелодия слов, когда мы слышим, как нас хвалят, и нам она нравится больше, чем сладкозвучные песня или звуки. Такое же чувство испытывает тот, кто слышит голоса сирены и наслаждается обманчивой гармонией.

Древним мудрецам была ведома подобная опасность, они показали, как следует отличить истинного друга от льстеца. Но что поделать с теми, и таких много, кто отчетливо понимают, что им льстят, и все же не откажутся от лести, начиная ненавидеть тех, кто говорит им правду? Часто, когда они находят того, кто восхваляет их недостаточно в своих речах, они даже помогают ему и рассказывают о себе такие вещи, что любой покраснеет, настолько они бесстыдны.

Оставим тех, кто не хочет признаваться в своих ошибках, и наделим нашего придворного таким здравым суждением, что он не станет принимать черное за белое и не будет слишком самоуверенным, если не убежден в том, что хорошо осведомлен. Особенно в деталях (если вы помните), о которых говорил в своей игре Цезарь, и мы часто цитируем его, чтобы показать глупость человека.

Напротив, даже зная, что воздаваемые ему похвалы справедливы, он должен скромно принять их, всегда считая военную профессию своей основной, а другие – прекрасным дополнением и украшением ее.

Пусть он не пытается обучить всех солдат грамоте, а выделит среди них умных людей. Таким образом ему удастся избежать претенциозности и, даже напутав что-то, не утратить своего авторитета».

45. Тут вступил мессир Пьетро Бембо: «Граф, не понимаю, почему вы настаиваете на том, что столь образованный и наделенный столь многими примечательными достоинствами придворный должен все воспринимать через призму профессии военного. Не лучше ли считать занятия оружием и всем прочим дополнением к образованности. Ведь очевидно, что развитый ум поможет во владении оружием, а образование развивает ум подобно тому, как физические упражнения укрепляют тело».

Вот что на это ответил граф:

«Напротив, упражнения с оружием оттачивают и ум, и тело. Но в подобном случае я не могу стать судьей, мессир Пьетро, ибо вы связаны с обоими видами деятельности. Поскольку мудрецы уже говорили о противоречиях, то не стану вновь здесь об этом говорить.

Итак, полагаю, что мы закончили говорить о пользе упражнений с оружием и об отношении к нему придворного, о котором я мечтаю. Если же вы придерживаетесь противоположного мнения, то подождите, пока он не будет вынужден защищаться, и вы увидите, что владеющий оружием окажется в лучшем положении, нежели тот, кто использует в качестве своей защиты перо».

«А, – заметил мессир Пьетро, – совсем недавно вы порицали французов за то, что они мало чтят словесность, и говорили, что лишь владение пером дает человеку славу и делает его бессмертным. Теперь же похоже, что вы переменили свою точку зрения.

Александр завидовал не подвигам Ахилла, а тому, что они были воспеты Гомером, из чего видно, что Александр ценил поэмы Гомера выше, чем подвиги Ахилла. Неужели для решения о достоинствах оружия и поэзии вам недостаточно слов одного из величайших полководцев, когда-либо существовавших на земле?»

46. Вот что на это ответил граф:

«Я порицаю французов за то, что они думают, будто образованность мешает профессии военного, придерживаясь мнения, что знания более других качеств необходимы воину. Что же касается нашего придворного, то мне бы хотелось, чтобы оба достоинства соединились и дополнили друг друга.

Как я уже сказал, мне бы не хотелось обсуждать, какая из двух ипостасей более достойна похвалы. Достаточно того, чтобы поэты воспевали великих людей и великие дела, достойные того, чтобы их воспеть в соответствующих образах. Возможно, благодаря героической теме их будут больше читать и ценить.

Из-за того же, что Александр завидовал Ахиллесу, которого воспел Гомер, вовсе не следует, что он ценил образованность выше, чем воинское умение. Он знал, что сильно уступает Ахиллу, как и те, кто писал о нем, не смогли приблизиться по мастерству к Гомеру. Вот почему я уверен в том, что он хотел бы, чтобы совершенное им стало таким же великим под пером писавших о нем.

Ясно, что я верю, что его высказывания оказались молчаливой эклогой Александра самому себе. Так он выразил свое желание, сам написал о себе, хотя думал, что данными качествами не обладает (в этом превосходство писателя). Он думал, что еще не достиг навыков (в этом сила его военного мастерства, хотя он и не превзошел Ахилла во всех его качествах).

Кроме того, он называет Ахилла счастливым, как бы намекая на то, что его собственная слава еще впереди и не настолько признана в мире, как слава Ахилла, оказавшаяся более яркой благодаря божественным строкам Гомера. Но вовсе не потому, что его отвага и достоинства оказались не такими значимыми и известными или заслуживающими меньшей похвалы.

Возможно, он хотел поощрить некоего благородного гения написать о нем, заметив, что будет так же восхищен им, как и священными литературными памятниками. О чем мы уже в настоящее время достаточно поговорили».

«Более того, мы говорили об этом слишком долго, – ответил Людовико Пио, – потому я верю, что никто в мире не вместит того, что вам хотелось бы видеть в нашем придворном».

Тогда граф ответил: «Это еще не все, он должен обладать много большим».

«В этом случае, – ответил Пьетро да Наполи, – Грассо ди Медичи превзошел бы мессира Пьетро Бембо».

47. Все рассмеялись, и граф продолжил: «Синьоры, я считаю, что наш придворный не должен быть музыкантом, но обязан, по крайней мере, разбираться в музыке, читать ноты и играть на различных инструментах, ибо музыкальный досуг лучше любого лекарства для его беспокойной натуры.

Музицирование особенно важно при дворе, ибо кроме освобождения от скуки позволяет доставить удовольствие дамам, чей нежный и деликатный дух легко поддается гармонии, доставляющей наслаждение. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и в античные, и в современные времена они благосклонно относились к музыкантам и находили в музыке освежающую духовную пищу».

Тогда синьор Гаспаро заметил: «Я думаю, что музыка более подходит женщинам и их кавалерам, нежели людям мужественным. Им не подобает расслабляться и заполнять свой разум наслаждениями и таким образом побеждать страх смерти».

«Не говорите так, – ответил граф, – иначе я перейду к обширному восхвалению музыки. Вспомните, что древние ценили ее и считали священной. Философы даже считали, что мир состоит из музыки, а движение небес подчиняется гармонии и душа при звуках музыки пробуждается и оживает.

Писали, что Александр настолько вдохновлялся музыкой, что иногда, помимо своей воли, оставлял пиршественный стол и бросался к оружию, а когда музыканты меняли мелодию, успокаивался, откладывал оружие и возвращался пировать. Более того, скажу вам, что даже такой суровый человек, как Сократ, учился играть на кифаре, причем делал это в весьма преклонном возрасте.

Также вспоминаю, что однажды мне довелось слышать, что Платон и Аристотель относили к культурным людям и музыкантов, целым рядом аргументов доказывали, что воздействие на нас музыки весьма велико и обучать ей следует с детства. Ведь сила музыки такова, что она пробуждает стремление к добру и укрепляет дух, подобно тому как физические упражнения делают тело более гибким. Она весьма полезна как на войне, так и в мирной жизни.

Даже Ликург поддерживал музыку в своих суровых законах. Мы знаем, что воинственные лакедемоняне и критяне шли в бой под звуки цитр и других сладкозвучных инструментов, а такие великие воины, как Эпаминонд, играли на музыкальных инструментах. Те же, кто подобно Фемистоклу игнорировали музыку, уважались гораздо меньше.

Разве вам не доводилось читать о том, что музыка была первым искусством, которому старец Хирон обучил маленького Ахилла чуть ли не в колыбели. И что мудрый учитель настоял, чтобы руки, так сильно обагренные троянской кровью, чаще соприкасались с кифарой. Где тот солдат, который устыдится подражать Ахиллу, не говоря уже о многих других известных военачальниках, имена которых я могу привести?

Поэтому не следует лишать придворного музыки, не только успокаивающей умы людей, но часто усмиряющей диких зверей, и тот, кто ею наслаждается, уверен, что и его внутренний мир настраивается на эту музыку. Вспомните, какой силой она обладает, чтобы подчинить рыбу и заставить подчиниться человеку, оседлавшему ее.

Музыку использовали, чтобы возносить хвалу Господу, и Он даровал нам ее как самое сладкое утешение в наших горестях и радостях. Как часто под палящим солнцем за работой люди снимали усталость грубыми и простодушными песнями. С помощью музыки неотесанная деревенская девушка, которая целый день ткет или прядет, сбрасывает сонливость и превращает свой тяжелый труд в удовольствие.

После дождя, ветра и бури музыка возвращает силы матросам, поддерживает пилигримов во время их долгих и утомительных путешествий и успокаивает печалящихся пленников, закованных в цепи и кандалы.

Все сказанное подтверждает, что даже грубая мелодия оказывается сильным утешением в любом занятии, природным средством успокоить плачущего ребенка. Звуки колыбельной приносят ему утешительный и мирный сон, забываются страдания и утешаются скорби».

48. Поскольку граф на некоторое время замолчал, Джулиано Великолепный заметил:

«Хоть я не во всем согласен с синьором Каспаро, но считаю, что музыка для придворного – не развлечение, а необходимость. Однако мне хотелось бы, чтобы вы назвали и другие достоинства, которыми он должен обладать, а также рассказали, как и каким образом это лучше делать.

Ведь некоторые вещи, которые мы ценим благодаря их качествам, оказываются совершенно нелепыми, когда их применяют не вовремя и не к месту».

49. Вот что на это ответил граф:

«Прежде чем мы перейдем к этой теме, мне хотелось бы обсудить другую тему, которой я придаю особое значение, когда мы рассуждаем о качествах нашего придворного, – умение рисовать и само искусство изображения.

Не важно, что сегодня это искусство является уделом художников, а не людей благородных. Известно, что древние, а особенно греки, отдавали своих сыновей обучаться рисованию в школы, считая это занятие необходимым и достойным для благородного человека. Его рассматривали в первом ряду среди гуманитарных наук. Закон даже запрещал обучать живописи рабов.

Среди римлян рисование также пользовалось особым почетом, само благородное семейство Фабиев почитало его; первому Фабию дали имя Пиктор, потому что он действительно оказался необычайно хорошим художником, настолько преданным рисованию, что когда он разукрасил стены храма Асклепия, то надписал на нем свое имя.

Ведь он родился в семье настолько прославленной и благородной, отмеченной множеством консульских титулов, триумфами и другими достоинствами, что, будучи известным оратором и знатоком законов, он полагал, что следует добавить к своей славе памятник, говоривший о том, что он был и художником.

Нет недостатка в множестве других имен из прославленных семей, известных в этом искусстве. Кроме того, что оно весьма благородно и достойно само по себе, оно еще обладает большой пользой, особенно для войны, в изображении рек, мостов, скал, крепостей и тому подобных мест. Как бы хорошо в нашей памяти ни сохранились все эти места, мы не можем их показать другим.

На самом деле тот, кто не ценит данное искусство, кажется мне не совсем разумным. Ведь именно благодаря столь универсальному изделию мы видим обширные небеса столь точно украшенными сияющими звездами и посредине землю, украшенную морями, с множеством гор, долин и рек, украшенных таким множеством разнообразных деревьев, красивых цветов и трав, что можем сказать, что это великая и достойная картина, составленная природой и Господом.

Тот же, кто способен скопировать ее, кажется мне достойным великой похвалы. Никто не может сделать этого, не ведая о множестве вещей, и тот, кто пытается это сделать, хорошо осведомлен в своем предмете. Вот почему древние высоко ценили как само искусство, так и художника, благодаря почету достигавшему вершин превосходства.

Доказательство находим в античных мраморных и бронзовых статуях, которые вы видели недавно. Хотя живопись отличается от скульптуры, все же они происходят из одного источника, связанного с достойным замыслом. Следовательно, если статуи божественны, то мы можем поверить, что такого свойства и картины, тем более что они имеют отношение к высочайшему мастерству».

50. Тут синьора Эмилия повернулась к Джанкристофоро Романо, сидевшему вместе с другими, и спросила: «Что вы думаете об этом? Разве вы признаете, что живопись требует большего мастерства, чем скульптура?»

Джанкристофоро ответил: «Синьора, я думаю, что скульптура требует больших усилий, большего мастерства, поэтому и должна цениться выше живописи».

Граф присоединился к нему:

«Конечно, создание статуй требует большего времени, возможно, мы можем сказать, что они обладают более существенными достоинствами. Ведь изготавливаясь в качестве памятников, они лучше, чем живопись, выполняют ту задачу, ради которой их создавали.

Однако, кроме того, что они изготавливались в честь памятных событий, и живопись, и скульптура служат красоте, и в этом отношении живопись превосходит скульптуру. Кроме того, она дольше сохраняется, чем скульптура, и со временем ее очарование только возрастает».

На это Джанкристофоро ответил: «Мне на самом деле кажется, что вы противоречите сами себе и говорите так, исключительно чтобы выделить вашего друга Рафаэля. Его картины кажутся вам настолько превосходными, что скульптура не может с ними соперничать. Согласитесь, что это свидетельствует о славе художника, а не о самом искусстве».

Затем он продолжил:

«Мне совершенно ясно, что и то и другое является искусственной имитацией природы, но я не согласен, что мраморная или бронзовая статуя правдивее, поскольку все части ее круглые, законченные и точно такие, какими их сотворила природа, чем живопись, где мы видим только поверхность и цвета, что воспринимаем глазами. Разве статуя не так же точна, как изображение?

Я полагаю, что скульптура более трудна, потому что сделанное нельзя исправить (поскольку мрамор нельзя снова залатать), только можно сделать новую статую. Тогда как картину можно переделать несколько раз, добавить и убавить, постоянно улучшая».

51. Вот что, улыбаясь, ему ответил граф:

«Я вовсе не имел в виду Рафаэля, так что не считайте меня невеждой, который не понимает превосходство Микеланджело в скульптуре, ибо говорил об искусстве, а не о творцах.

Вы верно сказали, что и скульптура, и живопись возникли как подражание природе, но неверно, что живопись воссоздает мнимое, а скульптура истинное. Скульптура объемна, живопись возникает только на полотне. Вместе с тем в скульптурах отсутствует многое, что существует в живописи, прежде всего свет и тень. Так, плоть обладает одним тоном, мрамор – другим.

Вот почему художник имитирует жизнь светотенью, используя ее более или менее детально, чего скульптор позволить себе не может. И хотя художник не делает фигуру объемной, он представляет мускулы и части тела, сгруппированные таким образом, что мы отчетливо понимаем, что он имеет представление обо всем туловище.

Великое искусство и состоит в том, чтобы с помощью продуманных линий, игры цвета, света и теней создать яркий образ натуры. Разве не важно подражать естественным цветам, представляя плоть или материю или другой цветовой предмет? Определенно скульптор не может этого сделать, равно как отметить изящество черных или голубых глаз вместе с великолепием этих восхитительных лучей света. Он не может показать цвет прекрасных волос, сверкание оружия или воспроизвести темную ночь, бушующее море, свет и мерцание молний, пожар в городе, распустившуюся на рассвете розу. Короче говоря, он не может изобразить небо, море, землю, горы, леса, луга, сады, реки, города или дома – все то, что представляет нам художник.

52. Вот почему живопись кажется мне более благородной и сильнее поражает своим мастерством, чем скульптура. И я думаю, что она, как и другие вещи, достигала своей вершины совершенства при древних. И тому доказательство мы видим в нескольких небольших фрагментах, особенно в гротах Рима. Более же отчетливо у тех древних авторов, которые превозносят как сами работы, так и мастеров. Мы знаем, как высоко их ценили и великие люди, и народ.

Довелось читать о том, что Александр так любил и высоко ценил Апеллеса, что, заставив нарисовать портрет своей рабыни и узнав о том, что достойный живописец был очарован ее удивительной красотой, он тотчас отдал ее художнику. Такая необыкновенная щедрость отличала Александра, он жертвовал не только сокровища и государства, но и отдавал тех, к кому был привязан.

Чтобы похвалить художника, он не поколебался сделать неприятное женщине, которую нежно любил и которая серьезно опечалилась, сменив правителя на живописца. Насколько высоко Александр ценил художника, показывает указ, предписавший, чтобы никто другой не осмеливался рисовать его портреты.

Здесь я мог бы рассказать вам о соперничестве многих благородных художников, восхитивших мир. Мог бы рассказать вам, как древние императоры украшали свои триумфы картинами и устанавливали их в общественных местах, с какой любовью покупали их. И о том, что некоторые художники преподносили свои работы в качестве подарка, полагая, что не хватит золота и серебра, чтобы оплатить их.

Как высоко ценили живопись Протагена, свидетельствует следующий случай. Когда Деметрий осадил Родос и мог проложить себе дорогу, запалив квартал, где находилась картина, он не стал устраивать битву, чтобы она не загорелась, и не захватил это место. Вспомним и о Митроджоре, философе и превосходном живописце, отправленном афинянами к Луцию Павлу, чтобы учить его детей и украсить триумф.

Более того, многие достойные авторы писали об этом искусстве, что является высочайшим актом признания, поэтому не стану углубляться в данную тему.

Будет просто достаточно сказать, что нашему придворному вполне пристало разбираться и в живописи, как почетном, полезном и высокочтимом искусстве в те времена, когда люди оказались более достойными, чем сейчас. И если он никогда не извлечет из этого никакой пользы или удовольствия, а только с ее помощью научится судить о достоинствах древних и современных статуй, ваз, строений, медалей, камей, инталий и тому подобных вещей, то искусство побудит его ценить красоту живых людей.

Причем не только деликатность внешности, но и симметрию всех других частей, как в людях, так и в любом другом существе. Теперь вы видите, что знание живописи является источником великого удовольствия. Пусть задумаются об этом те, кто так наслаждаются красотой женщины, что им кажется, что они оказались в раю, и кто не может рисовать, чего бы им хотелось. Но все равно получают огромное удовольствие, потому что могли бы более совершенно оценить ту красоту, что родилась в их сердце».

53. Тут мессир Чезаре Гонзага засмеялся и сказал: «Конечно, я не художник, но уверен, что нахожу большее удовольствие в рассматривании женщины, чем этот замечательный Апеллес, о котором вы только что упомянули и который бы сделал это, если бы только вернулся к жизни».

Граф ответил: «Ваша склонность вовсе не вытекает из ее красоты, но из вашего расположения к ней. В первый раз, когда вы увидели эту женщину, вы вовсе не ощущали и тысячной доли того удовольствия, какое испытали впоследствии, хотя ее привлекательность осталась той же. Следовательно, теперь вы видите, что привязанность имеет большее значение, чем удовольствие и, конечно, чем красота».

«Не стану спорить с вами, – ответил мессир Чезаре, – но точно так же, как мое удовольствие рождает привязанность, так и привязанность рождается красотой. Так что все сводится к одному, красота доставляет мне удовольствие».

На это граф ответил: «Нас возбуждает множество других фактов, не только красота, но и поведение, знания, манера говорить, жесты и, кроме того, тысяча других вещей, которые в некотором смысле можно назвать красивыми, но, помимо всего прочего, осознание того, что мы любимы. Конечно, пылкая любовь возможна даже без той красоты, о которой вы говорили. Но любовь, что вырастает из внешней красоты, которую мы видим, бесспорно, доставит большее удовольствие тому, кто ценит ее, чем тому, кто не дорожит ею.

Итак, возвращаясь к нашему предмету, полагаю, что Апеллес сильнее наслаждался красотой Кампаспы, чем Александр. Нам также легко поверить в то, что любовь обоих мужчин была порождена ее красотой. Возможно, отчасти отсюда Александр принял решение передать женщину тому, кто оказался способным оценить ее в полной мере.

Разве вам не доводилось читать о том, что пять девственниц из Кротона, которых выбрал художник Зевкс из этого города, ради создания из них образа несравненной красоты, воспевались многими поэтами как идеал красоты?»

54. Здесь мессир Чезаре, не вполне удовлетворенный и не хотевший признать даже на мгновение, что любой, кроме него, может вкусить то удовольствие, какое он испытывал, созерцая женскую красоту, снова решил вступить в разговор. Едва он подал голос, как раздался страшный топот, послышались крики, замелькали факелы. Оказалось, что прибыл синьор префект, вернувшийся после визита к папе, находившемуся в нашем городе. Войдя, он сразу же осведомился о герцогине и наших занятиях. Узнав, что на графа Людовико возложили обязанность поговорить о придворном, он бросился к нам, чтобы хоть что-то услышать.

Приветствовав синьору герцогиню и уговорив остальных сесть (ибо они встали, когда он вошел), он также сел в круг вместе с прибывшими с ним. Среди них оказались маркиз Фебус ди Чева, его брат Джерардино, мессиры Этторе Романо, Винченцо Кальметта, Орацио Флоридо и многие другие. Поскольку остальные не вступили в диалог, синьор префект начал: «Синьоры, хотя мой приход прервал вашу дивную беседу, я прошу вас продолжать и не лишать нас этого удовольствия».

Тогда граф Людовико сказал: «Синьор, мне кажется, что будет лучше, если мы помолчим. Поскольку сегодня именно я говорил более всех, то я очень устал от этого, а остальные от того, что слушают меня. Ведь моя речь вовсе не достойна нашей компании и той темы, которую я затронул. Если я не нравлюсь самому себе, то как же смогу удовлетворить других.

Вам, синьор, повезло, что вы пришли в конце. Что же касается остальной дискуссии, то действительно было бы лучше, если бы кто-нибудь занял мое место. Кем бы он ни оказался, я знаю, что он лучше с этим справится, чем я, настолько я устал».

55. Ему ответил Джулиано Великолепный: «Самоочевидно, что я не подчинюсь тому обещанию, что вы мне дали, ибо уверен, что мой синьор префект также не расстроится, если услышит ту часть нашей дискуссии».

«Что это за просьба?» – спросил граф.

«Рассказать нам, как придворному следует использовать те добродетельные качества, которыми вы желаете наделить его», – ответил Джулиано.

Синьор префект отличался зрелым умом и рассудительностью, не свойственными его юному возрасту. В каждом движении он демонстрировал величие ума и живость темперамента, показывающие, что в зрелые годы ему суждено достичь необычайных высот. Поэтому он тотчас ответил: «Если об этом собираются поговорить, то очевидно, что я прибыл как раз вовремя, чтобы услышать, каким образом придворный может использовать свои положительные качества. Я услышу, каковы они, и таким образом узнаю о том, о чем уже говорили. Не отказывайтесь, граф, выполнить обязательства, которые вы уже частично осуществили».

«Мне не хотелось бы выполнять столь тяжелые обязательства, – ответил граф, – если бы столь тяжкий труд был бы более беспристрастно оценен, но мы совершили ошибку, передав бразды правления даме». Улыбаясь, он повернулся к синьоре Эмилии, которая тотчас ответила:

«Не вам следует сетовать на то, что я выполнила их частично, ибо мы говорили без всякого плана. Но предоставим кому-нибудь ту честь, какую вы называете работой. – Повернувшись же к мессиру Федерико, добавила: – Вы предложили игру в определение достоинств придворного, поэтому будет справедливо, если вы продолжите нести эту ношу и таким образом исполните просьбу синьора Джулиано, обозначив, в каком виде и за какое время придворный обязан использовать свои добродетельные качества и осуществить те вещи, которые, как сказал граф, ему соответствуют и которые он обязан знать».

На это мессир Федерико ответил: «Синьора, пытаясь разделить качества придворного и их должную реализацию, вы пытаетесь разделить то, что слитно, потому именно действие позволяет проявиться качествам и через конкретные поступки сделать их добродетельными. Следовательно, когда граф так многое успел сказать и выразился настолько прекрасно, будет только справедливо, если он доведет намеченное до конца».

«Поставьте же себя на место графа, – заметила синьора Эмилия, – и скажите то, что, как вам кажется, он и должен был сказать, тогда все и станет на свои места».

56. Тогда Кальметта сказал: «Синьоры, уже поздно, и я думаю, будет лучше отложить дальнейшую дискуссию до утра, чтобы потом мессир Федерико не страдал из-за невозможности высказать все, что хотел. Поскольку осталось совсем немного времени, давайте перейдем к более спокойным занятиям».

Все одобрили его слова, а герцогиня пожелала, чтобы синьорина Маргарита и синьорина Констанция Фрегоза станцевали. Тогда Барлетта, замечательный музыкант и превосходный танцор, всегда поддерживающий двор в хорошем расположении духа, начал играть на своих инструментах. Соединив руки, обе дамы весьма грациозно станцевали сначала бассетгорн, потом руанский танец, к великому восхищению всех, кто видел их.

Ночь давно вступила в свои права, поэтому синьора герцогиня поднялась, и всем пришлось с почтением покинуть ее и отправиться спать.