В это самое время подъехал к воротам постоялец и кричит мне:
- Подь-ка сюда, хозяин!
Я подошел к нему и позвал в дом.
- Нет, не пойду, некогда, - отвечал он.- Я хотел тебе сказать, чтобы ты никому не сказывал, что мы у тебя останавливались и что свалили два тюка с бумагой. Больше некогда толковать, завтра потолкуем хорошенько. А теперь поеду выручать товарищей. Прощай!
"Что за пропасть, не нажить бы с ними беды. Парни-то больно мудреные", - подумал я про себя.
На другой день вечером приехал опять постоялец, спросил самовар, позвал меня к себе и сказал:
- Хозяин! Мы теперь с тобой долго не увидимся. Товарищи мои уехали, и я нынче еду в Москву. Тюки, которые у тебя лежат, ты побереги и будь уверен, что за твое расположение мы будем очень благодарны. И вот тебе в задаток 25 рублей. Будь молчалив, на все вопросы отвечай: ведать не ведаю, знать не знаю. Это спасет тебя от наказания. Ну, прощай, хозяин. Завтра мы не увидимся с тобой, потому что я уеду чуть свет.
Утром приехал ко мне двоюродный брат, поздоровался, да и говорит:
- Хочу известить, что о тебе идет дурная слава: говорят, ты держишь притон разбойников, которые грабят в здешней стороне и убили сидельца.
- Кто же это говорит? - спросил я.
- Писарь станового. Он вчера ночевал у меня, выпил порядком и разболтал: "Брата-то твоего скоро приберут к рукам за то, что он держит разбойничий притон. Недавно у одного мужика в деревне Калинкине остановились двое скупщиков тряпья, двое суток простояли, украли 20 холстов да и уехали. Их изловили и к нам привезли. Они показали, что они крестьяне Т-ой губернии, скупают тряпье, что останавливались на таких-то постоялых дворах, в том числе у твоего брата. Фомина, дворника требовали, а потом и твоего брата потребуют. За них являлся ходатай, какой-то мещанин. Становой и его задержал.
Пока брат рассказывал, меня мороз по коже продирал. "Ну, как найдут тюки!" - подумал я. Не успел проводить хорошенько брата, как вдруг, смотрю: бежит мой постоялец и говорит впопыхах:
- Хозяин, одевайся скорее, поедем со мной, а то дело будет худо.
Не понимая ничего, я оделся, простился с женой и наказал ей говорить всем, что я уехал в город. А если найдут тюки, то чтобы сказала, что они оставлены каким-то приезжим, который их скоро возьмет.
На шестой день мы уже были за 200 верст от наших мест. Доехали до Р-ни и остановились на постоялом дворе отдохнуть. Нам подали самовар, а за чаем постоялец сказал мне:
- Ну, теперь, хозяин, я должен поговорить с тобой откровенно обо всем. Мы теперь свободны, преследовать нас некому. Теперь надо думать о том, чтобы поскорее добраться до Москвы и устроиться там как-нибудь. Паспорт у меня чистый; товарищи мои обо мне ничего сказать не могут, потому что не знают, кто я. Познакомился я с ними в Туле и представился мещанином, но я им никогда не был. Мне, стало быть, бояться нечего. А тебя-то я около себя как-нибудь прилажу. Ну, слушай же дальше.
Путались мы по разным деревням под именем скупщиков тряпья, делали, где приходилось, мелкие кражи: у пьяных, проезжающих мужиков отнимали лошадей и продавали их тоже проезжающим мужикам. Наконец, в известной тебе деревне я с товарищем угомонил сидельца и ограбил его.
Дальше рассказывать не буду, потому что ты, верно, догадался уже, что два тюка бумаги, привезенные на двор, были нами украдены вместе с лошадью, которую мой товарищ продал за бесценок. Теперь все товарищи мои содержатся у станового пристава: они были взяты с поличным. Я узнал, что двое сознались во многих кражах, теперь добиваются откровенного признания от третьего, моего товарища по убийству. И если он сознается, тогда, наверное, примутся за тебя, как за пристанодержателя воров. О себе-то я мало забочусь, потому что неизвестен. Но тебя мне стало жаль - ведь у тебя семейство. Вот поэтому-то я и решил увезти тебя от неприятностей. Я был очень рад, что ты согласился со мной ехать. О жене твоей не беспокойся. Ей не будет ничего, потому что она ничего не знает.
- Скажи, пожалуйста, чем все это должно кончиться? - спросил я у него. - Неужели я не возвращусь к моему семейству и должен скитаться по свету?
- Чем кончится и как - я этого не знаю: об этом знать мы после будем. А теперь покуда оставим себя на произвол судьбы. Денег нам с тобой хватит года на два, а там - что Бог даст!
Приехали мы с ним в Москву и остановились у его знакомого живодера за Серпуховской заставой. Там прожили всю осень до самой зимы.
Каждый день ходили на Даниловку, в трактир чай пить, и в каждый торг отправлялись на Конную с живодером, где он нас выдавал за барышников, приехавших на время из Тамбова в Москву.
Однажды вечером в трактире живодер увидал знакомого ему хлебника и, подозвав его к себе, начал расспрашивать: у кого он живет и к кому хлебы носит?
Рассказывая о своем хозяине и о своих покупателях, хлебник упомянул об одном богатом барине, у которого есть камердинер, молодой человек, большой охотник до бильярдной игры и кутежа.
- Откуда же он берет на это деньги? - спросил живодер.
- Таскает у барина, у него денег-то - хоть лопатой греби!
- Вот кабы ты притащил к нам этого угара! Мы бы устроили для него веселье другого рода. Ведь у нас даром что деревня, а веселье городское.
- Привезти-то я его, пожалуй, привезу, да что из этого выйдет?
- Мы там увидим, что из этого выйдет. Надо сначала посеять, а потом уж и увидим, что земля родит.
- Хорошо, - сказал хлебник, - в воскресенье я постараюсь его привезти.
И вот, в воскресенье камердинер, хлебник и живодер уже пьянствовали в Троицком, что на Воробьевых горах.
Через неделю после этого живодер, позвав нас с моим благодетелем в трактир, рассказал нам, что камердинер украл у барина шкатулку с деньгами и теперь кутит с девками в Троицком.
- Что же вы хотите с ним делать? - спросил мой благодетель у живодера.
- Я ему советовал ехать в Одессу и сделаться купцом.
- А много денег-то у него?
- Я говорю тебе - полная шкатулка.
- Ах, черт возьми, какое счастье для человека! А что, он добрый малый? - спросил мой благодетель.
- Стало быть, добрый, когда вместе с нами ку тит, да еще нам с хлебником подарил 50 рублей за то, чтобы мы ему посоветовали, что ему делать.
- Познакомь ты меня с этим кутилой, - авось я сделаю с ним делишки как следует.
- Изволь. Отправимся хоть сейчас.
Напившись чаю, они ушли. А я от нечего делать отправился на Конную посмотреть лошадей.
В этот день живодер и мой благодетель не ночевали дома.
Наутро они вернулись вместе с хлебником и тут же отправились в трактир, куда пригласили и меня.
Усевшись в каморке, знакомец мой вытащил из-за пазухи узелок с деньгами и, отсчитав каждому из них по сто красненьких, сказал:
- Спасибо вам за знакомство, дело я уладил ловко. Теперь камердинер сапоги чистит черту.
- Куда же ты его вчера проводил? - спросил живодер.
- На Девичье поле, в огороды. Разве я стану возиться с ним!
Напившись чаю, он сказал мне:
- Пойдем к Серпуховским воротам, там я тебе денег дам, распрощусь с тобой, и ты меня больше не увидишь, потому что я нынче же уеду отсюда.
- Куда же? - спросил я.
- В Казань.
- Что же я буду без тебя делать?
- Тебе совет дадут, что делать.
В трактире он дал мне 200 рублей. Весь этот день мы пьянствовали, а в ночь мой благодетель уехал, и больше я нигде его не встречал.
Через неделю после его отъезда камердинер был найден удавленным на Девичьем поле.
Проживши деньги, мне ничего не оставалось делать, как идти по миру.
Вот тебе, капитан, история моей жизни.
Теперь прошу тебя дать мне совет и познакомить с деловым человеком.
Часть восьмая
Рассказ 27
(Продолжение предыдущего рассказа)
- Послушайте, капитан, я бы желал этого бродягу видеть лично...
- Это весьма не трудно, - отвечал он мне. - Нам с вами стоит только отправиться пораньше утром в Драгомиловскую слободку, и мы его там непременно увидим. Я вас выдам ему за пописухина, и он будет очень рад. Потом я вас познакомлю и с самим пописухиным - этому скажу, что вы господский человек и нуждаетесь в паспорте. Но помните, что с ним вести дело нужно осторожно, потому что он большой руки плут.
Вот с неделю тому назад зашел к нему утром рано и попросил похмелиться: у меня в то время не было денег. У него же, я знал, даже если нет денег, так есть кредит. Он был рад моему предложению, и мы отправились на Смоленский рынок. По дороге мы увидали бегущую по другой стороне улицы кухарку.
- Анна, Анна! - закричал он. - Куда бежишь?
- Ах, Василий Ермолаевич, сколько времени я собиралась к вам, да все некогда, а как нужно-то! - прокричала она, не останавливаясь.
- Приходи, я по утрам всегда дома.
- Приду, непременно приду.
- Вот, баба-то, угар! - сказал он мне. - Какого хочешь парня заткнет за пояс. Я познакомился с ней два года тому назад через хозяйскую сестру, у которой она проживала без всякого вида под именем ее родственницы.
- А кто она такая?
- Да Бог ее знает, разве мне нужно узнавать, кто она такая. Мне нужны деньги. Я с нее 30 рублей взял и вид достал - с этим-то видом вот она теперь и поживает у купца. Месяц назад приходила к нам в дом сестра хозяина и сказала, что ей нужен паспорт. Вот за этим-то она, верно, и хочет ко мне прийти.
- Да почему же хозяйская сестра об этом знает?
- Как же ей не знать? Она с ней очень дружна и живут они между собой, как сестры. Она знает даже и то, что Анна, живя в каком-то городе, вместе с кучером обокрала купца. А потом у нее и проживала до поступления здесь в должность. Я полагаю, что тут она долго не задержится, что-нибудь да напроказничает. Баба-то больно вор. Не знаю, куда она после скроется. Ей уже жить в Москве будет нельзя. И потому хочу ей посоветовать выйти замуж за отставного солдата.
- Как нельзя? Да разве мало здесь таких людей, которые за деньги готовы какому хочешь мошеннику дать у себя убежище? - спросил я.- А про себя подумал: "Постой, брат, я сам узнаю кое-что об этой кухарке. Тебе, видно, известна вся ее подноготная, да не хочешь мне откровенно рассказать". Потому спросил: - Скажи мне, пожалуйста, почему же они были так откровенны, что рассказали тебе о краже?
- Да рассказала-то мне об этом хозяйская сестра, а не Анна. Сама-то она у меня только просила совета: что ей нужно будет делать, если ее нечаянно обознают.
- Что ж ты ей посоветовал?
- Что посоветовал? Конечно, велел в любом случае не робеть и не объявлять о настоящем своем звании, а говорить смело, что она крестьянская девка из такой-то деревни.
- Ну а как туда наведут справки и там скажут, что у нас такой нет и никогда не было, да и паспорт-то окажется фальшивым? Тогда-то что она должна будет говорить? Ведь она тогда покажет на тебя и во всем признается.
- У меня взять нечего: знать не знаю и ведать не ведаю, да и тебя-то, мать моя, в первый раз вижу! - скажу я тогда.
- Да этому, брат, не поверят, этим не отделаешься. Она тебя тогд а уличит хозяйской сестрой и скажет, пожалуй, еще, что и обокрасть-то ты ее научил, для того чтобы получить себе от нее деньги за свои хлопоты.
- Что хочешь говори, уж ей со мной тягаться будет трудно, да она и сама не захочет путать меня из-за пустяков. К тому же я бывал уже в переделах-то не раз, и все сходило с рук благополучно. Вот не хочешь ли, я расскажу тебе маленькую историю, от которой я во время службы моей очень счастливо отделался?
В одной губернии, в какой именно, я не скажу, да и знать-то, я думаю, тебе об этом вовсе не нужно, жил на фабрике крестьянский сын по имени Василий, малый лет девятнадцати, красавец собой. За пьянство и за распутное поведение его отдали, по мирскому приговору, в военную службу.
В полку он прослужил около года, а потом бежал с товарищем своим. Как-то, проходя мимо одной деревни, они увидали недалеко от леса весьма красивый крестьянский дом, обнесенный забором. Они решили расположиться здесь на отдых.
Сбежав из полка, они уже не могли возвратиться в свои деревни, потому что у обоих у них не было родных. Просить милостыню, скитаясь по городам и деревням, они боялись. Пуститься воровать - каждый из них находил себя для этого неспособным. Обсуждая свои трудности, они оба уснули у забора.
Хозяин дома в это время возвращался со своей пасеки. Он увидел их спящими, подошел к ним, но не стал будить, а о чем-то задумался. Так простоял он с полчаса, потом все же разбудил и пригласил к себе в дом, предварительно спросив у них весьма ласково: откуда и куда они идут?
В доме две старухи около печи готовили кушанье, а средних лет мужчина сидел на скамейке около стены и плел рыболовную сеть. На стенах висели божественные картины. На одной изображен был корабль, плывущий по морю, с находящимися на нем святыми отцами.
Когда хозяин вошел, все эти люди остановили свои занятия и поклонились ему в пояс молча.
- Должен тебе объяснить, - сказал мне пописухин, - что владелец этого дома был богатый человек, гражданин, а не крестьянин, занимающийся значительным пчеловодством, сектант, принадлежащий к обществу скопцов.
- Ну что, друзья мои, - обратился он к беглецам, - вы, чай, устали в дальнем пути, так не хотите ли поесть? - И не дожидаясь ответа, он велел одной из старух: - Марьюшка, поди-ка принеси им молочка, да подай всмяточку яичек. Пускай поедят да отдохнут на сене. А потом они у меня покуда поработают в пчельнике - им деньги-то пригодятся на дорогу.
Марья отправилась за молоком, а солдат он попросил скинуть шинели и сесть на лавке в переднем углу под образами.
Видя такой ласковый прием, они не противоречили и исполнили охотно все, что он им приказал.
После завтрака их отвели на сено спать, дав каждому по армяку и по подушке.
На заходе солнца хозяин позвал их в комнату и расспросил: давно ли они находятся на службе, есть ли у них родные и кто именно?
Они рассказали обо всем откровенно, умолчали только о побеге, объяснив, что отправляются на побывку.
- Слушайте, друзья мои, - сказал хозяин,- я не желаю знать о том, зачем и куда вы отправляетесь, а вот если вы у меня решитесь пожить и поработать, то я за труды ваши заплачу вам деньги и надеюсь, вы останетесь мне благодарны - и меня старика за то бранить не будете.
- Очень рады, - отвечали они в один голос. - Только вы не оставьте нас, а мы будем работать и ваше доверие оправдаем.
- Спасибо вам на добром слове! Завтра примемся за дело, а нынче пойдемте-ка, я ознакомлю вас покуда с пчелками. - Он засмеялся. - С ними нужно знать, как обращаться. Вот меня, старика, они уже знают и потому не трогают, а с другими-то они, пожалуй, и не в ладу будут.
Более полугода беглецы с усердием работали на хозяина, за что он оказывал им отеческую ласку.
В один праздничный день после обеда хозяин усадил их обоих подле себя и стал читать Евангелие, истолковывая каждую главу, а в особенности девятнадцатую евангелиста Матфея. Потом он спросил:
- Что, друзья мои, желали бы вы оказаться в будущем свете в числе праведников, а живя в здешнем мире, более не грешить?
- Как не желать этого, - сказали они. - Только этого, нам кажется, достигнуть-то трудно.
- Очень легко. Если вы с верою согласитесь выслушать мой вам совет, тогда вы оба будете жить очень счастливо: станете богаты и вас никто щелчком не тронет. К тому же я постараюсь наградить вас, пристроив к хорошему делу.
- Стань нашим отцом и покровителем, - сказали они опять в один голос. - Благодеяние твое мы будем поминать до гроба.
- Хорошо, друзья мои, хорошо, я очень рад, что вы охотно желаете воспользоваться святою благодатью.
Через неделю после этого разговора оба беглеца самим хозяином у себя в доме были приличной церемони ей оскоплены. Товарищ Василия не смог выдержать операции - и на другой день умер, а Василий по выздоровлении пользовался от хозяина полным доверием. Одна из старух, которая ухаживала за ним во время болезненного состояния, была названа ему крестной матерью. Она объявила, что собрала для него денег, на зубок, две тысячи рублей*, которые и выдадутся ему, когда он будет приспособлен к месту.
Через год после оскопления Василий был приписан в ближайшем городе в купцы и отправлен с письмом и выданными ему на торговлю деньгами - пять тысяч рублей - в П. к одному тамошнему богатому купцу.
- Как же это могло случиться? - спросил я у пописухина.
- Вот я и хочу рассказать тебе, как счастливо отделался от этой истории, потому что все устраивалось через меня.
Приехав в П., Василий тотчас начал торговать в лавке ситцами.
Должен объяснить тебе, что у Василия, когда еще жил он на фабрике, была любовница, крестьянская девка. Через три месяца он выписал ее через своего благодетеля к себе, снял для нее лавку на толкучем рынке и заставил торговать шитыми рубашками, выдавая ее за свою двоюродную сестру.
Два года он жил совершенно спокойно, но, видно, судьба не сайка - в брюхо не спрячешь; и чему уж быть, того не минуешь. В какой-то праздник, сидя за прилавком, он разговаривал со своим соседом. Откуда ни возьмись унтер-офицер. Он отправлялся на свою родину в бессрочный отпуск и захотел приобрести недорогого ситца.
В этом унтер-офицере Василий узнал прежнего своего учителя маршей и артикула. Он сильно сконфузился, несмотря на то что у него была небольшая уже борода, а волосы на голове острижены в кружок.
Унтер-офицер, выбирая ситец, посматривал на Василия, отчего наш купец чуть держался на ногах и потому выбранный им ситец продал, не торгуясь, за полцены.
Когда унтер-офицер ушел, он тотчас запер лавку и, сев на извозчика, отправился домой, чувствуя себя от этого испуга нездоровым. На другой день он в город не выходил.
Унтер-офицер признал в торговце беглого своего ученика и захотел еще раз хорошенько его рассмотреть. Взявши купленный накануне ситец, он отправился в лавку с целью обменять этот ситец на другой. Но лавка оказалась запертой, что крайне его удивило и заставило еще более убедиться в том, что он не ошибается. Унтер-офицер зашел в соседнюю лавку и спросил у купца, почему сосед его сегодня не вышел в город.
Купец был занят товаром и на вопрос не ответил. Унтер-офицер решил узнать у рядского сторожа, где живет купец. Но, выяснив это, он почему-то не решился идти к нему домой, а счел оставить свое домогательство до следующего дня.
Итак, на следующий день он нашел Василия в лавке. Тот сидел за прилавком с подвязанными зубами и с нахлобученным на глаза картузом. Почтительно раскланявшись, унтер-офицер попросил обменять ему ситец.
Василий, молча стащив с полки несколько кусков ситцу, показал ему пальцем, чтобы он выбирал.
Унтер-офицер удостоверился в том, что это его ученик, и сказал:
- Василий Иванович, я вас насилу-то узнал. Как вы похудели и переменились в лице - видно, вы были очень нездоровы.
Василий, не говоря ни слова, затряс головой и махнул руками, показывая, что он его не знает.
- Вам грех забыть прежнего своего учителя. Я, кажется, для вас строгим-то никогда не был,- сказал ему унтер-офицер.
На это Василий пробормотал, что он его не знает, в полку ни в каком не служил, зовут его не Василий Иванович, а Василий Никитич и он давно купец.
- Да что вы говорите, Бог с вами, я не шпионствовать к вам пришел - я и сам-то теперь иду в бессрочный отпуск, и, Бог весть, придется ли мне возвратиться в полк, потому что до чистой отставки остается не много. А я все-таки вам скажу, что я вас узнал по вашему обличию и разговору - хотя вы стали купцом и я вас много лет не видел.
Пока унтер-офицер говорил, Василий сидел молча, потупив голову, как преступник, выслушивающий решение суда. Потом встал, вынул из ящика 15 рублей, подал их унтер-офицеру и сказал дрожащим голосом:
- Благодетель мой, возьми себе эти деньги на дорогу и не сгуби меня, а я буду вечно молиться Богу за тебя.
"Ну, - подумал потом уже Василий, - слава Богу, отделался. Как это его лукавый на меня нанес и как он мог узнать меня?" Вечером он советовался со своей любовницею:
- Не лучше ли будет уехать нам в Москву, а то, пожалуй, чего бы не вышло для худого. Ведь на свете-то ни на кого полагаться нельзя. Может, сам-то он, взявши деньги, и не захочет сделать мне зла, да вдруг напишет в полк письмо - вот тогда уж и не выкарабкаешься и ничем не отделаешься от службы.
Унтер-офицер же, выйдя из лавки, рассуждал так: "Нет, любезный друг, ты теперь от меня не вывернешься - меня купить за деньги. Я скрывать тебя, беглеца, не буду. Не на таковского напал! Мне кри вить душой перед начальством, прослужа столько лет Богу и великому Государю, грешно и стыдно. И какой же я буду тогда служака, когда скрою беглеца? Да и товарищей будет стыдно". С этою мыслью он, придя на постоялый двор, поевши каши и похлебав щей, уснул. Вечером пошел к надзирателю и рассказал ему обо всем подробно, не умолчав и о выданных ему деньгах.
Рано утром беглеца взяли в его квартире и привели в канцелярию надзирателя. Его спросили, как он сделался купцом и откуда приобрел состояние. Василий отвечал, что стал купцом, потому что внес капитал и имел желание вести торговлю. А капитал он приобрел, еще живя у своего помещика, который и вольную ему дал. И рекрутом он никогда не был, 15 рублей унтер-офицеру не давал, ситец ему не продавал и его отроду не видывал и не знает и потому просит защитить его от несправедливого доноса.
Сколько ни уличал его унтер-офицер в том, что он бежавший из полка Василий Иванов и что он в этом не ошибается, поскольку узнал его совершенно, но Василий ни в чем не сознавался и твердо стоял на своем. Василия посадили до окончания следствия под арест, о приписке его в купечество в город О. была послана справка, равно как и в самый полк запрос о его формуляре, с описанием примет.
Во время ареста Василий успел через любовницу известить своего благодетеля о случившемся с ним несчастье. Он просил ходатайствовать о его освобождении.
Благодетель его, получив это известие, прежде всего уведомил меня, а потом уже отправился на помощь Василию. Он явился к следователю и объявил, что купец Василий Никитин аккредитован был товаром от его знакомого купца по его рекомендации, так как за товар еще не заплачено, он просил товар возвратить знакомому купцу, дабы он в этом случае не подвергся ответственности и напрасному денежному платежу.
Через месяц по показанию следствия Василий должен был отправиться в полк.
Во время следования вместе с другими арестантами в город К., где находился его полк, Василий как-то умудрился убежать и вторично скрывался у своего благодетеля.
Три года его разыскивали по разным губерниям по указанию каких-то бродяг. Но это ничего не дало, потому что он уже давно через ходатайство своего благодетеля по новой отпускной, приписавшись в мещанство, спокойно жил и производил в Москве торговлю пивом в портерной лавке купца Д-ва; и если бы не переписка его со своей любовницей, его бы никогда не нашли. Вот как это случилось.
О побеге любовницу известил благодетель Василия безымянным письмом. Она уже не надеялась его видеть в П. и потому устроилась на жительство к одному семейному торговцу, наняв у него небольшую комнатку. Однажды вечером в ее лавку вошел неизвестный мужчина, одетый по-русски, немолодых уже лет. Уточнив ее имя и место жительства, он прошептал, что у него к ней письмо от близкого знакомого, на которое ей надо ответить не позднее завтрашнего дня.
Грамоты она не знала, но и письмо никому прочесть не доверила, а потому дождалась незнакомца и попросила его прочитать письмо и написать за нее ответ.
В письме этом какой-то Федор Тимофеевич, описывая о своем здоровье, просил ее приехать в Москву, остановиться на указанном им подворье и ожидать его.
Догадавшись, от кого письмо, она попросила незнакомца написать, что очень рада исполнить желание, но не может этого сделать в скором времени, потому что много задолжала.
Через две недели ей принесли повестку на дом о присланных для нее 200 рублях. Она получила деньги, а с ними и письмо без подписи, в котором ее опять просили как можно скорее приехать, потому что в ней имели какую-то необходимую надобность по хозяйству.
Это письмо ей читал ее хозяин. Его заинтересовали некоторые двусмысленные выражения в письме, и он попросил свою жену вызвать жилицу на откровенный разговор, выспросить ее об этом загадочном человеке и, если возможно будет, на время задержать ее выезд из П. Ему казалось, что тут кроется какое-то важное дело.
Жена хозяина была женщиной весьма неглупой. Она вечером пригласила жилицу к себе пить чай и завела с ней разговор со следующего предмета:
- Как жалко мне, Катерина Прокофьевна, что вы уезжаете от нас в Москву, - я к вам так привыкла, как к родной.
- Что же делать? - отвечала та. - Я этому человеку, который мне пишет, очень многим обязана, а иначе, конечно бы, не поехала: я уже здесь обжилась, и мне здешняя жизнь очень нравится.
- Да вы бывали ли когда-нибудь в Москве-то? Ведь там, говорят, совсем другой народ.
- Никогда. Слыхала, что там очень хорошо, а бывать не приходилось. Я и сюда-то попала, не знаю как: об этом мне и во сне-то никогда не грезилось, а вот Бог привел еще пожить. Так, верно, Богу угодно и теперь, чтобы мне с вами расстаться и быть в Москве.
- Да что же вы будете там делать-то? Или также займетесь торговлей?
- Я и сама не знаю, что я там буду делать: это уже зависит не от меня.
- Разве вы уж так много обязаны вашему знакомому? Если бы я была на вашем месте, то ни за что бы отсюда не поехала, хоть он тут что хочешь делай. Приехать в город, в котором никого не знаешь, это невыносимая скука. Да еще хорошо, если приедешь-то к доброму человеку, а если к каком-нибудь негодяю, так с ним, пожалуй что, и пропадешь, и жизни-то своей после не будешь рада...
При этих словах Катерина Прокофьевна о чем-то задумалась. Хозяйка, заметив, что кое-чего добилась своим разговором, продолжала:
- Слава Богу, Бог вас ведь благословил заняться порядочной торговлей, жить вам можно хорошо, к тому же одна голова, говорится по пословице, не бедна. Вы уже здесь привыкли и примерились к людям, так чего бы вам желать? А то, вишь, приезжай Бог знает куда и зачем, да и что-то еще там будет? Нет, Катерина Прокофьевна, я, право, любя вас, не советовала бы вам туда ехать. Лучше напишите, что сделались нездоровы - вот и конец. Да ваш знакомый-то что там делает?
- Торгует от хозяина пивом.
- Ну вот он вас и выписывает, чтобы вы были у него вместо кухарки. Экая радость возиться около горшков. Да он сам-то из какой стороны, Московской или какой другой губернии?
- Я, право, хорошенько-то не знаю; он был купцом, - сказала она со вздохом, - а теперь-то Бог его знает, куда он приписался.
- Как же вы с ним познакомились-то: здесь, в П., или где в другом месте?
Не зная, что отвечать на это, Катерина Прокофьевна сказала:
- В деревне.
- Так вы, стало быть, с ним из одной стороны? - спросила таинственно хозяйка.
- Из одной, - подтвердила Катерина Прокофьевна рассеянно, - только из разных деревень; мы жили с ним вместе на одной фабрике.
Хозяйка, заметив сбивчивость в словах жилицы, шепнула ей потихоньку, как бы в предостережение:
- Конечно, любовь чего не делает, однако же надобно ведь себя и поберечь. Если он человек-то ненадежный? Жизнь-то вам еще нужна: вы молодая, можете здесь найти себе хорошего мужа из наших рядских и жить с ним спокойно, не мыкаясь по свету. Послушайтесь меня, Катерина Прокофьевна! Ей-Богу, вы не поверите, как мне вас жалко! У меня сердце вещун, и я думаю, вы поедете в Москву не на радость. Так мне это и представляется!
- Я теперь, Ольга Петровна, после ваших-то слов, уж и не знаю, что мне делать!
- А вот я вам скажу, что делать - написать письмо, что вы сделались нездоровы. Муж мой вам напишет, вот и все тут! Насильно ведь не заставит же он вас отсюда ехать?
- Да, этого он не сделает и сделать-то, пожалуй, побоится.
- Ну вот, видите, не правда ли моя выходит, что он человек-то так себе, какой-нибудь бродяга. Я из слов ваших поняла: вы сказали, что был купцом, а теперь - Бог его знает, кто он такой? Да есть ли у него состояние?
- Как же, есть. У него очень богат крестный его отец, который ему много помогает. Мне уж только рассказывать-то о нем не хочется. Что он с собой сделал? Какой был красавец. А вот крестный-то его отец - я уж не знаю, почему он его так называет, - и уговорил его перейти в свою хлыстовскую веру. Он решился и оскопил себя у него в деревне. Теперь сделался словно мертвец какой.
- Господи помилуй! - перекрестилась хозяйка, - какая окаянщина случается над человеком! Ведь, верно, уж он его обольстил деньгами, а то из-за чего бы ему решиться на такое нехорошее дело? Вот что, Катерина Прокофьевна, я бы очень желала узнать о жизни вашего знакомого, и, поверьте мне, что я не ошибусь, если дам вам совет. Мне, право, вас жаль! Вижу, у вас и людей таких знакомых нет, которые бы вам сказали истинную правду.
- Матушка вы моя, Ольга Петровна, рассказывать-то мне об этом человеке больно страшно: он пропащий и ему своей головы не сносить... Я уж и не знаю, как он существует на белом-то свете и как его матушка-сыра-то земля носит!.. Только вы, пожалуйста, об этом никому не говорите, а то, пожалуй, за это и пострадаешь.
- Да что вы, Катерина Прокофьевна! Да могу ли я подумать об этом? Да разве я какая-нибудь доносчица? Мы вот с мужем-то живем уже 20 лет, да из наших комнат-то и прошивка не вылетала на улицу. Вы, кажется, и сами видите, какие мы люди: способны ли мы на недобрые дела?
- Я уж очень боюсь, - сказала Катерина Прокофьевна, - нынче народ-то стал на язык больно слаб. Ну выслушайте же, Ольга Петровна.
Мы жили с Василием Ивановичем, так зовут моего знакомого, в городе К., на одной ткацкой фабрике, он в ткачах, а я в разматывальщицах. По глупости своей я с ним сдружилась. У него нет ни отца, ни матери, а один только дядя, да и тот почему-то его не любит. А у меня есть мать и брат. Деревня, откуда я-то, находится от города в 15 верстах.
В каждый праздник он ходил в свою деревню, потому что его деревня от города находится только в двух верстах. Туда он водил и меня. Он часто напиваясь пьян, ругался со стариками и насмехался над старостой, у которого была изломана левая рука и переломан нос медведем, с которым он по охоте своей барахтался в лесу. Подошел рекрутский набор - любезного моего друга, за его грубости и насмешки, всем миром и упекли в солдаты.
Жалко его мне было в то время, очень жалко. Но что же делать? Помочь этому горю было нельзя. Прощаясь со мной со слезами, он мне сказал:
- Не плачь, Катя, Бог приведет я ворочусь- тогда женюсь на тебе и мы заживем припеваючи. Только не забывай меня и не якшайся с нашими ребятами.
Уж сколько же я по нему плакала, Богу одному только известно!
Месяцев через пять он прислал письмо, в котором, описывая, что он, слава Богу, жив и здоров, просил меня уведомить: как я живу и что делается в доме его дяди?
Ответить ему я не могла, потому что не знаю грамоты, а других просить об этом было очень со вестно. Письмо я давала прочитать одной моей грамотной подруге, а та, по глупости своей, и расскажи об этом на фабрике. Вот меня и начали после того называть Катериной Рекрутчихой.
Месяцев через шесть является на нашу фабрику солдат и начинает расспрашивать у фабричных, не был ли на фабрике Василий Иванов, из такой-то деревни, со своим другим товарищем.
- Да зачем ему сюда приходить? - отвечали ребята. - Ведь его отдали в солдаты.
- Да не залюбил он службу-то, взял и ушел из полку-то, - засмеявшись, сказал солдат.
- Неужто ушел? Ай да Васька! Вот сыграл штуку!
- Послушайте-ка, братцы, мне в его деревне сказали, что у него здесь на фабрике была любовница. Не приходил ли он к ней? Как ее зовут-то? спросил у фабричных солдат.
- Катериной Рекрутчихой, - отвечали ему.
- Подите-ка, позовите ее ко мне: я у нее спрошу об этом.
- Да что у нее спрашивать-то? Она ничего не скажет. Кабы он приходил к ней, так мы бы все об этом знали: у нас не тот, так другой тотчас увидит семейка-то наша порядочная, - не два человека, а, пожалуй, до тысячи человек найдется.
На другой день меня потребовали в полицию, где и спросили: знаешь ты грамоту?
- Нет, не знаю, - отвечала я.
- Ну так смотри, мы за тебя вот на этой бумаге распишемся, а ты не забудь: если явится к тебе Василий Иванов, ты тотчас дай знать нам. Помни же, а то худо тебе будет.
На фабрике наши ребята стали приставать ко мне с расспросами: зачем меня вызывали? Но я никому ничего не говорила - только плакала.
Года через полтора, что ли, в праздник, приходит ко мне подруга да и говорит:
- Катя, поди-ка к воротам, там тебя спрашивает какой-то старик.
Я выхожу, кланяюсь этому старику.
- Здравствуй, моя милая, - сказал он мне.- Тебя ведь зовут Катериной Прокофьевной?
- Так точно, - отвечала я.
- Ты знала Василия Ивановича, который жил на фабрике?
- Как же не знать? - сказала я и тут же заплакала.
- Ну вот, Катеринушка, - отведя меня в сторону, начал говорить старик, - не плачь о нем. Бог милостив! Ты только завтра поутру приходи ко мне пораньше, на постоялый двор к Сидору Гаврилычу. Я там буду тебя дожидаться. На фабрике сегодня же рассчитайся, возьми свой паспорт и все имущество. Я хочу тебя, по просьбе твоего брата, пристроить в хорошее место, но только прошу об этом никому не говорить. Я слышал, что ты девушка-то скромная, и потому говорю я откровенно. Смотри же, исполни и не заставь меня, старика, дожидаться тебя понапрасну. Нам путь с тобой предстоит неблизкий - отсюда нужно будет выехать пораньше. Если тебя не рассчитают сегодня, так ты за деньгами не гонись - у тебя деньги будут. Прощай!
Простившись с ним, я тотчас же отправилась в контору фабрики, где получила свой паспорт и 45 копеек, заработанных мной. В эту ночь я не могла никак заснуть - все думала: кто бы был этот старик и куда он меня хочет отвезти?
Когда я пришла на постоялый двор, старик еще спал. Напившись чаю, мы с ним отправились на его лошади в путь.
По дороге он со мной заговорил.
- Катеринушка, - сказал он мне, - ты дней через семь увидишься с Василием Ивановичем. Он теперь живет хорошо: уже не солдат, а купец, и ты его более не называй Василием Ивановичем, он Василий Никитич. Это он просил меня съездить к тебе на фабрику, взять тебя оттуда и отправить к нему в город П. Я тебе дам письмо, где его найти, и денег на дорогу. Завтра привезу тебя к моему приятелю, с которым ты отправишься до места, на его лошадях. Он купит тебе хорошую одёжу, и ты будешь у него вместо хозяйки.
Я была очень рада, что буду жить с Василием вместе, и потому нисколько не думала о том, что он беглый солдат, и о том, что я из-за него, пожалуй, буду страдать.
Василий принял меня ласково и отвел мне небольшую комнату. В ней уже приготовлена была для меня кровать, матрац и две подушки. Мы вечером, сидя за самоваром, очень долго разговаривали. Он расспрашивал, что делалось после него на фабрике, и я ему обо всем чистосердечно рассказала.
После он мне сказал:
- Слава Богу, откупился. Только ты, Катя, об этом ни с кем не разговаривай, а то будет и мне и тебе нехорошо. Да, впрочем, я надеюсь на тебя. Че рез недельку я сниму для тебя лавку, и ты будешь торговать в ней шитыми рубахами. Завтра же поутру мы пойдем с тобой в город, я куплю тебе хорошую одёжу, а в этой тебе здесь ходить нельзя. Ты, пожалуйста, избегай излишних разговоров и знакомств с бабами. Если будут спрашивать у тебя откуда? - ты скажи, что ты моя двоюродная сестра.
Через неделю я уже торговала в лавке и жила в полное свое удовольствие. Матушке и брату я около двух лет не писала, а посылала деньги, Василий выправил мне паспорт через своего благодетеля и крестного отца. Как он это сделал, об этом не знаю.
Торговля шла хорошо: я наживала и копила деньги. Товару в лавке было много. За ситец для рубах из лавки Василий не брал с меня денег и всегда говорил: "Береги денежку про черный день". Мне грех про него сказать худое слово- он для меня сделал много. И вот видите, я только заикнулась о деньгах - он мне прислал 200 рублей, зная очень хорошо, что у меня есть деньги и в лавке много товара.
Как-то в праздник, придя из города домой, я нашла его в болезненном положении.
- Что с вами, Василий Никитич? - спросила я.
- Ну, Катя, я испугался, - сказал он мне.- Сегодня пришел ко мне в лавку унтер-офицер, и - что же ты думаешь? - я в нем узнал прежнего моего учителя в полку. Веришь ли, я не знал, что делать, едва держался на ногах. Да, слава Богу, кажется, он меня не узнал. А мне теперь вот что пришло в голову: не уехать ли нам с тобой отсюда в Москву?
Я молчала и не знала, что сказать. На другой день он не пошел в лавку и весь день провалялся в постели.
На третий день поутру он сказал, что сейчас пришлет ко мне из своей лавки разного ситцу- 60 кусков для розничной продажи и 50 кусков для рубах. Я не знала, для чего он это делал, потому что мне такого количества он никогда не отпускал.
Вечером я получила от него еще 16 кусков. Когда пришла домой, нашла его очень расстроенным. Не объясняя причины, он сказал:
- Катя, вот тебе 500 рублей, за квартиру отдано за полгода вперед. Живи здесь, как полная хозяйка, а я завтра на некоторое время уеду. Рядскому старосте я сказал, что еду по делам в Ригу, и потому, если кто обо мне спросит, говори, что я поехал в Ригу. Писем тебе писать покуда не буду, а если ты будешь иметь какую-либо надобность, пиши к моему крестному отцу. Адрес его вот, не потеряй, - сказал он, подавая бумажку.
Все было с вечера уложено и приготовлено к его отъезду. Но выехать он не успел, потому что в квартиру явился полицейский унтер-офицер, велел ему немедленно отправиться к надзирателю. Он до того испугался, что с ним сделалось дурно. Придя в себя, он сказал:
- Катя, возьми покуда себе бумажник мой с день гами и спрячь. Если со мной случится какое-либо несчастье, ты тотчас пошли письмо моему крестному отцу. Где нужно будет тратить деньги, ты их трать и не жалей, - лишь бы я был спокоен.
Верно, чувствовало у него сердце, что он более не возвратится! Вечером того же дня он прислал ко мне солдата сказать, что его задержали.
Я спросила, можно ли его видеть. Когда разрешили, я сразу отправилась к нему.
При свидании он просил меня непременно послать утром письмо по назначению и принести ему 25 рублей. Я все исполнила. Я ходила к нему целый месяц, каждый день, и приносила кушанье.
Потом его отослали по этапу в полк. С дороги он убежал, о чем меня уведомил его крестный отец, который провожал его до какого-то города.
Со времени его побега, в продолжение трех лет, я не имела о нем известий и потому полагала, что его поймали и отослали в полк. Но две недели назад я получила от него письмо, в котором он меня просил приехать в Москву, остановиться на указанном им подворье и ожидать там свидания с ним.
- Ах, Катерина Прокофьевна, и вы после всей такой тревоги хотите еще ехать в Москву?! Да что вы, о двух головах, что ли? Боже вас сохрани отдаваться на мучение! Куска хлеба, что ли, у вас нет? Слава Богу, есть. Проживете и без него... Ах ты, Господи Боже мой, на что люди решаются... Я скажу вам про себя: случись это со мной, да я бы ни за что на свете не решилась не только ехать, но даже с таким человеком и переписку-то вести... Что это такое? Господи помилуй! На каждом шагу за чужие преступления мучить себя! Я скорее соглашусь по миру идти, нежели находиться под командой беглого солдата. Бог с ним и с его богатством, нажитым окаянщиной!
Катерина Прокофьевна заплакала и сказала:
- Что же мне делать-то? Научите меня, Ольга Петровна, как от него отделаться? Ведь он мне прислал деньги.
- Погодите, я посоветуюсь с мужем. Бог милостив! Мы вас не допустим горе мыкать и бояться беглого солдатишки.
Недели через две, по случаю хозяйкиных именин, у хозяина Катерины Прокофьевны была пирушка. На эту пирушку собралось много гостей, в числе которых находилась и Катерина Прокофьевна, которая, как своя домашняя, разливала чай и подавала его, попросту, без церемоний, гостям вместо кухарки, потому что та в это время была занята приготовлением закуски. На этой пирушке присутствовал неизвестный Катерине Прокофьевне человек, одетый по-немецки. Он сидел с самим хозяином в спальной комнате и о чем-то тихо с ним разговаривал. Увидав Катерину Прокофьевну, входившую с подносом, этот неизвестный подозвал ее к себе и сказал:
- Катерина Прокофьевна, будьте так добры, дайте мне адрес в Москве вашего знакомого Василия Никитина. Будьте уверены, я вас от всех неприятностей отстраню и сохраню в тайне все, переданное мне вашим хозяином, моим добрым приятелем.
- Не опасайтесь ничего, Катерина Прокофьевна, - сказал в свою очередь хозяин. - Этот барин - мой старинный приятель, можно сказать, друг, а потому отдайте ему адрес, да и письма вашего Василия. На кой черт они вам нужны? Вам ведь с ним уже не детей крестить, и вы его уже больше нигде не встретите. Да и крестного его отца письмо отдайте, в котором он извещал вас о побеге. Что вам с таким народом мучиться-то? Бог милостив, будете жить во сто раз спокойнее. А их приберут к рукам. Не правда ли, ваше благородие? спросил хозяин гостя.
- Правда, истинная правда. Преступников не должно укрывать: пред Богом - грех, да и перед людьми стыдно, - сказал неизвестный.
Катерина Прокофьевна, не ожидавшая такого разговора, сильно сконфузилась и едва могла сказать:
- Я боюсь, чтобы не вышло для меня чего худого.
- Ну, полноте же сомневаться, - ответил хозяин. - Когда я и жена моя принимаем в вас участие, так какое же тут может быть для вас худое дело?
Катерина Прокофьевна отправилась в свою комнату, вынесла оттуда три письма и, подавая их неизвестному барину, сказала:
- Будьте милостивы, защитите сироту!
Рассказ 28
(Окончание предыдущего рассказа)
Неизвестный барин был не кто другой, как полицейский чиновник. Взяв письма, он на другой день отправился к своему начальнику, от которого, получив надлежащее предписание, отправился в Москву.
В Москве он остановился под именем приказчика, торгующего полотнами, на том самом подворье, которое было указано в письме. Он начал следить и всматриваться в каждого приходившего на подворье, потому что о приметах Василия Никитина он знал со всеми мельчайшими подробностями. Катерина Прокофьевна даже сказала, что у него левое ухо сверху рассечено надвое - на кулачном бою, когда еще он жил на фабрике.
Приласкав коридорного служителя, он, обсуждая с ним торговые заведения, спросил:
- Что, Иванушка, не останавливалась ли у вас на подворье молодая женщина, Катерина Прокофьевна, недели три тому назад? Она сюда хотела приехать для покупки ситца у здешних фабрикантов.
- Эту женщину уже не одни вы изволите спрашивать, - отвечал коридорный. - О ней раза четыре у меня спрашивал пивщик с Немецкого рынка.
- А как зовут этого пивщика?
- Я, право, не знаю.
- А где он торгует?
- И этого не знаю. Слышал, что на Немецком рынке, а где именно, не спрашивал.
- Как бы это узнать? Мне с этим человеком нужно увидеться, потому что он родственник Катерины Прокофьевны, двоюродный брат, да и человек-то он отличный.
- Да это видно и по обличию, что он человек-то хороший и, должно быть, непьющий. Лицо у него такое бледное. Если вам угодно, я спрошу о нем у нашего дворника: он по пьяной части ходок и всех пивщиков в нашей стороне знает наперечет.
- Пожалуйста, спроси.
Через полчаса коридорный вернулся и объяснил, что пивщика зовут Федором Игнатьевым, а торгует он близ часовни, возле трактира.
- Спасибо тебе, дружок. За это вот тебе на чай двугривенничек.
Вечером полицейский чиновник отправился отыскивать портерную лавку. Близ трактира их было две. Он посмотрел с улицы в окно и в одной из них увидал буфетчика небольшого роста, весьма толстого, а в другой пиво отпускал седой старик. "Что за дьявольщина такая! - подумал чиновник. Верно, какая-нибудь ошибка. Надобно поис кать хорошенько - нет ли еще третьей лавки". Побродив по рынку, он нашел и третью, но та была не рядом с трактиром, а подле мучных лавок. В окно он увидал за буфетом женщину с грудным ребенком и молодого парня, лет восемнадцати.
"Нет, и это не то. Что же делать?" Войти в каждую из них, одному пить пиво и завести со служителями разговор - неловко. Взять с подворья дворника и с ним отправиться - навлечешь подозрение. Нужно познакомиться с кем-нибудь из здешних жителей". С этой мыслью он вошел в один из трактиров и приказал подать себе чая.
Тут он увидал мастеровых, пивших водку, по-видимому портных. Он не ошибся, потому что они, разговаривая между собой о работе, бранили своего хозяина за то, что тот не выдал заработанных денег.
Полицейский подошел и спросил, не возьмется ли их хозяин сшить для него, из его материи, жилет.
- Да наш хозяин за что хочешь возьмется, - только сшить-то не сумеет! - сказал один.
- Почему же это?
- Потому что не умеет кроить.
- Так не возьметесь ли вы это сделать?
- А вы где живете? - спросили портные.
- Недалеко отсюда. Я приезжий на время, и мне хочется, чтобы жилетку сделали поскорее.
- Да мы вам ее сошьем в один день. Мы живем напротив часовни, вы только придите сюда в трактир и пошлите - нас знают. И будьте спокойны, мы сделаем жилетку хорошо. Уж хозяину нашему так не сделать.
- Очень рад! Ну а как же мне спросить-то о вас?
- Скажите, чтобы послали за Утюговым.
Потолковали еще, и он спросил, где бы ему выпить хорошенького пивца.
- Да в любой портерной: здесь пиво-то везде хорошее.
- Не хотите ли, друзья мои, со мною, - сказал он им, - пображничать? Пойдемте, я вас угощу для будущего нашего знакомства.
- Покорно благодарим! - ответили портные и тотчас, расплатившись за выпитую ими водку, отправились с незнакомцем.
В портерной за пивом они так хорошо подружились с чиновником, что каждый из них рассказал ему о всех своих задушевных тайнах.
- Пиво здесь хорошее, - улыбнулся чиновник. - А кто здесь хозяин, вы не знаете?
- Д., - отвечали портные, - а там вон портерная - ту держит Мо-в приказчик; а еще, вон там, подальше, подле лавок, есть портерная, ту содержит хлыст Игнатьич.
- Пойдемте-ка к Игнатьичу, попьемте пивца еще, - предложил портным чиновник. - Мне там поближе будет к дому.
- С нашим почтением, - обрадовались портные, - извольте. Мы вас проводим, куда вам угодно, нынче мы не работаем - понедельник.
В портерной Игнатьича как раз находились женщина с ребенком и молодой буфетчик, которого он видел в окно.
- Здесь, видно, хозяин-то сам не живет? - спросил чиновник.
- Нет, - отвечал ему один портной, - он живет где-то у Калужских ворот, а здесь бывает раз в неделю.
- Кто же эта женщина за буфетом?
- Эта жена здешнего приказчика, а молодой парень ее брат. Приказчик-то, должно быть, запил.
- Почему же Игнатьича называют хлыстом?- засмеявшись, спросил чиновник.
- А об этом спросите у здешних ребят, они вам расскажут.
- Почему же они-то знают?
- Как же им не знать-то? Они к нему ходят в дом - и рассказывали, что в доме-то, где он живет, есть моленная, в которой хлысты, вишь, собираются по ночам под годовые праздники. Да и хозяин дома, говорят, тоже хлыст, торгует где-то у Серпуховских ворот мукой. Человек богатый.
- А здешний-то хозяин тоже богат? - спросил чиновник.
- Если бы не был богат, так двух портерных не имел бы.
- Где же у него другая-то лавка?
- Да где-то в Даниловке. Вон, ребята-то знают.
Расплачиваясь за выпитое пиво, чиновник одному из служителей в лавке дал на чай 20 копеек серебром и попросил его, если нужно будет, сходить за Утюговым. При этом он показал на портного.
На другой день поутру, купив материи на жилет, чиновник отправился опять в портерную, куда явился по призыву и Утюгов. Смерив мерку, Утюгов попросил опохмелить его.
За пивом чиновник расспрашивал служителя о том, где живет его хозяин. В это время подбежал мальчик и сказал:
- Григорий, хозяин подъехал.
Войдя в портерную, хозяин Игнатьич помолился Богу и, раскланявшись со всеми, сел около буфета. Буфетчик с опухшим лицом тотчас подал ему книжку и пачки ассигнаций.
Чиновник, всмотревшись в приметы Игнатьича, быстро подошел к нему и сказал:
- Мое почтение, Василий Никитич. Мы с вами знакомцы-то петербургские. Вы, верно, еще помните, как находились под арестом и счастливо из-под него успели бежать.
В ту же минуту у Игнатьича из рук выпали ассигнации, а у всех его ребят разинулись рты и опустились руки.
Что в это время чувствовал мнимый Игнатьич - разгадать было нельзя. Ни слова не говоря, он оставил на столе деньги и без картуза хотел было уйти из лавки. Но чиновник его удержал. Послали за унтер-офицером.
Василия отправили в частный дом, откуда он на другой день под караулом был увезен в город П.
Вот уже после этого пошла передряга, да еще какая! - сказал мне пописухин. Тут я, признаться сказать, струхнул. Да, слава Богу, на мое счастье, помещик-то, от имени которого составлялись отпускные, умер. Долго копались, да взять-то было уже нечего. И потому попросили меня только выйти в отставку.
Поблагодарив капитана за откровенный рассказ, я пригласил его к себе. Через четыре дня все те лица, о которых он поведал, за исключением одного, были взяты и началось следствие.
Часть девятая
Рассказ 29
О сыщиках и ищейках
Встретив утром прежнего своего рассказчика, офицера Ф., на Цветном бульваре, я напомнил ему о данном им слове - рассказать мне о сыщиках и ищейках.
- Извольте, - сказал он. - Прошу садиться. Здесь в настоящую минуту нам никто не помешает, потому что посетители здешнего бульвара бывают тут только вечером.
Мы сели, и он начал свой рассказ.
- Вам известно, что слово сыщик - это лицо, которое занимается розыском и раскрытием преступников и преступлений. Ищейками же называются лица, зависящие от сыщиков, которые трудятся у них по найму за жалованье и за единовременные денежные выдачи. Их обязанность заключается, собственно, в том, что они, переходя из одного трактира в другой, из пивной в пивную, из кабака в кабак, знакомятся там с людьми разного звания и узнают о мошеннических проделках, о которых и передают сыщикам.
Сыщик должен быть человеком честным, беспристрастным, бескорыстным, добросовестным, дальновидным, осторожным, осмотрительным и, наконец, хорошо понимающим дело, а главное, любящим свою деятельность.
Слишком опрометчивый и доверчивый сыщик может написать не слишком верное донесение, неправильно расставить приоритеты, и тогда сущность дела может быть упущена из виду, а истина потеряна безвозвратно.
Неосновательность розысков дает расследованию противный оборот, всегда почти полезный виновному. Своими донесениями, похожими, пожалуй, на отрывки из неоконченного романа, сыщик может потерять доверие своего начальника и других лиц, и тогда для него все будет кончено. Ибо лишь полное доверие открывает для каждого сыщика широкое поле деятельности.
Поэтому-то и хочу предупредить вас, что не следует слепо доверять неосновательным рассказам какого-нибудь мошенника ищейки.
Сыщик должен проявлять благоразумие, окружить себя верными людьми, глубоко вникнуть в суть дела, разобраться во всех способах мошенничества тогда от него не укроется никакая афера и никакое воровство. Тогда ему легко приступать к самому запутанному делу и ручаться за успех.
Сыщик должен знать всех аферистов, картежных и бильярдных игроков, разного рода увеселительные дома и торговые заведения. Необходимо ему и знакомство с людьми, вращающимися в обществах - с весом.
Бездарность, бессилие слова, излишняя недоверчивость, глупое самолюбие и взяточничество нередко мешают розыскам.
Существуют некие тайные приемы в действиях сыщиков, доступные и понятные немногим. Например, уменье поселить раздор между лицами, соединенными одним преступлением, установить мнимо-дружеское расположение к обществам; умение войти в любовные интриги, подчас в разгул, и, наконец, умение выказать безусловную доверенность и откровенность к тому лицу, от которого необходимо получить показания. Еще необходимо знать: где, с кем и какое средство употребить, дабы не запутаться и не обвинить невиновного.
Вот таким должен быть сыщик, и вот в чем заключаются его прямые обязанности. Хочу предупредить и посоветовать: избегайте связей с известными мошенниками, не верьте их показаниям. Был такой случай.
У одного богатого купца украли из кладовой шубы, салопы, платье, приданое для дочерей и разную серебряную посуду на значительную сумму.
По просьбе купца были приняты меры к поимке воров. Один из сыщиков знал многих мошенников и принялся действовать через них. Он вызывал их к себе по одному и расспрашивал: на кого бы он мог подумать, нет ли у него сведений о передаче тех вещей кому-либо из барышников. По неопытности ли своей он это сделал или по другим расчетам, о том рассуждать не мое дело, но только вопросы его некоторые, отзываясь незнанием, оправдывали лишь самих себя, говоря, что они на такие кражи неспособны. Другие утверждали, что эта кража совершена своими домашними, потому что у купца на дворе много собак, к тому же унести со двора сундуки постороннему человеку весьма трудно. Третьи указывали на своих товарищей, мол, у кого-то из них появились деньги. Четвертые уверяли, что эта кража сделана приезжими из другого города, а не здешними. Пятые доказывали, что краденые вещи попались или попадутся скорее всего в руки евреев, а не барышников или каких-нибудь скупщиков. И наконец, шестые давали сыщику слово раскрыть эту кражу, требуя небольшого вознаграждения.
Выслушав все предположения, сыщик не знал, что ему делать. Чтобы не бездействовать он стал преследовать каких-то сомнительных торговцев. Настоящие же похитители, узнав о ходе дела от своих товарищей, не спешили сбывать вещи и обдумывали, как бы запутать сыщика и отвлечь от себя подозрение. Один из них явился к сыщику и рассказал ему, что похищение дело рук сапожника Андрюшки и его товарища Ваньки, которые в настоящее время имеют деньги и кутят в одном торговом заведении.
И действительно, у названных лиц были порядочные деньги и они кутили; но деньги они получили от барышника за другую сделанную ими кражу, в Сокольниках.
Сыщик, обрадовавшись, тотчас арестовал сапожника и его товарища. На вопросы они решительно и смело отвечали, что не виноваты, и доказывали это тем, что их в это время не было в Москве, а деньги нашли на дороге по пути в Москву.
Оставим пока сыщика, а сами подслушаем разговор тех самых воров, которые совершили кражу в доме купца.
- Федя, - сказал один из них другому, сидя за пивом в портерной лавке, - ведь с этим барином жить можно - простак!
- Конечно, простак, - отвечал Федор. - Я ему указал на сапожника и его товарища, а он поверил и теперь мучается с ними. Зато мы, брат, с тобой сидим в малиннике.
- Пускай его хлопочет. Только чтобы нам совершенно обезопасить себя, надобно барышнику Кирюшке через Дашку* что-нибудь из вещей всучить и на него указать: вот тогда мы будем совершенно в стороне.
- Идет! - сказал Федор. - Завтра же я все обделаю.
На другой день действительно сыщик нашел у Кирюшки кое-какие принадлежащие купцу вещи. Указал на барышника Федор, за что сы щик отблагодарил его деньгами.
Через месяц вещи были проданы ворами надежным торговцам. Деньги поделили на четыре доли, потому что в краже участвовали еще извозчик Филатов и его брат, живший в то время у того купца в дворниках.
После этого случая сыщик для того, чтобы разобраться еще в какой-то краже, вызвал опять к себе вора Федора, порасспрашивал и между прочим поинтересовался, не знает ли он извозчика Филатова, о котором говорят, что он совершает кражи из лавок.
- Это говорят несправедливо, ваше благородие, - ответил Федор. - Я знаю Филатова, он на такое неспособен. А на кражи из лавок ездит с ребятами извозчик из Карачарова, Филька разоренный.
Видите теперь, - сказал мне офицер Ф., - как вредно и бесполезно опираться на воров, слушать их рассказы и верить их показаниям, а тем более смотреть на них самих, как на людей порядочных. Вы, вероятно, помните из басни Крылова: вору дай хоть миллион, - он воровать не перестанет. Или вот еще пословица: сколько волка не корми, а он все-таки в лес смотрит.
Закончив этот рассказ, он предложил выслушать еще один, тоже о сыщике.
Рассказ 30
- В одном из московских монастырей во время обедни сыщик обратил внимание на молившегося со слезами перед иконой Богоматери немолодых лет человека, одетого весьма прилично, по-немецки, в провинциальном вкусе.
Вглядываясь в него, сыщик заметил глубокий отпечаток душевной грусти на его лице и потому подумал, что этот человек находится под влиянием если не преступления, так величайшего семейного несчастья. Он решил, если будет возможно, узнать об этой тайне.
Выходя из храма, сыщик поклонился этому неизвестному и сказал:
- Если не ошибаюсь, то вы приехали из Нижнего Новгорода?
- Нет, извините, - как-то робко ответил ему незнакомец, - я, точно, приезжий, но из другого города.
- Тогда извините, я ошибся. Принял вас за нижегородского купца, у которого с одним моим знакомым общее дело. Да я и видел-то его только раз, и то на скорую руку.
- А вы сами нижегородский житель? - спросил неизвестный у сыщика.
- Нет, я здешний житель, занимаюсь стряпческими делами у многих лиц, а потому не имею возможности отлучаться из Москвы.
- Вы где-нибудь служите?
- Совершенно нигде.
- Мне весьма приятно будет с вами познакомиться, потому что я, собственно, приехал сюда по делам моего господина*. Очень рад, что нечаянная встреча доставила мне случай найти полезного человека, тем более что я здесь никого не знаю и в Москву приехал первый раз.
- С величайшим удовольствием готов быть вам полезным, и потому позвольте узнать, где вы остановились.
- Пойдемте-ка попьем чайку в трактире, там и потолкуем. Не зная здешних мест, я не могу вам объяснить, где я остановился, знаю только, что в городе - на каком-то подворье.
Сидя в трактире, они разговаривали о разных торговых и промышленных делах. Сыщик заметил некоторую сбивчивость в словах незнакомца, когда он рассказывал о семействе своего господина, а в особенности о собственной жизни.
Напившись чаю, незнакомец пригласил сыщика к себе в номер. Но тот только проводил его до ворот и дал слово увидеться с ним на другой день утром.
Когда на следующий день сыщик пришел в номер незнакомца, то увидел его лежащим в спальном халате на диване с заплаканными глазами.
Увидев гостя, незнакомец вскочил и, извиняясь за то, что он не одет, предложил садиться на стул.
Сыщик уселся, закурил папиросу и предложил управляющему (будем его покуда называть управляющим) отправиться в трактир почайничать.
Предложение было охотно принято. Управляющий поспешно оделся, и они отправились в трактир. На улице он сказал сыщику:
- Как сегодня хорошо, светло и тепло! Приятно было бы в такое время побывать на здешнем загородном гулянье.
- Это весьма нетрудно - стоит только взять извозчика. Загородных гуляний здесь очень много.
- Давайте попьем чайку да позавтракаем, а потом, если вы мне не откажете, куда-нибудь с вами отправимся. Вы не поверите, как мне здесь грустно в разлуке с моим семейством - редкий день я не плачу.
- Очень верю и знаю, как тяжело и больно не видеться долго с близкими сердцу людьми.
В глазах управляющего показались слезы.
- Виноват, - сказал сыщик, - я своим неуместным разговором оскорбил ваше чувство.
- Помилуйте! Я виноват, - отвечал управляющий. - Просто при в оспоминании о жене и детях я не могу удержаться от слез. Что же мне прикажете делать? Будучи крепостным человеком, я не волен располагать собой. Куда пошлют, туда и ступай.
- А велико ли ваше семейство?
- Жена, двое сыновей и три дочери.
- Вы, вероятно, получаете от них письма?
- Да, получаю, - вздохнул управляющий.
- Так зачем же вы скучаете и убиваете себя? Вы же приехали сюда не навсегда, а на короткое время?
- Так-то так, да ведь Бог знает, что может быть впоследствии. Нынче я хорош, а завтра? Нередко думаю: сделайся я нездоров, кто обо мне на чужой стороне позаботится? Умрешь - кто меня схоронит здесь? И что тогда будет с моим семейством? Ни жена, ни дети не будут знать моей могилы.
- Позвольте узнать, в каких присутственных местах дела вашего господина и в чем они заключаются? - спросил сыщик.
- Пению время, а молитве час, милостивейший мой государь, - сказал, засмеявшись, управляющий. - О делах мы будем говорить с вами в другое время, а теперь поговоримте-ка лучше о предстоящем вояже. Я здешних мест совершенно не знаю, да если бы и знал, так одному гулять - со скуки пропадешь. Одному-то, говорят, и под елью бывает келья. - Он вынул из бумажника кредитный билет в 5 рублей и отдал его служителю.
Выйдя из трактира, они наняли извозчика и отправились в Останкино. Там побродили около часу по саду, соскучились и переместились в Марьину рощу, где, усевшись близ трактира, приказали подать чаю и бутылку рому.
- Я должен вам непременно объяснить об этом повседневном гулянье, сказал, улыбнувшись, сыщик управляющему. - Здесь вы можете встретить всякого рода удовольствия, например музыку, играющую во всех 24-х тонах, цыганок, отчаянно поющих "Настасью", хор отживших уже свой век песельников; здесь вы можете встретить ремесленника, гуляющего нараспашку, в одном исподнем; здесь нередко нечаянно разбогатевшая красавица, забывая приличия, бессовестно кутит, как у себя дома. Я уверен, что в вашем городе такого разнообразного гулянья не встретишь. Думаю, если вы почаще будете посещать эту рощу, обязательно забудете о вашей скуке.
- Да, пожалуй, сегодня, познакомившись вот с этим благодетельным напитком, - он показал на ром, - я и забуду, но не думаю, чтобы назавтра скука снова не была моим товарищем.
Сыщик напрягся и попытался вызвать управляющего на откровенное объяснение:
- Григорий Григорьевич, позвольте мне попросить вас рассказать о вашей душевной тревоге. Мне кажется, что не разлука ваша с семейством заставля ет вас скучать, а что-то другое. Потому желал бы поделиться с вами моей мыслью - быть может, она возвратила бы вам спокойствие. Смотря на вас, нельзя не почувствовать страдания к подобному себе человеку. На вашем лице ясно отражается отпечаток не смею сказать преступления, но какого-либо величайшего несчастья.
- Это вы немножко угадываете, - вздохнул управляющий. - Но должен вам объяснить, что в моем несчастье или, даже можно сказать, преступлении советы добрых людей бессильны. С моим несчастьем разъединит меня только могила! Извините, но больше ничего сказать вам не могу.
- Послушайте, Григорий Григорьевич, - сказал опять сыщик, - я теперь ясно вижу, что вы благородный и добрый человек и никто меня в этом не разуверит.
- Это правда, что я добрый и благородный человек по чувству своему, а не по действию. Я должен в настоящую минуту именовать себя не тем и не другим, а должен называться каторжником. - Он вдруг схватил сыщика за руку и, поцеловав его в щеку, сказал: - Давайте лучше пить, а не говорить о горе. Я знаю одну песню: "Всего горя не проплачешь, всего не протужишь, выпьешь чарку - и забудешь всю тоску-кручину". Авось милосердие Божие сохранит семейство мое от несчастья, а о себе говорить не буду.
Они взяли стаканы с пуншем, чокнулись и выпили их залпом.
Сыщик велел музыкантам сыграть песню: "Волга-реченька глубока" и начал ее потихоньку подпевать, всматриваясь между тем в сконфузившегося управляющего, у которого на глазах появились слезы. Он сказал:
- Эта песня напоминает мне о родине, поэтому я плачу.
Выпив еще стакан пунша, он предложил сыщику пройтись по роще. По дороге он говорил, что ему хочется побывать в Петербурге, но он не смеет рассчитывать на это, потому что ожидает писем от своего господина, в которых, верно, будет много поручений по тяжебным делам.
На необдуманно высказанные управляющим слова сыщик не отвечал, но, дойдя до конца рощи и посмотрев на часы, сказал:
- Григорий Григорьевич, не отправиться ли нам с вами домой? Времени довольно много - скоро восемь часов.
- Я согласен.
Доехав до Сухаревой башни, они расстались, давши друг другу слово увидеться через день.
Рано утром сыщик вызвал в трактир коридорного служителя с того самого подворья, где остановился управляющий, и заговорил с ним о каком-то приезжем купце. Потом между делом сказал:
- У вас в 9-м номере остановился управляющий. Я с ним познакомился и не могу понять, что за несчастье у него. Он, не объясняя, постоянно плачет. Начинаю думать: не обманул ли он в чем своего барина и теперь не знает, как себя оправдать?
- Помилуйте, о нем этого думать нельзя. Он такой тихий и смирный четвертую неделю у нас живет, и мы от него худого ничего не видели. Один только порок за ним и есть, что он приходит домой всякий день пьяненький. Но зато какой он богомольный: по часу и более молится со слезами Богу и всегда на молитве вспоминает жену и детей. Паспорт у него чистый; деньги, должно быть, при себе имеет порядочные, потому что всякий день обедает и ужинает в трактире и ездит всегда на извозчиках по каким-то своим делам к Сухаревой башне и за Москву-реку.
Расставшись с коридорным, сыщик тотчас написал счет, как бы за прошлый год, на имя управляющего от какого-то ему известного купца того самого города, где управляющему был выдан паспорт. Счет был на суконный товар, взятый им в лавке, на сумму 150 рублей. После этого сыщик послал с этим счетом одного знакомого ему торговца потребовать от управляющего по платежу деньги. На вопрос управляющего: откуда этот счет? - следовало сказать, что он прислан его братом из С., а на вопрос: как он его отыскал? - надо было объяснить, что о его жительстве узнал он случайно от своего приезжего знакомого, остановившегося с ним на одном подворье.
Рассмотрев счета, управляющий, переменившись в лице, задумался, после чего, поводив пальцем по своему лбу, отпер небольшой, окованный жестью сундучок, вынул из него пачку ассигнаций, из которой отсчитал 150 рублей, и подал их торговцу со словами:
- Я про этот счет забыл, и потому, когда будете писать вашему брату, попросите у него от моего имени извинение.
Как только торговец вышел из номера, управляющий, ударив себя по лбу рукою, произнес вслух: "Я, верно, открыт! Нужно спасаться, медлить не следует". Он стал поспешно укладывать чемодан и, вероятно, тотчас бы уехал, но не успел, потому что через пять минут в его номере уже находились: частный пристав, надзиратель и добросовестный свидетель. Управляющий до того растерялся, что на вопрос частного пристава: кто он такой? - он ответил: беглый каторжник.
В шкатулке у него оказалось 16 тысяч рублей серебром и десять паспортов, заготовленных на будущее время.
Когда его привезли к начальнику, он упал на колени и объявил, что он казначей из города С., похититель казенных денег. Вот его показание.
- Я был казначеем около 20 лет и всегда имел доход от казенных денег, выдавая их небольшими суммами под 6 процентов в месяц известным в нашем городе торговцам. Тут пришло известие о приезде губернатора с ревизией дел и казенных сумм. Я не знал, что делать, потому что в наличности у меня в то время не было 3500 рублей. Своих денег я не имел, занять было не у кого, а должники мои отказали мне в уплате долга до сроков. Зная о законной ответственности, я решился на похищение остальных имевшихся у меня на хранении денег - 18 тысяч рублей серебром. Написал для себя 10 паспортов на имя одного известного мне, недавно умершего, господского человека, Григория Григорьева. Я взял деньги и рано поутру отправился в лодке по течению реки Волги в одно из ближайших селений. Там я нанял пару лошадей и отправился в город Б. Оттуда я поехал на почтовых в город А., где пробыл всего несколько часов. Потом с одним проезжающим отправился в Москву.
Жене своей я оставил тысячу рублей и письмо, в котором все объяснил, просил ее простить меня за мой поступок и не стараться узнавать о моем существовании.
Живя в Москве, я познакомился нечаянно в трактире с одним отставным унтер-офицером, живущим на Пятницкой. Хотел переехать к нему на кварти ру, чтобы завести через его шурина, торгующего в овощной лавке, торговлю хлебом. Но постоянно убивающее меня горе и тоска почему-то не допускали привести мои намерения в исполнение.
Чтобы узнать, что делалось в мое отсутствие дома, я написал своему родному брату, зная его горячее братское расположение и любовь, письмо, в котором умолял его никому не открывать мое местопребывание.
Брат сообщил: все считают, что я утонул в Волге, потому что оставленную мной лодку нашли за 15 верст от города, плывшую по воде. Дом и имущество мое описаны и назначены с аукционного торга в продажу. О похищенных деньгах производится следствие, и никто из начальствующих лиц не считает меня похитителем, зная, что я честный человек. Решили, что деньги я выдал кому-либо взаймы, а при известии о приезде губернатора, не находя возможности возвратить их, решился на самоубийство. Брат просил меня возвратиться в город и надеяться на милосердие начальства.
В настоящее время не могу понять, каким образом меня заподозрили. Здесь я никому не известен, а на измену брата я ни в коем случае не смею думать, зная его любовь. Полагаю, что я открыт неизвестным мне чиновником, с которым я недавно познакомился.
Управляющий просил о скорейшей отсылке его в город, объясняя, что он желает в последний раз увидеть свое семейство и получить за свое преступление законное наказание.
Через день его отправили в город С.
Часть десятая
Рассказ 31
В одну из московских церковных богаделен поместили на жительство странницу, купеческую жену, вдову, с паспортом, выданным ей из города Т. Женщина эта была лет 37, высокого роста, со смуглым худощавым лицом. Одета в длинную шубейку и ситцевое темное платье. На голове повязан черный шелковый платок, спускающийся на глаза, а сверх него - черная кашемировая шаль.
Через год она верхнюю одежду заменила черной китайчатой шубейкой и холодником.
Ведя строгую жизнь, она каждодневно ходила к заутрене, к обедне и к вечерне, подсобляла трапезнику убирать в церкви, в зимнее время носила дрова и топила печи, в постные дни ела только один раз в сутки черный хлеб с квасом. Все другие богаделенки ее очень любили, потому что она ни с кем не ссорилась и постоянно угощала их чаем.
Многие богатые прихожанки за услужливость и за то, что она постоянно снимала и подавала им салопы, в день именин подносила с поздравлением просфоры и подставляла во время всенощного служения престарелым женщинам стулья, - щедро награждали деньгами.
В каждое воскресенье, после ранней обедни она ходила в Миюсы навещать какую-то отысканную ею родственницу.
Один из прихожан, богатый человек, купец, в какой-то годовой праздник, отправившись для раздачи подаяний в острог, встретил там эту богаделенку, разговаривавшую через решетку с каким-то арестантом.
На его вопрос: что она тут делает? - она отвечала, что из собираемого ею подаяния раздает арестантам деньги. Когда узнали об этом великодушном поступке, она сделалась общей любимицей прихожан.
Оставим покуда эту любимую всеми богаделенку в богадельне, а сами поговорим о другом.
В Т. губернии, в 20 верстах от города К., на проселочной дороге под мостом был найден удавленным К-ий купец О.
Купец этот со своим братом разъезжал по городам и деревням, скупая холст и тряпье. В декабре он отправился в город В. и взял с собой 15 тысяч рублей ассигнациями. Уезжая, приказал брату по получении от него в назначенное число письма выслать 2 тысячи аршин холста.
Брат не получил в назначенное число письма и написал брату, купцу О., послание с просьбой сообщить о причине его неуведомления. Ответа не было. На все последующие запросы - тоже.
Он решил, что брат его болен, и сам отправился в город В. Приехав на известное ему подворье, он спросил у знакомого хозяина: был ли брат и получены ли присланные от него письма?
- Письма ваши я получил, - сказал хозяин, - и полагал, что брат ваш скоро будет, но он и до сего времени не приезжал.
"Что бы за причина была, - подумал он, - что брат не уведомил меня, где он находится? Это что-нибудь, да не так". Потому на другой день, отправившись в обратный путь, он решил заехать в ту самую деревню, из которой поехал с братом на своих лошадях ямщик, хорошо знающий все их семейство, потому что деревня эта находилась от города К. в двух верстах. Там же проживала и любовница брата, крестьянская девка по имени Авдотья.
Войдя в избу ямщика, он увидал его жену, расчесывавшую волосы черепаховым гребнем, принадлежавшим его брату. Предчувствуя несчастье, он попросил поставить для него самовар, сказав, что очень озяб в дороге, но более для того, собственно, чтобы что-нибудь разузнать.
Жена ямщика, причесав голову и положа гребень на полку, поставила самовар. Тогда он спросил у жены ямщика: давно ли уехал ее муж и куда?
- Он сказал в К-гу. Поехал-то с подругой вашего брата, Дунькой, отвечала женщина с каким-то неудовольствием.
- Что же у Авдотьи-то явились за дела такие, что она поехала в К-гу? спросил купеческий брат.
- А лукавый ее знает! Девка эта так избаловалась, что никуда не годится. Мы не надивимся, как это не стыдно вашему брату возжаться с такой хабалкой. Добро бы была молодая или красавица, а то так себе: с версту ростом, красы-то в ней никакой. А как пьянствовать-то стала! Пуще мужика! И что с ней за полгода сделалось, мы не надивимся.
- Да брат-то мой заезжал к ней, когда поехал с твоим мужем в В-ж?
- Как же, он ночевал у нее, и она ездила его провожать до Воронкова. Да ведь муж-то мой с ним не ездил. Ваш брат поехал с каким-то своим знакомым купцом, с которым, вишь, встретился на дороге.
Напившись чаю кое-как, он тотчас отправился к становому, предчувствуя, что брата его нет в живых, в чем впоследствии удостоверился.
Становой, приехав в деревню, собрал понятых и, войдя в избу ямщика, начал делать обыск.
Первоначально нашли на полке гребень; в сундуке оказался купеческий бумажник, в котором находилось полторы тысячи рублей и записка, написанная рукой купца, о количестве купленного им холста на Х-кой ярмарке.
На вопрос станового: чьи это деньги, гребень и бумажник? - жена ямщика отвечала, что она не знает, что это привез ее муж и велел спрятать.
- А куда он поехал?
- Сказал, в К-гу, а там Бог его знает.
- А с кем он поехал?
- С Дуняшкой Малашкиной.
- Давно ли уехал?
- Вот уж три недели прошло.
Составив местное постановление и запечатав все найденное, становой приказал строго наблюдать за приездом ямщика Андрея и тотчас дать ему знать, а брату купца он посоветовал отправиться в К-гу и там поискать.
Потом становой пошел в избу Малашкиной матери, где тоже стал делать обыск.
На вопрос станового, где ее дочь, старуха отвечала, что дочь, получив от нее благословение, отправилась на жительство в какой-то монастырь, в какой - она, вероятно, узнает, когда воротится Андрей, с которым Дуня поехала до места.
Обыск у матери Дуняшки ничего не дал, за исключением пяти целковых и красненькой бумажки, завязанных в тряпочку.
- Чьи это деньги? - спросил становой.
- Мои, батюшка! Я по осени-то продала коровенку старостину брату Кувылякину, так вот эти деньги-то и берегу на случай смерти своей.
- А дочь тебе деньги не давала?
- Нет, батюшка, не давала, да и какие у нее могут быть деньги!
- Да с чем же она поехала?
- Да на это-то ей дал вот его братец, - старуха показала на купеческого брата пальцем. - Об этом она мне говорила, а сколько - не сказала.
Через пять дней в избу старосты вбежал запыхавшийся молодой парень.
- Дядюшка Филипп, дядюшка Филипп! - кричал он изо всей мочи. Андрюшка Беспалый едет.
Староста в это время лежал на полатях и при известии о приезде Беспалого, слезая, едва не упал второпях на пол. Надевая полушубок, он кричал также, в свою очередь, изо всех сил:
- Васютка! Беги поскорее к брату и скажи ему, чтобы он сейчас верхом скакал к становому.
Выбежав за ворота, староста увидал, что лошади Андреевы уже стояли у ворот его дома. Подойдя к повозке он нашел в ней самого Андрюшку спящим. Набежавшие мужики стали будить Андрея и едва разбудили, потому что он был сильно пьян.
- Эк ты налопался! - сказал Андрею староста.
- А тебе что за дело? - спросил Андрей.
- Тащите-ка вы его в пустую избу! - закричал староста. - Ишь ты, разбойник, как натрескался!
В это время выбежала из избы жена ямщика с заплаканными глазами, растворила ворота и ввела на двор лошадей.
В избе староста сказал Андрею:
- Ну, разбойник, сказывай, как ты убивал с Дунькой купца О.?
Андрюшка, дико посмотрев на всех, сел на лавку и, пощупав себя за бороду, произнес:
- Разве я его убил-то? Его сонного удавила Дунька поясом.
- Куда же вы его дели?
- Сбросили с моста под Ореховым. Я чай, его уж собаки съели, - сказал, улыбаясь, Андрюшка.
Тут прискакал на лошади брат старосты и объявил, что становой уехал еще вчера на следствие в деревню Облупиха.
Явился и брат купца, потому что старостин брат заезжал к нему известить.
Когда купеческий брат вошел в избу, все мужи ки закричали в один голос:
- Как есть, Андрюшка сознался! Удавила, вишь, его Дунька поясом, сонного.
Купеческий брат заплакал и попросил старосту отправиться с ним к мосту без станового.
- Нам нельзя без начальства поднимать мертвые тела, - сказал староста.
Не обращая на слова старосты внимания, купеческий брат, пригласив с собой двух знакомых ему мужиков, отправился с ними отыскивать брата.
Подъехав к мосту, они спустились в овраг, где и увидали торчавшие из-под снега ноги.
Раскопавши снег, они вытащили купца на мост.
Из деревни Ореховой, находящейся вблизи моста, сбежались мужики. Они увидели, что у купеческого брата в руках пачки ассигнаций, и стали один у другого спрашивать: откуда же эти деньги-то?
- Да, вишь, говорит, деньги-то эти в штанах были зашиты у мертвого купца-то, - объяснил кто-то.
- Ишь, ты, малый, штука-то, какая! - ухватясь за бороду рукою, говорил еще мужик. - Подле нас был, а мы и не знали. Недаром собака-то по ночам выла. Вот так клад! - повторил он опять и с этими словами, почесавши голову, спустился в овраг, как будто чего-то поискать.
Тут послышался вдали звон колокольчика.
- Вот, должно быть, и становой едет! - сказали мужики.
Действительно, показалась тройка станового.
Подъехав к стоявшим мужикам и увидев купеческого брата и мертвое тело, становой пристав сказал:
- Что, нашли? Верно Андрюшка явился?
- Явился, - ответил купеческий брат, - и сознался. Он теперь под караулом в деревне.
- Это очень хорошо. А где вы подняли тело и что при нем оказалось? спросил становой у купеческого брата.
- При нем найдено денег 8 тысяч рублей, паспорт и два билета из Москвы.
Мужики чесали у себя головы.
- Надобно подводу, чтобы отвезти в город тело. Также следует смерить шагами, какой глубины овраг, как далеко он лежал от свай и в каком положении.
- Я повезу его с собой, - со слезами на глазах сказал купеческий брат становому приставу. - Подводы не нужно.
- Тело вашего брата нужно завезти в деревню, чтобы показать его Андрюшке-ямщику - это необходимо.
Андрюшка показал, что Авдотья давно изыскивала удобного случая убить своего любовника, когда он заезжал к ней с деньгами. В своей деревне она сделать это боялась, чтобы не погубить мать.
На вопрос станового, где Авдотья и куда он с ней ездил, Андрей сказал:
- Мы были с ней в Т. Там она нашла свою знакомую солдатку, жившую у кого-то в кухарках; через эту солдатку она достала себе паспорт после умершей купчихи, за что заплатила сто рублей, но кому - не знаю. Об этом она мне не сказала и даже не показала паспорта. Советовала и мне не ездить в деревню, а сделать то же, что и она: продать лошадей, повозку и отправиться в дальнюю губернию. Но я на это не согласился, думая, что это убийство наружу не выйдет. К тому же не я был убийцей, а она. Стало быть, за чужие грехи я отвечать не стану. Прощаясь со мною, Авдотья просила меня не говорить, где мы с ней были.
- Куда же ты теперь думаешь, Авдотьюшка, отсюда отправиться? - спросил я у нее.
- Не знаю и сама, куда я попаду. Намерение у меня есть поступить в монастырь, да боюсь, чтобы не вышло чего худого. Хочу покуда постранствовать, а там, может быть, где-нибудь и найду для себя место. Матушке моей ты также ничего не говори, - скажи только, что я жива, и если Бог приведет, то с ней увижусь.
Через месяц после того Андрюшка вместе с другими арестантами, ушедшими из острога, находился в бегах.
Теперь снова обратимся к богаделенке и узнаем, зачем она ходила в острог и кто такой был арестант, с которым она разговаривала в остроге. Арестант был не кто иной, как ямщик Андрей, а богаделенка - Авдотья, убийца купца О.
Убежав из острога, Андрей с одним из арестантов пробрался к Москве, где, собирая милостыню, был взят полицией.
Когда его допрашивали, он сказал, что бродяга, не помнящий родства, так его научили товарищи-арестанты во время побега.
В какой-то день богаделенка эта, отправившись в город купить чаю и сахару, увидала двух мужиков, шедших под караулом. Всмотревшись в них, она в одном узнала Андрея. Он тоже узнал ее, но вида они не показали. Богаделенка, подав им гривенник, спросила:
- Куда это вас гонят?
- К допросу ходили в Часть, а теперь идем в острог.
- За что же вы, голубчики мои, содержитесь?
- Да за бродяжничество: мы оба с товарищем не помнящие родства.
- А как же вас зовут-то?
- Меня, - сказал Андрей, - безродным, а товарища моего подкидышем.
- А ходят ли к вам в острог-то с подаянием?
- Как же, ходят.
- И можно вас там видеть?
- Можно, только спросите бродягу безродного.
Поклонившись им обоим, богаделенка, крестясь, перешла на тротуар. Вот каким образом она встретила Андрея и стала к нему ходить каждое воскресенье, нося деньги и съестные припасы.
О чем они при свидании каждый раз разговаривали, о том неизвестно; только Андрей рассказал ей, что у него с горя померла жена, вскоре после его ареста, что лошадей и скотину у него продали и дом остался пустой.
В остроге Андрей подружился с одним арестантом Климовым, содержавшимся за незначительную кражу. Он рассказал ему откровенно о себе и об Авдотье, прося совета, что ему делать.
Климов, освобождаясь, дал Андрею слово похлопотать за него. Но вместо этого явился к одному из сыщиков и рассказал обо всем, что слышал от безродного бродяги. Но было уже поздно, потому что богаделенка эта скрылась, сказав в богадельне, что она отправляется куда-то на богомолье. И с того времени о ней нет никакого слуха.
Рассказ 32
В Москве проживают мужики, торговцы хлебом, овсом, крупой, дровами и сеном; их почему-то называют одни кулаками, другие хлыновцами.
Промышленность их заключается собственно в том, что они, покупая у приезжих степных мужиков в зимнее время хлеб, овес и крупу, рассыпают все это на свои воза, делая из трех четыре, а из пяти - семь. И когда у них покупают, бессовестно обманывают.
В возы с сеном для весу укладывают бревна, или во время взвешивания один или двое из них, прицепясь сзади или с боку воза, усиливают вес незаметным образом.
Укладывая на свои воза дрова, они середину делают пустой или перекладывают незаметно сучками, и редко продают на сажень, а всегда повозно.
При перемере овса и крупы, если не осмотреть, они меры три-четыре насыпят на дно. Скучерами и дворниками они в деле.
Каждого покупателя они строго рассматривают и, если увидят невозможность к обману, никогда не продадут.
Один мой знакомый купил, по незнанию своему, у этих кулаков десять возов дров. По цене и по обширности возов сделка показалась ему очень выгодной. Дело было к вечеру, и дрова ему все покидали в сарай, без укладки на место. На другой день, разговаривая с кухаркой, он сообщил ей:
- Теперь у нас дров, кажется, хватит до весны. Я полагаю, что тут будет около пяти сажен.
- И каких тут, сударь, пять сажен! Да тут едва ли наберется и три, сказала ему кухарка. - Вы извольте-ка посмотреть, что вы купили - большую часть сучков, а не поленьев.
Богатый человек, скупец, имел привычку у заставы покупать на известных рынках все, что он находил для себя выгодным, а потому постоянно шатался там для покупки по дешевой цене различных припасов.
Этого человека давно знали кулаки, но не находили возможности, как бы его обмануть.
В трескучий мороз, увидав его на базаре, около возов с кучером, покупающего для своих лошадей овес, они тотчас, договорившись с кучером, приступили к делу.
Один из этих хлыновцев, подойдя к скупцу, предложил ему купить 20 возов овинного овса, объявив решительную цену, самую выгодную. В возах этих в самом низу находилась мякина.
Посмотревши овес и найдя его довольно хоро шим, скупец начал еще выторговывать у них несколько копеек, в чем и преуспел.
Но впоследствии, увидав в своем закроме, что в овсе наполовину мякина, сказал сам себе: "Как это я недосмотрел, что попал на кулаков? Эки мошенники!"
Рассказ 33
Для каждого хозяина хорошая прислуга в доме- клад. И потому выбор кухарок, поваров, кучеров и дворников довольно затруднителен.
Нередко случается, что поступающий в услужение по рекомендации оказывается весьма дурным и неблагонадежным.
Например: кто служит проводником для воров? - прислуга.
Кто иногда делает кражу? - прислуга.
Кто постепенно и незаметно щипает от ваших расходов? - прислуга.
Кто наделает вам, от невнимания и нерадения, убытков и лишних расходов? - прислуга.
Кто, наконец, заставит вас, никогда не сердившись, поссориться с вашей женой? - прислуга.
Кухарка, повар и кучер могут воровать у вас каждодневно: первые при покупке провизии, а последние, лишая любимое вами животное надлежащего корма, продавать овес знакомым извозчикам, вынося его поутру рано в водопойках.
Как кучеру удержаться, чтобы не оторвать у лошади подкову и не сказать вам, что ее потеряла лошадь. Этого мало - отвинтить у экипажа гайку и заставить вас познакомиться с его знакомым кузнецом и слесарем, с которыми у него свои сделки, - все это дело неблагонамеренного кучера.
У редкой кухарки, а в особенности нанятой вами с площади, не найдется десятка два знакомых и родных, кумов и кумовьев, двоюродных братьев.
У редкого повара не имеется штуки две или три двоюродных сестер. После этого как же им удержаться от накопления мучки, маслица, крупки или кусочка говядинки, пирожка, сахарцу и тому подобного? Сущее разорение для хозяев.
Для примера я расскажу вам, что значит прислуга.
В доме богатой женщины, вдовы, у которой было весьма порядочное семейство, жила в экономках много лет старуха. У этой старухи был двоюродный брат, тоже старик, которого она любила более всего в мире, да и он ее любил. И потому каждое воскресенье приходил к ней по утрам пить кофе, а нередко и обедать.
Эту старуху-экономку за ее долговременную службу хозяйка очень любила и во всем ей слепо верила. Да и экономка хозяйку свою также любила, и потому провизия, покупаемая ею каждодневно, всегда выходила с экономией, без остатка. Чай, сахар и кофе, также поношенное детское и самой хозяйки платье раздавалось ею каким-то бедным. Все другие экономические распоряжения служили для всего семейства образцом.
Ни одна кухарка не смела сказать хозяйке, что у нее провизии мало и что она щи для людей к вечеру всегда разбавляет водой, что у нее нередко не хватает хлеба. Боже избави! Ее бы на другой день прогнали.
Этого мало. Экономка эта, распоряжаясь экономическою частью, распоряжалась и детьми, которые нередко, по ее на них наговору, подвергались материнскому гневу. Тогда как дети были уже в совершенных летах и вполне понимали, что экономка их страшная мошенница, невзирая на ее лета, и отличная воровка.
Один раз старший сын был чем-то со стороны этой экономки сильно огорчен. Он пришел к матери и пожаловался ей на дерзости экономки. Он настойчиво просил прогнать мошенницу, объясняя, что она перемутила весь их дом и поселяет раздор между семейством.
Мать, не веря словам сына, велела ему замолчать и не оскорблять ее и экономку.
Ничего было делать, - ссориться сын не захотел и вышел от матери в слезах.
Но наконец судьба эту услужливую и преданную экономку наказала, и ее прогнали из дома без последствий. Вот как это произошло.
В доме этой богатой женщины произошла домашняя кража бриллиантовых вещей. Полиция, обыскивая прислугу, в том числе и экономку, нашла в сундуке ее два куска полотна и множество разных вещей, принадлежавших хозяйке. При этом надзиратель заключил, что вещи украла экономка и отдала их своему брату.
Продолжение к московским тайнам
Рассказ 1
Доброе смолчится, а худое молвится.
Пословица
Некто купец Палисандров от первого брака имел дочь с порядочной наружностью. Он решил, невзирая на свое ограниченное состояние, выдать ее в замужество хотя бы и за калеку, но непременно за богатого человека, дабы через это поддержать свои торговые обороты и занять в купеческом кругу почетное положение.
Мысль эта ни на минуту не давала ему покоя. "Эх! Кабы Бог привел мне устроить Феклушу, - так говаривал он второй своей жене, находясь по вечерам под влиянием лиссабонского вина, - то-то бы мы с тобой тогда, жена, запировали". Но, ложась спать, он задавал себе вопрос: как же это сделать ведь, пожалуй, богатый-то жених потребует много денег, а у меня их нет. С этой последней мыслью он, постоянно свертываясь в клубок на своей перине, как еж при виде собаки, засыпал до радостного утра.
У Палисандрова в числе его знакомых находились два коротких ему приятеля - оба оригинально опытные лица. Один был сводчиком, маклером и сватом темной руки, отличная бестия, по наружному виду можно было подумать, что он еврей, но на самом деле он был русский. А другой капиталист-процентщик, вечно смеющийся над человечеством, ни о чем не мыслящий, ничего не чувствующий и не понимающий, за исключением процентов в месяц, получаемых им от капитала, выдаваемого разного рода нуждающимся в ссуду. Как-то вечером, сидя втроем в каком-то заведении за бутылкой вина, разговаривали они о торговых и другого рода спекуляциях, о капиталах и капиталистах и, наконец, коснулись богатых невест и женихов.
Палисандров тотчас сказал:
- Ах! Если бы Бог привел отдать мне мою дочку за богатенького человека, - и не знаю, как бы я стал благодарить Бога! А того, кто бы мне это устроил, я бы наградил деньгами настолько, насколько бы он захотел. Ко мне ходят очень многие, да я дел-то с ними иметь не хочу, потому что обманут, злодейки, - этот народец уж мне известен. Покойный мой батюшка, когда я был женат на первой жене моей, мне часто говаривал: "Эх, Гаврик, не такую бы тебе надобно было иметь жену-то, а много богаче. Проклятые свахи меня надули. Впрочем, нечего сказать: она у тебя баба-то сама по себе хоть куда, да денег-то за ней нам дали мало, вот в чем беда!" После чего, бывало, покойник и хватит с досады-то чепарушки три-четыре порядочных, да и запоет песню: "Несчастная наша доля, деньги нас не любят!" Впрочем, покойный мой отец любил мою жену за то, что она умела ему угождать во всем.
- Что же, сударь, Гаврило Проходимович,- сказал, улыбаясь, сводчик, не отчаивайтесь, Бог милостив, лишь бы товарец-то ваш был видненький, а у меня женишок-то на примете на вашу руку есть. С капитальцем, тысячек двести серебрецом имеет. С маленьким только изъянцем: немного дурковат. Да это, думаю, ничего- при таком тесте, как вы, поумнеет - только бы дело-то состоялось.
- О товаре моем толковать нечего - товар хороший! Если бы только вот состоялось-то дело-то! Ох, тогда бы я тебя озолотил. Нам что за дело, что жених глуп! Тем лучше: с таким капиталом можно выдать и за калеку. Ведь это легко сказать: двести тысяч! Уж, верно, мне зять-то не отказал бы иногда для выгодной покупки товара дать на некоторое время в одолжение тысячек десяток?
- Уж конечно, сударь. Любя свою жену, чего человек не сделает?
- А на кого ты метишь? - спросил процентщик у сводчика.
- Вы этого человека знаете коротко, - отвечал сводчик. - Вы и отца-то его покойного, я думаю, знали хорошо. Мужик был хапуга и по своей то рговле многим известный, в особенности вашей милости, грех и не знать о таких людях.
- Да кто он такой? Хе-е-е-е! - трелью засмеялся процентщик.
- Купец Статуйлов! - отвечал сводчик. - Дело-то, думаю, я улажу нужно только похлопотать.
- Уж конечно, похлопотать, - сказал процентщик. - А главное, не пускай только в это дело баб, а то все испортишь.
- Я, сударь, Сидор Обдиралович, очень хорошо знаю, что тут бабы не годятся - это дело не бабье: у них на это ума не хватит; здесь нужно употребить коммерческий оборотец, и притом самый тоненький.
Во время разговора Палисандров, крестясь, приговаривал: "Вот бы хорошо-то! Вот бы дело-то было в шляпе! Вот бы мы тогда-то попировали бы!"
За будущий успех выпито было порядочное количество вина, и друзья расстались в полном удовольствии.
Палисандров, будучи дорогой на извозчике, вслух говорил сам себе: "Ну, если это состоится, что тогда из меня выйдет? Вот было бы хорошо-то! Вот было бы дело-то в шляпе!.. Ах! Помоги-то Бог, помоги-то Бог! Авось я тогда бы ожил!" - Понукая извозчика, он повторял самому себе опять одно и то же.
Извозчик, погоняя лошадь, несколько раз обернулся, чтобы разглядеть, кого он везет. При этом он думал про себя: не попал ли на седока сумасшедшего, с которого, пожалуй, и не получишь денег.
Подъехав к дому, Палисандров, соскочив с дрожек и отдав двугривенный извозчику, пустился бе гом, шатаясь из стороны в сторону, к воротам.
Войдя в переднюю комнату, он закричал кухарке:
- Анна! Скидывай скорей пальто. - И уже тише спросил: - А Таня дома?
- Дома-с, изволила лечь почивать, - отвечала кухарка.
- Таня! Таня! - опять закричал Палисандров, входя в зал. - Таня, иди-ка скорей сюда!
Жена, вскочив с постели, не знала, что и подумать, ибо подобных возгласов она никогда не слыхала. Не найдя второпях башмаков, она выбежала в зал босиком и в одной только рубашке.
Палисандров же, качаясь, повторял:
- Таня, слава Богу, авось на счастье Феклушино дело-то у меня уладится.
- Как ты меня испугал! - сказала жена, опустившись на стул.
- Таня! Если это так, то, думаю, Феклуша будет счастлива и мы с тобой также. Все зависит иногда от случая - не разговорись я сегодня с приятелем, так мне бы и в голову никогда не пришел этот жених. А я его немножко знаю.
- Да что ты беснуешься? Господь с тобой. Уж не помешался ли ты в уме?
- Ты не знаешь человека, с которым я говорил. А этот человек сущий дьявол! Да и из дьяволов-то, пожалуй, особого рода дьявол: раз пять горел, да не сгорел, в неоплатных долгах находился, все кончил, вылез сухим из воды, как утка! Говорю тебе, что ты ничего не знаешь и человека этого не знаешь. А он, если уж возьмется за что, так сделает. Он дал слово сварганить свадьбу. Стало быть, я могу надеяться на него и смело рассчитывать на успех, потому что я его знаю.
- Полно тебе болтать-то, - сказала жена,- ложись-ка лучше спать. Я, право, озябла, выслушивая твой рассказ - ты спьяну-то нынче болтаешь сам не знаешь что, а завтра проспишься- и заговоришь не то.
- Ну, ступай с Богом, спи. Я немножко подумаю, времени еще не много, выспаться успею. Дело мудреное - о нем нужно раскинуть план, чтобы не осрамить себя перед добрыми людьми.
Жена ушла, а Палисандров остался один. Положив голову на спинку дивана, он начал о чем-то думать и додумался до того, что, открыв рот, заснул. Жена, услыхав его храп, позвала кухарку, чтобы стащить его с дивана и уложить в постель.
На другой день он в город не выезжал. Но потом два дня сряду, являясь на биржу, сводчика не видал. "Что за диковина такая? - думал он. - Куда запропастился сводчик мой?"
На пятый день, поутру, подходя к бирже, он увидал сводчика, разговаривавшего с каким-то неизвестным ему молодым человеком. Раскланявшись, он тотчас пригласил их с собой пить чай в трактире, будто предчувствуя, что этот молодой человек его будущий зять.
Усевшись за стол, сводчик спросил у Палисандрова, в добром ли здравии его дочка.
- Слава Богу, - отвечал Палисандров, - вчера ходила с моей женой к крестной, а нынче будет дома работать.
- А какой работой она изволит заниматься?
- Да какой? Вышивает на пяльцах, вяжет разными узорами и шьет для себя платья; матери иногда подсобляет по утрам по хозяйству, в кухне, - вот и все ее занятия. Всякими другими-то ей еще заниматься не следует.
- Точно так, сударь, точно так, - молодую-то девушку изнурять сильно не годится. Бог приведет выдать за доброго человека замуж, тогда и успеет научиться хорошенько хозяйничать.
- Хорошо бы твоими устами привел ей Бог мед пить, - сказал, улыбаясь, Палисандров.
- Бог милостив! За добрый характер и за красоту ее авось и выищется добрый человек - с состояньицем.
Во время этого разговора молодой человек сидел молча, попивая чаек, и о чем-то думал.
- Ну что, сударь Николай Простакович, нравится ли вам лошадка, которую мы с вами вчера смотрели? - спросил сводчик у молодого человека.
- Хороша, очень хороша, - да кажется просят-то за нее дороговато.
- Помилуйте, конек первый сорт! Для вас лучше этой лошадки не найти по цене-то во всей Москве.
- А вот мы с вами на лошадку-то посмотрим еще разок, тогда, пожалуй что, и решим.
- Как вам угодно! - сводчик повернулся к Палисандрову. - Не хотите ли взглянуть на товар, о котором вы мне говорили вчера?..
Палисандров, догадавшись, что в вопросе сводчика кроется какое-либо для него дело, отвечал:
- Пойдем, я теперь свободен.
Выйдя из трактира, сводчик простился с молодым человеком и сказал Палисандрову:
- Ну, нравится ли вам женишок, купец Статуйлов?
- Это он? Где-то я его видел. Давеча, подходя к вам, подумал: верно, это жених.
- Да-с, он самый. Мы с ним вчера дочку-то вашу имели уже удовольствие видеть и с нею говорить.
- Как же ты это ухитрился сделать?
- Очень просто, так пришлось.
- Да как же и где же? Расскажи, пожалуй!
- А вот как-с. С вами в одном доме живет мой старинный приятель, барышник лошадьми, Сидор Обдувалович. Вчера я к нему с женихом-то и забрался, лошадку торговать. Посмотрели, поторговали, да после он нас пригласил выпить по чашке чая у него в квартире. Я и разговорился с его женой о вашем семействе, спросил, каких лет ваша дочка.
- Невеста, батюшка, девушка такая славная, - отвечала она мне. - Да она того и гляди прибежит к нам за Машей, - они вместе вышивают. "Ну, слава Богу, - подумал я - авось что-нибудь да начнется". Тут вошла в комнату ваша дочка, помолилась Богу и всем поклонилась. Я у нее спросил о вас. "Тятеньки нет дома. Он уехал в город", - отвечала она мне. "Как вы, сударыня моя, сказал я ей,- трудолюбивы, хлопочете, верно, все о домашнем, что так ранехонько поднялись". - "Да разве рано - 9 часов. Бог приведет быть замужем, так и раньше будешь вставать, а то, пожалуй, муж назовет барыней", - засмеялась она. Это было сказано кстати. После я еще с ней поговорил - она такая добрая и словоохотная, вся в тятеньку.
- Ну, а жених-то с ней говорил? - спросил Палисандров.
- Нет, ничего не говорил, он только искоса на нее посматривал, да постукивал по столу пальцами.
- Что ж это он у нее ничего не спросил-то? Она бы ему что-нибудь ответила.
- А Бог его знает, ведь он такой дикий! Да, впрочем, обойдется.
- Ай да молодец! Спасибо тебе, что показал ему мой товар. Что ж он после-то говорил?
- Он только и сказал: "Девушка-то хороша, да есть ли за ней приданое?"
- Ну, а ты что ему на это отвечал? - дрожавшим голосом спросил Палисандров.
- Не беспокойтесь, промаху не дам. Я сначала расхвалил вас и хозяйку вашу, как нельзя лучше, а потом сказал, что за приданым дело не станет, лишь бы жених был человек стоящий. Да полноте сомневаться-то, положитесь на меня, я уж знаю, где и как следует ударить в такт. Вы, кажется, видите и сами, что если бы у него не было желания и ему бы не нравилась ваша дочка, так он не сказал бы, что нужно еще раз посмотреть лошадку и дело покончить. Ведь это, собственно, и относится к тому, чтобы еще раз взглянуть на вашу дочку.
- Ты смотри меня предупреди, когда поведете к нам в дом. Я тогда постараюсь затащить его к себе, а жене велю дочку принарядить: она у меня в наряде-то просто красавица.
- Это будет очень хорошо. Бог милостив, я думаю, что он из рук моих не вывернется.
- Ах, дай-то Бог, - в свою очередь произнес Палисандров и, поднявши бокал с вином, он выпил его поспешно. - Ну, теперь скажи, любезный мой сват, если это состоится, то сколько денег я тебе должен дать за твои труды?- спросил Палисандров у сводчика.
- Ну, сударь, это уж вы лучше меня знаете: чего я буду стоить, тем меня и наградите.
- Экий ты, бестолковый! Тебе известно, что уговор лучше денег.
- Да что за уговор, дело я делаю по совести, надеюсь, вы меня не обидите.
- Ну, спасибо тебе за доброе слово и расположение!
После этой беседы Палисандров отправился домой. Подъехавши к дому, он увидал, что дочь и жена выглядывают в окошко.
- Эй вы, вороны! - закричал он, - что выглядываете? Это я.
На дворе его встретила кухарка Анна.
- Ну что, Анна, - сказал он ей, - чувствует ли твое сердце, что у тебя скоро будет новое платье и фартук?
- Не знаю-с!
- А я тебе говорю: будет! Молись только Богу да язычок свой держи на привязи. За Феклушу жених сватается! Дура, надо вести себя поосторожнее.
- Дай-то Бог, в добрый час начать вам свадьбу! Что же, сударь, я вам служить готова.
- Не о службе речь. Если кто будет у тебя спрашивать: как, мол, живут, да есть ли у дочери приданое, знай, чего сказать.
- Помилуйте, да могу ли я о вас сказать что-нибудь такое нехорошее? Слава Богу, живу у вас как у отца родного - всего у нас вдоволь.
- То-то, пустяков-то не болтай! Смотри, будь поаккуратнее: ты знаешь нынче люди хитрецы.
В это время послышался на лестнице голос жены:
- Что ты там разболтался, что не идешь в комнаты?
- Иду, иду, моя сударушка. Я должен был поговорить с Анной о деле - я небось хозяин, а не чужой какой. Следует приводить все в порядок.
- Без твоего распоряжения у меня все в порядке, - сказала жена.
- Феклуша, Феклуша! - входя в комнаты, закричал Палисандров.
- Сейчас, тятенька, сию минуту-с!
- Полно там заниматься пустяками-то, брось все!
Феклуша, выбежав из столовой и поцеловав у отца руку, спросила:
- Что вам угодно?
- Ты знаешь ли, что тебя смотрел жених?
- Какой жених? - сконфузилась Феклуша.- Я никакого жениха не видала.
- Вот то-то и выходишь ты ворона. Да ты разве не видала вчера у Сидора Обдувалова молодого человека и с ним другого, такого маленького роста мужчину, похожего на еврейчика. Они приезжали к нему смотреть лошадь.
- Ах, видела. Да неужели это жених, тятенька? Он какой-то бирюк, ни с кем не говорил и на всех смотрел исподлобья, точно дурачок какой-то.
- Молчи, глупая, ведь у него капитала-то собственного двести тысяч рублей. Если Бог приведет тебе выйти за него замуж, так ты ходить будешь в золотых и серебряных платьях, а ездить в коляске, а не на извозчике каком-нибудь за гривенник. Молись-ка Богу, чтобы жених взял тебя. А то ты знаешь ли, на этот капитал сто невест найдется первого сорта и не таких, как ты, пузырь дождевой.
Феклуша, опустив глаза в землю, рассмеялась, а потом, взглянувши на мачеху, сказала:
- Маменька, неужели я не более пузыря?
- Ну что ты его слушаешь, матушка. Вот он сам-то действительно похож на пузырь, но только не на дождевой, а на бараний. Ты бы лучше на самого себя посмотрел хорошенько! - сказала Палисандрову жена. - А то ни за что ни про что девку конфузишь. Эх ты, батя...
- Ну полно, дурочка, нельзя уж и посмеяться! Она ведь, чай, мне дочь, а не чужая. Ну да этот разговор мы оставим. Слушайте-ка меня, что я вам приказываю. С завтрашнего дня вы должны будете ходить в шелковых платьях и всегда быть наготове к принятию жениха. Смотрите же, ни меня, ни себя не конфузить - не выглядывать на него из-за угла, а смотреть как следует, прямо и быть ласковыми.
- Да кто он такой? Ты объясни хорошенько!- сказала Палисандрову жена.
- Об этом узнаешь после, а теперь довольно с тебя и того, что у него двести тысяч рублей наличного капитала и сам он этим деньгам полный хозяин.
Жена замолчала, а дочь, ухватившись за руку двери, спросила:
- Тятенька, вы будете кушать?
- Буду. А пожалуй, что и не хочу: в голове не то - мне нужно уснуть, а потом отправиться к знакомому потолковать кое о чем насчет денег на будущее.
- Ты, Гаврило Проходимович, удивительно смешон, - сказала жена, - ни уха ни рыла, а хочешь, кажется, одолжаться деньгами.
- Не тебе учить меня. Я лучше знаю. Ты поди-ка подай мне лучше водочки: я выпью, да и лягу спать.
Через две недели после этого разговора Статуйлов с Феклушей был благословлен образом, а через неделю женат. Свадьба была самая скромная: посторонних никого не приглашали из опасения различных толков и зловещих предсказаний будущим супругам.
Дело было кончено - каждый находился при своем. Палисандров, сидя за бутылкой вина, постоян но мечтал о будущих своих свободных оборотах. Жена его, гордясь капиталом зятя, рассчитывала на значительные от него подарки. А дочь, ожидая от мужа золотых и серебряных платьев, каждую ночь во сне ездила в коляске на паре серых лошадей. На самом деле этого ничего не было. Статуйлов, ведя однообразную жизнь, дозволял себе иногда, позвав знакомых, поиграть с ними по маленькой в трыночку. В праздничный день, наняв пролетку, он ездил куда-нибудь за город, где напившись чайку и позевав на гуляющих, отправлялся обратно домой. Дома, поужинав, ложился в 9 часов спать. На другой день, встав и поговорив кое о чем с женой, он уходил, хотя и не имел торговли, в город, единственно для того, чтобы повидаться со знакомыми и попить с ними чайку в трактире. Вернувшись домой, он обедал, после обеда спал. Выспавшись, сидя за чаем, он постоянно рассуждал, чем бы ему заняться, чтобы не быть праздным. Не получая от жены удовлетворительного для себя ответа, он оставался при своих повседневных вояжах и занятиях.
Так безгрешно провел он два года в своем семействе - возился со своими двумя детьми, играл с ними. Нередко, усадя их в маленькую тележку, возил по двору, бегая галопом, как маленький ребенок. Вот такой был Статуйлов отец и семьянин.
- Что за дьявола мне Бог дал зятя! Ничего-то я из него не могу сделать. С места не сдвину! Стану просить денег для своих оборотов взаймы, не дает. Говорит, что хочет купить какую-то фабрику и что-то на ней работать. Начну представлять разные выгоды от покупки товаров, предлагая во всем действовать самому, отнекивается, говорит, что он мало сведущ, что он боится потерять свой капитал, что его обманут. Ну вот, что ты хочешь, то и делай с ним. Из сил выбился! - так рассказывал Палисандров, сидя в трактире с процентщиком, и со слезами на глазах требовал от него полезного совета.
- Вот что, по-моему, нужно сделать с твоим зятем, - сказал процентщик, выслушав жалобы Палисандрова. - Надо подпустить к нему общего нашего знакомого, Чурилку-свата - он его тотчас обделает и выдвинет на какое хочешь дело. Тебе этого не добиться, ты мужик-то хоть и плут,- процентщик засмеялся, - да на эдакие делишки не способен, потому что не умеешь подыграться к дураку. А тот его сразу запутает, за это ручаюсь. Ну а потом нужно дочери твоей сказать, чтобы она его за праздность-то и за невнимание к самому себе почаще журила и обходилась с ним посерьезнее, - что ему, дураку, в зубы-то смотреть, - тогда поневоле на что-нибудь решится. Ведь выслушивать каждый раз женины замечания куда как надоест. Я, брат, примеров таких видал много.
- Ах ты, дружище мой, Сидор Ферапонтьевич, ведь и в самом деле штука-то эта будет важная. Мне и в голову не приходило! Недаром же говорят: "Ум хорошо, а два лучше того!" Ну, спасибо тебе, спасибо, приятель, за совет. Пойдем, я угощу тебя лисабончиком.
Допив чай в трактире, они отправились в погреб, где, к неожиданному своему удовольствию, встретили Чурилку-сводчика, сидевшего за бутылкой вина. Он разговаривал с каким-то пожилым мужчиной, безобразно толстым и похожим на морскую черепаху.
- А, здорово, кум! - закричал басом процентщик свату. - Поди-ка, садись с нами, ты нам очень нужен.
- Сию минуту, сударь, - отвечал сводчик. Он распростился с безобразным толстяком, уселся между приятелями. - У меня с этим добряком ве дутся кое-какие переговоры насчет одного продажного дома. Да никак не слажу больно жаден он до денег-то, точно в нем сидит нечистая сила. Но меня не проведешь - я не дурак.
- Выслушай-ка лучше Гаврилу Проходимовича, - сказал процентщик. - Как бы ему с тобой вместе уладить, чтобы зять ему на торговые его обороты дал денег.
- О каких пустяках вы, сударь, хлопочете!- откликнулся сват. - Тут, по-моему, не стоит хлопотать, а надо просто у него их взять! Деньги-то у него дома или в банке лежат?
- Деньги-то у него дома, - отвечал Палисандров, - в комоде у моей дочери, да взять их она не смеет, а сам он их мне не дает. Что ты тут будешь делать? А деньги-то мне до зарезу нужны.
- Ну слушайте же меня, Гаврило Проходимович. Вы сегодня или завтра вечерком отправьтесь к вашему зятю и заведите с ним речь прежде всего о его праздной жизни, а потом о будущей жизни его детей. Потом скажите ему, что если, дескать, ты хочешь жить покойно и видеть детей своих и жену счастливыми, то должен послушаться меня, как отца твоей жены, который ни в каком случае зла тебе не пожелает и радеет о тебе, как о родном своем сыне. Зная, что ты к торговле человек неспособный, к фабричному делу тоже, советую тебе весь капитал пустить в рост под верные залоги, положа на жену свою и детей отдельные капиталы в Коммерческий банк. Тогда дети твои после твоей смерти останутся вечными за тебя богомольцами. Да и сам ты, при жизни своей, на проценты будешь жить спокойно, без всяких хлопот. Посмотрим, что он на это вам скажет. Если будет упрямиться, мы его повернем по-свойски, на другую штуку.
- Ну хорошо! Он согласится положить капитал на жену и на детей и согласится также давать деньги под залог, - да мне-то от этого какая будет польза?
- Как какая? Стало быть, вы не уверены в своей дочери, что она свои деньги и детские отдаст вам на ваши обороты? Вы, чай, ей проценты-то будете платить исправно? - сказал, улыбаясь сват.
- Уж, конечно, так. Но если он в руки-то билетов не даст ни мне и ни жене своей, да еще и положит деньги на имена детей, - так тогда из этого ничего не выйдет.
- А я вас научу, как это сделать. Лишь бы он только изъявил на это свое согласие - тогда вы тотчас, не давая ему образумиться, возьмете с него расписку в том, что он изъявил свое согласие на выдачу денег жене и детям и всю назначенную им сумму отдает вам в руки для надлежащего распоряжения. Этого с умным сделать нельзя, а с зятем-то вашим можно. Апосле я его подготовлю к тому, чтобы он и свой капитал вверил вам в полное ваше распоряжение. Тогда он будет весь в ваших руках: что захотите, то с ним и сделаете, - за хвост он вас тогда не ухватит, а сам будет у вас на привязи.
- Хорошо бы, чтобы так и случилось.
- С подобными людьми надобно действовать решительно, а не слабо. Будете мямлить, так ничего и никогда не получите.
Через два месяца Статуйлов был ободран как липка. Как с ним это сделали, о том никому не было известно. Знали только, что от жены своей он несколько месяцев получал на ежедневные расходы из ее кассы по одному рублю серебром. Впоследствии и этого ничтожного вознаграждения по милости тестя своего он был лишен. Поэтому вынужден был одолжаться небольшими суммами под векселя, выдавая за каждый капитальный рубль дубликаты. Тесть об этом узнал, посоветовался со своими хорошими приятелями, и они ему велели сделать зятя малоумным и посадить за его действия, как расточителя детского капитала, в смирительный дом. Или не платить за него по векселям долгов и объявить его несостоятельным. В первом случае они не преуспели. Но во втором тесть достиг своей цели.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги