Застроцци

Уходи! Потемнела равнина,

Бледный месяц несмело сверкнул.

Между быстрых вечерних туманов

Свет последних лучей утонул.

Скоро ветер полночный повеет,

Обоймет и долины, и лес,

И окутает саваном черным

Безграничные своды небес.

Не удерживай друга напрасно.

Ночь так явственно шепчет: «Иди!»

В час разлуки замедли рыданья.

Будет время для слез. Погоди.

Что погибло, тому не воскреснуть,

Что прошло, не вернется назад;

Не зажжется, не вспыхнет любовью

Равнодушный скучающий взгляд.

Одиночество в дом опустелый,

Как твой верный товарищ, придет,

К твоему бесприютному ложу

В безысходной тоске припадет.

И туманные легкие тени

Будут реять полночной порой,

Будут плакать, порхать над тобою.

Точно тешась воздушной игрой.

Неизбежно осенние листья

С почерневших деревьев летят;

Неизбежно весенним полуднем

Разливают цветы аромат.

Равномерной стопою уходят —

День, неделя, и месяц, и год;

И всему на земле неизбежно

Наступает обычный черед.

Перелетные быстрые тучки

Отдыхают в час общего сна;

Умолкает лепечущий ветер,

В глубине засыпает луна.

И у бурного гневного моря

Утихает томительный стон;

Все, что борется, плачет, тоскует,

Все найдет предназначенный сон.

Свой покой обретешь ты в могиле,

Но пока к тебе смерть не пришла,

Тебе дороги домик и садик,

И рассвет, и вечерняя мгла.

И пока над тобой не сомкнулась

Намогильным курганом земля,

Тебе дороги детские взоры,

Смех друзей и родные поля.

Гляди, гляди — не отвращай свой взгляд!

Читай любовь в моих глазах влюбленных,

Лучи в них отраженные горят,

Лучи твоих очей непобежденных.

О, говори! Твой голос — вздох мечты,

Моей души восторженное эхо.

В мой взор взглянув, себя в нем видишь ты.

Мне голос твой — ответная утеха.

Мне чудится, что любишь ты меня,

Я слышу затаенные признанья,

Ты мне близка, как ночь сиянью дня,

Как родина в последний миг изгнанья!

Мы точно облака вокруг луны полночной.

О, как они спешат, горят, дрожат всегда.

Пронзают темноту! — но гаснет свет непрочный.

Их поглотила ночь, и нет от них следа.

Как позабытые мы арфы: лад их струнный

Расстроен и дает, изменчивый ответ.

На ровный вздох ветров, при той же ласке лунной,

Вторичных трепетов, таких, как первых, нет.

Мы спим. — У сна есть власть нам отравить дремоту.

Встаем. — Одна мечта гнетет нас целый день;

Лелеем ли мы смех, лелеем ли заботу,

Храним ли свет в душе, или печаль и тень;

Нет выхода для нас! — Все к гибели стремится,

Как полон день минут, так жизнь измен полна:

С грядущим прошлое не может здесь сравниться,

Лишь неизменна здесь Изменчивость одна.

Еле зримой улыбкою, лунно-холодной,

Вспыхнет ночью безлунной во мгле метеор,

И на остров, окутанный бездной бесплодной,

Пред победой зари он уронит свой взор.

Так и блеск нашей жизни на миг возникает

И над нашим путем, погасая, сверкает.

Человек, сохрани непреклонность души

Между бурных теней этой здешней дороги,

И волнения туч завершатся в тиши,

В блеске дивного дня, на лучистом пороге,

Ад и рай там оставят тебя, без борьбы,

Будешь вольным тогда во вселенной судьбы.

Этот мир есть кормилец всего, что мы знаем,

Этот мир породил все, что чувствуем мы,

И пред смертью — от ужаса мы замираем,

Если нервы — не сталь, мы пугаемся тьмы,

Смертной тьмы, где — как сон, как мгновенная тайна,

Все, что знали мы здесь, что любили случайно.

Тайны смерти пребудут, не будет лишь нас,

Все пребудет, лишь труп наш, остывши, не дышит.

Поразительный слух, тонко созданный глаз,

Не увидит, о нет, ничего не услышит,

В этом мире, где бьются так странно сердца,

В здешнем царстве измен, перемен без конца.

Кто нам скажет рассказ этой смерти безмолвной?

Кто над тем, что грядет, приподнимет покров?

Кто представит нам тени, что скрыты, как волны,

В лабиринтной глуши многолюдных гробов?

Кто сольет нам надежду на то, что настанет,

С тем, что здесь, что вот тут, что блеснет, и обманет?

Горит закат, блистает янтарями,

Чуть дышит ветер, облачко гоня.

И светлый вечер с темными кудрями

Прильнул к немым устам бледнеющего дня.

Безмолвие и мгла, четой влюбленной,

Приходят из долины отдаленной.

Приносят дню последний свой привет.

Покорны власти их необычайной

Лазурь, земля, движенье, звук и свет;

Им отвечает мир своей глубокой тайной.

И вздохи ветра вдаль уйти спешат,

И стебли трав не шепчут, не шуршат.

И ты забылось, дремлющее зданье.

Закутавшись в сверкающую пыль,

Ты к высоте возносишь очертанья,

Вздымаешь к небесам туманный стройный шпиль.

И сонмы тучек быстро возрастают,

И вот уж звезды смотрят и блистают.

Усопшие покоятся в земле,

Но чудится, как будто слышен шепот.

Тень мысли, чувства движется во мгле,

Вкруг жизни молодой скользит загробный ропот.

Уходит он в безмолвие и тьму,

Он внятен только сердцу и уму.

И все прониклось цельной красотою,

И смерть сама, как эта ночь, нежна.

Здесь мне легко уверовать душою,

Что тьма загробная желанных тайн полна,

Что рядом с смертью, спящей без движенья,

Трепещут несказанные виденья.

Живут нездешней жизнью где-то

Толпы блуждающих теней,

Созданья воздуха и света,

С очами — звезд ночных светлей:

Чтоб встретить нежные виденья,

Людей ты покидал и шел в уединенье.

Ты вел безмолвный разговор

С непостижимым, с бесконечным,

С протяжным ветром дальних гор,

С волной морей, с ручьем беспечным,

Но был неясен их ответ,

И на любовь твою любви созвучной нет.

Ты жадно ждал огней во взорах,

Не предназначенных тебе,

Лучей искал в немых узорах, —

И все еще не внял судьбе?

Все ждешь в чужой улыбке — света,

В пожатьи рук, в глазах — своей мечте ответа?

Зачем, задумав свой чертог,

Земных ты ищешь оснований?

Иль ты в себе найти не мог

Любви, мечты, очарований?

Иль вид природы, взор людей

Околдовал тебя сильней души твоей?

Умчались лживые улыбки,

Померкнул пышный блеск луны,

Ночные тени слишком зыбки,

И сразу ускользнули сны;

Один твой дух с тобой — как прежде,

Но демоном он стал, сказав «прости» надежде.

Как тень, с тобою навсегда

Тот демон, — дьявол неудачи, —

Но не гони его, — беда

Возникнет большая иначе.

Будь сам собой. Твой скорбный плен

Лишь станет тяжелей от всяких перемен.

Был сладкозвучен плач твой безнадежный

О том, к чему для нас возврата нет;

О детстве, о любви, о дружбе нежной,

О снах минутных, льющих беглый свет.

Певец Природы, ты скорбел за брата,

Такую скорбь могу понять и я,

Но есть еще тяжелая утрата,

О ней скорбит одна душа моя.

Ты был звездой, горевшей одиноко

Над кораблем средь черной тьмы ночной,

Как маяка сверкающее око,

Ты высился над бурною волной.

Свободу славил гимн твой вдохновенный,

Ты бедностью почетной дорожил,

И изменил, забыл свой долг священный,

И растоптал все то, чему служил.

Я проклинал тебя, низвергнутый тиран!

Сознаньем мучился, что, раб ничтожный, годы

Над трупом ты плясал погубленной Свободы.

Ты мог царить всегда: ты предпочел обман,

Превратность пышности кровавого мгновенья,

И время бросило весь этот хлам в забвенье.

Пусть на тебя, в твой сон — так небо я молил —

Убийство наползет, пусть встанут привиденья,

Измена, Рабство, Страх, Грабеж и Вожделенье,

Чтоб ты, прислужник их, задушен ими был.

Теперь, когда и ты, и Франция — лишь тени,

Как поздно я узнал, что есть враги страшней,

Чем сила и обман: Обычай старых дней,

Уродство дерзкое законных преступлений,

И Палачи-Ханжи, исчадья — всех грязней.

Холодное небо сверкало над нами,

Объята морозом, дремала земля.

Кругом и луга, и леса, и поля

Окованы льдом и покрыты снегами,

Как шепотом смерти какими-то звуками были полны,

Облиты лучами

Холодной луны.

Тяжелые снежные хлопья висели

На ветках деревьев, лишенных листвы;

Нигде не виднелось зеленой травы;

И, слыша глубокие вздохи метели,

Озябшие птички дрожали-над-пологом белых снегов,

Печально сидели

Средь мертвых кустов.

Мерцали глаза твои грустно и странно

При свете неверном далекой луны;

В них что-то скрывалось, какие-то сны,

В душе твоей было тоскливо, туманно,

И пряди волос твоих спутал порывистый ветер ночной,

Примчавшись нежданно

Холодной волной.

Под лунным сияньем ты вся побледнела,

Под ветром остыла горячая грудь;

К устам твоим Ночь поспешила прильнуть,

Осыпала инеем нежное тело, —

И ты распростерлась, забылась навеки, простилась с борьбой,

И вьюга запела

Свой гимн над тобой.

Был Некто здесь, в чьем существе воздушном,

Как свет и ветер в облачке тончайшем,

Что в полдень тает в синих небесах,

Соединились молодость и гений.

Кто знает блеск восторгов, от которых

В его груди дыханье замирало,

Как замирает летом знойный воздух,

Когда, с Царицей сердца своего,

Лишь в эти дни постигнувшей впервые

Несдержанность двух слившихся существ,

Он проходил тропинкой по равнине,

Которая была затенена

Стеной седого леса на востоке,

Но с запада была открыта небу.

Уж солнце отошло за горизонт,

Но сонмы тучек пепельного цвета

Хранили блеск полосок золотых;

Тот свет лежал и на концах недвижных

Далеких ровных трав, и на цветах,

Слегка свои головки наклонявших;

Его хранил и старый одуванчик

С седою бородой; и мягко слившись

С тенями, что от сумерек возникли,

На темной чаще леса он лежал —

А на востоке, в воздухе прозрачном,

Среди стволов столпившихся деревьев,

Медлительно взошел на небеса

Пылающий, широкий, круглый месяц,

И звезды засветились в высоте. —

«Не странно ль, Изабель, — сказал влюбленный,

Я никогда еще не видел солнца.

Придем сюда с тобою завтра утром,

Ты будешь на него глядеть со мной».

В ту ночь они, в любви и в сне блаженном,

Смешались; но когда настало утро,

Увидела она, что милый мертв.

О, пусть никто не думает, что этот

Удар — Господь послал из милосердья!

Она не умерла, не потеряла

Рассудка, но жила так, год за годом, —

По истине я думаю теперь,

Терпение ее, и то, что грустно

Она могла порою улыбаться,

И что она тогда не умерла,

А стала жить, чтоб с кротостью лелеять

Больного престарелого отца,

Все это было у нее безумьем,

Когда безумье — быть не так, как все.

Ее увидеть только — было сказкой,

Измысленной утонченнейшим бардом,

Чтоб размягчить суровые сердца

В немой печали, создающей мудрость;

Ее ресницы выпали от слез,

Лицо и губы были точно что-то,

Что умерло, — так безнадежно бледны;

А сквозь изгибно-вьющиеся жилки,

И сквозь суставы исхудалых рук,

Был виден красноватый свет полудня.

Склеп сущности твоей, умершей жизни,

Где днем и ночью дух скорбит бессонный,

Вот все, что от тебя теперь осталось,

Несчастное, погибшее дитя!

«О, ты, что унаследовал в кончине

То большее, чем может дать земля,

Бесстрастье, безупречное молчанье.

Находят ли умершие — не сон,

О нет, покой, — и правда ль то, что видим:

Что более не сетуют они;

Или живут, иль, умеревши, тонут,

В глубоком море ласковой Любви;

О, пусть моим надгробным восклицаньем,

Как и твоим, пребудет слово — Мира!» —

Лишь этот возглас вырвался у ней.

Таинственная тень незримой высшей Силы,

Хотя незримая, витает между нас,

Крылом изменчивым, как счастья сладкий час,

Как проблеск месяца над травами могилы,

Как быстрый летний ветерок,

С цветка летящий на цветок,

Как звуки сумерек, что горестны и милы, —

В душе у всех людей блеснет

И что-то каждому шепнет

Непостоянное виденье,

Как звездный свет из облаков,

Как вспоминаемое пенье

От нас ушедших голосов,

Как что-то скрытое, как тайна беглых снов.

О, Гений Красоты, играющей окраской

Ты освящаешь все, на что уронишь свет.

Куда же ты ушел? Тебя меж нами нет!

Ты в помыслах людей живешь минутной сказкой.

Ты нас к туманности унес

И позабыл в долине слез,

Чтоб люди плакали, обманутые лаской.

Зачем? — Но чей узнает взор,

Зачем вон там, средь дальних гор,

Не светит радуга бессменно,

Зачем над нами вечный гнет,

Зачем все пусто, все мгновенно,

И дух людской к чему идет,

И любит, и дрожит, и падает, и ждет?

Поэты, мудрецы в небесности прозрачной

Искали голоса, но в небе — тишина,

И потому слова Эдем и Сатана

Есть только летопись попытки неудачной.

Нельзя их властью заклинать.

Нельзя из наших душ изгнать

Сомненья, случая, измен, печали мрачной.

Одно сиянье Красоты,

Как снег нагорной высоты,

Как ветер ночи, сладко спящей,

Что будит чуткую струну

И грезит музыкой звенящей,

Из жизни делает весну,

Дает гармонию мучительному сну.

Любовь, семья надежд, и самоуваженье,

Как тучи, сходятся неверною толпой.

Мечту бессмертия вкусил бы род людской,

Когда б не краткий миг он видел отраженье

Непостижимой Красоты, —

Когда б священные черты

В его душе нашли живое воплощенье.

Ты, вестник чувства и лучей

В сверканьи любящих очей,

Ты, пища помыслов от века.

Свети, огонь свой не тая,

Не уходи от человека,

Не уходи, как тень твоя,

А то для нас как смерть — вся сказка бытия.

Когда, еще дитя, искал я привидений

По чутким комнатам, взирая в темноту,

В лесу, при свете звезд, преследуя мечту, —

Беседовать с толпой отшедших поколений.

Я звал, я был заворожен,

Но ряд отравленных имен

Ребенку не принес волшебных откровений.

И как-то раннею весной

Скитался я в глуши лесной,

О судьбах жизни размышляя.

Бесшумный ветер чуть дышал,

Как вдруг, все в мире оживляя,

Твой призрак на меня упал, —

Я вскрикнул и, дрожа, в восторге руки сжал.

И клялся я тогда, что посвящу все силы

Тебе, одной тебе: и клятву я сдержал.

Вот, я теперь к теням прошедшего воззвал,

И каждый час встает из дремлющей могилы;

Когда в полночной тишине

Они склонялися ко мне,

Мой труд мне легок был, мне ласки были милы.

Так пусть же скажет их семья.

Что, если радовался я,

Всегда я тешился надеждой,

Что ты лохмотья нищеты

Заменишь светлою одеждой,

Что, высший Гений Красоты,

Ты дашь нам, дашь нам все, что можешь дать лишь ты.

Когда полдневный час проходит, день — яснее,

Торжественней лазурь, — и есть покой в мечтах

Прозрачной осени, — в желтеющих листах

Живет гармония, что летних трав пышнее, —

Как будто не было ее,

Когда призвание свое

Еще не понял мир, в восторгах цепенея.

Мой полдень канул; власть твоя

Зажгла в нем правду бытия.

О, дай мне вечер тихий, ясный,

О, дай в тебе себя забыть,

Хочу всегда, о, Дух прекрасный,

Предназначенью верным быть, —

Бояться лишь себя, и всех людей любить!

Нетленный мир бесчисленных созданий

Струит сквозь дух волненье быстрых вод;

Они полны то блёсток, то мерцаний,

В них дышит тьма, в них яркий свет живет;

Они бегут, растут и прибывают,

И отдыха для их смятенья нет;

Людские мысли свой неверный свет

С их пестротой завистливо сливают.

Людских страстей чуть бьется слабый звук,

Живет лишь вполовину сам собою.

Так иногда в лесу, где мгла вокруг,

Где дремлют сосны смутною толпою,

Журчит ручей среди столетних гор,

Чуть плещется, но мертвых глыб громада

Молчит, и даже стонам водопада

Не внемлет, спит. Шумит сосновый бор,

И спорит с ветром гул его протяжный,

И светится широкая река

Своей красой величественно важной,

И будто ей скала родна, близка:

Она к ней льнет, ласкается и блещет,

И властною волной небрежно плещет.

Так точно ты, обрывистый овраг,

Лощина Арвы, с ликом властелина,

Стозвучная, стоцветная долина,

В себе таишь и жизнь, и смерти мрак.

Неотразимо страшная картина,

Могучая своею красотой:

Расставшись торопливо с высотой

Угрюмых гор, полна кипучей страсти,

Как молния порвавши гнет оков,

Стремится Арва, символ вечной Власти,

Взлелеянный молчаньем ледников.

Гиганты-хвои лепятся по скалам,

Созданья незапамятных времен,

И в воздухе, чуть дышащем, усталом,

Покоится душисто нежный сон;

С благоговеньем ветры прилетают

Вдыхать в себя смолистый аромат,

И слушают, как звуки гула тают,

Как сосны вновь шумят и все шумят:

Так сотни лет не молкнет их громада,

Они поют торжественный хорал.

И тут же слышны всплески водопада;

Воздушный, он скользит по склонам скал:

Трепещет в брызгах радуга земная,

Из красок смотрит образ неземной,

Там кто-то скрыт, для этих мест родной,

Там чья-то тень дрожит, свой лик склоняя.

Бушует Арва, бьется о гранит,

Пещеры стонут, гулко вторит эхо,

И этот звук никто не победит,

И в нем не слышно слез, не слышно смеха.

Тобой воспринят этот гордый звук,

Ты вся полна движеньем неустанным,

Долина Арвы! Я смотрю вокруг

С восторгом и возвышенным и странным.

Как будто ты не жизнь — не жизнь сама, —

А лишь моей фантазии созданье,

Виденье одинокого ума,

Что речь ведет с огнями мирозданья,

И у вселенной, где и свет, и тьма,

Своей мечты заимствует мерцанье.

Как будто бы гонимые судьбой,

На крыльях исступленных, над тобой

Витают несказанные виденья,

Магически-прекрасною толпой,

Стремясь найти хоть тень, хоть отраженье

Твоей нездешней скрытой красоты,

И медлят где-то; в сказочном чертоге,

Где ты желанный гость, в дворце мечты,

Где в забытьи безмолвном, на пороге,

Поэзия-Кудесница сидит

И взором ускользающим глядит.

Есть мысль, что лучший светоч мирозданья

Горит в душе того, кто усыплен,

Что смерть не мертвый мрак, а только сон,

И что ее кипучие созданья

Богаче и числом и красотой,

Чем дня немого трезвые мечтанья.

Я вверх смотрю, плененный высотой.

Но что там? Что? Неведомая сила

Раздвинула покровы бытия

И смерть передо мной разоблачила?

Иль это только царство сна, — и я

Душой брожу по сказочным пределам,

По призрачным цепляюсь крутизнам,

И мысль моя, в своем стремленьи смелом,

Лишь бредит, уступив безумным снам?

Там, надо мной, небесный свод прекрасный,

Пронзив его, горит вверху Монблан, —

Гигант, невозмутимый, снежный, ясный, —

Вокруг него толпится сквозь туман

Подвластных гор немая вереница,

Вздымая свой убор, гранит и лед,

И точно исполинская гробница,

Зияет пропасть; в ней веков полет

Нагромоздил уступы и стремнины,

Морозные ключи, поля, долины,

Там ни один из смертных не живет,

Ютится только в той пустыне буря,

Да лишь орел с добычей прилетит,

И волк за ним крадется и следит,

Оскаля пасть и хищный глаз прищуря.

Все жестко, все мертво, обнажено.

В скале змеится трещины звено,

Неровные пробилися ступени.

Средь ужаса безжизненных пространств

Встает толпа каких-то привидений

В красе полуразорванных убранств.

Быть может, здесь Землетрясенья Гений,

В любимицы себе Погибель взяв,

Учил ее безумству упоений,

И все кругом лишь след его забав?

Иль, может быть, когда-то здесь бессменным

Огнем был опоясан снежный круг?

Кто скажет! Кто поймет! Теперь вокруг

Все кажется от века неизменным.

Раскинулась пустыня и молчит,

Но у нее есть свой язык чудесный,

Одним угрозой страшной он звучит,

Другим несет он веры дар небесный —

Такой спокойной, кроткой, неземной,

Что тот, в ком эта искра загорится,

Из-за нее, из-за нее одной,

С природою навеки примирится.

Тебе, Титан великий, власть дана,

Стереть, как пыль, все скорби и обманы;

Но в мире эта власть не всем видна,

Не всякий видит сказочные страны.

А только тот, кто мудр, кто чист, велик,

Кто страстного исполнен упованья,

И кто, пустыни услыхав язык,

Мог людям дать его истолкованье,

Или сумел им дать хотя намек,

Или хоть сам его подслушать мог.

Ручьи, луга, лесов уединенье,

Поля, озера, вечный океан,

Раскаты грома, гул землетрясенья,

И молния, и дождь, и ураган,

И все, что в глубине земли сокрыто;

Когда она объята зимним сном

И снежными гирляндами увита,

Что будет взрощено весенним днем,

Оцепеневших почек сновиденья,

Их радостный, восторженный расцвет,

И человека бурные владенья,

И жизнь, и смерть, и сумерки, и свет,

Все, что тоскует, дышит, и стремится.

Все, в чем дрожит сияние и звук,—

Встает, растет, и меркнет, и дымится,

И вновь растет для счастия и мук.

И только Власть, что правит всем движеньем,

Недвижна, недоступна и ясна;

Громада первозданных гор полна

Ее красноречивым отраженьем.

Сползают вниз извивы ледников,

Как жадные гигантские удавы,

В пространствах незапятнанных снегов,

Похожих на поля застывшей лавы.

Здесь Солнце и причудливый Мороз

Творят нерукотворные узоры,

Возводят пирамиды и соборы,

Воздушнее и легче светлых грез.

Здесь смерти неприступная обитель,

С оплотами из искристого льда;

Приюта здесь не встретит никогда

Отторженной земли печальный житель.

То не обитель, нет, — то водопад,

Поток лавин, сорвавшийся с лазури.

Искажены властительностью бури,

В земле изрытой сосны стали в ряд.

Огромные, как смутный рой видений.

И скалы из пустынь толпой сошлись

И навсегда угрюмо обнялись,

Раздвинули предел своих владений,

Все мало им, им тесен круг границ,

Жилище отнимают у растений,

У насекомых, у зверей, у птиц.

Как много жизни было здесь убито,

Как строго смерть свой холод сторожит!

Людская раса в страхе прочь бежит.

И дело рук ее навек забыто,

Развеяно, как в урагане — дым,

Ее жилье пространством льдов покрыто,

И путь минувших дней неисследим.

Внизу блестят пещеры-властелины,

Из их сердец ключи, журча, текут,

Немолчные, смеются, и бегут,

Чтоб встретиться среди цветов долины.

И царственно могучая Река,

Кормилица для пастбищ отдаленных.

Прозрачна, и привольно широка,

Несет богатство вод неугомонных

Туда вперед, где дремлет океан,

И к воздуху ласкается попутно,

Сплетая для него ежеминутно

Из легких струи изменчивый туман.

А в высоте горит, горит Монблан.

Здесь вечный трон той Власти безмятежной.

Что вкруг немых уступов и стремнин

Воззвала жизнь, простерла мир безбрежный

Теней и света, звуков и картин.

В спокойной тишине ночей безлунных,

В холодном одиноком блеске дня.

Когда в долинах, легче звуков струнных.

Вздыхает ветер, плача и звеня.

Нисходит снег на дремлющую Гору,

И нежится, и ластится к Горе;

Но хлопья, загораясь на заре,

Не шлют своих огней людскому взору.

Не видит их никто. Кругом встают

И дышат Ветры, силою порыва

Сугробы наметают молчаливо.

Здесь молния нашла себе приют.

И теплится, и мирным испареньем

Гнездится на снегу. Здесь Дух живет,

Что над земным немолкнущим смятеньем

Незыблемый простер небесный свод,

Тот скрытый Дух, что правит размышленьем.

И что б ты был, торжественный Монблан,

И звезды, и земля, и океан,

Когда б воображенью человека,

Со всей своей могучей красотой,

Ты представлялся только пустотой.

Безгласной и безжизненной от века?

К прекрасной Леди Сон чудесный

Пришел, сказал: «Услышь меня!

Мне тайны воздуха известны,

И то, что скрыто в свете дня;

Я это все во сне открою

Тем, чье доверие — со мною.

Ты узришь много тайных лиц,

Коль дашь побыть мне меж узорных

Твоих бахромчатых ресниц,

Над блеском глаз лучисто-черных». —

И скрыла Леди в забытьи

Глаза блестящие свои.

Сначала все земные тени

В ее дремоте пронеслись,

И тучи с ликами видений

Проплыли вдоль по небу вниз;

А Леди думала, следила:

Что солнце, — все не восходило?

И на восток она во сне

Гладит, — в лазури полутемной

Воздушный Якорь в вышине

Пред ней чернеется, огромный;

Куда ни глянет, все видней.

Висит он в небе перед ней.

Лазурь была, как море летом,

Ни тучки в синих глубинах,

Был воздух тих и полон светом,

И ничего, в чем был бы страх;

Лишь над вершиною восточной

Чернелся Якорь неурочный.

В душе у Леди, как гроза,

Испуг промчался небывалый,

Она закутала глаза;

И чу! раздался звон усталый,

И вот она глядит вокруг,

Возникло ль что, иль этот звук

Лишь кровь висков и нежных рук.

Как от волны землетрясенья,

Туман бессолнечный дрожал,

Меж тем тончайшие растенья

Недвижны были, и у скал

Оплот их был невозмутимым;

В высотах Якорь стал незримым.

Но замкнутый являли вид,

Меж туч прорезавшись туманных,

Громады горных пирамид,

И между стен их первозданных

Два города, в багряной мгле,

Предстали, зыбясь, на скале.

На двух чудовищных вершинах,

Где б не посмел орел гнезда

Повесить для детей орлиных,

Средь башен зрелись города.

О, странность! Видеть эти зданья,

Там видеть эти очертанья,

Где нет людей и нет страданья.

Рад беломраморных колонн,

Гигантских капищ и соборов,

И весь объем их озарен

Богатством собственных узоров,

Своим роскошным мастерством:

Не человек, здесь был творцом,

С неизменяющим резцом.

Но Леди слышала неясный,

Как прежде тихий, дальний звон,

И был туман багряно-красный

Все прежней силой потрясен.

И Леди устремляла в горы,

И на высокие соборы,

Полуиспуганные взоры.

И вдруг огонь из городов,

Всю землю сделавши багряной,

Взлетел, и блеском языков

Стал биться вкруг соборов, рдяный.

Как кратер серным бьет дождем,

Средь башен, капищ, в каждый дом.

Он падал каплями кругом.

И чу! раздался гул громовый,

Как будто бездна порвала

Свои тяжелые оковы;

Река от запада текла,

В долину падая с размаха,

Но Леди не внушая страха.

С неизмеримой крутизны

Струились бешеные воды,

И Леди, слыша гул волны,

Шепнула: «Башни — знак Природы,

И чтоб спасти свою страну,

Она разъяла глубину».

И вот их яростным приливом

Та Леди нежная взята,

Она несется по обрывам,

Где даль пожаром залита;

Прильнув к доске, плывет к высотам,

Увлечена водоворотом.

Поток, срываясь, вылетал

Из каждой башни и собора,

И свет угрюмый трепетал

Над пеной, вдоль всего простора.

Под ночью дыма, чей налет

Пятнал прозрачный небосвод.

Доска плыла в глуши расщелин,

Кругом, кругом, среди стремнин.

Казалось, путь был беспределен

Среди затопленных вершин;

Так на ветрах, воздушней вздоха,

Витает цвет чертополоха.

Но встречной силою волны

Доска успела очутиться

У самой городской стены.

Какое сердце не смутится,

Когда такой предстанет вид:

В дворцах огонь шумит, свистит.

Волна ее круговоротом

К вратам роскошным привела;

От дыма к сказочным воротам,

Как кровь лепилась, полумгла;

И все в ней стало восхищеньем

Пред этим мраморным виденьем.

Здесь проливало нежный свет

Бессмертье странных изваяний.

Не человеческих, о нет,

Но тех теней, но тех созданий,

Что веют крыльями сквозь сон

Того, кто правдой озарен.

Кто так красив, как эта Леди!

Она глядела, и пред ней

Виденья, в царственной победе,

Являлися еще стройней.

Померкший в смерти, их ваятель

Царил бессмертно, как создатель.

Пожар притих, ряды валов

Как бы лесной рекою стали,

Текущей тихо меж холмов;

И изваянья задрожали,

Пришли в движенье члены их,

Как стебли бледных трав морских.

И губы их зашевелились,

Заговорила тень одна,

Как вдруг утесы разломились,

В отверстье хлынула волна,

В восторге вскрикнули виденья,

И Сон на крыльях упоенья

Приподнял Леди от теченья.

Так быстро призрак полетел,

Что взор у Леди пробудился, —

И встала для вседневных дел,

Но Сон с ресниц ее струился,

И шла она в прозрачном дне,

Как тот, кто знает, что во сне

Есть целый мир, живой вдвойне.

Быть так потерянным, так падать, умирая,

Быть может, это смерть! — Констанция, приди!

Во мраке глаз твоих блистает власть такая,

Что вот я слышу гимн, когда он смолк в груди.

В волне волос твоих забвенье,

В твоем дыханьи аромат,

Во мне твое прикосновенье

Струит горячий сладкий яд.

Пока пишу я эти строки,

Я весь дрожу, пылают щеки.

Зачем угасших снов нельзя вернуть назад!

Твои голос будит страх потоком нот блестящих,

Ты в сердце дышишь тем, что выразить нельзя,

Неизреченностью, — и в числах восходящих

Струится музыка, сверкая и скользя.

Подвластный чарам песнопенья,

Небесный свод разъединен,

И, как крылатое виденье,

Я за тобою унесен

В предел сверхоблачной долины,

Где гаснут луны — исполины,

Где край всемирности душою перейден.

Напев легко плывет, он веет над душою,

Он усыпительно скользит, как тень к теням,

И белоснежною искусною рукою

Она диктует сны колдующим струнам.

Мой ум безмолвствует смущенно,

Пронзён пылающим мечом,

И грудь вздыхает учащенно,

И мысль не скажет ей, — о чем.

И, весь исполнен обновленья;

В немом блаженстве исступленья,

Я таю, как роса, под солнечным лучом.

Я больше не живу, и только ты, всевластно,

Во мне и вне меня, как воздух золотой,

Живешь и движешься, светло и сладкогласно,

И все кругом поишь певучею мечтой.

Твой голос, точно ропот бури,

Несущей душу выше гор,

И я в прозрачности лазури,

Как тучка, тку тебе убор.

Твой голос, точно шепот ночи,

Когда цветы смежают очи,

И я, как фимиам, лелею твой простор.

В полдень к розе льнет роса

От звенящего фонтана.

Но бледна среди тумана,

Под луной, ее краса.

Свет холодный, свет заемный,

Светлый — сам, над нею темный.

Так и сердце у меня,

Хоть не блещет розой алой,

Но цветок, цветок завялый,

Живший только в свете дня.

Луч в него ты заронила,

Изменила — затемнила.

Мой дух, ладьею зачарованной,

Под звуки сладостного пения

Скользит в гармонии взволнованной.

Далеко, в область восхищения, —

Под звуки сладостного пения,

Скользит ладьею убегающей,

По всем излучинам течения

Реки, в туманах пропадающей.

Целебных слез родник прозрачный!

К тебе прильнувши, дух наш пьет

Забвенье мук, скорбей, забот.

На берегу твоем Сомненья призрак мрачный

Заснул среди цветов, склонив свой лик больной,

Во сне он сладким звукам внемлет

И, как ребенок, тихо дремлет

Под песню матери родной.

Нет, Музыку ты не зови

«Блаженной пищею Любви»,

Иль разве, что Любовь питается собою.

Своею нежною душою,

Пока не станет, наконец,

Всем тем, о чем, рождая звуки,

Нам шепчет Музыка — для муки

И для блаженства всех сердец.

Орел могучий, ты паришь

Над царством гор, где мгла и тишь,

Ты светлым облаком летишь

В просторе, лишь тебе знакомом.

Когда ж туманные леса

Рождают в буре голоса

И ночь сойдет на небеса,

Ты посмеиваешься над громом.

Ты проклят родиной, о, Гребень самый темный

Узлистого червя, чье имя — Змей Стоглав,

Проказа Ханжества! Предатель вероломный,

Ты Кладбищу служил, отжитки воссоздав.

Ты проклят. Продан Суд, все лживо и туманно,

В Природе все тобой поставлено вверх дном,

И груды золота, добытого обманно,

Пред троном Гибели вопят, шумят, как гром.

Но если медлит он, твой Ангел, воздаянья,

И ждет, чтобы его Превратность позвала,

И лишь тогда ее исполнит приказанья, —

И если он тебе еще не сделал зла, —

Пусть в дух твой крик отца войдет, как бич суровый.

Надежда дочери на гроб твой да сойдет,

И, к сединам прильнув, пусть тот клобук свинцовый;

Проклятие, тебя до праха пригнетет.

Проклятие тебе, во имя оскорбленных

Отцовских чувств, надежд, лелеянных года,

Во имя нежности, скорбей, забот бессонных,

Которых в жесткости не знал ты никогда;

Во имя радости младенческих улыбок.

Сверкнувшей путнику лишь вспышкой очага,

Чей свет, средь вставшей мглы, был так мгновенно зыбок.

Чья ласка так была для сердца дорога;

Во имя лепета неискушенной речи,

Которую отец хотел сложить в узор

Нежнейшей мудрости. Но больше нет нам встречи.

Ты тронешь лиру слов! О, ужас! о, позор!

Во имя счастья знать, как вырастают дети.

Полураскрывшийся цветок невинных лет,

Сплетенье радости и слез в единой сети,

Источник чаяний и самых горьких бед, —

Во имя скучных дней среди забот наемных,

Под гнетом чуждости холодного лица, —

О вы, несчастные, вы, темные из темных,

Вы, что бедней сирот, хоть вы не без отца!

Во имя лживых слов, что на устах невинных

Нависнут, точно яд на лепестках цветов,

И суеверия, что в их путях пустынных

Всю жизнь отравит им, как тьма, как гнет оков,

Во имя твоего кощунственного Ада;

Где ужас, бешенство, преступность, скорбь, и страсть.

Во имя лжи твоей, в которой им — засада,

Всех тех песков, на чем свою ты строишь Власть.

Во имя похоти и злобы, соучастных,

И жажды золота и жажды слез чужих,

Во имя хитростей, всегда тебе подвластных,

И подлых происков, услады дней твоих, —

Во имя твоего вертепа, где — могила.

Где мерзкий смех твой жив, где западня жива,

И лживых слез — ведь ты нежнее крокодила —

Тех слез, что для умов других — как жернова,

Во имя всей вражды, принудившей на годы,

Отца не быть отцом, и мучиться любя,

Во имя грубых рук, порвавших связь Природы

И мук отчаянья — и самого тебя!

Да, мук отчаянья! Я не кричать не в силах:

«О, дети, вы мои и больше не мои!

Пусть кровь моя теперь волнуется в их жилах,

Но души их, Тиран, осквернены — твои!»

Будь проклят, жалкий раб, хотя чужда мне злоба.

О, если б ад земной преобразил ты в рай.

Мое проклятие тебе у двери гроба

Благословением возникло бы. Прощай!

Вкруг берега бьется тревожный прибой,

Челнок наш — и слабый, и тленный,

Под тучами скрыт небосвод голубой,

И буря над бездною пенной.

Бежим же со мной, дорогое дитя,

Пусть ветер сорвался, над морем свистя,

Бежим, а не то нам придется расстаться.

С рабами закона нам нужно считаться.

Они уж успели отнять у тебя

Сестру и товарища-брата,

Их слезы, улыбки, и все, что, любя,

В их душах лелеял я свято.

Они прикуют их с младенческих лет

К той вере, где правды и совести нет,

И нас проклянут они детской душою,

За то, что мы вольны, бесстрашны с тобою.

Дитя дорогое, бежим же скорей,

Другое — у груди родимой,

У матери, ждущей улыбки твоей,

Мой мальчик, малютка любимый.

Что наше, то наше, гляди на него,

Веселья и смеха мы ждем твоего,

Ты встретишь в нем, в странах безвестных и дальних,

Товарища в играх своих беспечальных.

Не бойся, что будут тираны всегда,

Покорные лжи и злословью;

Они над обрывом, бушует вода,

И волны окрашены кровью:

Взлелеяна тысячью темных низин,

Вкруг них возрастает свирепость пучин,

Я вижу, на зыби времен, как обломки,

Мечи их, венцы их — считают потомки.

Не плачь же, не плачь, дорогое дитя!

Испуган ты лодкою зыбкой,

И пеной, и ветром, что бьется, свистя?

Гляди же: мы смотрим с улыбкой.

Я знаю, и мать твоя знает, что мы

В волнах безопасней, меж ветра и тьмы,

Меж вод разъяренных, чем между рабами,

Которые гонятся злобно за нами.

Ты час этот вспомнишь душой молодой,

Как призрак видений безбольных;

В Италии будем мы жить золотой,

Иль в Греции, Матери вольных.

Я Эллинским знанием дух твой зажгу,

Для снов о героях его сберегу,

И к речи привыкнув борцов благородных,

Свободным ты вырастешь между свободных.

Дрожал ее голос, когда мы прощались.

Но я не видел, что это — душа

Дрожит в ней и меркнет, и так мы расстались,

И я простился, небрежно, спеша.

Горе! Ты плачешь, плачешь — губя.

Мир этот слишком велик для тебя.

Блаженных снов ушла звезда,

И вновь не вспыхнет никогда,

Назад мы взгляд кидаем.

Там жизнь твоя, и жизнь моя.

И кто убил их? Ты и я.

Мы близ теней страдаем,

Навек лишив их бытия,

Бледнеем и рыдаем.

Бежит волна волне вослед,

И тем волнам возврата нет,

И нет от них ответа.

Но мы скорбим о прежних снах,

Но мы храним могильный прах

В пустыне без привета:

Как две могилы мы в лучах

Туманного рассвета.

Они умрут — и мертвым нет возврата,

К могиле их открытой Скорбь идет.

Седая, слабым голосом зовет

То друга, то любовника, то брата;

Напрасен плач, напрасен стон:

Они ушли — и нет для них возврата,

От них остался только ряд имен.

Как тяжела родных сердец утрата!

Не плачь, о, Скорбь, сестра души моей.

Не плачь!

Но ты не хочешь утешений.

Понятен мне весь гнет твоих мучений:

Не здесь ли ты, с толпой своих друзей.

В избытке сил весною наслаждалась?

О, как была ты молода,

И как заманчиво тогда

Тебе надежда улыбалась!

Непродолжительна была твоя весна,

Мечты волшебные умчались,

Ты поседела, ты — одна,

И от друзей твоих остались

Одни пустые имена.

Будь крылья облаков моими!

Тех быстрых облаков, что буря создает,

Своею силою рождая их полет,

В тот час когда, луна, окаймлена седыми

Волнами блещущих волос, на океан

Уронит искристый туман.

Будь крылья облаков моими!

Я устремился бы в простор,

На ветре вздувшемся, меж волн его проворных.

Туда, на высоту, к краям уступов горных,

К серебряной меж них недвижности озер.

Богатство вместе с властью вольно бродят,

Вступая в океан добра и зла,

Когда они из наших рук уходят;

Любовь же, пусть неправильной была, —

Бессмертная, в бессмертии пребудет,

Все превзойдет, что было — или будет.

Мечты в одиночестве вянут и вновь расцветают,

В созвучья хотел бы одеть их — созвучия тают;

Как в блеске рассвета сиянье луны

И меркнет и гаснет, — так нежные сны

Блеснут и, блеснув, улетают.

Он пришел Ненавистником, сел над канавой,

Взял разбитую лютню, и скошенным ртом

Песню пел, — и не пел, — крик бросал он гнусавый

Против женщины, бывшей скотом.

С шелковичных червей соберет ли кто мед,

Или шелк у пчелы золотистой?

Чувство злобы во мне так же скоро блеснет,

Как под вьюгою ландыш душистый.

Лицемеров, ханжей всей душой ненавидь,

Или тех, кто поносит бесчестно;

Равным чувством легко им тебе отплатить,

Им воздушность моя неизвестна.

Иль раба отыщи, что в богатство влюблен,

Предсказать я вам дружбу сумею;

Но притворщик скорей будет правдой пленен,

Чем подвигнут я злобой твоею.

То, что чувствую я, невозможно дробить,

Никого не хочу я обидеть;

Ненавижу в тебе, что не можешь любить —

Как могу я тебя ненавидеть?

Я встретил путника: он шел из стран далеких

И мне сказал: Вдали, где вечность сторожит

Пустыни тишину, среди песков глубоких

Обломок статуи распавшейся лежит.

Из полустертых черт сквозит надменный пламень, —

Желанье заставлять весь мир себе служить:

Ваятель опытный вложил в бездушный камень

Те страсти, что могли столетья пережить.

И сохранил слова обломок изваянья:

«Я — Озимандия, я — мощный царь царей!

Взгляните на мои великие деянья,

Владыки всех времен, всех стран и всех морей!»

Кругом нет ничего... Глубокое молчанье...

Пустыня мертвая... И небеса над ней...

День ото дня потоки дождевые

Поят Эфиопскую страну.

Мороз и Зной, обнявшись, как живые,

На Атласе рождают их волну.

Там дышат влагой глыбы снеговые;

В высотах нарушают тишину,

Близь урны Нила, Вихри грозовые,

Веля дождям покинуть вышину.

Над памятным Египтом ровны воды,

Они твои, о, многоводный Нил;

Целебный воздух, все бичи Природы —

Везде, куда свой путь ты устремил.

Вниманье, Смертный! Знанья мир столикий —

Как двойственность, как мощь реки великой.

Тише, тише! Слушай, Мэри!

Это шепот Апеннин.

Там над сводом — точно звери,

Точно гром среди вершин;

Точно Северное море

Там бушует на просторе,

Точно льнёт волна к волне.

В свете полдня Апеннины —

Дымно-серая гора,

От долины до вершины

Облаков и скал игра;

Но в одежде многозвездной

Чуть лишь встанет ночь над бездной.

Бьется хаос меж стремнин,

Шатки выси Апеннин.

Ты хочешь позабыть блаженные мгновенья,

Что меж цветов любви похоронили мы,

Сложив на трупы их, исполненные тленья,

Листки и лепестки, в предчувствии зимы?

Восторги лепестков, закрывшиеся вежды,

Поблекшие листки, упрямые надежды.

Забыть минувшее и мертвых, сны судеб?

О, духи есть, что мстят за тусклое забвенье,

Воспоминания, в чьей власти сердце — склеп.

Сквозь сумерки души блуждают угрызенья,

И страшным шепотом нам шепчут каждый час;

Что радость бывшая — мучение для нас.

О, Мэри, мой далекий друг,

Как скучен без тебя досуг.

Сижу один и в тишине

Я вижу взор твой; снится мне

Улыбка ясная твоя

И голос — пенье соловья,

Светлей, чем жемчуг вешних струй,

Нежней, чем первый поцелуй.

Вся очарована земля.

Цветут Италии поля,

Но я, тоскуя и любя,

Твержу: мне грустно без тебя:

Ты далеко... Приди ко мне...

Как мчится облачко к луне,

Как ветер теплый к морю льнет,

Как мрак ночной рассвета ждет, —

К тебе из тьмы взываю я,

Звезда вечерняя моя,

Приди ко мне! Приди ко мне!

И эхо вторит в тишине:

«Приди ко мне!..»

В цветке исчерпан аромат.

Он был как поцелуй со мною;

В нем больше краски не горят,

Горевшие тобой одною.

Измятый, льнет он в смертный час

К моей груди осиротевшей,

Над сердцем трепетным смеясь

Покоем формы онемевшей.

Я плачу — он не оживет,

Вздыхаю — гаснет вздох напрасный.

О, пусть ко мне скорей придет

Его удел, покой безгласный!

Приходи ко мне, Беда,

В тень одетая всегда:

Нареченная печаль,

Ты безгласно смотришь вдаль.

Мне тебя всем сердцем жаль.

Пусть кажусь унылым я,

Будь со мной, любовь моя.

Я счастливее, чем ты,

О, созданье красоты,

Скорбно-царственной мечты.

Мы вдвоем, как брат с сестрой,

Раньше были уж с тобой,

Мы с тобой не в первый раз,

И опять настанет час,

На года скует он нас.

Темный рок — служить Судьбе,

Все ж его возьмем себе;

Есть любовь, хоть умер май,

Я люблю, и ты ласкай,

Ад сердечный будет Рай.

В свежих травах, милый друг,

Ляг на выкошенный луг.

Чу! Кузнечик нам поет,

В мире скорби и забот,

Он лишь молод каждый год.

Ива будет наш альков,

Грудь твоя — приют для снов,

Каждый звук и аромат

Убаюкает наш взгляд, —

Спите крепко, тени спят.

Бьется, чувство затая,

Кровь холодная твоя.

Грудь твоя огнем горит,

Взор о страсти говорит, —

Что же мой с твоим не слит?

О, целуй! — Но в забытьи

Губы холодны твои:

Ты в любви своей нежна.

Но бледна и холодна,

Мертвой льдяности полна.

Нам глубоко под землей

Ложе брачное с тобой:

В тишине уютно там,

Сумрак склепом будет нам,

Брачным ложем сладким снам.

Льни, пока не будем мы

Тень одна единой тьмы;

Пусть наш дух борьбой смущен,

Льни, пока не внидет он

В непробудный вечный сон.

Он шепнет, пока мы спим,

Что, скорбя, не мы скорбим;

Как Восторгу иногда

Снится горькая Беда,

Пусть он снится нам всегда.

Посмеемся, Грусть моя,

Привиденьям бытия,

Беглым призракам и сну.

Как собаки в тишину

Воют, лают на луну.

Весь обширный мир, Сестра,

Кукол жалкая игра;

Вот их нет, и мгла кругом,

В мире, где с тобой вдвоем

Мы во мнимости живем.

Сияет небо солнцем ясным,

Играет быстрая волна,

Прозрачным полднем, нежно-красным,

Цепь снежных гор озарена:

Земля, стряхнув оковы сна,

Блаженством почек дышит снова,

В ветрах и в пеньи птиц весна,

И в звуках рокота морского.

Здесь нежен даже гул смятенья городского.

Из глубины, с морского дна,

Глядят подводные растенья,

Их зелень с красным сплетена;

В волне — всех светов отраженье.

Как звездный дождь — ее движенье.

Один встречаюсь я с весной,

И океан, тая волненье,

Поет размерною волной, —

О, если бы теперь был кто-нибудь со мной!

Увы! Я чужд надежд, участья,

Внутри — раздор, нет мира — вне,

Я чужд и царственного счастья,

Что знает мудрый в тишине,

Живя сознаньем, как во сне,

Увенчан внутреннею славой;

Ни ласк, ни снов, ни власти мне.

Другие жизнь зовут забавой, —

Иная чаша мне, с холодною отравой.

Но здесь, где ветерок шутя

Воздушно веет на просторе,

Я, как усталое дитя,

Хотел бы выплакать все горе,

Здесь скорбь нежна, как грусть во взоре:

Я здесь хотел бы, в свете дня,

Уснуть, остыть, и ждать, что море,

Неумолкаемо звеня,

Свой гимн мне пропоет, баюкая меня.

Быть может, кто и пожалеет,

Что я забылся вечным сном,

Как я, поняв, что день слабеет,

Скорблю до времени о нем;

Да, я один из тех, о ком

Жалеют, — пусть им нет призванья;

Но я несроден с этим днем.

Он светит, а умрет сиянье,

Он будет жить еще, как блеск воспоминанья.

Не поднимайте тот покров, который

Зовут живые жизнью: пусть на нем

Лишь вымысел мерцает беглым сном.

Все то, чему хотели б верить взоры.

Два духа, Страх и Чаянье, как воры,

Таятся там, во мраке роковом,

И тени ткут в провале снов глухом,

Над бездной создают свои узоры.

Был некто, кем покров приподнят был:

Любить хотел он, — но в широком мире

Он никого, увы, не полюбил.

Свет в тени, зрячий меж слепых на пире,

Ждал правды он, спасения от зол,

И, как Пророк в пустыне, не нашел.

На улице камни остыли,

И холодны трупы в могиле,

И выброски мертвы, — и лица у их матерей

Так бледны, как берег седой Альбиона,

Где нет больше ласки, о, Воля, твоей.

Где нет ни суда, ни закона.

Сыны Альбиона мертвей

Холодных дорожных камней,

Их топчут, как глину, — недвижны они год от года,

И выбросок мертвый, которым страна

Терзалась так долго и тщетно, — Свобода:

Убита, убита она.

Топчи и пляши, Притеснитель,

За жертву не встанет отмститель:

Ты полный владыка всех трупов и мертвых камней,

И выбросков дум, что, не вспыхнув, остыли.

Они — как ковер на дороге твоей,

Ковер на дороге к могиле.

Ты слышишь ли праздничный смех?

То Смерть, Разрушенье, и Грех,

И с ними Богатство, «Сюда! На грабеж!» — закричали.

Вопят за стенами: «Смелее! Смелей!»

И Правда оглохла от их вакханалий.

От свадебной песни твоей.

Венчайся с ужасной женою.

Чтоб Страх и Тревога волною

Тебе распростерли под сводами жизни альков.

Венчайся, венчайся с Погибелью черной.

Спеши к ней скорее для мерзостных снов,

Тиран, Притеснитель позорный!

Британцы, зачем вы волочите плуг

Для лордов, что в тесный замкнули вас круг?

Зачем вы готовите пышные платья

Тиранам, которые шлют вам проклятья?

Зачем бережете вы, жалко стеня.

От первого дня до последнего дня,

Шершней беззастенчивых, пот ваш сосущих.

Не пот ваш сосущих, а кровь вашу пьющих?

Зачем вы, о, Пчелы родимой страны.

Оружье и цепи готовить должны,

Чтоб шершни без жала, презревши заботы,

У вас отнимали добычу работы?

У вас есть достаток, досуг, и покой.

Уют, и слиянье с душой дорогой?

Что ж вы покупаете этой ценою,

Томленьем, и страхом, и мукой тройною?

Хлеба вы взрастили, — другой их пожнет:

Богатства нашли вы, — другом их возьмет;

Вы платья соткали — кому? — для чужого;

Оружье сковали — для власти другого.

Растите хлеба, — но не наглым глупцам;

Ищите богатства, — не дерзким лжецам;

И тките одежду, — но смерть паразиту,

И куйте оружье, — себе на защиту.

Ну, прячьтесь в подвалы, отверженный род,

Вы строили замки, другой в них живет.

Вы цепи трясете, что сами сковали,

Дрожите пред силою вашей же стали.

Берите-ка заступ, ну-ну, не робей,

Наметьте могилы, копайте скорей,

И, в саван одевшись, толпой бледнолицей

Умрите, вам Англия будет гробницей.

Как в чаще дуба векового

Два жадных ворона кричат.

И каркают, ликуют снова,

В теченьи воздуха гнилого

Людской почуяв трупный яд: —

Как две совы, крича невнятно,

Летят из своего гнезда,

И ночь пугать им так приятно.

Когда, — как будто невозвратно, —

Луна погасла навсегда: —

Как две акулы, что таятся

Под атлантической волной,

Крушенья ждут, на трупы льстятся,

И жабры хищных шевелятся

Зловеще красной пеленой: —

Так вы — два коршуна у склепа.

Два скорпиона в забытьи,

Два волка, воющих свирепо,

Два пса, ворчащих у вертепа,

В клубке едином две змеи.

Кто деньги скопит честною работой,

Тот должен их иметь, — и для детей

Оставить может заработок дней,

Чтоб жить они могли, простясь с заботой.

Несправедливость частная — для всех

Явиться может благом. Нет в том спора.

Но кто в добычу впутал черный грех, —

Тот, кто ценой обмана и позора

Богатым стал, — кем загнан был другой, —

Тот может быть ограблен, — как мы с вора

Снимаем платье, чтобы он для взора

Предстал в своем бесчестии, нагой.

О, Боже, храни и спаси,

В Английском гробу воскреси

Покойницу, труп Королевы!

Пошли ей блестящих побед,

Пусть выйдет Свобода на свет,

Чье имя Британцам — завет,

Название их Королевы!

Ее ослепительный трон

Высоко над зыбью времен!

Боже, храни Королеву!

За ней миллионы следят,

Борцов нескончаемый ряд;

О царстве ее говорят, —

Боже, храни Королеву!

В ней дух твой как рокоты лир.

Лишь ею устроен весь мир,

Боже, храни Королеву!

Твоей в ней любви глубина,

Потоков небесных волна,

О, где б ни предстала она, —

Боже, храни Королеву!

Врагов ее втисни в туман,

В их собственный черный обман, —

Боже, храни Королеву!

Воров ее слов накажи,

Исчадья насилья и лжи,

Как ложных владык, обнажи, —

Боже, храни Королеву!

Чтоб трон ее, вспыхнув, не гас,

Чтоб только в сердцах был у нас, —

Боже, храни Королеву!

Пусть жалкий тиран говорит,

Что трон его ярко горит,

Мы любим лишь ту, что царит, —

Наших сердец Королеву!

Пусть с нами поет серафим,

Мы хором стозвучным гласим, —

Боже, храни Королеву!

Как Ангелов нежных мольбы,

Как грозные звуки трубы,

Поем мы во имя борьбы, —

Боже, храни Королеву!

Король, старик, презренный и слепой, —

Подонки расы отупело-праздной.

Обжоры-принцы, грязь из лужи грязной, —

Правители с пустою головой, —

К родной стране прильнул из них любой

Бесчувственно, пиявкой безобразной, —

Войска, смерть Воли, омут непролазный. —

Народ, голодный, загнанный, немой, —

Свирепые подкупные законы,

Что в петлю завлекают и казнят, —

Святоши, что везде рождают стоны, —

Гнуснейший хлев, безмысленный Сенат, —

То черные могилы, из которых

Да встанет Призрак, с пламенем во взорах!

Смелее, смелее, смелей!

Есть кровь на земле, отказавшей вам в пище.

Пусть кровь ваших ран, как рыданье очей,

Оплачет нашедших приют на кладбище.

Какая же скорбь справедливей — такой?

Тот с другом расстался, тот с братом, с женой.

Кто скажет, что битва их смыла водой?

Проснитесь, проснитесь, проснитесь!

Тиран и невольник — враги-близнецы;

Разбейте оковы, и рвитесь, и рвитесь,

В могилах вам внемлют сыны и отцы:

Их кости в безмолвных гробах содрогнутся.

Когда на погост голоса донесутся

Тех смелых, что рвутся на волю и бьются.

Пусть знамя горит высоко.

Когда за добычей помчится Свобода!

Пусть ветер его развевает легко,

Не ветер, а вздохи и голод народа.

И вы, вкруг царицы сомкнувшись толпой,

Сражайтесь не в битве тупой и слепой,

Во имя Свободы идите на бой.

Вам слава, вам слава, вам слава!

Хваленье страдавшим в великой борьбе.

Никто не затмит наивысшее право,

Что вы завоюете в битве себе.

Не раз возникал победительный мститель,

Но тот настоящий герой-победитель,

Кто, в силе не мстя, над собою — властитель.

Скорее, скорее, скорей,

Венчайтесь фиалкой, плющом, и сосною!

Кровавые пятна, средь пышных ветвей,

Да скроются нежною их пеленою:

В них — сила, надежда, и вечности свет,

Но только забудьте про троицын цвет:

То память о прошлом, — в вас прошлого нет!

Дворцовый свод безоблачных ночей,

Эдем светил, их золотых лучей!

Бессмертный храм и зал блестяще-тронный

Всегдашних «где», всегда живых «когда», —

Как ты теперь, и как ты был тогда,

Пространный, и безмерный, и бездонный;

Очаг потухнувших огней.

Собор теперешних теней,

Тайник готовящихся дней!

В тебе живут созданья жизнью слитой,

Земля, со всей своей лучистой свитой:

Шары, толпой кишащею, блестят

В твоих стремнинах диких и пустынях;

Зеленые миры в провалах синих,

И звезды огнекудрые летят;

И солнца мощные проходят,

И льдины светлых лун уводят,

И атомы сверканий бродят.

Твое названье — имя божества,

В тебе, о, небо, власть всегда жива,

В чьем зеркале, — с мольбой склонив колени,

Свою природу видит человек;

В течении твоих могучих рек

Ряды людей на миг встают, как тени;

Проходит быстрая вода,

Их боги тают в блеске льда,

Ты неизменно навсегда.

Ты лишь преддверье духа, отраженье,

Где нежно спят его воображенья,

Как по стенам пещеры вековой,

Где светит сталактит нежней зарницы,

Спят бабочки; ты только дверь гробницы,

Где вспыхнет мир восторгов, но такой,

Что блеск твой самый золотистый

Пред этой славою лучистой

Предстанет сном и тенью мглистой!

Тсс! Бездна светлой гневностью зажглась,

О, атоморожденные, на вас!

Что небо? — пусть, с огнем его знакомы,

Его лучей наследники вы тут, —

Что солнца все, которые бегут,

Тем духом нескончаемым влекомы,

Которого вы только часть,

Лишь капли, что Природы власть

Сквозь жилы мчит, им давши страсть!

Что небо? — только капля круговая

Росы, что блещет утром, наполняя

Глаза непостижимого цветка,

Чьи листья раскрываются все шире.

Проснувшись в им не грезившемся мире:

Несчетность солнц, бестрепетных века,

Неизмеримые орбиты,

В той хрупкой сфере вместе слиты,

Сверкнули, дрогнули, забыты.

О, бурный ветер, Осени дыханье.

Перед твоей незримою стопой,

Как духи перед властью заклинанья,

Бегут листы, и кружатся толпой,

Тая в себе всех красок сочетанье,

Объятые губительной чумой.

Перед тобою семена земные,

Боясь Зимы, ложатся в колыбель,

И, как в могилах, спят они, немые,

Пока над ними носится метель,

И ждут во тьме, и ждут, полуживые,

Когда Зима растеплит их постель,

И вмиг рожок Весны лазурно-ясной

Поднимет клич везде, — вблизи, вдали, —

И почки, как стада, семьей согласной

Взойдут на лоне матери-земли.

Суровый Дух, могучий и бесстрастный!

Губитель и зиждитель! О, внемли!

В твой мощный ток, бегущий средь тумана

По крутизнам расторгнутых Небес,

Возносится из бездны Океана

Безумных туч растущий смутный лес;

То гении громов и урагана,

Восставшие из призрачных завес.

Прорвав лазурной области преграды.

От горизонта мчатся на зенит

Твоих зыбей воздушные громады.

То кудри бури, что вдали грозит;

Разметанные волосы Менады,

Принявшей исступленный гневный вид.

Над мертвым годом ты — напев печальный.

Его твои туманы погребли,

Сложившись в саркофаг пирамидальный,

И дождь, и град за ними вслед пришли,

И, проникаясь песней погребальной.

Вот-вот нахлынут бурно: О, внемли!

Ты летних дней тревожишь сновиденья,

Ты будишь средиземную волну,

Когда, под звуки собственного пенья,

Она припоминает старину,

И нежит древних замков отраженья,

И предается ласковому сну.

В немом затишьи Байского залива,

Над светлою лазурью сонных вод

Цветы и мхи склоняются красиво,

Особой жизнью каждый лист живет,

И надо всем простерся молчаливо

Глубокий темно-синий небосвод.

Но пред тобой пространство вод смутилось,

И борозды повсюду пролегли,

Пучина, возмущаясь, разделилась,

И там на дне, далёко от земли,

Семья растений в страхе исказилась,

Седеет и трепещет: О, внемли!

Когда б я был листом, тобой носимым,

Когда б с тобой я тучею летал,

В восторге бытия невыразимом;

О, если б я волною трепетал

И под твоим крылом неукротимым

Участником твоих порывов стал!

О, если бы, как в детстве, я с тобою

Мог по небу скользить и ускользать

Воздушною проворною стопою, —

Как в детстве, — в дни, когда тебя догнать

Казалось мне возможною мечтою, —

Не стал бы я тебя обременять

Такими неотступными мольбами.

Такой тоскою, тягостно больной!

Житейскими истерзан я шипами!

И кровь бежит! Пусть буду я волной,

Листом и тучей! Я стеснен цепями,

Дай волю мне, приди, побудь со мной!

Пусть вместе с лесом, лютнею певучей

Тебе я буду! Пусть мои мечты,

Услыша зов гармонии могучей,

Помчатся, как осенние листы,

Как горный ключ, рожденный темной тучей,

Бегущий с звонким плачем с высоты!

Моим, моим будь духом, Дух надменный,

Неистовый! О, будь, мятежник, мной;

Развей мои мечтанья по вселенной.

И пусть из них, как из земли родной,

Взойдет иной посев благословенный,

Подъятый жизнерадостной волной!

Развей среда людей мой гимн свободный,

Как искры, что светлы и горячи,

Хотя в золе остыл очаг холодный!

Пророческой трубою прозвучи,

Что за Зимой, и тусклой, и бесплодной,

Для них блеснут Весенние лучи!

Хамелеону — свет с простором:

Поэту — слава и любовь:

Когда б поэт тревожным взором

Их видел всюду вновь и вновь,

С такой же легкостью встречая,

Как видит свет хамелеон,

Тогда б он не был, угасая,

Так поминутно изменен.

Поэт среди толпы холодной

Таков же, как хамелеон,

Когда бы от земли свободной

Он был пещерой отделен;

Где — свет, хамелеон меняет

Свой собственный воздушный цвет,

Поэт бледнеет и вздыхает,

Где нет любви и славы нет.

Но да не будет дух поэта

Богатством, властью осквернен:

Когда б иным чем, вместо света,

Питаться стал хамелеон,

Когда б совсем он стал телесный,

Тогда б он ящерицей был.

Служи всегда мечте небесной,

Поэт, создание светил!

Я проснулся, задрожал,

Мне во сне явилась ты,

Нежный ветер чуть дышал,

Ночь светила с высоты:

Я проснулся, задрожал,

И не знаю почему,

И не знаю, как попал

Я к окошку твоему!

Теплый воздух сладко спит

На замедлившей волне,

Дышит чампак, и молчит,

Как видение во сне;

Укоризны соловья

Гаснут, меркнут близ куста,

Как умру, погасну я

Близ тебя, моя мечта!

В сердце жгучая тоска!

Я в сырой траве лежу!

Холодна моя щека,

Я бледнею, я дрожу.

Пробудись же и приди,

Мы простимся поутру, —

И, прильнув к твоей груди,

От тревоги я умру!

Ты нежна, и кто нежней

Между Нимф земли и моря;

В легкой стройности своей

Ты как дух в земном уборе,

Все в тебе живет, горит,

Рдеет, млеет, говорит.

Взор — двузвездная Планета,

Взглянешь — в мудром нет ума;

В нем — с огнем и с лаской света

Зыбко слита полутьма,

В нем веселость нежно дышит,

Так Зефир волну колышет.

Кто в глаза твои взглянул,

Тот от счастия бледнеет;

В чьей душе твой смех уснул,

Тот душою цепенеет.

Странно ль, если, вняв твой смех,

Я слабей, бледнее всех.

Как роса под ветром нежным,

Как под Бурями волна,

Как лазурь, что вихрем снежным

Глубоко потрясена,

Близ тебя, как возле духа,

Весь я полон зренья, слуха.

Погибший мой Вильям, в котором

Какой-то светлый дух дышал,

И ликом нежным, как убором,

Свое сияние скрывал,

И сжег его лучистым взором, —

Здесь прах твой тлел и остывал; —

Но ты не здесь, и, коль виденье,

Как ты, ушло в уничтоженье,

Твой склеп во мне, как боль мученья.

О, где ты, нежное дитя?

Хочу я тешиться мечтою,

Что травы и цветы, блестя,

Среди могил живут — тобою,

Своей листвою шелестя.

Горят твоею красотою; —

Хочу я думать, что в цветы

Вложил любовь и краски ты,

Душою, полной красоты.

Она лежит в туманностях вершины

И смотрит вверх, там ночь и высота;

Внизу, далеко, зыбятся равнины;

Чудовищность ее и красота

Божественны. Не чарами долины

В ней смутно дышат веки и уста;

На них, как призрак мрачно распростертый,

Предсмертное мученье, пламень мертвый.

Но не от страха, нет, от красоты

Дух зрящего пред нею каменеет;

Встают на камне мертвые черты,

Вот этот лик с ним слился, цепенеет,

С ним сочетался в сон одной мечты,

И нет следа для мысли, дух немеет;

Но музыки исполнена мечта,

Затем что в мраке, в боли — красота.

И точно на скале росистой — травы,

У ней на голове, взамен волос,

Растут ехидны, полные отравы,

Одна в другой, как пряди длинных кос,

Все спутаны, все злобны и лукавы,

Гнездо их в звенья светлые слилось,

И в воздухе они разъяли пасти,

Как бы смеясь, что этот дух — в их власти.

И тут же саламандра, яд свой скрыв,

С беспечностью глядит в глаза Горгоны;

Летучей мыши бешеный порыв

Описывает в воздухе уклоны,

Для света мрак пещеры позабыв,

Она как бы презрела все препоны,

Кружит в лучах чудовищных огней,

И свет полночный всякой тьмы страшней.

Очарованье ужаса и пытки;

От змей исходит блеск, он медно-рдян,

Они горят в чудовищном избытке,

И в воздухе от них дрожит туман;

Как в зеркале, как песнь в едином свитке,

Свет красоты и ужаса здесь дан —

Лик женщины, с змеиными кудрями,

Что в смерти видит небо, над скалами.

Ручьи сливаются с Рекою,

Река стремится в Океан;

Несется ветер над Землею,

К нему ласкается Туман.

Все существа, как в дружбе тесной,

В союз любви заключены.

О, почему ж, мой друг прелестный,

С тобой мы слиться не должны?

Смотри, уходят к Небу горы,

А волны к берегу бегут;

Цветы, склоняя нежно взоры,

Как брат к сестре, друг к другу льнут.

Целует Ночь — морские струи.

А землю — блеск лучистый Дня:

Но что мне эти поцелуи,

Коль не целуешь ты меня?

Иди за мною в глубь лесную,

Туда где сумрак голубой,

Тебя я нежно поцелую,

И мы смешаемся с тобой.

Фиалка ветру там вверяет

Свои душистые мечты,

Вздыхает, как ей быть, не знает,

С такой четой, как я и ты.

При созидании Земли,

Там в Небесах, вдали, вдали,

Божественное порожденье,

Средь нежных звуков, Наслажденье,

В мелодии безумных чар,

Возникло, как над влагой пар,

Что нежно вьется вдоль излучин,

Меж сосен, чей напев так звучен,

Над зеркалом лесных озер,

Откуда он плывет в простор;

В волне гармонии небесной,

Дышал тот призрак бестелесный,

Очерчен тонкою чертой,

Светясь бессмертной красотой.

Есть ласка теплой нежной атмосферы

Вкруг существа, чей вид для наших глаз

Услада. Мы блаженствуем без меры,

Мы точно в нежной дымке, в светлый час,

Когда мы с тем, кто жизни жизнь для нас.

В сердце сердца его я, как дух, обитал,

С ним, как с ветром родным, я цветком трепетал.

Я подслушал слова, что шептал он в тиши,

Я проник в тайники этой светлой души.

Даже то, что в словах он сказать не успел,

Лучшей частью души я подслушать умел.

И природу, и мир я сумел полюбить

Той любовью, что он, только он, мог любить.

В сердце сердца его сладкозвучный родник

Я открыл, и к нему с нетерпеньем приник.

И обилие струй, точно сны наяву,

Я на свет вывожу, в них купаюсь, плыву.

И лечу, как орел, на могучих крылах,

Между молний родных, в грозовых облаках.

Там, где-то, может быть, с небесными тенями

Мы разлучаемся, зовя их здесь друзьями?

Или Грядущее мы видим средь огней.

Над тусклым зеркалом текущих наших дней?

Иль как мы назовем то смутное влеченье,

Что нам велит связать обрывки сновиденья, —

И слита часть одна, все стройно в ней вполне.

Но часть еще дрожит в сердечной глубине?

Не будет ли сегодняшнего дня?

Зачем гляжу я в мрак того, что будет?

Вчера и завтра — то же для меня.

И новых снов день новый не пробудит.

Цветов немного на твоем пути;

Вернись же в холод сумрачного дома,

Ты прочь бежал, ты должен вновь придти,

Страдай, страдай, лишь боль тебе знакома.

О, светлых мыслей нежное явленье.

Вы точно знак блаженнейшей земли.

Вам свита — мысли, чуждые значенья;

Так звезды между туч горят вдали,

Но тучи — миг, а звезды неизменны,

Бессменна — свита, вы же — так мгновенны.

Как сладостно читать бессмертные созданья

Могучих гениев — и слушать в тот же час.

Как музыка звучит: чуть упадет вниманье,

В тот смутный перерыв, что застигает нас.

Врывается волной блаженное рыданье.

Где ж истина? В гробницах? Да, гробницей

Была тебе всегда моя душа:

От детских дней, страницу за страницей.

Я книгу жизни пробегал спеша.

Но в смене дней, в душе, где все — измены,

Твой мертвый лик храню без перемены.

Нет, не буди змею, — куда идти.

Она тогда, пожалуй, не узнает, —

Дозволь ей, сонной, так во сне ползти,

Пока трава ночной росой блистает.

Она ползет так тихо, что пчела

Ее в безмолвном улье не услышит,

Ни мошка мая, что приют нашла

Внутри цветка, и в полумгле не дышит,

Ни звездный свет, играющий собой,

Входящий в колокольчик голубой.

Шиповник раскрылся под нежной луною,

Я сладко упился медовым вином,

Которое феи вливают волною

В цветочные чаши, сбирая на нем.

Под дерном зеленым, в стенах, и под крышей

Пустынного Замка уснули во мгле

Кроты, землеройки, летучие мыши;

И если разлить то вино по земле,

И если с росою оно задымится,

Им что-то веселое, светлое снится,

О чем-то бормочут они в полусне.

Храните же мирно видения ваши,

Немногие феи столь новые чаши

Приносят, летая при бледной луне.

Мимоза невинной сияла красой,

Питал ее ветер сребристой росой,

И к солнцу она обращала листы,

Чтоб ночью опять погрузиться в мечты.

В прекрасном саду пробудилась от сна,

Как Гений Любви, молодая Весна;

Траву и цветы пробудила для грез,

Заставив забыть их про зимний мороз.

Но в поле, в саду, и в лесу, и у скал,

Никто так о нежной любви не мечтал,

Как лань молодая в полуденный зной,

С Мимозой сродняясь мечтою одной.

Раскрылся подснежник под лаской тепла,

Фиалка от вешних дождей расцвела,

И слился их запах с дыханьем весны,

Как с пеньем сливается рокот струны.

Любовью тюльпан и горчанка зажглись,

И дивный красавец, влюбленный нарцисс,

Расцвел над ручьем и глядит на себя,

Пока не умрет, бесконечно любя;

И ландыш, подобный Наяде лесной,

Он бледен от страсти, он любит весной;

Сквозит из листвы, как любовный привет,

Его колокольчиков трепетный свет,

Опять гиацинт возгордился собой,

Здесь белый, пурпурный, а там голубой,

Его колокольчики тихо звенят,

Те звуки нежней, чем его аромат;

И роза, как нимфа, — восставши от сна,

Роскошную грудь обнажает она,

Снимает покров свой, купаться спешит,

А воздух влюбленный к ней льнет и дрожит;

И лилия светлую чашу взяла

И вверх, как Вакханка, ее подняла,

На ней, как звезда, загорелась роса,

И взор ее глаз устремлен в небеса;

Нарядный жасмин, и анютин глазок,

И с ним туберозы душистый цветок, —

Весною с концов отдаленных земли

Цветы собрались в этот сад и цвели.

Под ласковой тенью зеленых ветвей,

Под искристым светом горячих лучей,

Над гладью изменчивой, гладью речной

Дрожали кувшинки, целуясь с волной;

И лютики пестрой толпой собрались,

И почки цветов на ветвях налились;

А водный певучий поток трепетал

И в тысяче разных оттенков блистал.

Дорожки средь дерна, как змейки, легли,

Извилистой лентой по саду прошли.

Сияя под лаской полдневных лучей,

Теряясь порою средь чащи ветвей.

Кустами на них маргаритки росли

И царские кудри роскошно цвели;

И тихо роняя свои лепестки,

Пурпурные, синие вяли цветки,

И к вечеру искрились в них светляки.

Весь сад точно Райской мечтой озарен;

И так, как ребенок, стряхнувши свой сон,

С улыбкой глядит в колыбели на мать,

Которой отрадно с ним петь и играть.

Цветы, улыбаясь, на небо глядят,

А в небе лучи золотые горят.

И ярко все блещут в полуденный час,

Как блещет при свете лучистый алмаз:

И льют, наклоняясь, они аромат,

И с шепотом ласки друг другу дарят,

Подобно влюбленным, которым вдвоем

Так сладко, что жизнь им является сном.

И только Мимоза, Мимоза одна,

Стоит одинока, безмолвна, грустна;

Пусть глубже, чем все, она любит в тиши

Порывом невинной и чистой души.

Увы, аромата она лишена!

И клонится нежной головкой она,

И жаждет, исполнена тайной мечты,

Того, чего нет у нее, — красоты!

Ласкающий ветер на крыльях своих

Уносит гармонию звуков земных;

И венчики ярких, как звезды, цветков

Блистают окраской своих лепестков;

И бабочек светлых живая семья,

Как полная золотом в море ладья,

Скользит над волнистою гладью травы,

Мелькает, плывет в океане листвы;

Туманы, прильнув на мгновенье к цветам,

Уносятся в высь к голубым небесам,

Цветочный уносят с собой аромат,

Как светлые ангелы в небе скользят;

На смену им снова встают над землей

Туманы, рожденные знойною мглой;

В них ветер слегка пролепечет на миг,

Как ночью лепечет прибрежный тростник;

Мечтает Мимоза в венце из росы;

Меж тем пролетают мгновенья, часы,

Медлительно движется вечера тень,

Как тянутся тучки в безветренный день.

И полночь с лазурных высот снизошла,

Прохлада на мир задремавший легла,

Любовь — в небесах, и покой — на земле,

Отрадней восторги в таинственной мгле.

Всех бабочек, птичек, растенья, зверьков

Баюкает море загадочных снов,

Как в сказке, волна напевает волне,

Их пенья не слышно в ночной тишине.

И только не хочет уснуть соловей, —

Ночь длится, а песня слышней и слышней,

Как будто он гимны слагает луне,

И внемлет Мимоза ему в полусне.

Она, как ребенок, устав от мечты,

Всех прежде печально свернула листы;

В душе ее сонная греза встает,

Себя она ласковой мгле предает,

Ей ночь колыбельную песню поет.

В волшебном саду, чуждом горя и зла,

Богиня, как Ева в Эдеме, была,

И так же цветы устремляли к ней взоры,

Как смотрят на Бога все звездные хоры.

В лице ее дивном была разлита

Небесных таинственных дум красота;

Сравниться не мог с ней изяществом стана

Цветок, что раскрылся на дне океана.

Все утро, весь день и весь вечер она

Цветы оживляла, ясна и нежна;

А в сумерках падали к ней метеоры,

Сплетая блестящие искры в узоры.

Из смертных не знала она никого,

Не знала, что значит греха торжество,

Но утром, под ласкою теплой рассвета

Она трепетала, любовью согрета;

Как будто бы ласковый Дух неземной

Слетал к ней под кровом прохлады ночной,

И днем еще медлил, и к ней наклонялся,

Хоть в свете дневном от нее он скрывался.

Она проходила, — к ней льнула трава,

К которой она прикасалась едва;

И шла она тихо, и тихо дышала,

И страсть, и восторг за собой оставляла.

Как шепот волны средь морских тростников,

Чуть слышен был звук ее легких шагов,

И тенью волос она тотчас стирала

Тот след, что, идя, за собой оставляла.

Как шепот волны средь морских тростников,

Чуть слышен был звук ее легких шагов,

И тенью волос она тотчас стирала

Тот след, что, идя, за собой оставляла.

В волшебном саду преклонялись цветы

При виде такой неземной красоты,

И нежно следили влюбленной толпою

За этой прелестной, воздушной стопою.

Она орошала их светлой водой,

В них яркие искры блистали звездой;

И в их лепестках — с мимолетной красою

Прозрачные капли сверкали росою.

Заботливо нежной рукою своей

Она расправляла цветы меж ветвей,

Ей не были б дети родные милее,

Она не могла бы любить их нежнее.

Всех вредных, грызущих листки червяков,

Всех хищных, тревожащих зелень жучков

Она своей быстрой рукою ловила

И в лес далеко-далеко уносила;

Для них она диких цветов нарвала,

В корзинку насыпала, где их несла:

Хоть вред они жизнью своей приносили,

Но жизнь они чисто, невинно любили.

А пчел, однодневок и всех мотыльков,

Прильнувших к душистым устам лепестков,

Она оставляла, чтоб нежно любили,

Чтоб в этом раю серафимами были.

И к кедру душистому шла на заре,

Там куколки бабочек — в темной коре,

Меж трещин продольных — она оставляла:

В них жизнь молодая тихонько дрожала.

Была ее матерью нежной — весна,

Все лето цветы оживляла она,

И прежде, чем хмурая осень пришла

С листвой золотою, — она умерла!

Промчалось три дня, — все цветы тосковали,

О чем, почему, они сами не знали;

Грустили, и бледность была в них видна,

Как в звездах, когда загорится луна.

А с новой зарею — до слуха Мимозы

Коснулося пенье; в нем слышались слезы;

За гробом вослед провожатые шли,

И плакальщиц стоны звучали вдали.

И с тихой тоской погребального пенья

Сливалося смерти немой дуновенье;

И запах, холодный, тяжелый, сырой,

Из гроба к цветам доносился порой.

И травы, обнявшись тоскливо с цветами,

Алмазными вдруг заблистали слезами;

А ветер рыданья везде разносил:

Их вздохи он в гимн похоронный сложил.

И прежняя пышность цветов увядала,

Как труп той богини, что их оживляла;

Дух тленья в саду омраченном витал,

И даже — кто слез в своей жизни не знал —

И тот бы при виде его задрожал.

Подкралася осень, умчалося лето,

Туманы легли вместо жгучего света,

Хоть солнце полудня сияло порой,

Смеясь над осенней погодой сырой.

И землю остывшую розы, в печали,

Как хлопьями снега, цветами устлали;

И мертвенных лилий, и тусклых бельцов

Виднелись толпы, точно ряд мертвецов.

Индийские травы с живым ароматом

Бледнели в саду, разложеньем объятом,

И с новым осенним томительным днем

Безмолвно роняли листок за листком.

Багровые, темные, листья сухие

Носились по ветру, как духи ночные;

И ветер их свист меж ветвей разносил,

И ужас на зябнущих птиц наводил.

И плевелов зерна в своей колыбели

Проснулись под ветром и вдаль полетели,

Смешались с толпами осенних листов,

И гнили в объятиях мертвых цветов.

Прибрежные травы как будто рыдали,

Как слезы, в ручей лепестки упадали.

Обнявшись, смешавшись в воде голубой,

Носились нестройной, унылой толпой.

Покрылися трупами листьев аллеи,

И мертвые свесились вниз эпомеи,

И блеск средь лазури, как призрак, исчез,

И дождь пролился с потемневших небес.

Всю осень, пока не примчались метели,

Уродливых плевелов стебли жирели;

Усеян был пятнами гнусный их род,

Как жабы спина иль змеиный живот.

Крапива, ворсянка с цикутой пахучей,

Волчцы, белена и репейник колючий —

Тянулись, дышали, как будто сквозь сон,

Их ядом был воздух кругом напоен.

И тут же вблизи разрастались другие,

Как будто в нарывах, как будто гнилые,

Больные растенья, — от имени их

Бежит с отвращением трепетный стих.

Стояли толпой мухоморы, поганки,

И ржавые грузди, опенки, листвянки;

Взрастила их плесень в туманные дни,

Как вестники смерти стояли они.

Их тело кусок за куском отпадало

И воздух дыханьем своим заражало,

И вскоре виднелись одни лишь стволы,

Сырые от влажной, удушливой мглы.

От мертвых цветов, от осенней погоды

В ручье, будто флером, подернулись воды,

И шпажной травы разрасталась семья

С корнями узлистыми, точно змея.

Сильней и сильней поднимались туманы,

Бродили и ширились их караваны,

Рождаясь с зарей, возрастали чумой,

И ночью весь мир был окутан их тьмой.

В час полдня растения искриться стали:

То иней и изморозь ярко блистали;

Как ядом напитаны, ветки тотчас

Мертвели от их ослепительных глаз.

И было тоскливо на сердце Мимозы,

И падали, падали светлые слезы;

Объятые гнетом смертельной тоски,

Прижались друг к другу ее лепестки.

И скоро все листья ее облетели,

Внимая угрюмым напевам метели,

И сок в ней не мог уже искриться вновь,

А капал к корням, точно мертвая кровь.

Зима, опоясана ветром холодным,

Промчалась по горным вершинам бесплодным,

И треск издавали обломки скалы,

Звенели в мороз, как звенят кандалы.

И цепью своей неземного закала

И воды и воздух она оковала;

От сводов полярных, из дальней земли,

Суровые вихри ее принесли.

Последние травы под ветром дрожали,

От ужаса смерти под землю бежали,

И так же исчезли они под землей,

Как призрак бесследный, порою ночной.

В извилистых норах уснули в морозы

Кроты, под корнями умершей Мимозы,

И птицы летели на сучья, на пни,

И вдруг, на лету, замерзали они.

Теплом потянуло. На ветках снежинки

Растаяли, падая вниз, как слезинки;

И снова замерзли в холодные дни,

И кружевом снежным повисли они.

Металася буря, сугробы вздымая

И волком голодным в лесу завывая,

И сучья ломала в порыве своем,

Весь мир засыпая и снегом, и льдом.

И снова весна и умчались морозы;

Но нет уже больше стыдливой Мимозы:

Одни мандрагоры, цикута, волчцы

Восстали, как в склепах встают мертвецы.

Знала ль Мимоза, что скрылась весна

И что сама изменилась она,

Знала ль, что осень с зимою пришла,

Трудно сказать, — но она умерла.

Дивная Нимфа, чьим царством был сад,

Чьим дуновением был аромат,

Верно, грустила, когда не нашла

Формы, где нега стыдливо жила —

Чудная нега любви, красоты

И неземного блаженства мечты.

Но в этом мире суровой борьбы,

Горя, обмана и страха судьбы,

В мире, где мы — только тени от сна,

Где нам познания власть не дана

В мире, где все — только лживый туман, —

Самая смерть есть мираж и обман.

Вечен таинственный, сказочный сад,

Вечно в нем Нимфа живит аромат,

Вечно смеются им вешние дни,

Мы изменяемся, — но не они.

Счастье, любовь, красота — вам привет!

Нет перемены вам, смерти вам нет,

Только бессильны мы вас сохранить.

Рвем вашу тонкую, светлую нить!

О, чудовищность бури! Паруса порвались,

И забились, как ленты, и под вихрем сплелись.

Из туманов угрюмых, как чернеющий гроб.

Вместе с молнией хлынул многоводный потоп.

Напряженные смерчи, как подпоры небес,

Поднимаясь коснулись этих темных завес,

И тяжелое небо так повисло на них,

Что они пошатнулись, и в глубинах морских,

Как в могилах, сокрылись, между волн разошлись,

Точно море под ними опустилося вниз,

И умолкли в их вопле и пучина, и гром,

Только эхо от ветра пронеслося кругом.

А корабль одинокий, как игрушка ветров,

То исчезнет в обрывках грозовых облаков,

То скользнет по обрыву рассеченной волны,

Опускается в пропасть водяной глубины;

В этих водных стремнинах, где страшит тишина,

Пред стеною другая возникает стена,

Как огромная масса дымно-светлых зеркал;

А вверху, свирепее, разъяряется вал,

И бурун, — как подвижный бесконечный погост,

Где смертельное пламя, быстрый хаос из звезд, —

Как вращение лавы, что несется горой, —

И как серные хлопья, ужасающий рой, —

Мчится в бешеной пляске, мчится диким огнем,

Устремляясь за черным и немым кораблем.

Пирамидные глыбы многопенистых вод

Прямо к молнии мчатся и дробят небосвод,

Целым лесом спиралей восходя от зыбей,

Область неба пронзают бледной влагой своей.

Чу! корабль раскололся, он, как дуб, затрещал,

В час когда его ветви буйный вихрь оборвал.

Он разорван, расщеплен грозовою стрелой,

С раздробленною мачтой, весь окутанный мглой,

Он погибель впивает через каждую щель,

В бурном море он видит гробовую постель.

Мертвый остов несется над живою волной,

Точно труп, окруженный, как сплошной пеленой,

Дуновением смерти. Трюм затоплен, и вот

Волны выхода ищут, влага палубу рвет.

И она разломилась от напора воды,

Как от теплого ветра преломляются льды.

Но один еще целен, еще держится дек,

С человеком там тесно мертвый слит человек,

Друг для друга гробницей трупы служат кругом,

Так убитые в бреши кучей спят пред врагом.

Там два тигра, что, в трюме видя влагу зыбей,

В нестерпимости страха гнет порвали цепей

(То, что дало им смелость, в их темнице, внизу,

Здесь велит быть ручным, возвещая грозу);

Уцепившись когтями за поверхность доски,

Тигры жмутся друг к другу, полны смертной тоски.

Это все? Было тихо целых девять недель;

Все равно как бы севши на подводную мель,

Был корабль без движенья, посреди тишины,

На безветренной глади безглагольной волны;

Солнце в полдень — без тени, смертных полное чар,

Даже в лунном сияньи затаился пожар,

И возникли туманы, как свинцовая тьма,

И от этих дыханий зародилась чума,

И, как веред рождает на колосьях земля,

Сон холодный прокрался в экипаж корабля.

Между утром и ночью, трупы в койки вложив,

Мертвых в воду бросали те, кто был еще жив,

Трупы — трупы бросали в глубину, как бы в ров.

И акулы срывали их могильный покров,

И глотали их с тканью этих трупных завес,

Как Евреи глотали дождь из манны с небес.

Моряки умирали, и в тот день, как из туч

Гром прорвался, роняя жгучей молнии луч,

Их лишь семь оставалось. Шесть убило грозой,

Их, как мумии, черной разложив полосой,

А седьмого пронзило в грудь обломком, и он,

На обломке — обломок, был в ветрах вознесен,

И над бездной качался. Это все? У руля

Видно женщину. Небо — лик ее; не земля,

Так прекрасно лишь небо над простором морей,

В свете звездных сияний и закатных огней;

И прекрасный ребенок на коленях ее,

Он во всем выражает восхищенье свое;

Рад он трепету молний, и смеется громам,

Полногласному ветру, полнозвучным ветрам,

Манит тигров, чтоб встали и пришли поскорей,

Между тем как от страха столько ярких лучей

В их глазах, что светлее каждый беглый их взор,

Чем летящий по небу огневой метеор;

Бьется сердце ребенка, не стихает гроза,

Но у матери скорбны и без блеска глаза.

«О, не смейся, мой милый, о, не смейся, шутя,

Лучше спи, успокойся, дорогое дитя,

Сон обманет ту муку, что грозит нам с тобой,

В чем она, я не знаю, но страшусь пред судьбой,

Потому что с тобою будет разный нам путь!

Спи же, спи пред разлукой! Эта бледная грудь,

Что трепещет в испуге, — для тебя колыбель,

Для тебя, мой желанный, в ней приют и постель.

Что есть жизнь, что есть смерть, что есть мы, если в час

Как погибнет корабль, больше нет уже нас?

Как! не видеть тебя, быть без ласки твоей?

После жизни быть тем, чем мы были пред ней?

Этих рук не касаться, не знать этих грез —

Этих губ, этих глаз, этих нежных волос?

И не знать этой речи, что ласкает мне слух,

Всей телесной одежды, одевающей дух,

Что моим был ребенком, был родимым, — и вот,

Погасает, бледнеет, точно радуги свод,

Чьей улыбке была я — вниз упавшим дождем?»

Вот корабль содрогнулся, как разрушенный дом.

Погружается в воду, чтоб уйти навсегда;

Тигры вспрыгнули в страхе, дюйм за дюймом вода

Наползает, как туча, и растет, как гроза.

Коченеют от страха лапы, уши, глаза;

И в груди их внезапно с тяжкой силой возник

Продолжительный, хриплый, потрясающий крик,

Он пронесся по горным пенным долам волны,

И, как эхо, от высей он достиг глубины,

Смешан с хлещущим свистом встречно бьющих дождей.

И влеком ураганом над пространством зыбей:

Он от запада мчался, ураган грозовой,

И к восточному ветру бросил яростный вой,

Поперечным теченьем разделяя объем

Возмущенного вихря с разрешенным дождем;

Как в глуши первобытной, меж деревьев и трав,

На слона, выскользая, нападает удав, —

Как проворный и черный, быстрокрылый баклан, —

Над глухим океаном как другой океан, —

Буря мчится, домчалась вплоть до тех облаков,

Что для мира восстали колоннадой основ,

Опершися на море, вознеслись до небес,

И окутали бурю целым храмом завес;

Но она порвала их, как гремучий ручей

Глыбы скал разрывает, чтобы мчаться звончей:

И огромные тучи раздробились вдали,

Точно камни от храма при трясеньи земли;

Точно пыль от паденья этих тяжких камней,

Тучи в буре распались, разметались по ней;

Из расселины страшной облаков грозовых,

Там где утренний воздух был и ясен и тих.

Точно полчища света, протянулись лучи,

Златоцветны, кристальны, и светло горячи,

Проницательно остры, устремились, и вот

Эти полчища слились у рассветных ворот.

Все растет, все яснее в черной буре пролом,

И пещеры туманов озарились кругом,

И свирепые ветры погружаются в сны,

Убаюканы качкой монотонной волны

И продольным сияньем колыбельных зыбей;

А вверху, разгораясь в яркой славе своей,

Златоцветным туманом, еще страшный на вид,

Сумрак туч отшумевших блеском солнца горит.

Волны, скучившись, видят высоко над собой

Углубленный, спокойный, свод небес голубой,

И, как страсти, пожаром запылавши в крови.

Утихают пред взором светлоликой Любви,

Так, увидевши ясный голубой небосвод,

Легкой зыбью трепещет успокоенность вод.

Смотрят Анды и Атлас, — между ними, светла,

Темно-синяя влага протянулась, легла,

Острова, и утесы, тени чаек морских,

Все воздушно и нежно, мир как будто притих.

Мир воды чуть трепещет. Где ж корабль? На волне,

Где он в водном провале медлит, точно во сне,

Тигр — в чудовищной схватке с водяною змеей,

Пар и пена от стычки, взрыв родя над водой.

Сонмом радуг пятнают светлый воздух, и в плеск

Вмешан звук от хрустенья, сильны кости, но треск

В них рождают объятья смертоносной змеи,

Развернувшей все звенья и сплетенья свои,

И шипение крови, из змеиных боков,

Что под лапами тигра брызжет в пену валов,

Слито с свистом и всплеском, — точно страшный снаряд

Влагу с ветром бросает и вперед и назад,

Их как жерновом мелет, превращая их в звук,

Что ползет сколопендрой в океане вокруг.

Голубая акула в голубой глубине

В ожиданьи застыла, медлит словно во сне,

Плавники распростерла, победителя ждет,

Как немая гробница в неподвижности вод.

И, увидевши тигра в бездне вод, как в гробу,

Брат его поспешает встретить ту же судьбу.

Приближается шлюпка, и двенадцать гребцов

Острый киль устремляют меж соленых валов.

Дула к тигру направив, три стрелка у кормы,

Целят, выстрелы громки, и из вспыхнувшей тьмы

Пули вынеслись метко тигру в крепкую грудь,

И он должен во влаге беспробудно уснуть.

Под кипучей волною чуть концом шевеля,

Лишь обломок остался от того корабля,

Погружается в бездну, вот почти не видать,

Но за это спасенье побледневшая мать

Ухватилась упорно цепкой левой рукой,

И красавца-ребенка поднимает в другой.

Смерть, Надежда, и Ужас, Красота, и Любовь,

Реют, слившись над нею, разделяются вновь,

Блещут ярким испугом в исступленных глазах,

И горят метеором вкруг нее на волнах,

А ребенок смеется, как смеялась волна,

Перед тем как проснулась под грозой глубина.

Океан и ребенок друг на друга глядят,

И загадкой исполнен этот радостный взгляд.

Прохладу дождей, и с ручьев и с морей.

Я несу истомленным цветам.

В удушливый день мимолетную тень

Я даю задремавшим листам.

Живую росу на крылах я несу,

Пробуждаю ей почки от сна,

Меж тем как легли они к груди земли,

Пока пляшет вкруг солнца она.

Бичующий град моей дланью подъят,

Я под гром, как цепом, молочу.

Белеет вокруг зеленеющий луг,

Брызнет дождь — и опять я молчу.

В горах с высоты сею снег на хребты,

И гигантские сосны дрожат;

Всю ночь на снегах я покоюсь в мечтах,

И с грозой обнимаюсь, как брат.

На башне моей, средь воздушных зыбей,

Блещет молнии пламенный щит,

И скованный гром ворчит пред дождем,

То умолкнет, то вновь зарычит;

Над гладью земной, над морской глубиной,

Я плыву в нежном пурпуре дня,

И молний полет все вперед и вперед

Увлекает, как кормчий, меня;

Над цепью холмов, над семьей ручейков,

Над пространством озер и полей,

Мой кормчий спешит, и спешит, и бежит,

Разжигает порывы огней,

Под небом родным улыбаюсь я с ним,

И внимаю потокам дождей.

Кровавый восход, вырастая, плывет,

Возродитель земли и воды,

Горит его взор, как ночной метеор, —

Гаснет свет предрассветной звезды;

На спину ко мне он вспрыгнет весь в огне,

И расширятся крылья его:

На камни скалы так садятся орлы,

Затаивши в груди торжество.

А в час как закат свой багряный наряд

Простирает над сонною мглой,

И в светлый туман разодет океан,

И повсюду любовь и покой,

Я крылья сверну, и как голубь усну,

Высоко, высоко над землей.

В венце из огня нежит дева меня,

Что у смертных зовется луной,

Проходит она по извивам руна,

Что взлелеяно влагой ночной;

Чуть слышны шаги той незримой ноги,

Только ангелам внятны они,

От этих шагов сквозь раздвинутый кров

Многозвездные смотрят огни;

Я с ними горю, и смеюсь, и смотрю,

Как они, точно пчелы, кишат,

Вперяю в них взор, раздвигаю шатер,

Золотистые роем спешат,

Озера, моря, их лучами горя,

Как обломки лазури лежат.

Трон солнца свяжу, и огнем окружу,

И как жемчуг я вьюсь над луной;

Вулканы дрожат, звезды гаснуть спешат,

Увидавши мой стяг боевой.

От мыса на мыс, то к высотам, то вниз,

Над пучиной кипучих морей,

Как мост протянусь, и на горы опрусь,

Как преграда для жгучих лучей.

Сквозь радуги свод прохожу я вперед,

С ураганом, со снегом, с огнем,

То арка побед, что в изменчивый цвет

Разукрашена пышно кругом,

Лучи сплетены, горячи и нежны,

И смеется земля под дождем.

Из вод на земле я рождаюсь во мгле,

Я кормилицей небо зову,

Таюсь в берегах и в шумящих волнах,

Изменяюсь, но вечно живу.

И стихнет ли гром, и нигде ни пятном

Не запятнан небесный шатер,

И ветры скорей, вместе с роем лучей,

Воздвигают лазурный собор, —

Я молча смеюсь, в саркофаге таюсь,

Поднимаюсь из пропасти бурь,

Как призрак ночной, промелькну белизной,

И опять разрушаю лазурь.

Пенья дух чудесный,

Ты не птичка, нет!

С высоты небесной,

Где лазурь и свет,

Ты песней неземной на землю шлешь привет!

Тучкою огнистой

К небесам ты льнешь,

И в лазури чистой

Звук за звуком льешь.

И с песней в высь летишь, и, в высь летя, поешь.

В блеске золотистом

Гаснущего дня,

В облаке лучистом,

В море из огня

Резвишься ты, как дух, порхая и звеня.

Бледный вечер, тая,

Вкруг тебя дрожит;

Как звезда, блистая,

Днем свой лик таит,

Так в небе ты незрим, но песнь твоя звучит.

Гимн твой серебристый —

Как звезды привет:

Блещет день лучистый,

Меркнет звездный свет;

С земли не видно нам, горит она иль нет.

Небеса с землею

Звуками полны;

Так порой ночною

Вспыхнет луч луны, —

Вмиг ласкою его поля озарены.

Кто ты, дух чудесный?

Кто тебя нежней?

Радуги небесной

Красота — бледней,

Чем лучезарный дождь мелодии твоей.

Так поэт, плененный

Блеском светлых дум,

Песней отдаленной

Будит чуткий ум,

И мир ему дарит рукоплесканий шум:

Так прекрасной девы, —

Точно в полусне, —

Сладкие напевы

Льются в тишине;

В них — красота любви, в них — светлый гимн весне:

Так в лесу росистом

В час ночной — светляк

Блеском золотистым

Рассекает мрак,

Невидимый горит цветов и трав маяк:

Так, в саду, блистая,

Розы в полдень спят;

Ветерку внимая,

Дышат и дрожат;

Роняя лепестки, льют нежный аромат:

Солнца отблеск чудный,

Вешний цвет ветвей,

Дождик изумрудный

С музыкой своей, —

Бледнеет в мире все пред песнею твоей:

Музыки небесной

Тайну нам открой,

Птичка, дух чудесный,

Я молю с тоской,

Я не слыхал нигде гармонии такой.

Хоры Гименея

Нам дарят привет;

Пред тобой бледнее,

Меркнет этот свет;

Мы чувствуем душой, что в них чего-то нет.

Где родник кипучий

Песен золотых?

Волны или тучи

Нашептали их?

Иль ты сама любовь? Иль чужд ты мук земных?

В переливах ясных,

Что звенят вокруг,

Лишь восторгов страстных

Слышен яркий звук,

Любя, не знаешь ты любовных горьких мук.

Тайну смерти мрачной

Верно понял ты,

Оттого с прозрачной

Светлой высоты

Нам, смертным, шлешь свой гимн кристальной чистоты.

Жизнь мы полной чашей

Пьем, пока — весна;

Но в улыбке нашей

Искра слез видна,

Те песни любим мы, в которых грусть слышна.

Но когда б печали

К нам толпой не шли, —

Если б рай нам дали

Пасынкам земли, —

Мы в радости с тобой сравняться б не могли.

Музыки нежнее,

Льющейся водой, —

Глубже и полнее

Мудрости земной,—

Та песнь, с которой ты несешься в мир иной.

Если б песни ясной

Часть я взял себе,

Лился б гимн прекрасный

Людям в их борьбе:

Мне б целый мир внимал, как внемлю я тебе!

Прославленный народ взмахнул опять

Молниеносный бич всех стран: Свобода

Спешит, от сердца к сердцу, воссиять

Средь городов испанского народа.

Стряхнув с себя тоску, моя душа

Вся воскрылилась песнопеньем,

Живет возвышенным волненьем.

Как молодой орел, упившись отдаленьем,

На жертву падает спеша.

Спешит к стихам, несется в буре духа.

В далеком небе славы, — а за ним,

Сопутствуем сияньем огневым,

Усладой неожиданной для слуха.

Тот голос, что глубинами храним,

Возник, звучат слова, и я внимаю им.

Зарделось Солнце с ясною Луною:

И брызги звезд из бездны пустоты

Низверглись в небо. Вся дыша весною,

Прекрасный остров мира, сон мечты,

Земля возникла в воздухе безгласном:

Но эта дивная звезда

Была лишь хаос и беда,

Ты не была еще, ты не была тогда:

Но, распален огнем ужасным,

Зажегся дух зверей, и рыб, и птиц,

И этим всем чужда была пощада,

Враждой кишела дикая громада,

Была война, без меры, без границ:

Со зверем — зверь, для всех борьба — услада,

И в сердце всех существ был грозный рокот ада.

И человек, лик царственный, тогда

Взрастил под троном Солнца поколенья:

Дворцы и пирамиды, города

И тюрьмы, для несчетного волненья,

Служили тем, чем глушь лесов — волкам.

Все это множество людское,

Свирепо грубое, слепое,

Толпилось без тебя, как волны в диком бое:

И, наклонившись к городам,

Нависла гневной тучей Тирания,

С ней рядом села идолом чума,

Под тенью крыл ее сгустилась тьма,

Сошлись толпы рабов, стада людские,

И в деспотах, в святошах — смерть сама

Проказою зажглась для сердца и ума.

Пространства мысов, гор, подобных тучам,

И острова, и синий цвет волны,

Вся Греция согрета солнцем жгучим,

Глядящим с благосклонной вышины:

В пещерах здесь пророческие звуки.

В пустыне девственной блестят,

Под ветром нежно шелестят

Олива кроткая, хлеба, и виноград,

Людские их не знали руки;

И, как цветы под влагою морской,

Как мысль ребенка, призрак мысли зрелой,

Как новый день, в отшедшем онемелый,

Скрывались сны ваяния толпой

В Паросских глыбах, в их дремоте белой,

И мудрость мыслила, стих лепетал, несмелый.

В стране Эгейской встали, точно сон,

Афины: лик их сказочный украшен

Сиянием сверкающих колонн

И серебром воздушно легких башен:

Им пол океанийские цветы,

Им небо служит светлым сводом:

И дышат вихри перед входом,

Они летят из туч со вновь рожденным годом.

О, дивный сон! О, блеск мечты!

Но, укрепившись в воле человека,

Как на горе алмазной вознесен,

Он этим самым — лучший яркий сон;

Явилась Ты, и, светлою от века,

Твоим созданьем, стройно окружен

Толпою мраморной оракул твой и трон.

И лик Афин трепещет, искаженный,

На зыби вод — немой реки Времен,

Недвижный, и, однако, возмущенный,

Дрожит, но никогда не гаснет он.

Твои певцы и мудрецы, от гнева,

В пещерах прошлого, как гром,

Гремят с бушующим дождем,

Насилие и Ложь молчат, дрожат кругом:

И слышен звонкий вскрик напева,

Крик радости пред торжеством чудес

Летит туда, куда и Ожиданье

Не смело заносить свое мечтанье!

Единым солнцем дышит свод небес;

Единый дух рождает мирозданье;

И лишь в стенах Афин — твой свет для мглы страданья.

И Рим возник, и от груди твоей

Он, как волчонок от груди Менады,

Пил молоко величья много дней,

Хоть дочь твоя желала той услады;

Любовию твоей освящены,

Вставали здесь толпой бесстрастной

Деянья честности ужасной,

И жил Камилл, погас Атилий смертью ясной.

Но чуть до строгой белизны

Твоих одежд, пятном, коснулись слезы

И куплен был Капитолийский трон,

Ты отошла от деспотов, как сон;

И встал один тиран, как гнет угрозы,

И замер Ионийской песни стон,

И Палатин вздохнул, тебя лишился он.

И в долах Гирканийского предела,

В Арктических краях, где все мертво,

На островах далеких, ты скорбела

О гибели влиянья твоего,

Учила звукам скорби волны, горы,

И урны льдяные Наяд

Печальным эхом говорят,

Что человек посмел забыть твой светлый взгляд.

Да, ты не преклоняла взоры

Ни к сновиденьям скальдов, ни к мечте

Друидов спящих. Что же это было,

Что вдруг твои все слезы осушило,

И разметались в дикой красоте

Распущенные волосы? Уныло

Встал Иудейский змей, земля была — могила.

И тысячу как бы несчетных лет

Земля тебе кричала: «Где ты, Солнце?»

И наконец упал твой слабый свет

На лик Альфреда, мудрого Саксонца:

И множество воинственных бойниц

В святой Италии восстали,

И гневным взором заблистали,

На деспотов, ханжей — взметнули силу стали;

И точно стая хищных птиц,

Они разбились вкруг оплотов гордых,

А между тем при ласковом огне,

В сердцах людей, в глубокой глубине,

Возникла песнь в ликующих аккордах;

И вечное Искусство, в дивном сне,

Виденья вознесло на творческой волне.

Ты, быстрая! Быстрей Луны в лазури!

Ты, страх волков, что оскверняют мир!

Ты гонишь Тьму, как Солнце — сумрак бури,

Ты будишь ум, как звон стозвучных лир.

Восточный день! Сиянье звездных лилий!

Прозревший Лютер ухватил

Рассвет живых твоих светил,

Копьем свинцовым он народы пробудил,

В оцепенелой их могиле:

Тебя поют Английские певцы,

Чья не иссякнет музыка живая,

Хотя она течет не уставая,

Неся свой рокот в мир, во все концы;

И близ Мильтона ты прошла немая,

А он смотрел, как дух, ночь слепоты пронзая.

Толпа часов и торопливых лет,

Как бы на высоте горы огромной,

Вперяла взор в медлительный рассвет,

Росла громадой тесною и темной,

Крича: «Свобода!» В сумраке глухом

Негодованье закричало,

На крик тот Жалость отвечала,

И побледнела Смерть, и притупила жало.

И как в сияньи золотом

Восходит солнце, так, огнем одета,

Явилась ты, во всей красе своей,

Гоня врагов, как дымный ряд теней,

Из края в край; и мнилось, блеск рассвета

Встал в полночь между западных зыбей:

Все вздрогнули, дивясь огню твоих очей.

О, рай земной! Скажи, какая чара,

Как саваном, тебя закрыла вновь?

Твой свет зарделся заревом пожара,

В него столетья гнета влили кровь;

Но нежность звезд твоих была сильнее.

Для вакханалии своей,

Сошлась, в свирепости страстей,

Вкруг Франции, толпа тиранов и ханжей.

Но, гордой силой пламенея,

Один из них сильней, чем все они,

Насильник над владеньями твоими,

Скрутил их всех, и небо скрылось в дыме,

Слились войска с войсками, как огни.

Средь мертвых он теперь, задавлен ими,

Но он страшит владык тенями роковыми.

Спит Англия: ее зовут давно;

Испания взывает ныне к сонной;

Так Этну, рушив льдяное звено,

Везувий пробуждает раскаленный:

И сонмы Эолийских островов,

От Питекузы до Пелора,

Кричат стогласностию хора:

Светильники небес, погасните для взора!

Как призрак — нить ее оков,

Они сейчас исчезнут паутиной;

Испания была в стальных цепях,

Лишь доблесть — их преобразила в прах.

Два блеска, близнецы судьбы единой!

Запечатлейте в западных сердцах

Все, что вы сделали, что мыслили в веках.

Арминия нетленная гробница,

Отдай нам призрак, замкнутый в тебе,

Чтоб наша им украсилась бойница,

Как знаменем в бестрепетной борьбе:

Вино ума, с игрою переливной,

Германия угнетена,

Но им еще оживлена.

Что ж мы колеблемся? Уж вольная она!

Ты, Рай утраченный, но дивный,

Цветущая пустыня! Царство снов!

Святилище, где ласковы и строги

Минувшего не умирают боги!

Ты, остров средь смятения веков,

Италия! Смети зверей с дороги,

Что смели превратить твои дворцы в берлоги.

О, если б все свободные — в пыли

Втоптали имя Деспота победно!

Чтоб ветерки легчайшие могли

Как след змеи стереть его бесследно!

И чтоб над ним сомкнулся плотный прах!

Гласит оракул вам: внемлите,

Победный меч свой поднимите,

И, узел гордиев, то слово разрубите.

Оно лишь тень, оно лишь страх,

Но перед ним, как слитная громада, —

Бичи и топоры, — и жизнь людей

Заражена им в сущности своей,

Тот звук исполнен смрадным духом яда;

Не откажись, и по свершеньи дней

Упорного червя сотри пятой своей.

О, если бы победно возблистали

Все мудрые, тесня исчадий лжи.

И к демонам, в глубокий ад прогнали

Позорное название Ханжи,

Что давит помышления людские;

Чтобы склонился ум людей

Лишь пред судом души своей,

Или перед лучом неведомых огней!

О, если б все слова, — какие

Лишь затемняют помыслы, чей свет

Им жизнь дает, — расстались с этой мглою,

С прикрасой масок, с чуждой мишурою.

В чем их огня и их улыбки нет, —

Предстали, вспыхнув яркой наготою,

Перед своим Творцом, покорною толпою!

Кем человек премудро научен

Все побеждать меж смертью и рожденьем,

Владыкой Жизни тем соделан он.

И тщетно все! Над собственным хотеньем

Тирана добровольно он вознес.

Что в том, что целым миллионам

Земля, по творческим законам,

Ниспосылает жизнь, родит цветы по склонам?

Что в том, что в свете жгучих грез

Искусство, возносясь пред трон Природы,

Кричит великой матери своей:

«Отдай мне высь и бездну!» Что нам в ней?

Что в них? Растут бесчисленные годы, —

Растет и жажда, боль, тоска людей,

Богатство гнет нужду и топчет для затей.

Приди же Ты, но из глухой пещеры

Глубокой человеческой души,

Денницей в наши сумрачные сферы,

Веди с собою Мудрость. О, спеши!

Я слышу взмах воздушной колесницы,

Она спешит среди огней?

И вы спешите вместе с ней,

Властители ума, судить неправду дней?

Любовь слепая, свет зарницы,

И Правосудье, и Мечта о днях,

Что будут, и Завет того, что было?

Свобода! Если б ты их всех забыла,

Жила б Свободой лишь в своих лучах!

Когда б в слезах твоя взрастала сила,

Слезами кровными тебя бы мысль купила!

Напев сдержал размерный голос свой,

И дух его отдвинулся к глубинам;

Так дикий лебедь, в туче грозовой,

Взлетя к заре размахом лебединым,

Пронзен стрелою, падает стремглав

Из светлой выси отдаленья,

И гулок шум его паденья;

И как завесы туч, дав ливням их рожденье.

Как светоч, утро увидав,

Как однодневка, с вечером кончаясь,

Напев мой, изменяя, смолк во мне.

Мой гимн бессильно замер в тишине,

И, откликами эхо замыкаясь,

Исчез великий голос в глубине,

Пловец был здесь, меж волн, теперь он там, на дне.

Я ласк твоих страшусь, как горьких мук

Но ты меня не бойся, нежный друг, —

Так глубока души моей печаль,

Что огорчить тебя мне было б жаль.

Мне страшен каждый вздох твой, каждый звук

Но ты меня не бойся, нежный друг.

О, верь мне, я тебя не погублю,

Тебя я, как мечту, как сон, люблю.

Аретуза проснулась,

На снегах улыбнулась,

Между Акрокераунских гор,

С облаков и утесов,

Точно стадо с откосов,

Устремила потоки в простор.

По скалам они льются,

Ее кудри мятутся,

Точно радуга, вьются за ней;

И зеленые краски

Возникают, как в сказке.

Все на запад идя, меж огней:

И скользит она, с пеньем,

По стремнине, теченьем,

Точно лепет воздушного сна,

И Земля ее любит,

Ее Небо голубит,

К светлым безднам нисходит она.

Тут Алфей, бурно смелый

В ледниках поседелый,

Взяв трезубец, им скалы рассек:

И утесы раскрылись,

В Эриманте родились,

Вместе с дрожью, течения рек.

Южный ветер, столь бурный,

Что скрывал он за урной

Молчаливо дремавших снегов,

Гром, и туч караваны,

Огневые вулканы

Разомкнули засов родников:

Кудри Бога Речного

Потухали, и снова

Зрелись вдоль водопадных стремнин,

Он за Нимфой блестящей

Мчался влагой кипящей,

До окраин Дорийских глубин.

«Скрой меня! Умоляю!

Как спастись мне, не знаю!

Он волос уж коснулся моих!»

Океан взволновался,

И в глубинах разъялся,

Дал приют ей в волнах голубых.

Дочь Земли, белизною

Промелькнув под волною,

Вмиг достигла, как луч, глубины,

Ее воды — за нею,

Легкой влагой своею

Не меняя соленой волны:

Точно темное чудо,

На полях изумруда,

Устремился за нею Алфей, —

Как орел, весь могильный,

За голубкой бессильной,

Между облачных бурных зыбей.

Миновавши чертоги,

Где Подводные Боги

На жемчужных престолах сидят; —

Где в лесах из кораллов,

Между влажных кристаллов,

Самоцветные камни блестят; —

Меж сияний неясных,

Что в потоках бесстрастных

Ткань плетут из лучей цветовых; —

Миновавши пещеры,

Там где волны, без меры,

Дышат зеленью мраков лесных; —

Рыбу-меч миновавши,

И акул обогнавши,

Под густой океанской волной,

Беглецы проносились,

И в утесах явились,

В край домчавшись Дорийский, родной.

И стекают со звоном,

Вдоль по Эннским уклонам,

Там где греется утро в лучах, —

Как два друга, что руки,

После долгой разлуки,

Протянули в горячих слезах.

Утром, с горных постелей,

Из своих колыбелей,

К скатам двойственный мчится поток,

В полдень, быстрой волною,

Реет чащей лесною,

И в лугах, где цветет Златоок;

Ночью, в ясности цельной,

В бездне спит колыбельной,

Под холмом Ортигийским, их свет:

Так два духа в лазури

Спят без страсти, без бури,

Есть любовь в них, но жизни в них нет.

Священная Богиня, Мать Земля,

Богам и людям давшая рожденье.

Вскормившая зверей, листы, растенья,

Склонись ко мне, моей мольбе внемля,

Низлей свое влиянье на равнину,

На собственное чадо, Прозерпину.

Ты нежишь неподросшие цветы,

Питая их вечернею росою,

Пока они, дыханьем и красою,

Не достигают высшей красоты,

Низлей свое влиянье на равнину,

На собственное чадо, Прозерпину.

Бессонные Часы, когда я предан сну,

Под звездным пологом ко мне свой лик склоняют.

Скрывая от меня широкую луну,

От сонных глаз моих виденья отгоняют, —

Когда ж их Мать, Заря, им скажет: «Кончен сон.

Луна и сны ушли», — я ими пробужден.

Тогда я, встав, иду средь легкого тумана,

Всхожу на Небеса, над царством волн и гор,

Оставив свой покров на пене океана;

За мной горит огнем весь облачный простор,

Моим присутствием наполнены пещеры,

Зеленая земля мной счастлива без меры.

Мой каждый луч — стрела, и ей убит обман,

Который любит ночь, всегда дрожит рассвета:

Все, дух чей зло творит, чья мысль — враждебный стан,

Бегут моих лучей, и яркой силой света

Все добрые умы спешат себе помочь,

Блаженствуют, пока не огорчит их ночь.

Я сонмы облаков и радуги лелею,

Все многоцветные воздушные цветы;

Луна и гроздья звезд небесностью моею

Окутаны кругом, как чарой красоты;

И все, что светится на Небе, над Землею,

Часть красоты одной, рожденной в мире мною.

Дойдя в полдневный час до верхней вышины,

Вздохнувши, я иду стезею нисхожденья,

Туда, к Атлантике, ко мгле ее волны;

И облака скорбят, темнеют от мученья;

И чтоб утешить их — что может быть нежней?

Я им улыбку шлю от западных зыбей.

Я око яркое законченной Вселенной,

Что мной глядя — себя божественною зрит;

Все, в чем гармония, с игрою переменной,

Пророчества, и стих, все в мире мной горит,

Все врачевания мою лелеют славу,

Победа и хвала мне надлежат по праву.

Из лесов и с утесов

Мы спешим, мы спешим,

С островов и откосов,

Где простор водяной недвижим,

Услажденный моею свирелью.

Ветер в густых камышах,

Пчела над цветочною кущей,

Птички близь мирты, в кустах,

Цикада на липе цветущей,

И ящериц семьи, сокрыты травой,

Внимали, молчали, как Тмол вековой,

Услаждаясь моею свирелью.

И спокойно, без звона,

Зыбь Пенея текла,

И в тени Пелиона

Вся во мраке Темпея была,

Услаждаясь моею свирелью.

Нимфы лесов и ручьев,

Сатиры, Силены, Сильваны,

Медля на глади лугов,

Близь впадин, где дремлют туманы,

Внимали, был каждый любовью смущен,

Молчали, как ты замолчал, Аполлон,

Услаждаясь моею свирелью.

Я им пел о Твореньи,

Пел о пляске миров.

О Любви, о Рожденьи,

И о Смерти, о тайнах богов,

И запел о другом я свирелью.

Пел, как я к деве приник.

Спеша по равнине Менала.

Обнял же только тростник,

О, боги, о, люди, как мало,

Как мало нам счастья в обмане страстей,

Все плакали, плачьте печали моей,

Услаждаясь моею свирелью.

Приснилось мне, что я один блуждал,

И вдруг зима сменилася весною,

Душистый запах сердце услаждал,

Играл ручей певучею волною,

И ветер что-то зарослям шептал;

Мерцая изумрудной пеленою,

Они едва касались нежных струй,

Спешили дать им беглый поцелуй.

Цветы сплетались, точно в пестром свитке,

Фиалка, анемона, златоок,

Росли и вновь росли они в избытке,

Гляделись колокольчики в поток,

И буквица теснилась к маргаритке,

И стройно встал застенчивый цветок,

Что плачет над водой от сладкой муки,

Заслыша утра вздох — родные звуки.

Качался опьяненный тонкий хмель,

Как изгородь, раскинулся шиповник,

Над вишневым цветком кружился шмель,

Шептались боярышник и терновник,

И ветер пел звучнее, чем свирель, —

Их ласковый невидимый садовник;

Цветы блистали призрачным огнем,

Светлей всего, что можно видеть днем.

И ближе, вплоть у самой влаги зыбкой,

Скользившей и качавшейся едва,

Кувшинки раскрывалися с улыбкой,

Речной глазок, и шпажная трава,

Обнялся дуб зеленый с ивой гибкой,

Смешалась их влюбленная листва,

И лилии своею белизною

Как будто им светили над волною.

Мне чудилось, что я связал букет

Из этих изумрудных привидений,

И жил, дышал обманчивый их цвет,

Менялись краски призрачных растений,

Питомцев — отошедших прошлых лет,

Любимцев — ускользающих Мгновений.

Вдруг сердце сжалось чувством пустоты:

Кому отдам я лучшие цветы?

Ты весь — крылатое стремленье,

Сдержи свой огненный полет,

К тебе крадется Привиденье, —

Уж ночь идет!

Как чудно светел мир надзвездный,

Как нежно ветер там поет,

Но нам нельзя скользить над бездной, —

Уж ночь идет!

Бессмертны звезды и красивы,

Мне не страшна ночная тень,

В моей груди — любви призывы, —

И в этом яркий день!

Ко мне луна преклонит взоры,

Она разгонит мрак и тень,

И золотые метеоры

Зажгут средь ночи день!

А если встанут дети бури,

И грянет град, и дождь польет?

Смотри, как дрогнул свод лазури, —

То ночь идет!

Ты слышишь вопли урагана?

Как будто мир кончины ждет,

Как будто гибнет средь тумана, —

То ночь идет!

Я слышу звуков сочетанье,

Я вижу свет, — и тает тень,

Во мне — покой, кругом — сиянье.

И ночь, как яркий день:

А ты, когда землей упорно

Владеет тьма, тупая лень,

Смотри, как я всхожу проворно,

Как там светла ступень!

В глухой тиши уединенья

Возносит призрачный убор

Сосны гигантской привиденье

Среди Альпийских гор;

И если вихорь утомленный

К сосне преклонит смутный взор,

Он снова мчится, возрожденный,

Среди Альпийских гор!

Когда дневной замолкнет ропот,

Тогда встает в болотах тень,

И путник слышит нежный шепот, —

И ночь как яркий день;

Своей любви первоначальной

Он видит искристую тень.

И пробуждается, печальный, —

И ночь светла, как день!

Я видел город, вырытый из праха;

Я слышал, как осенних листьев рой

Шептался, точно духи, в звуках страха;

И гул Горы мне слышался порой,

Среди руин, с их легкой мглой;

Вещательных громов дышала сила,

Мой дух вниманьем был заворожен;

Я чувствовал, Земля мне говорила —

Я чувствовал, не слышал: меж колонн

Простор морской сиял, как сон,

Гладь света между двух Небес лазури:

Кругом — гробницы, полные мечты,

Здесь Время не промчалось дикой бурей

И, Смерть щадя, не посылало фурий;

Здесь четки все воздушные черты,

Как четки сны скульптурной красоты;

И каменные стройные сплетенья

Сосны, плюща и мирты, над стеной,

Как бы листы в одежде снеговой,

Казалось, оставались без движенья

Лишь оттого, что, светлый и немой,

Висел над ними воздух, как веленья

Какой-то Власти над моей душой.

И ветры нежные, из дали,

Кружась, легко носиться стали,

И острый дух горы, с ним Эолийский звук:

И где качается лениво,

В пределах Байского залива,

Зеленая вода, дрожа, дыша вокруг,

Подводные цветы в пурпуровых пещерах

Колебля нежною волной,

Как воздух чуть дрожит, дыша в безбурных сферах

Над Эолийскою страной,

Меня, как Ангела, волненье

Помчало в той ладье, бегущей без следа,

Что никакое дуновенье

Не опрокинет никогда;

Я плыл бестрепетно туда,

Где дух бессмертный вдохновенья,

Неистощимых полный сил,

Струится от немых могил

Царей умерших Песнопенья.

Темнил Аорн тенистый, над рулем,

Эфир горизонтальный; далью ясной

Был окружен Элизиум прекрасный,

Крутилась пена в вихре снеговом,

Скрывая воду быстрой белизною,

А от горы Тифейской, Инарим,

Поднялся пар блестящей пеленою,

Лучом пронизан огневым,

Как знамя сказочной дружины;

И громче, громче все, в безмерности морской,

Пророчеством своим будя от сна глубины,

Светло звучит напев над бездной голубой,

Я схвачен — он во мне — да будет он судьбой!

Неаполь! Сердце всех людей, нагое

Под ярким оком ласковых небес!

Ты заставляешь быть в немом покое

Волну и воздух — сном твоих чудес,

И дышит свет, и мрак исчез.

Столица обездоленного Рая,

Ты лишь вчера, так поздно, возвращен!

Алтарь прекрасный, на тебе живая —

Без крови жертва: весь цветочный, сон

Любви Победой принесен!

Ты раньше был, быть перестал свободным,

Теперь навек ты будешь с волей сродным,

Коль в Правде, в Справедливости есть свет, —

Привет, привет, привет!

Гигантов юных поколенье,

Ты встало, полное стремленья,

Над стонущей землей, в блистательной броне!

В тебе последняя защита

От тех, чье сердце ядовито,

Кто силой сеет тьму в прекрасном Божьем дне!

Взмахни ж копье свое смелее,

Перед врагами не робея,

Пусть вход у сотни врат их тесной мглой одет!

Пускай они придут скорее!

Привет, привет, привет!

Что в том, что Киммерийские Бандиты

Сомкнулись на Свободу и тебя?

В твоем щите слепцам лучи открыты,

Как в зеркале, и, жизнь свою губя,

Враг обращает на себя

Свой острый меч: ошибка Актеона!

Им смерть грозит от собственных собак.

Будь страхом им, как зверю — звуки гона,

Будь Василиском царственным, чтоб враг

Погиб от глаз твоих. Вот так!

Гляди: когда в глаза врагу взирают,

Рабы дрожат, свободные крепчают:

Коль в Правде, в Справедливости есть свет,

Ты победишь! — Привет!

Сорви с божественной Свободы,

С заветных алтарей Природы,

Прикрасы лживые; всю мишуру — долой:

И над унылым Разрушеньем,

Над побежденным Заблужденьем,

Встань царственно: твой враг да вздрогнет пред тобой!

И всех сравняй своим законом,

И всем вещай крылатым звоном

Святую истину, слова, где дышит свет:

Будь праздником весны зеленым,

Всегда живым! — Привет!

Ты слышишь, из Испании, стогласный,

Из края в край стремится стройный хор?

От острова Цирцеи, нежно ясной,

Италия, вплоть до Альпийских гор,

К тебе свой обратила взор!

Венеция, где вместо улиц — волны,

Смеется, в светлый спрятавшись туман.

И Генуя, вдова, в тоске безмолвной,

Чуть шепчет: «Где же Дория?» Милан,

Что был так долго в жертву дан

Ехидне, наконец своей пятою

Ее стереть замыслил. Все — с тобою,

Твердят: коль в Справедливости есть свет,

Ты победишь! — Привет!

Меж городов Эдем прекрасный,

Флоренция, с улыбкой ясной,

Среди красот своих Свободы жадно ждет!

И Рим с очей надежды звездной

Клобук срывает бесполезный.

Власть прошлого теперь как бывший сон живет:

И чтобы приз теперь был верен,

Что при Филиппах был потерян,

Для состязания уже готов атлет:

И может быть Обман не смерян,

Еще велик! — Привет!

Вы слышите, как Формы Земнородных

Идут на вечно дышащих Богов?

И шум, и мрак от тысяч бурь холодных

Кипит среди нагорных облаков,

Где недоступный их покров?

Вы видите блестящие знамена,

На них надменность варварских эмблем?

Железным светом, звуком рева, стона

Оделся безмятежный наш Эдем,

Что прежде был так тих и нем.

От Севера идут к нам легионы

Бандитов, точно Хаос вековой:

Орды, им беззаконие — законы;

С Альпийских гор сойдя на наши склоны,

Они, как волки, жадною толпой,

Ежеминутный поднимают вой,

Они стирают отблеск старой славы,

И втаптывают наши зданья в прах,

Труп Красоты, сияющий в цветах,

Когтями рвут для мерзостной забавы, —

Они идут! И всюду, на лугах,

В полях — пожар, горят колосья, травы,

И кровь людей на грубых их ногах!

О, Дух Любви, о, Дух великий!

Ты нежно правишь, светлоликий.

Всем тем, в чем дышит жизнь в Италии святой;

Ты дал ей ширь, леса, и скалы,

И звон волны, и отблеск алый,

Играющий с твоей прекрасною звездой!

Над западною мглой просторов Океана

Ты правишь, Гений Красоты,

По слову твоему Земля среди тумана

Рождает утро и цветы!

Вели своим воздушным чарам

Соделать так, чтоб все блестящие лучи

Зажглись губительным пожаром,

Неумолимо горячи!

Заразу ядом излечи!

Земля чтоб гибельным вертепом

И западней была врагам!

Они готовят гибель нам,

Так пусть им Небо будет склепом!

Или своей гармонией живой

Своих сынов окутай, будь им нежной

Зарей небес, как в зыбях мглы безбрежной

Лаская даль, горит светильник твой:

Пусть станут все желанья и надежды,

Орудьем воли царственной твоей,

И мы тогда светло откроем вежды,

Исчезнет сумрак от лучей,

Бегут от леопардов лани,

И от Тебя бегут насилье, страх, вражда!

Волков Кельтийских рой сокроется в тумане. —

О, сделай, светлый Дух, чей нежный храм — звезда,

Чтоб этот город твой был вольным навсегда!

Лик солнца бледнеет, и ветер свежеет,

Листы облетают, цветы доцветают.

И год

Лежит в облетевших листах, помертвевших,

Как лед.

Идите, месяцы, вздыхая,

Толпой от Ноября до Мая,

Печальный траур надевая;

Несите гроб, в котором ждет

Своей могилы мертвый год,

Как тени, вкруг него блюдите свой черед.

Червь стынет, таится, и дождик струится,

Река возрастает, и буря рыдает:

Где год?

Где ласточки? Скрылись, толпой удалились

В отлет.

Идите, месяцы, вздыхая,

И белый траур надевая,

И с черным серый цвет мешая;

Несите гроб, в котором ждет

Своей могилы мертвый год,

И пусть от ваших слез над ним земля цветет.

Затрепетала в небе тьма ночная,

Сменилась бледной полумглой:

То — скорбная, туманная, больная,

Взошла луна над смутною землей,

Дрожит, скользит, сквозь тучи свет роняя.

Так иногда в тревожный час ночной

Встает с постели женщина больная

И горько плачет, бледный лик склоняя,

Исполнена печали неземной.

Скиталица небес, печальная луна.

Как скорбно с высоты на землю ты глядишь!

Не потому ли ты бледна,

Не потому ли ты грустишь,

Что между ярких звезд свершать свой путь должна

Всегда, везде — одна,

Не зная на кого лучистый взор склонить,

Не зная ничего, что можно полюбить!

Смерть всюду, всегда, неизменно. Неразлучна с ней жизнь золотая.

Смертью дышит небесная твердь,

И все, что живет, что трепещет, на заре расцветая.

И в нас приютилася смерть.

Сперва умирают восторги, а потом опасенья, надежды, —

И уж не на что больше смотреть;

И прах наклоняется к праху, закрываются вежды, —

И мы, мы должны умереть.

Все гибнет, над чем наше сердце беззаветной любовью горело.

Разрастается смертная тьма,

И если бы то, что мы любим, умереть не хотело,

Любовь умерла бы сама.

Лучезарен губительной молнии блеск,

В час, когда разразится на небе гроза.

Когда слышен морской оглушительный плеск,

И вулкана горят огневые глаза,

И Зимы потрясая незыблемый трон,

На рожке заиграет Тифон.

Вспышка молнии в туче одной задрожит, —

Озаряются сотни морских островов;

Сотрясется земля, — город в прахе лежит,

И десятки трепещут других городов;

И глубоко внизу, под разъятой землей,

Слышен рев, слышен яростный вой.

Но светлей твои взоры, чем молнии блеск,

По земле ты проходишь быстрей, чем гроза,

Заглушаешь ты моря неистовый плеск,

Пред тобою вулкан закрывает глаза,

Солнца лик пред тобой потускнел и поблек,

Как болотный ночной огонек.

Как зиждительный ливень могучей весны,

На незримых крылах ты над миром летишь,

От народа к народу, в страну из страны,

От толпы городской в деревенскую тишь,

И горит за тобой, тени рабства гоня,

Нежный луч восходящего дня.

То был веселый день, спокойный, ясный,

Конец июня — в солнечных лучах;

На севере, в глуби небес бесстрастной,

Свет серебрился в белых облаках;

От горизонта тянется их млечность,

А там, за ними — точно бесконечность.

Под солнцем радость жизни глубока,

Ликуют травы, камыши, и нивы,

Блистает полноводная река,

Под ветерком сияют листья ивы,

И все деревья, точно сон живой,

С иной, не столь воздушною, листвой.

Была зима, когда в немой печали

Мрут птички в обездоленных лесах,

Во льду прозрачном рыбы застывали,

И солнце не сияло в небесах,

И даже ил озер, чьи теплы воды,

Как камень стал в застылости природы.

Тот кто, богат, среди своих детей,

Сидит и смотрит на игру камина,

Но сколько бы в нем не было огней,

Все холодно, и крыша, точно льдина;

Что ж чувствует лишенный этих льдин,

Кто нищ, кто стар, бездомен, и один!

Средь запустенья города немого,

Что колыбелью был, а ныне склеп,

Людей угасших сказанное слово,

Обломок от крушения судеб, —

Восстала Башня Голода, виденьем,

Под ней тюрьма, чудовищный вертеп.

Там мука сочеталась с преступленьем,

Кто там живет, кошмары их полны

И золотом, и кровью, и томленьем.

И так они до смерти видят сны.

Там высится тяжелая громада!

Соборы, башни — ей затенены

Лучи небес, воздушная услада,

И каждый храм, и каждый пышный дом,

От башни той, ее страшася взгляда,

Как бы ушел — мир обнажен кругом:

Как будто призрак, смутный и ужасный,

Средь нежных женщин встал зловещим сном,

И, сделавшись зеркальностию ясной,

В себе их вид, их лики отражал,

И слил в одно весь этот блеск прекрасный,

Пока застывшим мрамором не стал.

Из бриллиантов призрачных портал

Зияет на большой дороге жизни,

Мы все идем, здесь, между страшных скал;

Кругом, в борьбе, в какой-то дикой тризне.

Как тучи гор, глядящие в провал,

Мятутся нескончаемые тени,

Теряясь в вихрях быстрых изменений.

И чуть не всякий так легко идет,

Не ведая, что призрак беспощадный

За каждым, следом, шествует и ждет,

Чтобы вступил он в область смерти жадной;

Иные же — они наперечет —

Понять желают смыслы изменений,

Глядят, глядят, но всюду только тени.

Скажи мне, светлая звезда,

Куда твой путь? Скажи, когда

Смежишь ты в черной бездне ночи

Свои сверкающие очи?

Скажи мне, бледная луна,

Зачем скитаться ты должна

В пустыне неба бесприютной,

Стремясь найти покой минутный?

О, ветер, вечный пилигрим!

Скажи мне, для чего, как дым,

Ты вдаль плывешь? Куда стремишься?

Какой тоской всегда томишься?

Спешите к мертвым вы! Что там найдете,

О, мысли и намеренья мои?

Ткань мира ждет на каждом повороте.

Ты, Сердце, быстро бьешься в забытьи, —

Ждешь радости, но предано заботе.

Ты, жадный ум, о смерти, бытии

Все хочешь знать. Куда же вы идете,

Зачем шаги торопите свои?

Путь жизни с быстротою покидая,

От боли и от счастия равно

Вы прячетесь во гроб, где смерть седая.

Здесь зелень трав, там пусто и темно.

О, мысли, сердце, ум! Чего ж вы ждете,

Что в глубине могильной вы найдете?

Любезный друг, не скажешь ли ты мне,

Зачем ты на того, кто чист душою,

Лелеешь злобу, как мечту во сне?

Ты в этом не потешишься со мною.

Вся злоба — на одной лишь стороне,

Игры не будет, нет, и я не скрою,

Что даже я презренья чужд вполне,

И состязаться не могу с тобою.

Уж лучше эту жажду утиши,

Коль пить нельзя. Я холодней бесстрастной

Спокойной девы — ясностью души.

Яснее, чем ребенок безучастный.

Раз я Нарцисс вражды твоей, — беда:

Зачахнешь, будешь Эхом навсегда.

Доброй ночи? О нет, дорогая! Она

Не добра, если гонит любовь мою прочь;

Проведем ее вместе с тобою без сна, —

И тогда будет добрая ночь!

Разве может быть добрая ночь без тебя?

Разве в силах я грусть о тебе превозмочь?

Нет, весь мир позабыть, трепеща и любя, —

Это добрая ночь!

Ночь лишь тем хороша, что мы ночью нежней.

От влюбленных сердец скорбь уносится прочь,

Но не будем совсем говорить мы о ней, —

И тогда будет добрая ночь!

Отсюда близко. Вон с того холма,

Что ввысь уходит острою вершиной,

Увенчанный как бы кольцом дубравы.

Увидите вы темную равнину,

Бесплодную, по ней течет поток.

Ленивый, черный, узкий, но глубокий,

На нем от ветра ряби не бывает,

И дальняя луна глядит напрасно.

На этой влаге зеркала ей нет.

Идите вдоль бестравного откоса,

Над этой необычною рекой,

И вы придете к мрачному затону,

Откуда бьют незримые ключи

Той странной речки; их рожденье скрыла

Ночь без лучей, живущая под сводом

Скалы, чья тень ложится на затон —

Источник тьмы, вовек неистощимый:

А на краю трепещет нежный свет,

Хотел бы он с возлюбленной обняться, —

Но, как Сиринкс от Пана убежала,

Так ночь бежит от дня, или с враждой,

Угрюмо, тупо отвергает ласку

Его объятий, порожденных небом.

На стороне одной того холма,

Среди его бесформенных зазубрин,

Пещера; из нее, водоворотом,

Бесплотный устремляется туман,

По бледности воздушней паутины,

Дыханием уничтожая жизнь;

На миг скала его налетом скрыта,

Потом развеян ветром, вдоль потока

Стремится он, иль, зацепившись, медлит

В расщелинах, дыханьем убивая

Червей заснувших, если жизнь в них есть.

На той скале, на выступе угрюмом,

Растет, вздымаясь, группа кипарисов, —

Не тех, что восходящими стволами

И стройностью спиральною своей

Дробят лазурь родной долины вашей,

И ветер чуть играет в их ветвях,

Торжественности их не нарушая, —

Нет, здесь они один к другому льнут

Со страхом, поврежденные ветрами;

В тоске их ветви хилые вздыхают,

Дрожат, меж тем как ветер хлещет их.

Толпа теней, избитых непогодой!

Что там за дивный звук, скорбящий, слабый,

Но более певучий и воздушный,

Чем ропот ветра в храме средь колонн?

То голос лиры под рукой Орфея,

Влекомый прочь в дыханьи ветерков,

Вздыхающих, что их владыка грозный

Их мчит от усладивших воздух нот;

Но торопясь они с собой уносят

Смолкающий в таком полете звук,

И, как росу, они его роняют

На дрогнувшее чувство.

Разве он

Еще поет? Казалось мне как будто.

Что, вспышке опрометчивой отдавшись,

Свою он арфу бросил прочь, когда

Утратил Эвридику?

Нет, он только

Помедлил миг. Затравленный олень,

На миг остановившись над потоком,

На страшной крутизне дрожит — но чу!

Жестокие собаки с громким лаем

Уж близко, стрелы ранят и блестят, —

И падает он в бешеные волны:

Так, схвачен ненасытною тоскою,

В ее когтях терзаемый, Орфей,

Как пьяная Менада, поднял лиру,

Взмахнул ей в светлом воздухе, и дико

Вскричал: «О, где ж она? Кругом темно!»

И, по струнам ударив, он исторгнул

Протяжный ужасающий напев.

Увы! Давно, во времена былые,

Когда с ним рядом, полная вниманья,

Прекрасная сидела Эвридика,

При виде этих ярких глаз, он пел

Воздушно-нежно о вещах небесных;

Как в роднике, средь малых волн его,

Любая зыбь, в весеннем дуновеньи,

Является по воле ветерка

Многосторонним зеркалом для солнца,

Меж тем как средь зеленых берегов

Без устали течет он, и прозрачно

Журчит, журчит, теряя звукам счет,

Так песнь его текла, в себе вмещая

Глубь радости и нежную любовь,

Рождавшую воздушность этих звуков,

Амврозию, ниспосланную с неба.

Вернувшись из чудовищного Ада,

Он выбрал одинокую скамью

Из каменной невыравненной глыбы,

Поросшей мхом, в равнине без травы,

И к Небесам, из родников глубоких,

Из тайника негаснущей его

Всегда возобновляющейся скорби,

Вознесся гневно яростный напев.

Так разделяет две скалы родные

Своею силой мощный водопад,

И быстрые с высот кидает воды,

И с гулом вниз бежит по крутизне;

Он от ключей стремится первозданных,

Спешит, скользит, и преломляет воздух

Свирепым, громким, но певучим ревом,

И падая стремит по сторонам

Воздушность пены, в чьих обрывках солнце,

Как Радуга, рождает все цвета.

Так бешеный поток его печали

Одет в покров нежнейших сладких звуков

И в переливный свет напевных слов,

С людскими созиданьями несхожий,

Он ни на миг не гаснет, — и всегда

Меняясь, в каждой зыбкой перемене

Живут согласно мудрость, красота,

И властный блеск поэзии могучей,

В один сливаясь сладостный аккорд.

Так я видал, свирепый южный ветер

Несется в потемневших небесах

И мчит смятенье облаков крылатых,

И, легкие, они не смеют медлить,

Но все бегут, бегут, как повелел им

Капризный их, безумный их пастух,

Меж тем как звезды, с робостью мигая,

Глядят сквозь перья тех воздушных крыл.

Вдруг небо ясно, и собор высокий

Безоблачных, ушедших в глубь Небес,

Звездясь огнелучистыми цветами,

Смыкается над трепетной землей:

Иль тихая луна свою прогулку

Изящно, хоть и быстро, начинает,

Взойдя, вся в блеске, за холмом восточным.

Я говорю о ветре, о луне,

О звездах, не о песне; но когда бы

Я отзвуком явиться захотел

Его небесно яркого напева,

Природа мне тогда должна была бы

Дать свежесть слов, которых никогда

Никто еще не стер, произнося их,

Иль из ее созданий совершенных

Заимствовать придется мне черты,

Чтобы его явить вам совершенство.

Теперь уже он больше не сидит

В пустыне, на утесистом престоле,

Что на равнине высится бестравной,

Нет, зелень мощных каменных дубов,

И кипарисы, что почти недвижны,

И светлые, как цвет морской волны,

Оливы, чьи плоды нам так приятны,

И вязы, вдоль которых извиваясь

Растет переплетенный виноград,

Роняя гроздья закругленных ягод,

И терн, в своих кустах таящий племя

Младенческих, едва зардевших, роз,

И бук, всегда желанный для влюбленных,

И нежные стволы плакучих ив,

Все крупные и мелкие деревья,

То медленно, то быстро, как им можно,

Вокруг него столпясь, воздушно веют

Одеждами из ласковой листвы.

Сама Земля, от материнской груди,

Послала звездоликие цветы

И ароматно дышащие травы,

Чтоб ими разукрасить пышный храм,

Воздвигнутый его певучей думой,

Свирепые к нему сошлися львы,

Легли у ног его; сбежались серны,

Бесстрашные от действия любви.

И мнится, даже рой червей безглазых

Внимает песне. Птицы замолчали,

И, севши на деревьях, с нижних веток

Свои головки свесили к нему;

И даже соловей ему внимает

И, нежно зачарованный, молчит.

Как тень дорогая умершего друга —

Минувшие дни.

Цветы — невозвратно отцветшего луга,

Мечты — чьи навеки угасли огни,

Любовь с беззаветною жаждой друг друга —

Минувшие дни.

Нас нежно ласкали тогда сновиденья,

В минувшие дни.

Была ли в них радость, иль было мученье.

Нам были так сладко желанны они.

Мы ждали еще, о, еще упоенья,

В минувшие дни.

Нам грустно, нам больно, когда вспоминаем

Минувшие дни.

И как мы над трупом ребенка рыдаем.

И муке сказать не умеем: «Усни»,

Так в скорбную мы красоту обращаем

Минувшие дни.

Идя медлительной стопой,

Собрались месяцы толпой,

И плачут: «Умер старый год,

Увы, он, холоден как лед

Лежит в гробу декабрьской тьмы,

Одетый саваном зимы;

Ему в полночный час метель

Постлала снежную постель».

Мгновений светлых хоровод

Поет смеясь: «Не умер год, —

Мерцаньем инея облит,

Он только грезит, только спит.

Ему сугробы — колыбель,

Его баюкает Метель»,

И вот туда, где дремлет год,

Кортеж загадочный идет.

Могильный страж, Январь седой,

С своею снежной бородой,

За ним вослед идет Февраль,

И Март, как траур и печаль,

И, как весенняя свирель,

Рыдает радостный Апрель,

Мгновенья Майские вослед

Несут подснежников букет.

По западной зыби приди издалёка,

Дух Ночи, скорей!

Из дымно-туманной пещеры востока,

Где днем, притаившись от ярких лучей,

Сплетаешь ты сны из улыбок и страха,

Ты, страшная, нежная к детищам праха, —

Покров свой развей!

В нем яркие звезды: звезда оттеняет

Живую звезду!

Пусть Дев пред тобою глаза закрывает,

Целуй его так, чтоб померк он в бреду,

И после иди по равнинам, по безднам,

Коснись их жезлом усыпительно звездным, —

Желанная, жду!

Когда я проснулся, при виде рассвета

Вздохнул о тебе;

Сначала все было росою одето,

Роса уступила сиянью в борьбе,

Дев медлил и медлил, как гость нежеланный,

И я над цветами, в тревоге туманной,

Вздыхал о тебе.

Сестра твоя, Смерть, мне сказала с укором:

«Ты хочешь меня?

Ребенок твой, Сон, с затуманенным взором.

Шепнул, как пчела, что летает, звеня:

К тебе я прижмусь, в этом будет отрада,

Ты хочешь меня?» — Я ответил: «Не надо,

Уйди от меня!»

Умрешь ты, и Смерть не замедлит, предстанет

С усмешкой своей;

Уйдешь ты, и Сон улыбнется, обманет:

Их ласк мне не нужно, хочу лишь твоей —

Хочу я возлюбленной ласковой Ночи,

Спеши же, приблизь потемневшие очи,

Скорее, скорей!

Пучина вечная, в которой волны — годы!

Всегда шумят твои рыдающие воды,

Они горьки от горьких слез людских!

Поток без берегов, ты плещешь неустанно

В границы вечности приливом волн морских!

Добычей пресыщен, ты жаждешь беспрестанно

Все новых жертв, и воешь, и ревешь,

О скалы мертвые остатки трупов бьешь!

Влечешь ты к гибели всех, кто тебе поверит,

В затишье ты таишь обман,

И кто поймет, и кто тебя измерит,

Бездонный Океан!

О, дальше, дальше, Гальционы

Воспоминаний роковых!

Одни обрывы и уклоны

В мечтах безрадостных моих; —

Не приносите извещенья

О вашей вкрадчивой весне,

Ушли, так нет вам возвращенья,

Не приближайтесь же ко мне!

Вы, Коршуны высокой башни,

Что в даль Грядущего глядит,

Задавлена мечтой вчерашней,

Мечта сегодняшняя спит; —

Покиньте горния жилища,

Надежды умерли, — скорей,

Для ваших клювов будет пища

В их бледных трупах — много дней!

Мой слабый дух покоился в сияньи

Твоих очей, любовь моя;

К тебе стремился он, как в полдень знойный

Стремится лань к струям ручья.

Твой берберийский конь тебя, как буря,

Далеко от меня умчал;

Тебя догнать, увы, я был не в силах.

Мой дух тебя сопровождал.

Быстрей коня, быстрей полета бури,

Быстрей, чем к людям смерть идет.

Стремится мысль на крыльях голубиных

Любви и ласковых забот.

С тобой в мечтах сливаюсь я повсюду,

В нужде, в скитаниях, в борьбе,

И ни одной улыбки не прошу я

За все тревоги о тебе.

Эмилия, зачем ты мне даришь букет

Из нежной резеды с душистой базиликой?

Блаженства и любви — в них символ светлоликой,

Но братства тесного любви с блаженством — нет!

В них капли крупные трепещут и блистают;

Ты плакала, когда срывала их? Красы

Такой цветы не получают

Ни от дождя, ни от росы.

Ты плакала иль нет? Мне сладко сомневаться,

С самим собою быть в борьбе,

И скорбным думам отдаваться, —

Мой друг печальный, — о тебе.

О, дай мне светлых звезд, любовью не смущая!

Не знаешь ты: во мне любовь

Огнем сжигает все, и угли, потухая,

Дотлеют и не вспыхнут вновь.

В шумящем просторе

Запенилось море,

И буря трепещет,

И молния блещет —

Бежим!

И гром возрастает,

И гром пропадает,

Как будто он тонет,

И тонет и стонет —

Спешим!

Земля, точно море,

В движеньи и в споре,

Все мечется, бродит;

От бури уходит —

Бежим!

«Мир безбрежный далек,

Одинок наш челнок,

Не смутит нас ничто,

Не догонит никто»,—

Он величал.

А она: «Отплывай!

На весло налегай!

Поскорей, поскорей!»

Между темных зыбей

Ветер встал.

Чья-то тень на скале.

Загорелся во мгле

Пушки огненный свет,

Выстрел глух, и в ответ

Грянул вал.

«Мы с бурей поспорим,

Мы бег наш ускорим,

Ты видишь, одни мы.

Никем не гонимы,

Только я и ты!»

Четою согласной

Прекрасной и страстной,

Они уплывают,

Весь мир забывают, —

Шепчут им мечты.

А волны, как горы,

Возносят узоры,

И бьются, и мчатся,

И к небу стремятся, —

Жаждут высоты.

Недвижным виденьем,

Объятый смущеньем,

У крепости мрачной,

Склонясь, новобрачный

Сидит.

На башне высокой,

Как дух одинокий,

Отец разъяренный,

Грозой окруженный,

Глядит.

Седины склоняет,

И дочь проклинает,

И с ветром он спорит,

И гром ему вторит,

Гудит.

Пусть отзвучит гармоничное, нежное пение, —

В памяти все еще звуки ревниво дрожат;

Пусть отцветает фиалка, проживши мгновенье, —

В венчике бледном хранится ее аромат.

Светлые розы, скончавшись, толпой погребальной

Искрятся в пышных букетах, как в небе звезда;

Так я с тобой разлучен, но твой образ печальный

В сердце моем, убаюканный, дремлет всегда.

Ты умчался навсегда,

Счастья светлый дух!

Точно яркая звезда,

Вспыхнул и потух.

От меня умчался прочь,

Превратил мой полдень в ночь!

Как увидеться с тобой,

Нежный сын Утех?

С беззаботною толпой

Ты свой делишь смех:

Лишь к веселым мчишься ты,

Только им даришь мечты.

Как от шороха листка

Лань в лесу дрожит,

Так тебя страшит тоска;

Путь твой там лежит,

Где не падают в борьбе,

Где не шлют упрек тебе.

Влил я чары красоты

В гимн скорбей моих, —

Прилетишь, быть может, ты

Слушать звонкий стих,

Я полет твой задержу —

Крылья быстрые свяжу.

Я люблю, о, сын Утех,

Все, что любишь ты:

Свет зари, веселый смех,

Вешние листы,

И вечерний час, когда

Загорается звезда.

Я люблю пушистый снег

И узоры льдов,

Синих волн кипучий бег,

Вечный шум ветров,

Всю Природу, — мир святой,

Чуждый горести людской.

Я люблю воздушный стих.

Кроткие мечты

Тихих, мудрых, и благих;

Я такой, как ты.

Только я лишен его,

Света счастья твоего.

Я люблю Любовь, — дитя, —

Что на краткий миг

К нам приходит, и шутя

Прячет вновь свой лик.

Но тебя, в мельканьи дней,

Я люблю всего сильней.

Ты восторг с собой несешь,

Гонишь призрак бед,

И в ненастный сумрак льешь

Лучезарный свет.

Жизнь и радость, о, приди,

Вновь прижмись к моей груди!

Цветок чуть глянет, — и умрет,

Проживши день всего;

Мираж восторга нам сверкнет,

Глядишь и нет его.

Непрочен счастия привет:

Во тьме ночной житейских бед

Он — белых молний свет.

Как красота души хрупка,

Как редок дружбы смех,

И как в любви нас ждет тоска

За краткий миг утех!

Но пусть восторг промчится сном, —

Всегда мы то переживем,

Что мы своим зовем!

Пока лазурны небеса,

Покуда ясен день,

Пока блестит цветов краса

И медлит скорби тень.

Мгновенья быстрые считай,

Отдайся райским снам, мечтай,

Пробудишься, — рыдай!

Ты все жива, Земля, смела? Таишь весну?

Не чересчур ли ты смела?

Ты все еще спешишь вперед, как в старину?

Сияньем утренним светла.

Из стада звездного последней, как была?

А! Ты спешишь, как в старину?

Но движется ли труп, когда без духа он,

Ты двинешься ль, когда погиб Наполеон?

Как, сердце у тебя не оковалось льдом?

Горит очаг? Звучат слова?

Но разве звон по нем не прозвучал как гром,

О, Мать Земля, и ты жива?

Ты старые персты могла согреть едва

Над полумертвым очагом

Молниеносного, когда он отлетал, —

И ты смеешься — да? — когда он мертвым стал?

«Кто раньше знал меня, — звучит Земли ответ, —

Кто ведал Землю в старину?

Ты слишком смел, не я». И молний жгучий свет

Прорезал в небе глубину.

И громкий смех ее, родя в морях волну,

Сложился в песню и в завет:

«К моей груди прильнут все те, что отойдут;

Из смерти жизнь растет, и вновь цветы цветут».

Я все жива, смела, — был гордый вскрик Земли, —

Я все смелее с каждым днем.

Громады мертвецов мой светлый смех зажгли,

Меня наполнили огнем.

Как мерзлый хаос, я — была объята сном,

В туманах, в снеговой пыли,

Пока я не слилась с героем роковым.

Кого питаю я, сама питаюсь им».

«Да, все еще жива, — ворчит Земля в ответ,

Свирепый дух, Наполеон,

Направил к гибели поток смертей и бед,

Из крови создал страшный сон;

Так пусть же тот металл, что в лаву превращен,

Не тратит даром жар и свет,

Пусть примет форму он, и пусть его позор

Зажжется как маяк — как в черной тьме костер».

Ни счастье, ни величие, ни сила,

Ни слава не лелеют никогда

Рабов, что тирания превратила

В послушные безгласные стада.

Их летопись — бесславная могила,

Поэтов не находит их беда,

От них искусство лик свой отвратило,

Они, как тени, гаснут без следа,

Бегут к забвенью в слепоте позорной.

Что эти числа, этот рой тупой?

Пусть правит человек самим собой, —

В своей лишь воле видит трон бесспорный,

Пусть высится он, будучи один,

Всем чаяньям, всем страхам — властелин.

«Ты слышал, Азиола не кричала?

Мне кажется, она вот в этой стороне», —

Сказала Мэри мне,

Когда сидели мы безмолвно и устало

В беззвездных, сумерках, не зажигая свеч,

И я, боящийся докучных лишних встреч,

Спросил: «Кто Азиола эта?»

Как я возликовал, узнав из слов ответа,

Что нет и тени в ней людского существа;

Испуг мой Мэри увидала,

И усмехнувшись мне сказала:

«Не бойся! То птенец-сова!»

Печальное созданье, Азиола!

Я услыхал в вечерний час

Твой крик певучий, много раз,

В глухих лесах, в полях, над ровной гладью дола,

В болотах, на откосах гор,

С участием тебе внимал я с этих пор;

И никогда ни пенье птицы,

Ни шум ветров, ни голоса людей,

Ни рокот лютни-чаровницы

Не трогали души моей,

Как ты: не так, как все, и этих всех нежней.

Тебя с тех самых пор, печальное созданье,

Я полюбил за крик, похожий на рыданье.

Мир! Время! Жизнь! По вашим ступеням

Я восхожу неверною стопою,

Дрожа и спотыкаясь там,

Где раньше я был тверд душою.

И жду, когда же вспыхнет надо мною

Былой зари рассветная звезда?

Она не вспыхнет вновь — нет, больше никогда!

Пусть ночь пройдет, пусть утро луч роняет,

В душе моей всегда ночная тьма,

Пусть летний день весну сменяет,

Идет за осенью зима, —

Бессменно скорбь мне душу наполняет,

Повсюду ждет зловещая беда.

А счастье не блеснет — нет, больше никогда!

Быстрей, чем светлый праздник мая,

Быстрей, чем радость молодая,

Быстрей, чем ночь, от ласк немая,

Ты промелькнула тенью сна:

Как сад без листьев, обнаженный,

Как мрак ночной с тоской бессонной,

Как ум, печалью пораженный,

Моя душа одна, одна.

Пусть Лето ласточкой вернется,

Пусть Ночь Совою обернется,

Но лебедь Молодость несется

Скорей, скорее прочь, как ты.

Твержу я «завтра» ежечасно,

Мой сон — как осень, мгла — ненастна,

И взором я ищу напрасно:

Где ж есть зеленые листы?

Невесте — лилии немые,

Матроне — розы огневые,

На гроб фиалки голубые,—

Веселых глазок дайте мне:

Я их на гроб живой роняю,

Но их слезами не меняю,

О нет, не плачьте, умоляю,

Пусть я тоскую в тишине.

Из райской области навеки изгнан змей.

Подстреленный олень, терзаемый недугом,

Для боли ноющей своей

Не ищет нежных трав: и, брошенная другом,

Вдовица-горлинка летит от тех ветвей,

Где час была она с супругом.

И мне услады больше нет

Близ тех моих друзей, в чьей жизни яркий свет.

Я ненавистью горд, — презрением доволен:

А к равнодушию, что ранило меня,

Я сам быть равнодушным волен.

Но, коль забыть любовь и боль ее огня,

От сострадания тот дух измучен, болен,

Который жизнь влачит, стеня,

Взамену пищи, хочет яда.

Тот, кто познал печаль, кому рыдать — отрада.

И потому, когда, друзья, мой милый друг,

Я вас так тщательно порою избегаю,

Я лишь бегу от горьких мук,

Что встанут ото сна, раз я приближусь к раю,

И чаянья меня замкнут в свой лживый круг;

Им нет забвения, я знаю;

Так в сердце я пронзен стрелой,

Что вынете ее, и век окончен мой.

Когда я прихожу в свой дом, такой холодный,

Вы говорите мне, зачем я весь — другой.

Вы мне велите быть в бесплодной

Насильственной игре на сцене мировой, —

Ничтожной маскою прикрыв мой дух свободный,

Условной тешиться игрой.

И я — в разгуле карнавала.

И мира я ищу, вне вас его так мало.

Сегодня целый час, перебирая цвет

Различнейших цветков, я спрашивал ответа:

«Не любит — любит — нет».

Что возвещала мне подобная примета?

Спокойствие мечты, виденье прошлых лет,

Богатство, славу, ласку света,

Иль то... Но нет ни слов, ни сил:

Вам так понятно все, оракул верным был.

Журавль, ища гнезда, через моря стремится;

Нет птицы, чтоб она летела из гнезда,

Когда скитаньем утомится;

Средь океанских бездн безумствует вода,

Волна кипит, растет, и пеной разлетится.

И от волненья нет следа.

Есть место, есть успокоенье,

Где отдохну и я, где стихнут все томленья.

Я ей вчера сказал, как думает она,

Могу ль быть твердым я. О, кто быть твердым может,

Тому уверенность одна

Без этих лишних слов сама собой поможет,

Его рука свершит, что совершить должна,

Что он за нужное положит.

В строках я тешу скорбь мою,

Но вы так близки мне, я вам их отдаю.

Слишком часто заветное слово людьми осквернялось,

Я его не хочу повторять,

Слишком часто заветное чувство презреньем встречалось,

Ты его не должна презирать.

И слова состраданья, что с уст твоих нежных сорвались,

Никому я отдать не хочу.

И за счастье надежд, что с отчаяньем горьким смешались,

Я всей жизнью своей заплачу.

Нет того в моем сердце, что в мире любовью зовется:

Но молитвы отвергнешь ли ты?

Неудержно вкруг солнца воздушное облачко вьется,

Упадает роса на цветы,

Полночь ждет, чтобы снова зари загорелося око,

И отвергнешь ли ты, о, мой друг,

Это чувство святое, что манит куда-то далеко,

Прочь от наших томительных мук?

О, если б в час как страсть остыла,

Правдивость с нежностью могла

Остаться прежней, как была,

О, если б жить могла могила,

И все бы тот же свет блистал,

Я б не рыдал, я б не рыдал.

Довольно было б ясным взглядом

Встречать твой нежный кроткий взгляд,

Их сказку сны договорят,

И не было б конца усладам,

Когда бы только ты могла

Такой остаться, как была.

Зима пройдет, и сон неволи

Сменен прозрачною весной,

Фиалкой дышит мрак лесной,

Все воскресает, в роще, в поле,

Лишь два огня, жизнь и любовь,

Что правят всем, не вспыхнут вновь.

Роскошной неги, Снов лучистых

Раскрыты светлые врата,

Здесь в переливах золотистых

Сойдутся Мощь и Красота.

Они приникнут к изголовью.

3ажгите, звезды, все огни,

И ты, о, Ночь, своей любовью

Слиянье страсти осени.

Еще природа не вверяла

Любви — такую красоту.

Еще луна не озаряла

Такую верную чету.

Пусть вкусит он самозабвенье.

Не видя милого лица!

Бегите, быстрые Мгновенья,

И возвращайтесь без конца!

Вы, феи, ангелы святые,

Склонитесь ласково над ней!

Блюдите, звезды золотые,—

Восторг немеркнущих огней!

О, страх! О, радость! Что свершится,

Покуда мир окутан сном,

Пред тем как солнце загорится!

Идем! Идем!

Чтоб сны приникли к изголовью,

Зажгите, звезды, все огни.

И ты, о, Ночь, своей любовью

Слиянье страсти осени.

Ужель природа доверяла

Любви — такую красоту?

Луна ужели озаряла

Такую верную чету?

О, пусть во мгле самозабвенья

Не видит он ее лица!

Бегите, быстрые мгновенья,

И возвращайтесь без конца!

О, страх! О, радость! Что свершится,

Покуда мир окутан сном,

Пред тем как солнце загорится!

Идем! Идем!

Роскошной неги, снов лучистых

Раскрыты светлые врата,

Здесь в переливах золотистых

Сойдутся мощь и красота.

О, пусть во мгле самозабвенья

Не видит он ее лица!

Бегите, быстрые мгновенья,

И возвращайтесь без конца!

О, страх! О, радость! Что свершится,

Покуда мир окутан сном,

Пред тем как солнце загорится!

Идем! Идем!

Вы, феи, ангелы святые,

Склонитесь ласково над ней!

Блюдите, звезды золотые,

Восторг немеркнущих огней!

О, пусть во мгле самозабвенья

Не видит он ее лица!

Бегите, быстрые мгновенья,

И возвращайтесь без конца!

О, страх! О, радость! Что свершится,

Покуда мир окутан сном,

Пред тем как солнце загорится.

Идем! Идем!

Чтоб сны приникли к изголовью,

Зажгите, звезды, все огни,

И ты, о, ночь, своей любовью

Слиянье страсти осени!

Еще природа не вверяла

Любви — такую красоту,

Еще луна не озаряла

Такую верную чету.

О, пусть во мгле самозабвенья

Не видит он ее лица!

Бегите, быстрые мгновенья,

И возвращайтесь без конца!

Вы, феи, ангелы святые,

Склонитесь ласково над ней!

Блюдите, звезды золотые,

Восторг немеркнущих огней!

О, страх! О, радость! Что свершится,

Покуда мир окутан сном!

О, мы не знаем! Ночь промчится.

Идем! Идем!

О, медли, медли, свет востока,

Свое завистливое око

Скрывай подольше в безднах Сна!

Нет, Веспер, нет, вернись скорее!

Пусть лик твой вспыхнет, в блеске млея.

И разомкнется глубина!

Роскошной неги, Снов лучистых

Раскрыты светлые врата.

Здесь в переливах золотистых

Сойдутся Мощь и Красота.

О, пусть вкруг них светло зажжется

Пурпуровый туман любви,

Пусть чувство их в цветок сольется,

В сердечной вспыхнувши крови!

И пусть, как камень драгоценный,

Их страсть лучи распространит,

И этот праздник незабвенный

Им детский облик подарит!

...И многих ранило то сильное дитя,

Чье имя, если верить, Наслажденье;

А близ него, лучом безмерных чар блестя,

Четыре Женщины, простершие владенье

Над воздухом, над морем, и землей,

Ничто не избежит влиянья власти той.

Их имена тебе скажу я,

Любовь, Желанье, Чаянье, и Страх:

Всегда светясь в своих мечтах,

В своей победности ликуя,

И нас волненьями томя,

Они правители над теми четырьмя

Стихиями, что образуют сердце,

И каждая свою имеет часть,

То сила служит им, то случай даст им власть,

То хитрость им — как узенькая дверца,

И царство бедное терзают все они.

Пред сердцем — зеркалом Желание играет.

И дух, что в сердце обитает,

Увидя нежные огни,

Каким-то ликом зачарован

И сладостным хотеньем скован,

Обняться хочет с тем, что в зеркале пред ним,

И, заблуждением обманут огневым,

Презрел бы мстительные стрелы,

Опасность, боль со смертным сном,

Но Страх безгласный, Страх несмелый,

Оцепеняющим касается копьем,

И, как ручей оледенелый,

Кровь теплая сгустилась в нем:

Не смея говорить ни взглядом, ни движеньем,

Оно внутри горит надменным преклоненьем.

О, сердце бедное, как жалко билось ты

Меж робким Страхом и Желаньем!

Печальна жизнь была того, кто все мечты

Смешал с томленьем и терзаньем:

Ты билось в нем, всегда, везде,

Как птица дикая в редеющем гнезде.

Но даже у свирепого Желанья

Его исторгнула Любовь,

И в самой ране сердце вновь

Нашло блаженство сладкого мечтанья,

И в нежных взорах состраданья

Оно так много сил нашло,

Что вынесло легко все тонкие терзанья,

Утрату, грусть, боязнь, все трепетное зло.

А там и Чаянье пришло,

Что для сегодня в днях грядущих

Берет взаймы надежд цветущих

И блесков нового огня,

И Страх бессильный поскорее

Бежать, как ночь бежит от дня.

Когда, туман с высот гоня,

Заря нисходит пламенея, —

И сердце вновь себя нашло,

Перетерпев ночное зло.

Четыре легкие виденья

Вначале мира рождены,

И по решенью Наслажденья

Дано им сердце во владенье

Со дней забытой старины.

И, как веселый лик Весны

С собою ласточку приводит,

Так с Наслажденьем происходит,

Что от него печаль и сны

Нисходят в сердце, и с тоскою

Оно спешит за той рукою,

Которой было пронзено,

Но каждый раз, когда оно,

Как заяц загнанный, стремится

У рыси в логовище скрыться,

Желанье, Чаянье, Любовь,

И Страх дрожащий, вновь и вновь,

Спешат, — чтоб с ним соединиться.

Я не хотел бы стать царем:

В любви достаточно заботы.

И к власти мы всегда идем

Крутым обрывистым путем,

И бурей скованы высоты.

Меня не манит пышный трон.

Под солнцем, в полдень светлоликий,

Бесследно, льдистый, тает он,

Но я б не скоро был смущен

Заботою, будь я владыкой.

Я б с ней ушел, хранить мечты,

На Гималайские хребты.

Потухло солнце, ласточки уснули,

Летучей мыши виден быстрый взмах,

Деревья в полумраке потонули,

Вздыхает вечер в дремлющих кустах,

И зыбь реки, волнуяся красива,

Расходится и грезит молчаливо.

И нет росы, трава суха кругом,

Туманов нет среди ветвей сплетенных;

Колеблемы чуть слышным ветерком,

Они полны мечтаний полусонных.

И все темней становится река,

И все нежней дыханье ветерка.

В волнах трепещут зданий отраженья,

Живут, покуда их не скроет мрак,

И каждый миг они полны движенья,

Не могут успокоиться никак.

И воздух обнимается с землею,

Все больше проникаясь темной мглою.

В гигантской туче спрятался простор

Немых небес, где свет до завтра скрылся,

Как бы к горам теснятся глыбы гор,

Небесный свод печалью омрачился.

Но там в лазури, нежной, как вода,

Горит меж туч вечерняя звезда.

Умолкли музыки божественные звуки,

Пленив меня на миг своим, небесным сном.

Вослед моей мечте я простираю руки.

Пусть льется песня вновь серебряным дождем:

Как выжженная степь ждет ливня и прохлады,

Я страстно звуков жду, исполненных отрады!

О, гений музыки! Растет тоски волна!

Пошли созвучий мне живое сочетанье:

Я светлый кубок твой не осушил до дна,

Я в сердце не убил безбрежное страданье!

Еще, еще, молю! Как шумный водопад,

Пошли мне звонких струй блистательный каскад!

Фиалка нежная тоскливо ждет тумана,

Чтоб чашечку ее наполнил он росой;

Так точно жажду я минутного обмана

Созвучий неземных с их дивною красой.

И вот они звенят... Я с ними вновь сливаюсь...

Я счастлив... Я дрожу... Я плачу... Задыхаюсь...

Когда бы меньше почитал я вас,

От Зависти погибло б Наслажденье;

Отчаянье тогда б и Изумленье

Над тем умом смеялись бы сейчас,

Который, — как червяк, что в вешний час

Участвует в безмерности цветенья, —

Глядя на завершенные творенья,

Отрадою исполнен каждый раз.

И вот, ни власть, что дышит властью Бога,

Ни мощное паренье меж высот,

Куда другие тащатся убого, —

Ни слава, о, ничто не извлечет

Ни вздоха у того, кто возвещает:

Червяк, молясь, до Бога досягает.

«Здесь тот, чье имя — надпись на воде».

Но, прежде чем успело дуновенье

Стереть слова, — страшася убиенья,

Смерть, убивая раньше все везде,

Здесь, как зима, бессмертие даруя,

Подула вкось теченья, и поток,

От смертного застывши поцелуя,

Кристальностью возник блестящих строк.

И Адонаис умереть не мог.

Где Завтрашний день? Где ты, призрак желанный?

В богатстве, в нужде, средь утех, средь скорбей

Напрасно мы ищем улыбки твоей,

Покуда проходим путь жизни туманный.

Ты всюду от нас ускользаешь, как тень,

Всегда мы встречаем, в печали,

Лишь то, от чего так тревожно бежали:

Сегодняшний день.

Он бродит без конца, как сон, как привиденье,

Сквозь чащу смутную ума,

Путями странными, во мгле уединенья,

Где бьется океан, где нет границ, где тьма.

Я гибну, падаю. Любовь — моя отрава.

Я таю тучкою: ей свет неверный дан

От блеска вечера, чья так изменна слава:

Уничтожаюсь я, как на ветрах туман,

Как зыбь волны, когда безветрен океан.

Когда в безоблачной лазури,

Над изумрудною землей,

Чуть дышит ветер молодой,

И говорит: «Не будет бури», —

Когда росистая заря,

Как лань, не ведавшая гона,

Идет по высям небосклона,

Сияньем юности горя, —

Когда дрожат лучи во взгляде, —

О, смейтесь, — потому что в дне

Таятся вихри в глубине,

И ждут, и жертву ждут в засаде.

И если я хожу увенчан, вверясь чуду,

Мое отличье в том; когда же я паду,

Назавтра прах, рыдать об этом дне не буду,

И, сбросив свой убор, прах к праху я сведу.

О, божество бессмертное, чей трон

В глубинах помыслов людских стоит от века,

Зову тебя, да снидет твой закон,

Зову тебя во имя человека,

Во имя — и того, чем быть он перестал,

И чем он прежде был и чем еще не стал.

«Кто ты, Надменный, что грязнить дерзаешь

Лишь гениям цветущие цветы,

Покуда ты как месяц убываешь?

Не тронь священно легкие листы,

Что для немногих, дом чей — область славы.

Растут в Раю: из безымянных ты»

«О, я ношу их только для забавы,

Фальшива этих листьев красота,

В росе цветов — дыхание отравы,

И прелесть их минутная — не та,

Что облегла навек чело Мильтона;

Притворной лаской дышит их мечта,

Зажглись, — их нет, — и нет над ними стона».

Тоскует птичка одиноко

Средь чащи елей и берез;

Кругом, куда ни глянет око,

Холодный снег поля занес.

На зимних ветках помертвелых

Нет ни единого листка:

Среди полян печальных, белых —

Ни птиц, ни травки, ни цветка.

И плачет птичка одиноко,

А воздух тих, сильней мороз,

И еле слышно издалека

Роптанье мельничных колес.

Погасло Лето, Осень золотая

Кончалась, и над тусклою землей

Зима смеялась. В час, когда, желая

Того, что не постигнет мир земной,

Я шел по красоте изнемогая;

В душе — пески, измытые волной,

Прилив исчез, и бледен лик растений

От лживости ласкательных мгновений.

Погасло Лето, — я живу, скорбя,

Что бегло все, но только не мученье,

И на земле, которую любя

Сон убаюкал, нет мне снов забвенья.

Счастливая Земля! вокруг тебя

Весенние повеют дуновенья,

И вскрикнешь ты, упившись бытием,

Что смерти нет в бессмертии твоем.

Любил я — о, не вас я разумею,

И никого из призраков земных,

Хоть дороги вы мне красой своею,

Как сердце сердцу, как вниманью стих;

Любил не знаю что, люблю, лелею.

Но низкий мир не знает черт твоих;

Тебя везде, не видя, ощущаю,

Тебе молюсь, но как назвать, не знаю.

Ни на Земле, ни в Небе, ты ни в чем

Не можешь задержаться или скрыться,

Всех форм бежишь, но раз твоим лучом

Высокий или низкий озарится,

Пронзенному, как огненным мечом,

Ему на миг божественное снится:

А ты уйдешь, — улыбка стерта с губ,

И лучший низок, холоден, как труп.

В цветах, в деревьях, в водах, и в долинах,

И в том, что повседневно, в голосах

Беззлобных, бессознательно звериных;

В глубоких человеческих глазах,

В улыбках женщин, в женщинах-картинах,

В стеблях весенних, в листьях, и в цветах.

В траве осенней, — я твой призрак чую,

Тебя люблю, иль о тебе тоскую.

И так я шел, терзаясь и скорбя,

И вдруг увидел стебель над рекою

На берегу: как будто кто, любя

Сверх меры, и терзаемый тоскою,

В отчаяньи хотел убить себя;

Его мороз жестокою рукою

Лишь ранил, не убил, и он росой

Блистал, как слишком искренней слезой.

Я взял его, и между стенок вазы

В земле отборной стебель посадил:

Лучи Зимы, родя в стекле алмазы,

Зажглись, и блеск их листья осветил;

Тая в лучах безмолвные рассказы,

Звезда, что светит до других светил,

Остановилась на пороге ночи,

И в тот цветок свои вперила очи.

Влиянием лучей и теплоты

В стебле душа проснулась молодая,

На нем возникли сильные листы,

И усики, и, нежно расцветая,

Горящие раскрылися цветы,

Как бы на пире чаша золотая,

Вся полная вином; и каждый лист

Биеньем сердца нежным был лучист.

Тот стебель стал бы сильным и прекрасным,

Хотя бы свет небесный не блистал;

Над ним всю зиму, предан мыслям страстным,

В печали чистой дух один рыдал;

Какой-то голос жил напевом ясным,

И звук струны, с ним смешан, трепетал;

Та песнь, расставшись с нежными устами,

В другом вставала негой и слезами.

И сердце в нем раскрылось негой снов,

И дрогнул стебель, влагой орошенный;

Меж тем декабрь, в одежде из ветров,

Свирепствовал вкруг комнаты смущенной;

Дрожали птички в мертвой мгле кустов,

Заслыша голос бури разъяренной;

И каждый стебель тенью трепетал,

Но этот жил, был юным, и блистал.

Усни, усни! Забудь страданья,

И власть руки моей прими!

Мой дух сковал твои мечтанья,

Усни, и ласку состраданья

Разбитым сердцем восприми!

Как утром сумрак, муки тают,

И силы жизни возрастают,

Растет моих надежд прибой:

Они вокруг тебя витают,

Хотя не слиться им с тобой.

Усни, усни, о, друг мой бедный!

Когда подумаю, что тот,

Кто сделал жизнь мою победной,

Мог быть — такой же грустный, бледный,

Мог знать твоих страданий гнет,

Что чьей-нибудь чужой рукою

Он был бы разлучен с тоскою, —

Тогда я вся дрожу, скорбя,

Я о тебе скорблю душою,

Хотя я не люблю тебя.

Мечтам, тоской отягощенным,

Пускай придет скорей конец;

Усни ребенком нерожденным,

Тем сном, ничем не возмущенным,

Которым спит в гробу мертвец.

Усни, тебе шептать я буду:

Забудь борьбу, отдайся чуду,

Забудь все то, что давит грудь.

Твоей я никогда не буду,

Забудь меня, забудь! забудь!

Как на луга из туч стремится

Дождя целебного поток,

Так дух мой плачет и томится,

И за слезой слеза струится

К тебе, поблекший мой цветок.

Но пусть не буду я твоею,

Тебя я усыплять умею,

В твоей душе горят огни,

Тобой глубоко я владею...

Усни, мой друг, усни! усни!

Если луч отблистает,

Светлый след беспощадные тени сотрут.

Если туча растает,

Ослепительной радуги краски умрут.

Если лютня разбита,

Песнопений волна замолчит навсегда.

Если чувство изжито,

Не сорвутся признания с уст никогда.

Нет ни звуков, ни смеха,

Если порваны струны, что пели в тиши.

И сердечное эхо

Не создаст песнопенья для смолкшей души.

Не создаст песнопенья,

Разве только споет заунывный хорал,

Тот, что после крушенья

Распевает морской оглушительный вал.

Только души сольются,

Как Любовь из гнезда улетает скорей.

И, бессильные, льются,

Льются горькие слезы из тусклых очей.

О, Любовь, ты рыдаешь

Надо всем, что непрочно в томленья земном,

Для чего ж созидаешь

Ты себе лишь в непрочном гробницу и дом?

Дух твой в страсти мятется,

Точно вороны в ветре, окутавшем лес,

И рассудок смеется,

Точно мертвое солнце средь зимних небес.

И в пустыне бесплодной

Все мечты, точно листья, на землю падут.

И с насмешкой холодной

Огрубевшие ветры толпою придут.

Мой лучший друг, мой нежный друг,

Пойдем туда, где зелен луг!

Ты вся светла, как этот День,

Что гонит прочь и скорбь и тень

И будит почки ото сна,

И говорит: «Пришла Весна!»

Пришла Весна, и светлый Час

Блестит с небес, глядит на нас,

Целует он лицо земли,

И к морю ластится вдали,

И нежит шепчущий ручей,

Чтоб он журчал и пел звончей,

И дышит лаской между гор,

Чтобы смягчить их снежный взор,

И, как предтеча Майских снов,

Раскрыл он чашечки цветов, —

И просиял весь мир кругом.

Объятый светлым торжеством,

Как тот, кому смеешься ты,

Кто видит милые черты.

Уйдем от пыльных городов,

Уйдем с тобою в мир цветов,

Туда, где — мощные леса,

Где ярко искрится роса,

Где новый мир, особый мир

Поет звучнее наших лир,

Где ветерок бежит спеша,

Где раскрывается душа

И не боится нежной быть.

К другой прильнуть, ее любить,

С Природой жить, и с ней молчать.

И гармонически звучать.

А если кто ко мне придет,

На двери надпись он найдет:

«Прощайте! Я ушел в поля,

Где в нежной зелени земля;

Хочу вкусить блаженный час.

Хочу уйти, уйти от вас;

А ты, Рассудок, погоди,

Здесь у камина посиди,

Тебе подругой будет Грусть,

Читайте с нею наизусть

Свой утомительный рассказ

О том, как я бежал от вас.

За мной, Надежда, не ходи,

Нет слов твоих в моей груди,

Я не хочу грядущим жить.

Хочу мгновению служить,

Я полон весь иной мечты.

Непредвкушенной красоты!»

Сестра лучистых Вешних Дней,

Проснись, пойдем со мной скорей!

Под говор птичьих голосов,

Пойдем в простор густых лесов,

Где стройный ствол сосны могуч,

Где еле светит солнца луч,

Едва дрожит среди теней,

Едва целует сеть ветвей.

Среди прогалин и кустов

Мы встретим сонм живых цветов,

Фиалки нам шепнут привет,

Но мы уйдем, нас нет как нет,

Мы ускользнем от анемон,

Увидим синий небосклон,

Ото всего умчимся прочь.

Забудем день, забудем ночь,

И к нам ручьи, журча, придут,

С собою реки приведут.

Исчезнут рощи и поля.

И с морем встретится земля,

И все потонет, все — в одном,

В безбрежном свете неземном!

Из дивных дней, лазурных, ясных,

Как ты, мой милый друг, прекрасных,

Теперь — увы! — последний день

Скончался медленно, уныло;

Земля свой образ изменила,

На Небесах — густая тень.

Восстань, мой дух, стряхни дремоту,

Скорей исполнить поспеши

Свою привычную работу

И эпитафию пиши —

Навек умершим дням прекрасным,

Мечтам пленительным и ясным.

Над Морем спал Сосновый Лес,

Чуть слышно воды пели;

Дремала буря средь Небес,

Как в тихой колыбели.

Играли тучки, и с волной

Волна сквозь сон шепталась,

И над морскою глубиной

Лазурь Небес смеялась.

Как будто этот мирный час

Ниспослан был богами,

И вечный Рай сиял для нас

Небесными лучами.

Друг с другом сосны обнялись,

Измятые ветрами;

Их сучья змеями сплелись,

Склоняяся над нами.

И к нам ласкалось — ветерка

Чуть слышное дыханье,

Примчавшись к нам издалека,

Как чье-то лепетанье.

Но спали сосны мертвым сном

Без грез и без движенья,

Как спят всегда на дне морском

Подводные растенья.

Как тихо все! Ни вздох, ни звук

Покоя не смущает,

И даже дятла быстрый стук

Сильнее оттеняет

Беззвучный мир и тишь кругом,

И наших душ мечтанья,

И лес, объятый сладким сном, —

Всю роскошь обаянья.

Слились в один волшебный круг —

Вершины гор туманных,

Цветы, поля, и ты, мой друг,

С порывом дум желанных.

И свету уступила мгла

Пред счастием сознанья,

Что центром круга ты была,

О, нежное созданье!

И долго мы, склонивши взор,

Под соснами стояли,

Глядели в глубь лесных озер,

Там небеса сияли,

Полны лучистого огня,

Как будто чьи-то очи,

Ясней безоблачного дня

И глубже черной ночи.

И лес виднелся в бездне вод:

Сплетаяся ветвями,

Он был волшебнее, чем тот,

Что рос вверху над нами.

Смотрели с призрачного дна

Прибрежных трав извивы,

Лесных прогалин пелена,

И тучек переливы.

И были нам внизу видны

Таинственные краски, —

Их создала любовь волны,

Эдем безгрешной ласки;

То было тихих, светлых струй

Немое обаянье,

То был Природы поцелуй,

Всех сил ее слиянье.

Но ветер налетел в тиши,

Исчезли отраженья,

Как лучший райский сон души

Пред призраком сомненья.

О, пусть ты вечно хороша,

Как лес прекрасен вечно, —

Но Шелли скорбная душа

Лишь миг один беспечна!

Возьми вот этого раба

Созвучий нежных, чья судьба

Слугой быть Музыки; его

Во имя ты прими того,

Кто раб влиянья твоего,

И влей в него свои лучи

Его всем звукам научи,

В которых ты, и только ты,

Рождаешь столько красоты.

Что дух лучам теряет счет,

И так восторг его растет,

Что до терзания дойдет;

Сам Принц, сам Фердинанд сказал,

Твой повелитель приказал,

Чтобы несчастный Ариэль,

Чей голос — звукам колыбель,

Послал того безмолвный знак,

Чего сказать нельзя никак;

Твой добрый гений, Ариэль,

Нежней, чем ласковый Апрель,

Из жизни в жизнь, все должен ждать,

Блаженства твоего искать,

И только так свое найти

Случайно может на пути.

Как нам могучий стих поет,

Из грота Просперо, вперед,

Туда, в Неаполь голубой.

Летел он быстро пред тобой.

Над бездной вод, где нет следа,

Он, как падучая звезда,

Пред кораблем твоим летел.

Тебе светил, и весь блестел.

Чуть ты умрешь, и вот Луна,

В тюрьме ущербности и сна,

Не так туманна и грустна,

Как бесприютный Ариэль,

Утративший для жизни цель.

Чуть вновь родишься на земле, —

Звездой рождения, во мгле,

По морю жизни, сквозь метель,

Твои путеводный — Ариэль.

Как изменились все мечты,

С тех пор как Фердинанд и ты

Доверились любовным снам,

И Ариэль был верен вам!

Теперь, когда иной возник

Смиренный миг, счастливый миг,

Забыто все, и бедный дух, —

Он верно ранил чей-то слух, —

В такое тело заключен,

Что в нем, как в гробе, он стеснен;

И он дерзает лишь тебя

Просить, служа, молить, скорбя:

О, смейся, смейся, пой любя!

Художник, в свой счастливый миг

Создавший внешний этот лик,

Зимой в лесу уснувшем шел,

И взял — срубил застывший ствол

Средь убаюканных стремнин

Повитых ветром Апеннин;

А зимним скованные сном,

Деревья спали все кругом,

И грезилось одним во сне,

Что Осень плачет в вышине,

Другим шептали грезы сна,

Что вот идет, цветет Весна,

Листы Апрельские блестят,

Дожди текут и шелестят

И третьим снилось Лето вновь.

И всем им грезилась любовь:

И этот ствол, во мгле Зимы, —

О, если б так кончались мы!

Без боли мог свой век свершить,

Чтоб в лучшей форме вновь ожить;

И под счастливейшей звездой

Художник нежно молодой,

В сияньи чувства своего,

Гитару сделал из него,

И научил давать ответ

Всем, в чьих вопросах дышит свет.

Как дышит в голосе твоем,

Что сладким полон волшебством

Влюбленных трав, густых лесов

Лугов, и ветра, и цветов;

Да, научилася она

Всему, о чем поет Весна,

Созвучьям неба, склонов гор,

Прозрачных рек, лесных озер.

Многоголосых родников,

И перекличек вдоль холмов,

Нежнейших звонов, снов ключей,

Невнятных рокотов дождей,

Мелодий пчел, напевов птиц,

Дыханий рос, огней зарниц;

Она замкнула в этот круг

И редко слышащийся звук,

Непостижимый легкий звон,

Которым дышит небосклон,

Когда свершить свой путь, дневной

Спешит на небе шар земной;

Ей все известно, все, но нем

Волшебный голос перед тем,

Кто не умеет вопросить,

И кто серебряную нить

Не может помыслом соткать;

Она тому бессильно дать

Свой яркий свет, кто нищий сам,

И тайн своих не выдаст вам;

Что было в чувстве, то и в ней.

И ей нельзя сказать ясней,

Но нежный даст она ответ

Тому, в чьем сердце лучший свет,

И роскошь звуков, блеск их смен,

Она хранит, их взявши в плен,

Для несравненной нашей Джен.

Как луны безмятежной

Яркий свет побеждает безжизненных звезд трепетанье,

Все сильней, и сильнее горит,

Так твой голос поющий, твой голос чарующе нежный

Этим струнам бездушным дал жизнь, — и твое в них дыханье

Так светло говорит.

Звезды ласково блещут,

Нынче дремлет за гранью далекой луна золотая,

Но проснется, проснется она;

Собралися мечты, и на ветках листы не трепещут.

Рассыпаются звуки, росой лучезарной сверкая,

И вздыхает струна.

Звук струны возрастает.

Пой, и сладостным пеньем своим нам даруй откровенье.

Дай нам знать, что нам знать не дано,

Увлеки нас в тот мир, что в безвестности где-то блистает,

В мир, где звук, и сиянье луны, и порывы волненья

Сочетались в одно!

О, ветер, плачущий уныло,

О, вестник тучи грозовой;

Пещера, мрачная могила,

Где слышен бури скорбный вой;

Ты, вечно трепетное море,

Ты, сосен вековых семья, —

Оплачьте мировое горе,

Тоску земного бытия!

Меня оставила она

В тот тихий час, когда луна,

Устав всходить, лелея сны,

Глядит с лазурной крутизны

На весь Небесный свой откос,

И, как уснувший альбатрос,

На крыльях реет световых,

В тучах багряно-огневых,

Пред тем как скрыться наконец

В океанический дворец,

Чтоб между вод окончить путь,

В чертогах Запада уснуть.

Она оставила меня,

Но, весь исполненный огня,

В тиши, загрезившей вокруг,

Припоминал я каждый звук;

Хоть мгла кругом была мертва,

Но сердце слышало слова;

Так зов, живя мгновенным сном,

Встает, как эхо, за холмом;

И все я чувствовал — о, как! —

Что мягко дышит полумрак,

Что чья-то нежная рука

Меня касается слегка,

Дрожа, лежит на лбу моем,

И все мы с ней, и все вдвоем;

И вот, хоть не было ее,

Воспоминание мое

Сумело все мне счастье дать.

Чего лишь смел мой Ум желать:

Вот, страсти смолкли перед ней,

Я жил один с мечтой моей,

И наш был вечный сладкий час,

И мира не было для нас.

Мой добрый гений... Где же он?

Уж демон занял прежний трон,

И выразить не смею я,

В чем мысль моя, мечта моя;

И так, мятущийся, сижу,

На море вольное гляжу,

Скользят там быстрые ладьи,

Как будто духи, в забытьи,

Спешат свершить, за далью стран,

Приказ, который был им дан,

И светел их мгновенный след

Среди стихий, где бури нет;

Они стремятся по воде,

Туда, в Элизиум, к звезде,

Где есть напиток бытия

Для боли нежной, как моя,

Что, сладость с горечью смешав,

Нежней легко дрожащих трав.

И ветер, взвивший их полет,

Из края светлого идет,

И свежесть дышащих цветов,

И прохладительность часов,

Когда рождается роса

И остывают небеса,

И дух вечерней теплоты,

Вся многослитность красоты

Распространилась надо мной,

Глядит в залив во мгле ночной.

И там вдали рыбак, с огнем

И с острогой, меж слитых сном

И низких влажных скал, идет

И, рыбу пламенем из вод

Воззвав к молитвенной мечте,

Ее сражает в высоте.

Как те блаженны, в ком восторг

Всю память прошлого исторг,

Все сожаления убил,

В ком больше нет ни дум, ни сил,

Чья жизнь — уже дотлевший свет,

Но в ком раскаяния — нет!

Повстречались не так, как прощались,

То, что в нас непостижно другим,

Мы свободно с тобой расставались,

Но сомнением дух наш томим.

Вот, мы скованы мигом одним.

Этот миг отошел безвозвратно,

Как напев, что весной промелькнул,

Как цветок, что расцвел ароматно,

И как луч, что на влаге сверкнул

И на дне, в глубине, утонул.

Этот миг от времен отделился,

Он был первый отмечен тоской,

И восторг его с горечью слился, —

О, обман, для души — дорогой!

Тщетно ждать, что настанет другой.

Если б смерть мою мысли скрывали,

О, уста дорогие, от вас,

Вы отказывать в ней бы не стали,

Вашей влаги вкусивши сейчас,

Умирая, ласкал бы я вас!

Из моря смотрит островок,

Его зеленые уклоны

Украсил трав густых венок,

Фиалки, анемоны.

Над ним сплетаются листы,

Вокруг него чуть плещут волны.

Деревья грустны, как мечты,

Как статуи, безмолвны.

Здесь еле дышит ветерок,

Сюда гроза не долетает.

И безмятежный островок

Все дремлет, засыпает.

Два друга здесь лежат, чьи жизни слиты были,

Да не разделится их память никогда,

Пусть будет дружен сон — земной их смертной пыли,

При жизни — их сердца сливалися всегда.