Завещание беглеца

Валерий Митрохин ЙОТА

В углу зимнего сада на пятиугольнике возвышения, обтянутом бордовым импортным войлоком, наигрывал провинциальный джаз-банд. За небольшим роялем импровизировал, стоя на полусогнутых, длинный круглолицый парень. В кругу местных музыкантов считалось шиком так вот лабать, не присаживаясь. Законодателем шика был этот самый парень — Валек, волею судьбы занесенный в курортный городишко из каких-то столиц и больших оркестров, да так и оставшийся здесь. В ресторане «Чайная роза» птицы такого полета никогда не задерживались, потому лабуха Валька тут ценили и прощали ему некоторые его наклонности.

Валек присел перед клавиатурой, дал волю пальцам. Ударили барабаны, вступили духовые. С жиги — лучшей вещи Валька — начинается в «Чайной розе» активная часть вечера. Пребывающий до этого в лирическом оцепенении зал ресторана ожил. Возникли пары. Зимний сад стал наполняться танцующими...

Массивный, с бычьей шеей и широкой приветливой улыбкой на морщинистом лице, одетый с иголочки мужчина поднялся из-за столика и руками, благородно блеснувшими золотыми запонками в манжетах приветствовал маленький голосистый оркестр. А когда возле столика этого богатыря появился официант серенький, низкорослый, — он внятно добротным баритоном распорядился:

— Лабухам — трио шампанского, и с бригадира глаз не спускать.

— Заказ принят,— ответил официант и через минуту с тремя бутылками «Нового Света» уже стоял перед бордовым пятиугольником.

Кончилась жига. Валек махнул оркестру продолжать без него, вышел в подсобку. Зеленый снаряд в его руках зашипел, дал дыму и выстрелил бархатисто-коричневой пробкой. Валек опрокинул содержимое в высокий фужер и стал жадно пить. И, пока не управился, никак не реагировал на незнакомца, замершего в дверях подсобки. Переведя же дух, осведомился:

— Чего надо?

— Мне понадобится твоя шляпа и плащ,— ответил незнакомец и, пройдя в глубь подсобки, присел у стола, не спуская глаз с Валька, застывшего в столбняке.

— За сколько просишь? — наконец нашелся Валек.

— Будешь доволен,— ответил бледный, заметно нервничающий гость.

— Вообще-то я не собираюсь продавать одежду. С чего ты решил, что мне ни плащ, ни шляпа не понадобятся? Здесь хоть и субтропик, все ж таки январь. Приходи в апреле. Может, и столкуемся.

— В апреле поздно будет,— ответил гость, продолжая гипнотизировать Валька.

— Ты что, болен? Простыл? Курточка на тебе больно не по сезону. А у моря тут сыро. Выпей шипучки. И топай,— все более вселея, говорил Валек.

— Не могу я уйти. Я пришел, чтобы предупредить тебя кое о чем и взять у тебя плащ и шляпу.

— Плащ и шляпу за предупреждение? Да ты знаешь, во сколько мне они обошлись? Да ты знаешь, что эти плащ и шляпа того же фасона и покроя, что носит Челентано...

— Цена этим тряпкам и в самом деле велика, Валек.

— Какая же?

— Твоя жизнь.

— Ты! — Валек расхохотался, снова налил себе шампанского, но, отпив глоток, нахмурился.— Дошло! Ну конечно же, тебя прислал Морфий. Решил и таким образом поизгаляться. Ну так вот.— Валек схватил гостя за отвороты легкой куртки и, дохнув безвольной яростью, театрально воскликнул: — Передай ему, что я не согласен! Работать я на него не хочу и никогда не стану!

— Он знает. Он уже убедился в этом и потому сегодня собрался тебя наказать.

— Как это понимать? Он что, избить меня хочет?

— Нет, Валек, тебя просто-напросто сегодня убьют.

— Да? Просто так возьмут и убьют? — Валентин поднял плечи, круглое его лицо опрокинулось к потолку. Он потерянно развел руками.— Что ж я такого сделал, чтоб меня?..

— Ничего особенного. Просто Морфий не хочет, чтобы другие его люди подумали, будто Морфия можно ослушаться. Чтоб никому больше неповадно было пренебрегать просьбами Морфия. Морфий считает тебя неблагодарным, неплатежеспособным...

— Да! Я задолжал ему. Вот и за это,— Валек раздраженно ударил по полупустой бутылке. Она грохнулась на пол и закатилась под стол, обрызгав при этом обувь гостя.

— Что теперь разговаривать? Я пришел помочь тебе избежать этой участи.

— Но как? — Валек потерянно уставился на своего странного ангела смерти.

— Тебе необходимо вернуться к оркестру и как ни в чем не бывало лабать.

— Легко сказать.

— А когда свое отработаешь, из кабака не выходи. Спрячься где-нибудь. Пережди. Не высовывайся.

— И что? Они уйдут? Оставят меня? Как будто они не знают где я живу, по какой дороге хожу. Чушь, чушь! — Валек заломил руки.— Уж лучше я сейчас позвоню куда следует...

— А вот этого не вздумай сделать. Тогда я не смогу тебе помочь. Сиди. Жди. Ты легко узнаешь, когда можно выходить. Смывайся сразу. Уехать было бы лучше всего.

— Слушай! — Валек быстро протрезвел, цепко вперился в глаза благодетеля,— Слушай, а ты в самом деле здоров? Может, ты псих? Или жулик дешевый, присмотрел на мне одежду и ловко тут разыгрываешь детектив? А вот я сейчас позову Морфия. Он в зале. Что тогда запоешь?

— Зови, — махнул рукой благодетель,— если хочешь лишиться жизни. Тогда наверняка мне не спасти тебя.

— А как я узнаю, что можно выходить?

— Как только услышишь большой шум, сразу же выходи и, не теряя времени, рви когти куда подальше.

— Ну что там? — спросил Морфий.

— Ничего! Выдул все три бутылки и лабает лучше, чем тверезый,— доложил официантик.

— Смотри, Козел, чтоб не улизнул, как это уже было. Правда, в тот раз он мне понадобился по пустяковому долу. А сегодня — важняк. Нельзя тебе его прозевать.

— Пойла подать еще? — вежливо уточнил Козел.

— Еще баллончик и, пожалуй, хватит,— решил Морфий.

— К нему заходил хмырь какой-то.

— Кто?

— Черт его знает. Из местных. Рвань сплошная. Не наш клиент. Это точно.

— О чем говорили?

— Просил купить какие-то шмотки. Валек послал его, но вежливо. Предлагал выпить, так отказался. Представляете, от «Нового Света» отказался! — Козел снисходительно усмехнулся, открыв мелкие с желтинкой зубы.

— Знал бы, что шампань от меня, так не посмел бы.

— Это точно,— хихикнул Козел.

— На всех не напасешься,— отрезал Морфий.— Топай, поглядывай. Я надеюсь на тебя.

— Принято,— поклонился официантик и пропал среди танцующих, заполонивших зимний сад.

«Здорово же меня облапошил этот проходимец»,—сокрушался вполголоса Валек, натягивая на себя холодную курточку, напяливая кепку, полученные взамен плаща и шляпы.

За дверью подсобки послышались шаги. Затем стук в филенку: один раз, другой, третий.

— Валек? Ты здесь? — донесся конспиративный голосок Козла.

Валек не шелохнулся. Шаги удалились и пропали.

«Положение дурацкое. Ну, конечно, проходимец и бродяга раздел меня, как мальчишку. Никакого здравого смысла не осталось в черепушке. И это со мной и во мне с тех пор, как начал ширяться. Ширма и довела до ручки. Но откуда, откуда благодетелю-бродяге известна моя зависимость от Морфия? Ведь именно на ней он так ловко сыграл. Облапошил? Или в самом деле предупредил? А что если они меня таким вот путем решили сломать? Морфий подослал специалиста, и тот меня обработал психологически? Ну зачем кому-то просто так за здорово живешь рисковать собственной головой, лезть в эту кашу, чтобы выручить давно пропавшего лабуха Валька?!»

В полной темноте подсобки вдруг зазвучала искристыми брызгами жига, которую Валек сочинил в лучшие свои годы. Валек зажал уши. Но музыка фонтанировала, словно шампанское из бутылки. Пахла виноградом — этим духом вечного веселья и удачи.

Человек в сером плаще и темной широкополой шляпе, надвинутой на глаза, уже полчаса маячил на пустынной Набережной.

— Хозяин. Я уж думал — он смылся. Гляну в окно — нет. Пришлось сбегать на улицу. Ждет на воздухе.

— Принято,— ответил Морфий и тут же поднялся.— Проследишь потом, что дальше будет. А сейчас исчезни к своим тарелкам.

Человек в плаще, увидев приближающегося Морфия, сорвался с места и быстрым шагом двинулся прочь.

— Валек! Куда ты? — весело окликнул убегающего Морфий.— Постой же!

Убегающий прибавил шагу. Вдруг резко свернул и по ступеням спустился к самой воде.

— Ну ты и мастак бегать, брат,— одышливо сказал подошедший Морфий.

— Не брат, а шурин,— сдавленным голосом последовало в ответ.

— Какая разница? Я к тебе всегда относился по-братски. Но ты сам не захотел. И потому ты мне не брат и не шурин. Теперь ты никто.

В этот момент «Никто» резко и сильно ударил Морфия в лицо. От неожиданности Морфий покачнулся. «Никто» кинулся прочь — по ступеням наверх, к Набережной.

— Назад! — закричал не своим голосом Морфий, в несколько скачков настиг беглеца и длинной рукой достал до его спины.— От меня не уйти, шурин.— Жертва медленно поворотилась и грудью повалилась на коротко блеснувшее влажное острие.

Морфий бережно обнял свою жертву и повел-потащил, словно перепившего в ресторане приятеля, к лавочке. Посадил смертельно послушного на присыпанную первым снегом доску. Заглянул под шляпу, пробормотал: «Неузнаваемый видок! Смерть и впрямь не красит!» И пошел прочь, бросая взгляды на спокойно ворочающееся за парапетом море. Море было не по-январски тихим и маслянисто-гладким.

Небольшой этот курортный городок оглушила новость: из городской больницы пропал труп. Тяжелораненого мужчину средних лет «скорая» доставила в реанимацию сразу после полуночи. К утру, не приходя в себя, пострадавший скончался. Вымотавшиеся вконец реаниматоры, сообщив куда следует, заперли труп в боксе, а сами отправились попить чаю. Спустя час, когда вызванный эксперт-патологоанатом явился, тела на месте не оказалось.

Все, кто соприкасался с умирающим, срочно были собраны в следственном отделе городского управления милиции, где фоторобот быстро воссоздал портрет покойного, то есть без вести пропавшего мертвеца. Дальше дело не сдвинулось ни на йоту. И было бы оно сдано в архив как безнадежное, если бы через несколько дней в милицию не поступило заявление об исчезновении скульптора Арусса.

Большую часть времени этот Арусс проводил в мастерской, которую он арендовал вместе со своим приятелем живописцем Коляней. Поначалу на исчезновение Арусса серьезно не отреагировали. Где-нибудь загулял, одно слово — богема. В местном творческом союзе этот скульптор слыл довольно амбициозным, неуживчивым человеком, с которым считались лишь потому, что за него горой стоял этот самый Коляня, довольно авторитетная, в отличие от своего приятеля-скульптора, фигура, преподаватель теории мастерства и рисунка в художественном училище. Арусс был за ним как за каменной стеной. И поскольку у последнего зачастую не было денег даже на стакан вина, хотя оно в этом городе текло рекой и стоило копейки, Коляня, как правило, сам оплачивал аренду просторной старинной трехкомнатной квартиры-студии.

С Коляней поговорили. И от этого разговора, пожалуй, и потянулась ниточка следствия. Она хоть и не привела никуда, однако оставила на память причастным к этому расследованию несколько совершенно необъяснимых петель и узелков, которые иначе как мистическими не назовешь.

— Когда вы в последний раз виделись со своим приятелем? — спросил следователь Синаний, на котором висело дело о пропавшем трупе.

Коляня с сочувственным пониманием,— законная жена решила проучить отбившегося от дома супруга, поэтому и подала заявление в милицию — безоблачно глядя в глаза следователя, ответил:

— Арусс жив и здоров.

— На каком основании вы это утверждаете? — оживился пребывавший в полной безнадеге лейтенант Синаний.

— Дело в том,— доверительно продолжал живописец,— дело в том, что Арусс не ладит с супругой, вследствие чего постоянно обитает в мастерской.

— Вы его там видели, когда? — устало вздохнул Синаний.

— Не видел.

— На каком же основании утверждаете, что скульптор жив и здоров? — стал выходить из себя следователь.

— Сегодня утром до занятий я забежал туда взять альбом репродукций Дали, а на кухне — чайник с кипяточком. Я даже кофейка растворимого успел дернуть. Судя по всему, Арусс ночевал там и вышел, видать, перед самым моим приходом.

— А что, кроме вас и Арусса, больше никто не может бывать в мастерской?

— Никто. Там ведь у нас немалые ценности. Мои картины, его работы. Исключено! Хотя...— вдруг замялся Коляня, затеребил кончик своей золотистой бороды, стал поглаживать уютную проплешину на макушке.

— Кто же еще бывает в мастерской?

— Деликатный это вопрос, лейтенант.

— В нашем деле все вопросы деликатные. Итак, не терзайтесь сомнениями.

— Видите ли, у Арусса есть женщина. Его, так сказать, пассия... Она бывает в мастерской. Но только вместе с ним. Сами понимаете, без него ей там делать нечего.

— Как ее найти?

— Мне известно только имя этой женщины. Видел я ее только однажды, случайно. Вошел, а они там... Неудобно получилось. После этого Арусс мне стал звонить, чтобы предупредить об очередной встрече. Я сам его об этом после того случая просил. Неудобно, знаете ли, когда...

Беседа продолжалась в мастерской, куда по просьбе Синания Коляня вынужден был, отпросившись с занятий, пригласить нежданного гостя. Переступив порог студии, пропахшей скипидаром и смолами дорогих пород дерева — Арусс работал в основном с древесиной,— Синаний покорил Коляню своим полным непрофессионализмом. Он хлопнул себя по ягодицам и с неподдельным сожалением в голосе проговорил:

— А ведь я забыл взять санкцию на обыск! Придется вам подождать, пока я смотаюсь за этой по сути дела формальной бумажкой.

— Пустяки! — поощрил растяпу Коляня.— Я сам рассеянный. Но у меня есть одно, компенсирующее мои недостатки качество. Я не терплю формальности и условности. Надо вам обследовать мастерскую, валяйте без санкции!

Синаний распахнул платяной шкаф и замер в стойке, напоминающей боксерскую, издав тихий протяжный свист. Теперь и Коляня увидел. В шкафу висел окровавленный импортный плащ стального цвета.

Дальше действие стремительно набрало скорость. Коляня, потрясенный тайной своего шкафа, дрожащей от волнения рукой в течение нескольких минут набросал портрет женщины, которую случайно видел здесь. Он хорошо ее запомнил, поскольку Сандра — так зовут эту женщину — была необыкновенно привлекательная особа. С картона на Синания смотрело и впрямь красивое создание. Зеленоглазное, округлое лицо с чуть вздернутым носиком, темно-каштановые распущенные волосы. Высокая шея и длиннопалая изящная рука.

Потом Синаний и Коляня пили кофе из того же чайника, из которого, возможно, еще утром брал кипяток для бритья и на чай без вести пропавший скульптор. Следователь и свидетель, как теперь протокольно именовался Коляня, вынуждены были сидеть в мастерской, ожидая, пока весь горотдел разыскивал таинственную Сандру. Синаний ждал только ее. А Коляня втайне не терял надежды, что откроется дверь и в мастерскую войдет сам Арусс и все тут же прояснится с этим плащом.

Однако Арусс так и не появился ни в этот день, ни вечером, ни ночью, ни в последующие утра, дни, вечера и ночи. Зато под вечер привезли Сандру, вполне спокойно сообщившую, что именно эту ночь она и провела здесь с Аруссом и что ушли они отсюда вместе. Где он теперь, она не знает. О следующей встрече не уславливались. Арусс всегда звонит накануне, если нужно, а заранее они никогда не договариваются.

Синания никак не устраивало ее безмятежное спокойствие. И вот почему. Женщина, тем более любящая, едва только милиционер начинает интересоваться ее мужем, мужчиной, тотчас сама учиняет следователю допрос: что с ним случилось, что натворил, почему меня вызвали?.. Сандру же эти вопросы совершенно не взволновали. Это и настораживало Синания.

Подойдя к шкафу, он распахнул его.

— Вам знаком этот плащ?

Сандра, взглянув на окровавленный плащ, побледнела. Ее даже качнуло. Коляня усадил ее на диван, принес воды. А Синаний ждал, внимательно наблюдая и фиксируя все метаморфозы Сандры. Когда она пришла в себя и прошептала: «Какой ужас!» — сыщик констатировал:

— Вам знаком этот плащ. Он принадлежит Аруссу?

— У него никогда не было этого плаща. Такой плащ ему не по карману...

— Правда,— включился Коляня.— Да и не любил он дорогих тряпок.

— Не мешайте! — оборвал Коляню Синаний.

Коляня засопел, словно обиженный мальчишка, и ушел на свою половину мастерской.

— Тогда чей это плащ? — продолжал Синаний.

— Впервые вижу его,— ответила Сандра. Она довольно быстро справилась с потрясением. И Синаний понял, что момент упущен, что она, конечно же, многое знает, однако ничего сегодня, а скорее всего и никогда, следствию не покажет. Перекинувшись еще несколькими малозначащими фразами. Синаний и Сандра расстались. Не ошибался прозорливый сыщик и в другом: Сандре окровавленный плащ знаком, и весьма хорошо.

В самом деле. Еще два дня назад плащ этот висел в прихожей ее квартиры. Но вот как здесь — в мастерской — он очутился, да еще в таком жутком виде, этого Сандра не знала, да и не хотела знать. Знала Сандра, что горячий чайник на печке, о котором спросил Синаний у Коляни, оставил ее любимый и единственный Арусс. Вместе с ним она пила здесь чай, здесь они провели почти целые сутки. Встретились после большого перерыва. Но никогда не узнать сыщику и другого, что накануне в мастерской побывало еще одно лицо. Здесь они — Арусс и этот дорогой Аруссу незнакомец — впервые повидались, ибо до этого у них не было никакой возможности познакомиться.

После разговора со следователем Сандра со всех ног кинулась домой. Оставалось каких-то всего полчаса до обусловленного Аруссом звонка. Сандра никогда не подводила Арусса. А сейчас тем более не могла опоздать. Она должна была во что бы то ни стало предупредить Арусса о нависшей над ним опасности.

Но что же было накануне?

После муторной ночи слегка кружилась голова. Перед глазами клубился розоватый туман. А сквозь сознание текли слова, невесть откуда пришедшие: «Я желаю исполнить волю твою, Боже мой, и закон твой у меня в сердце».

Арусс ждал Сандру. Он ждал ее в этот час как никогда до сих пор. Он хотел видеть ее только что родившегося ребенка. Исчезнуть из этой жизни, не повидав долгожданного малютку, было бы величайшей несправедливостью. Арусс огляделся и только теперь обратил внимание на то, что вокруг него творится, стояло совсем другое время года. Конечно же, это был совсем не январь, как вчера вечером. Вчера? Господи! Совсем что-то я... Арусс поднял глаза, чтобы на электронном календаре узнать время года, день и число.

Арусс похаживал по пустынной Набережной. Шторм и сырой ветер сделали этот проспект безлюдным. Протянувшаяся вдоль плавно изгибающегося залива, сейчас вспененного и ревущего, в иное время маслянисто-гладкого, односторонняя улица хорошо и далеко просматривалась. Арусс увидел женщину. Он встрепенулся, хотя фигурка с развевающимися на ветру короткими волосами, полами незастегнутого легкого плаща была довольно далеко. Нет! Не она! Арусс разочарованно отвернулся. У этой походка легкая. А у той, которую он ждал, походка усталая, хотя с момента рождения ребенка не прошло и месяца. Правда, в эти дни и недели он видел ее только однажды. Но того мимолетного свидания хватило, чтобы понять: былого не вернуть. Той Сандры, веселой и покладистой, легкой на подъем — больше нет и не будет. Перед, ним предстала какая-то неповоротливая с отвисшими животом и грудью пятнистая баба. Доставила же ему эта Сандра в свое время беспокойства! Сперва своей совершенно неожиданной заявкой, что беременна. Этим она, конечно, сразу же оттолкнула его от себя. И он быстренько убрался из ее жизни. Казалось, что навсегда. Он даже не думал о ребенке. Знал — то забывая, то вспоминая,— что родится. Иногда досадовал на свою память: ну вот, опять вспомнил о Сандре, злился на нее. Но не сильно и не очень долго. Знал, что сам виноват, сам же умолил Бога. Нисколько не сомневался, кстати, и Сандра тоже, что родится у них сын. О сыне и молил все годы. И явилась ему эта блажь вместе с любовью к одной девчонке — теперь это тоже вчерашний сон. Милое — не то что безрассудная Сандра — создание. Деликатное, малословное. Она и сбежала от него без объяснений — уехала в другой город. И все. А он любил ее. И хотел, чтобы она родила ему сына. Правда, жениться на ней он не собирался. Видимо, уяснив это, она и рванула без оглядки... Сандра же, встреченная им случайно, сама семейная, при молодом муже, казалась ему совершенно безопасной во всех смыслах. И вдруг заявка: беременна и хочу родить, именно от тебя хочу ребеночка. Но ведь у тебя уже есть дочка? Что с того, что есть? Сына хочу, от тебя именно. Ну и рожай! В конце концов минул положенный срок и Сандра позвонила. Обрадовала? Да! Неожиданно для себя он и в самом деле обрадовался. Тут же побежал на свидание. И увидел какую-то смесь бабы и жабы. Сиреневого какого-то младенчика. Он даже подумал тогда: как хорошо, что дитя где-то в другом месте, в ином измерении. Он глядел на голубоватое личико младенца и не находил в нем никаких своих черт. Сандра эта усекла и, нахально усмехнувшись, выдала: «А мне начхать, что ты не признаешь его. Главное, я знаю, что он твой. Сейчас не видно, а вот через три-четыре месяца сам увидишь, что он твой!»

И вот не выдержал. Нет, не удостовериться на этот раз потянуло: мой, не мой. Повидать захотелось. Самым натуральным образом потянуло к ребенку. Позвонил. Сандра согласилась. Назначили день и час. Почему-то Сандра настояла на раннем утре. Тоже мне конспирация! Что ж, это пока цветочки. Будет тебе и ягодка горькая. Повидаться с сыном не имеешь права, когда хочется, а с оглядкой на дядю чужого. Чужого? А ведь твой сын — кстати, как она его хоть назвала? — будет называть его папой. Не тебя, а его. Значит, не чужой он ему будет. Да и сейчас уже свой. Они дышат одним воздухом, спят в одном доме. Любят одну женщину; сын — маму, муж — жену. И тут, на мокрой, продутой соленым ветром моря Набережной Арусс вдруг испытал невыносимое чувство. Никогда женщин своих так не ревновал, как сына, к чужому мужику. Выходит, я люблю своего ребенка? Думалось, что это чувство непременно придет. Но потом, позже, когда-то. Ан нет. Оно уже есть, оно выходит, было в тебе, с тобой. А что если это чувство зарождается вместе с ребеночком? Он в утробе, а любовь твоя к нему — на свежем воздухе... Его я люблю. А как быть с ней? Ведь она мне теперь безразлична. Теперь, да! А тогда? Выходит, что я ее любил. Пусть недолго, пусть не очень, но искренне. Конечно, она была дорога и тем, что скрасила печаль разрыва с той молчуньей. А окончательно она тебя, брат, доконала, когда заявила, что будет рожать. Ты, ошарашенный, так не понял ничего ни в ней, ни в себе. Ты не прислушался ни к себе, ни к ее дыханию, кинулся наутек. Но от любви, как от истины, не уйти. Что ж, твой черед настает. Плати. Не ей. Она не нуждается в твоих бабках. Там не семья — золотое дно. Кому же платить-то?! Как же он меня называть будет, когда вырастет? — этот вопрос буквально оглушил. И тут же успокоительное: все будет зависеть от нее. Она не позволит сыну от отца отречься. Иначе бы зачем ей было затеваться с родами?

Арусс еще раз оглянулся. С противоположного конца улицы все шла легконогая, взветренная женщина. И подумал: не придут они, погода неподходящая, побоится парня простудить. Никудышная весна нынче: то ветры, то дожди, а то и заморозки. Тоже мне субтропики. Еще раз оглянулся: женщина, идущая к нему, очень похожа на Сандру. Ту, какой она была, когда он встретил ее.

— Заждался? — спросила она.— Извини! Не хотела его будить. Ждала, пока сам проснется. Потом — пока умывались, кормились...

— А где же он? — недоверчиво оглядывая женщину, спросил Арусс. Пигментные кляксы, растянутый еще недавно живот — исчезли. Сандра стояла перед ним — розовощекая, подтянутая, на высоких каблуках.

— Он в скверике. Я не стала тащить его сюда. Ветрено и сыро у воды.

— В скверике? Ты что, его там одного бросила?

— А что такого? В коляске. Лежит себе, дремлет.

— Ненормальная! А если его...

— Кому нынче нужен чужой ребенок! Своих-то не жалеют, бросают прямо в роддоме.

— Чокнутая дура,— крикнул он, схватил ее за руку и потащил за собой. Сандра громыхала следом на высоченных каблуках. Потом вырвалась, сбросила обувь и обогнала его. Он глядел ей вослед. Она бежала, по-женски ставя ноги. И ему захотелось ее. Когда остановились, сказал об этом. А потом, смутившись, отпустил комплимент, мол, ты такая стройная, как будто бы и не рожала... Она, тяжело дыша, прежде всего отреагировала с виноватой улыбкой на комплимент:

— Это я пояс нацепила, заграничный. Кажется, французский.— И лишь после этого глянула на него, как на психа, только глаза круглыми стали, и согласилась: — Хорошо! — и пошла дальше, покраснев.— Только мне придется по этому поводу отлучиться. Я ненадолго. Посиди тут.— Сандра вывела коляску с клумбы, где та стояла чуть ли не на самой середине, среди апрельских крокусов, и быстро пошла в сторону Кизиловой горки.

В сквере было затишно и ароматно. Пахло молодой, буйно проросшей хвоей, растопленной вчерашним солнцем, смолой кипарисов и кедров. Он приподнял кисею, навивавшую над коляской, и увидел круглое молочно-розовое личико. На этот раз было хорошо видно, что дитя его. Было в этих неясных еще черточках нечто весьма знакомое. Словом, это был несомненно он. Свой, нашенский. Арусс опустил тюль. Отошел, закурил. В кроне голубой ели тенькала какая-то пичуга. По ветвям платана носилась белка, фыркая и цокая. Горько пахло долетающим с моря воздухом. Весна! Господи! В который уж раз, а все как бы впервые! Выкурив сигарету, он оглянулся. Сандры не было. Что это она?

Малыш завозился, коляска покачнулась. Силен, восхитился папаша. И тут же испугался: а что если ребенок начнет кричать? Принялся покачивать коляску. Сандры все не было. И куда запропастилась? Вдруг ему показалось, что Сандра больше не придет. Отдала ему его сына, а сама смылась. Навсегда. И даже имени ребенка не назвала. Подарила. На миг стало нехорошо. Куда деваться, если так? Домой везти? Как же, обрадуются там. Вот вам дорогие — жена и дочка — новый член семьи. Прошу любить и жаловать. Как зовут? Промашка вышла. Не знаю. Нет! Сандра не такая. К тому ж она наверняка его еще грудью кормит. Грудных не подбрасывают... Подкидыш! Надо же! Он снова оглянулся. Сандры не было.

Явилась она минут через сорок. Уже после того, как малыш, накричавшись, переодетый неловкими руками папаши, с трудом отыскавшим в багажнике коляски запасные пеленки, благодарно затих, но не заснул, а с пристальным вниманием рассматривал кусок проясневшего неба с белым облачком, ветвь кедра ливанского, взлохмаченную голову попавшего в зону обзора своего спасителя.

— Извини, милый! Впопыхах забыла вещи. Пришлось бегать домой.

— Я так и думал,— ответил он, облегченно закуривая.

— Плакал? — участливо наклонилась Сандра над коляской. И он увидел, как лопнули, поползли на тугих ее ляжках колготки. Сандра почувствовала аварию.— Вторая пара за неделю. Пропасть какая-то.

— Худеть надо,— сказал он.

— Куда двинем? — весело осведомилась Сандра.

— Куда, куда? А то не знаешь, куда можно сейчас пойти...— пробормотал он и тут же, спохватившись, спросил:

— Звать-то как? Я ж до сих пор не знаю...

— Мог бы и сам бы догадаться или подсказать матери, как назвать сына...

— Догадаться? Что у меня голова — Дом Советов?

— Максим,— Сандра рассмеялась и с превосходством поглядела на его. Она всегда так глядела, когда была уверена в себе.

— Максим? С какой стати?

— Ну как же? Не догадываешься? Ведь мы его сотворили с тобой на улице Максима Горького.

— И в самом деле...— ответил он.— Именно по этому адресу мы сейчас и направляемся. Только хотел бы я знать, как мы назовем второго сына, которого сейчас сотворим.

— Второго? — Сандра незнакомо как-то посмотрела, но тут же рассмеялась.— Насчет второго сына я пока не думала. Да и не получится. Я кормлю этого грудью. И, пока кормлю, я в безопасности. А если что — не проблема. Назовем Алексеем, настоящим именем Горького.

— Согласен,— ответил он.

— А в мастерской сейчас никого?

— Коляня на службе. Я позвоню на всякий случай. У тебя нет двушки?

Сандра выудила из кармана плаща горсть монет. Он отыскал среди них нужную и пошел звонить.

Пока он шел к будке, пока звонил, она разглядела его. Походка какая-то не такая, скованный. «Видать, переживает, что не сразу принял меня и Максика,— подумала Сандра снисходительно,— Но ничего, оттает. Все пройдет, подзабудется. А может, он болеет? Надо бы его к хорошему врачу повести. Живет, как в воду опущенный. Никому нет до него дела. Дочка — еще ребенок. А жене он и даром не нужен. Все! Баста. Теперь мы с Максиком о нем заботиться будем, никому в обиду не дадим».

Сандра катила голубую с развивающейся занавеской коляску. Арусс едва поспевал за нею. Шагал, вслушиваясь в стук Сандриных каблуков. Сандра — шумная женщина. Одежда на ней шумная. И когда одежды на ней нет — Сандра поет. Не голосом. Но голосом души. А сейчас слышен голос тела ее. Отдохнувшего, полного соков, которыми кормится маленький. Разве жена она мне? Но ведь она мать моего сына... Он шел за ней как за нитью иголка... И вдруг ощутил иную силу, более властную. Она замедлила ему шаг. Велела оглянуться.

В тупичке мощеной кривоколенной улочки, на бутафорском фоне каких-то низких старинных строений, под только что зацветшими деревьями стояли две пожилые женщины. Арусс глянул в этот тупичок, когда проходил мимо,— там никого не было еще мгновение назад. Женщины смотрели вослед уходящей с сыном в коляске Сандре. Потом перевели взгляд на Арусса. Старшая осенила путь Арусса и матери с ребенком крестным знамением. А та, что моложе, протянула руку, словно звала всех троих вернуться к ней... Арусс разглядел их лица, хотя и были они довольно далековато от него. И узнал этих женщин. И как только узнал, запекло у него сердце. И они — печальные, недоступные, утомленные, но светлые — ответили на вопрос, что занимал его в этот час. Не словами. Слов он на таком расстоянии не расслышал бы. Сказанное ими долетело до Арусса ветерком, шумнувшим в кронах цветущих миндаля, вишни и персика. Густо-густо полетели бело-розовые лепестки. А когда опали на мостовую, в тупике никого не было. А сердце Арусса успокоилось... Он облегченно вздохнул и бросился догонять Сандру и, одобренного только что свыше, ребеночка своего.

Вскоре счастливая троица по-хозяйски разместилась в мастерской. Так новорожденный завершил свой первый жизненный цикл: очутился по адресу, где был зачат и благодаря коему получил имя собственное...

— Знаешь, я сегодня с ночи не в себе. Из-за моего. Такой он у меня чокнутый. Прибегает часа в два — и давай шебуршиться. Обычно на цыпочках тихо явится, ляжет. Неслышно уснет. А тут свет включил. Максима потревожил. Ну я и вышла из себя.,.

— Сандра, не серчай. Я смываюсь.

— Куда, зачем?

— На меня охотится Морфий. Совсем озверел...

— Охотится? На тебя? С какой такой стати?

— Хотел меня к своему делу приобщнуть, а я не согласен. Вот он и взъелся.

Мне стало жаль мужика. Все ж таки родной человек. Отец моей дочки. Ну, думаю, пойду к Вальку тут же. Стала собираться. Я ему говорю ложись спать, отдыхай, я все улажу. Он как заорет:

— Не ходи никуда. Не рыпайся! Хуже будет.

Ну, думаю, совсем рехнулся. Запуганный окончательно. Морфий кого хочешь до ручки доведет. Но только не меня. Я над ним могу власть свою поставить. Другой раз у самой душа в пятках. Главное, не показать ему, что боюсь. Знаю с ним, гаденышем, главное дело — потверже держаться... Ну а мой лабух на колени передо мной бухнулся.

— Не ходи к нему, Санечка. Не ходи ни сейчас, ни потом. Пусть думает, что это он меня кокнул. А я от тебя и детей не откажусь. Я буду вам писать до востребования. Переводы слать. Авось пройдет время, и все забудет Морфий. А сейчас не ходи. Он же думает, что ухлопал меня.

Слушаю я, а волосы шевелятся. Чокнутых с детства боюсь. А этот, вижу, съехал.

— Пить бы тебе не надо бы совсем; алкаш ты мой нечесаный. Бросай кабак. Тоже мне — руководитель оркестра. Самая должность, чтобы спиться под музыку...

— Нет. Дело, я думаю, не в питье. Я нормален. Он меня психологически достал. Придет, сядет в зале напротив и наблюдает за мной. Измором решил взять. Я ему, видишь ли, показался подходящим для дела. Конечно, я был бы надежным курьером. И свой, то есть родственник, и вид интеллигентный. А я не согласился. Вот он и стал меня терроризировать. Придет, усядется, бельмы выпучит... Смотрит, ухмыляется и молчит. А вчера заявил, если я не соглашусь, то он меня пришьет.

— Тебе интересно? — Сандра уткнулась подбородком ему в грудь, смотрит исподлобья.— Если надоело, я заткнусь.

— Что ты! Напротив, очень интересно. Просто детектив, продолжай.

— Ну и вот. Собрал он монатки. Побросал в вещмешок. Сел на пол у двери. А меня прямо слезой прошибло — таким несчастным увиделся мне он. Я уж решила звонить в «Скорую». А он:

— Я чудом спасся. До сих пор прийти в себя не могу. Вернее, не сам я себе помог. А один... Я его не знаю. Видел, помнится, пару раз в городе. Пришел он к нам в оркестр, с черного хода вошел. Поманил меня пальцем. Я подумал, вот он — мой палач, манит выйти, а там и пришьет. Однако пошел за ним. А он просит у меня плащ и шляпу. Я за тебя пойду к Морфию, говорит. А ты сиди здесь. Смена кончится, а ты не вылазь. До последнего кантуйся тут, пока не услышишь шума. Я, ничего не соображая, отдал ему свой болгарский плащ — тот самый, что ты подарила на день рождения, и шляпу — коричневую с большими полями. Он ушел, а я себя ругать: олух, балда, да ведь тебя раздели. А потом вспомнил, что меня ждет, успокоился; все равно помирать. Я тебе это рассказываю на всякий случай. Может, потом пригодится, если... Если меня все-таки эти подонки достанут. У них руки длинные. Поэтому я не оставляю тебе адреса. Позвоню, когда доберусь до места. Это не близкий свет... Ну и... Работаю. Вида не подаю. Хотя играю из рук вон... Как никогда. Ребята на меня смотрят. Понять не могут, что это со мной. В перерыве окружили: уж не заболел ли. Я шучу, мол, заболел. И, видать, часа через два концы отдам. Смеются, наливают. А я, веришь, поднес рюмку коньяка к губам — и такое отвращение, будто и в жизни не пил, не нюхал даже. Кое-как доработал смену. И сделал вид, что на выход направляюсь. А сам на кухню, забился в подсобку, как таракан, сижу ни жив ни мертв. Наши все давно разошлись. Посудомойки тоже кончили дело. Тут прибегает баба Соня, уборщица. Кричит: девки, на набережной человека убили. Я туда. Смотрю, грузят его в «Скорую». В моем плаще. Весь в кровище. А шляпу не заметили. Она под бордюром осталась. Я ее хотел взять, да передумал. Зачем она мне...

— Он мне все это говорил. И я видела, как ему страшно. Думаю, Валек сильно задолжал Морфию. Выпить он не дурак. А в последние месяцы замечала, что колоться он стал. Словом, Морфий пристрастил его. А взамен потребовал работу. Любишь кататься, люби и саночки возить. Морфию нужны не просто курьеры, экспедиторы. Ему нужны свои люди, близкие. Вот он и решил приобщить шурина. А шурин и передрейфил... И рванул куда глаза глядят.

Сандра рассказывала. Арусс прикрыл глаза и увидел: Молодая, с отрешенным лицом, красивая женщина, заросший дикого вида мужчина держат за руки хрупкого, сияющего, словно в ауре, ребенка в длинной белой сорочке. У мамы волосы темно-золотые, а у ребенка — белые. И храм белый позади них.

— Ах! — вырвалось у Арусса.

— Что? Что ты? — прервалась Сандра.

— Да так. Только что вдруг свой храм увидел.

— Храм?

— Есть у меня храм. Одни стены остались от некогда изящной базилики. Она мне снится — белая, словно облако. Я эти руины люблю, потому и называю: мой храм. Я хотел бы восстановить этот храм. Иногда просто мечтаю. А сейчас вдруг увидел его. Целый целехонький... Извини. Рассказывай дальше.

— Поцеловал детей. Руку мне облобызал. Когда-то этой своей манерой он меня махом купил. И был таков. Я часа два глаз не сомкнула. А потом, поуспокоившись, вспомнила о тебе. О нашем свидании. Плюнула на все и заснула. Чуть не проспала. Максик разбудил. Уехал, ну и скатертью дорога. Оно даже к лучшему. Теперь я совсем вольная птаха. Да?

— А то ты была подневольная. Жила, как хотела. Все сама решала...

— И то правда. Слушай. Ты не заболел ли? Какой-то ты не такой. Что-то в тебе не так. Поутру, спросонья думала, что показалось. Да ты никак поседел. И довольно заметно. С чего это?

— Поседел? Может быть...— Он встал, подошел к зеркалу. Долго всматривался.

А ей показалось, что не себя он разглядывает, а что-то другое, отдаленное что-то, о таком обычно говорят: так далеко, что отсюда не видать.

— Значит, переживал... Дал мне развод и запереживал. Знаю тебя. Хотел покончить наши отношения одним махом. Да не сумел. А я тебе — сына. Тут ты и скис. И постарел, да? — Сандра рассмеялась. Вскочила, обняла его. И они увидели себя в зеркале.

— Чем не семейный портрет — обронил Арусс.

— Все хочу у тебя спросить, что это у тебя за колечко? С глазком каким-то?

— Деревянное...

— Вижу, что деревянное, но из какого дерева?

— Сам не знаю. Представь себе, полгода ношу, а до сих пор не разобрал.

— Так это не твоя работа?

— Мне подарила его одна...

— Можешь не продолжать. Небось молоденькая дурочка. Они теперь шустрые. И все норовят на старого повеситься. Гипнотизируете вы их, что ли?

— Значит, я старый? Ну спасибо!

— Да нет! Это они так называют вас — охотников на маленьких. Себя они называют маленькими, а вас... стариками. С вас можно что-то поиметь. Я имею в виду сармак, гонорар.

— Наверное, ты права насчет малышек с Набережной. Но мне подарила это кольцо вот она.— Он посмотрел на фигуру из красного дерева.

— Эта! — Сандра поднялась, пошла неодетая к полуметровому изваянию, замершему посреди мастерской, прикоснулась к смуглому телу скульптуры.

Он глядел на них. Обе нагие — в свете, бьющем из широкого окна, они рассматривали друг друга, словно подруги, доброжелательно и восторженно.

— Ничего баба. Ты с ней был?

— У тебя всегда одно на уме.

— Можешь не продолжать. Я тебя знаю достаточно, чтобы самой разобраться... Стала бы просто так дарить она тебе что-то. Тем более кольцо. Из такого дорогого дерева. Кольцо — подарок со смыслом...

— Хочешь я тебе расскажу, как все было.

— Расскажи...

Тут в коляске завозился маленький. Сандра наклонилась к нему. И так вот неловко, стоя, дала своему чаду грудь. Ребенок сосал, чмокая. А мать, не имея возможности обернуться, время от времени протяжно говорила: — Да отвернись ты от нас. Не смотри.

И он отвернулся. И вспомнил, почти увидел тот переполненный сентябрьский троллейбус... И когда Сандра освободилась, а малыш успокоенно засопел, принялся рассказывать.

Она замечательно сложена, и, наверное, поэтому я сразу же обратил внимание — колготки на ней драные.

Но оглянулся я на голос. И некоторое время не мог понять, почему никто не замечает эти ее неприличные, даже хулиганские реплики. Подумал: кажется, у нее не все дома. И успокоился. В троллейбусе никто не реагировал на ее реплики, видимо, из-за духоты. Я стал украдкой разглядывать ее. Точеная шея. Свежий золотистый загар. Лицо — чистое, молодое, не траченное страстями. Сильный, но изящный изгиб талии. «А этот уставился. И что за люди — ни стыда, ни совести»,— услышал я и сразу же понял — в мой адрес. Мне стало жарко. Я поднял глаза от ног в рваных колготках и встретился с ее магнетическим взглядом.

— Баб любишь? — спрашивала она меня на весь троллейбус.

Я отвернулся и попытался переместиться от нее подальше. Но эти иссиня-зеленые глаза меня не отпускали.

— Куда же ты, красавчик? Ах, мы испугались огласки? Похвально, похвально! Хоть так, хоть этим еще можно тебя прищучить. Но лучше было бы, если б все-таки из стыда, чтобы от уколов совести...

Я глядел в ее лицо. Оно было овальное с чуть вздернутым носиком, на переносице и под глазами припорошенное рыжими крапинками веснушек. Я рассматривал это лицо помимо воли. И вдруг почувствовал легкое головокружение. Сердце замерло на секунду и пошло, спотыкаясь. Господи, губы... рот... Не шевелятся губы. И рот не открывается. Она говорит с закрытым ртом?!

«Да! Наконец-то дошло, как до жирафы,— снова услышал я ее резкий насмешливый голос.— Да кроме тебя меня никто тут больше не слышит. Я думаю, а ты слышишь. Нравится?»

«Может, я того...» — пронеслась паническая мысль.

«С головой у тебя все в порядке. Ни жара, ни духота в салоне тут ни при чем. Просто я вошла, и мы с тобой совпали, пижон».

«Почему пижон?»

«Не нравится — не надо. Но как-то же я должна тебя называть...»

«У меня есть имя...»

«Твое имя не годится. Имя должно быть наше: мое с тобой общее. Одно на двоих».

«А при чем тут ты... вы?»

«Можешь называть меня на «ты». Ведь ты и я — по сути одно... И не стремись все сразу понять. Постепенно, со временем непонятное прояснится. Но не все, ибо непонятное неисчерпаемо. Откроется же тебе оно настолько, насколько ты достоин и способен постичь открывающееся тебе...»

«Бред какой-то...»

«Но ведь ты говоришь со мной. И никто не слышит нас. Ты ведь тоже говоришь сейчас с закрытым ртом. Почему же бред? Хотя.... Я знала, какой ты. И потому не удивлена... Мне с тобой не повезло, потому что ты такой... и тут ничего не поделать».

«Какой такой?»

«Если бы ты был другой...— в голосе появилась нотка сожаления.— Я бы тебя расцеловала».

«Другой? Что значит другой? И почему бы тебе не расцеловать меня таким, каков я есть, если мы с тобой так хорошо друг друга... слышим?»

Меня вдруг понесло что называется по кочкам. Я видел перед собой молодую женщину, весьма, правда, странную... Я знал, что слегка странные женщины весьма пикантны, с фантазиями... С ними очень и очень бывает интересно, хотя надолго меня с такими не хватает. Я приблизился к ней вплотную. От нее пахнуло каким-то поразительным ароматом. Снова закружилась голова, и сердце опять споткнулось.

«Наваждение какое-то»,— пронеслось испуганное.

«У тебя грязные мысли. Бррр... Гадость какая! Работы с тобой будет! — нараспев протянула она.— Прямо хоть сейчас начинай...»

В глазах у меня потемнело. Я вдруг увидел салон в каком-то полумраке. Вокруг меня теснились голые люди. Потные обезображенные возрастом и жиром, тощие, мохнатые, склеротические тела... Это было ужасно. Я зажмурился, прижался лицом к стеклу. Троллейбус качнуло. Я открыл глаза и увидел свою собеседницу на тротуаре. Она стояла — светлая в белом нитяном платьице, в каких-то шлепанцах, надетых на драные колготки. Я кинулся к выходу. Люди с неудовольствием сторонились, ворчали, толкали меня в спину. Протиснувшись к двери, я со стоном вывалился на тротуар. Дверь с лязгом захлопнулась, и, пока троллейбус трогался с места, я увидел: моя собеседница хохочет за окном салона. Укоризненно жестикулируя, я шагнул следом за откатывающимся троллейбусом. А она высунула руки и что-то обронила мне под ноги. Я наклонился. На тротуаре лежало деревянное колечко.

Спозаранку на пляжах царит суета. Желающие устроиться поудобнее прибежали и столбят место под солнцем. Именно в этот момент, когда курортному люду не до любования морем, не до рассматривания кораблей или игры вод с небесами, в дикой части побережья из воды вышел стройный, спортивного вида немолодой человек. Этот нагой человек шел, покачиваясь, видимо, далеко заплыл — не рассчитал силы, переоценил себя. Это бывает. На его счастье море в то утро было спокойным. Окажись сей чудак вдали от берега хотя бы при двух-трех баллах волнения — не выбраться ему. Сколько таких — дорвавшихся и зарвавшихся — нашли себе жуткую погибель в глубинах прекрасного, теплого залива. Этот же счастливчик, благополучно выбравшись, упал на гальку возле кучки своей одежды и, наверное, полчаса лежал неподвижно. Отдохнув, вполне бодро оделся и уже через несколько минут был в самой оживленной части городка — на Набережной. Ел мороженое. Пил газировку. Шел расслабленной походкой. Судя по всему, в карманах его модных полотняных брюк имелись деньги; и с жильем он уже устроился; а по тому, как хладнокровно проходил мимо зазывно-ароматных забегаловок общепита, легко было сделать вывод относительно и этой стороны его благополучного бытия. Он выделялся среди праздно дефилирующих мужчин тем, что не обращал никакого внимания на женщин, которых здесь несчетно и на всякий вкус, а внимательно присматривался к мальчишкам, сновавшим по Набережной.

Субъект добрался до конца Набережной. И вскоре очутился на Кизиловой горке, некогда утыканной частными домиками, а ныне тесно застроенной высотными жилыми зданиями.

«Где ж она теперь живет?» — озадаченно пробормотал он и, оглядевшись, направился к телефонной будке. Справочная служба выдала ему необходимый номер, и он тут же набрал его.

В трубке раздался девичий голосок:

— Слушаю вас.

— Девочка, мне надо поговорить с Александрой Александровной.

— Я не девочка,— ответила трубка.— А мама на работе.

— Все ясно. Сколько же тебе лет, мой мальчик?

— Девять. А что?

— Надо же! — обрадованно выдохнул в трубку пловец.

И, словно испугавшись, что трубку на том конце повесят, заторопился: — А где же твоя мама работает?

— На почтамте, до востребования. А вы кто?

— Я — друг твоей мамы. Друг молодости...

— Значит, вы не местный?

— Когда-то жил тут.

— Вы не найдете ее. Давайте я вам объясню.

— Не нужно. Я найду.

— Тогда поспешите. Мама сегодня в первую смену. Скоро она кончит, и вы можете не застать ее на работе.

Мужчина повесил трубку и пошел назад. На Набережную. Спустился к дому. Долго стоял там, слушая, как кричат чайки, споря о кусочке хлеба, брошенного на воду катающимися на морских трамвайчиках отдыхающими. Когда оглянулся на Набережную, электронные часы показывали тринадцать. На экране появилась и другая информация: температура воды, воздуха, балльность волнения, день недели, число, год. Спохватившись, мужчина побежал. Прохожие оглядывались на высокого, дорого одетого, с ослепительной шевелюрой человека. На подступах к почтамту он перевел дыхание. В зал вошел неторопливо. Направился к отделу «До востребования». За барьером сидела полная рыжеволосая женщина. Он отметил: «Перекрасилась!» Подошел. Сине-зеленые глаза скользнули по нему. На мгновение в лице женщины что-то дрогнуло.

«Постарела. Особенно руки. Смотрит, словно под гипнозом».

Он быстро отвернулся и вышел на улицу. Сел неподалеку в скверике. Стал ждать.

«Скоро пересменка. Пойдет домой. Подойти?»

Минут через десять появилась она.

«Подойти?» — все еще решал он.

Она шла легко. В рост она не была такой полной, как показалось в зале за барьером.

«Длинные ноги. Походка та же».

Он уже решился подняться и подойти. Но что-то в последний момент удержало его.

«Нет! Зачем? Да и как объяснить? Перепугается».

Мужчина поперхнулся. Глаза защипало.

«Господи! Все, как раньше. Я думал, что давно уже все отмерло. Не как у людей...»

Из кустов выскочили двое ребятишек. Загорелые, светловолосые.

— Мама! — завопил один из них. Нос и щеки в веснушках.

«Этот подходящий. Этот, пожалуй, тот. Мой!»

Встал и пошел за матерью с сыном. Крадучись, сторонясь и боясь упустить из виду.

Но вот мальчишки отстали. Женщина ускорила шаг и вскоре пропала в аллее Приморского сквера.

— Ну что, парни! — окрикнул он ребятишек.— Какие проблемы?

— Проблем хватает,— ответил тот, которого он выбрал.

— Может, я помогу?

— Бабки нужны,— хитро сощурился конопатый.

— Тоже мне проблема!

— Если для вас бабки не проблема, то мы с вами дружим,— ответил второй.

— А зачем вам бабки?

— Цирк приехал,— ответил конопатый.— Билетов не достать. Но тут один обещает за тройную плату.

— И что, интересный цирк?

— Там фокусник один. Он пилит бабу на виду у всех. Настоящей пилой. А потом она срастается, снова живая становится. Охота посмотреть.— Глаза конопатого горели. Он даже взмок от предвкушения счастья.

Мужчина дал мальчишкам денег. Наказал взять билет и на его долю.

Ждать пришлось недолго.

Размазывая по лицу пот и слезы, оба выскочили из-за угла, стали наперебой жаловаться, что Козел их надул. Деньги забрал, а им еще и пинкарей навтыкал.

Пришлось идти разбираться. Козел — невысокий вертлявый неопределенного возраста человек, увидев, что мальцы вернулись с заступником, пытался улизнуть. Но разве от пацанов скроешься. Тогда он решил идти ва-банк. Подлетел к заступнику и давай брать его на испуг. Пришлось поставить беднягу с ног на голову и вытряхнуть из него все содержимое — деньги и пачку билетов в цирк. Козел вопил, брыкался. А потом, когда заступник выпустил его из железных своих рук, предпринял козырную атаку.

— Пусть пацаны берут свои билеты, остальное отдай, иначе не обрадуешься.

Но деньги и билеты были уже подобраны. Судя по всему, их никто не намеревался отдавать.

— Длинно-белый. Ты, я вижу, приехалом. Имей в виду, Морфий тебя накажет. Не слыхал про такого? Ну подожди, услышишь. Вертай бабки и квитки по-хорошему, иначе...

— Что? — передразнивая Козла, воскликнул один из мальчишек.— Морфием пугаешь? Это тебя Морфий наследства лишит, если я ему расскажу, как ты хотел нас надурить. Да, да! Морфий — мой дядя. Понял, Козел?!

После этих доводов Козел исчез. А троица пошла к Цирку и, к восторгу оставшихся без билетов, стала раздавать их бесплатно. Начиналось дневное представление. И троица с наслаждением смотрела, как фокусник пилил девицу. Сам проваливался сквозь землю. Спускался с неба в кубическом ящике. И всякое другое творил — невероятное, несусветное.

После цирка Длинно-белый провожал приятелей домой. Один из них жил тут же, на Набережной. Другой подальше. Когда Длинно-белый остался наедине с конопатым, он обнял его за плечи, поднял и поцеловал.

— Что это за новости сезона? — вывернулся из рук мальчишка.

— Извини, брат,— смущенно пробормотал мужчина.— Это я так. Больше не буду.

— Ладно, извиняю,— пробормотал мальчишка. И вскоре забыл об этом инциденте, который, судя по дальнейшему, нисколько не убавил его интереса к Длинно-белому.

— Где это вы так ловко изучили приемчики, которыми скрутили Козла? — спросил конопатый.

— Да было дело,— уклончиво ответил мужчина.

— А кто вы? Откуда? — не унималось любопытство мальчишки.

— Ну что ж, давай знакомиться. Тебя-то я уже знаю, как звать. Мак?

— Мак.

— Что ж, вполне иностранное имя. Я тоже иностранец. Только что из Франции. По заданию.— Глаза его улыбались. И Мак недоверчиво спросил:

— Неужели шпион?

— Боже избавь. Я прибыл сюда, чтобы спасти хорошего человека. И другого — только другой человек плохой, очень неважный, надо сказать, типус.

— Значит, вы из Интерпола. Я читал, что эта полиция помогает тем странам, которые сами не могут со своими бандитами справиться. Да?

— Что-то вроде того,— нахмурился иностранец.

— Какие же тут в нашем городе могут быть преступники?

— Есть и у вас. Да еще какие!

— Вы, наверное, имеете в виду наркоманов?

— Ты угадал.

— Ясно! — заключил Мак и пристально взглянул на Длинно-белого.— Мне надо бежать. Мама не любит оставаться одна по вечерам. Спасибо вам за цирк...

— Мы еще увидимся, Мак?

— Ладно, - чуть подумав, решил Мак. И побежал прочь.

— Только у меня одно условие,— крикнул вослед иностранец.

— Какое?

— Приходи на мол. Но только один, без приятеля.

— Ладно. А почему?

— Сам понимаешь, конспирация у меня. В тебя я верю, а вот приятель может проболтаться и все испортить. Я имею в виду мое задание.

— Согласен,— ответил Мак уже на бегу.

Всякий раз, возвращаясь, он как бы предчувствовал, куда возвращается. В калейдоскопе уходов и возвращений он не видел никакой закономерности или системы. Выныривая из небытия чаще всего в новом для себя месте, он тут же ориентировался во времени и пространстве. Шел туда, где был необходим, сразу же находил пару: убийцу и жертву. И, не теряя ни минуты, начинал работать. Зачастую времени не было не только на отдых, но и на размышления. Уходы порой следовали один за другим. И тогда он воспринимал все происходящее с ним как мучительно затянувшийся сон,— тяжелый и изнурительный. Обычно после такой серии он попадал на какое-то время в родной город. Здесь отдыхал, иногда довольно долго: неделями, а то и месяцами.

Где его только не носило, какими только способами его не отправляли на тот свет! В последний раз в него всадил всю обойму из автомата чернокожий наркоман, захвативший частную аптеку в предместье Лиможа. Арусс только приступил к службе. Взяли его подменным патрульщиком в дорожную полицию, и поступил сигнал о захвате аптекаря с женой и дочерью. Когда прибыла группа захвата, Арусс предложил комиссару полиции свой план. Мол, он с мегафоном пойдет прямо к парадному входу в аптеку, а ребята, пока он будет переговариваться с захватчиком, ворвутся через черный ход. Для пущей важности Арусс надел жилет. Короче, он беседовал с черным наркоманом до тех пор, пока не увидел, что ребята вошли в помещение. Тогда Арусс бросил матюгальник, начал стрелять и вламываться в аптеку с улицы. Его сочли ненормальным, однако проверить это не представлялось возможным, так как прямо от аптеки его повезли в морг, откуда он благополучно испарился.

Еще в ушах пробуждающегося Арусса звучало: «Призри, услышь меня Господи, Боже мой! Просвети очи мои, да не усну я сном смертным», а сквозь тяжелые веки уже текло солнечное земное сияние. Ушные раковины наполнялись шумом, так памятным какой-то пока не определившемся в сознании гармонией.

«Все возвращается. Скоро я все увижу и пойму».

И тут сверкнула радостная искорка: «Домой еду!»

И дернулся, и вышел на поверхность того, что глухо и отдаленно шумело, и задышал.

«Дома!»

Сюда он возвращался всегда морем. Выходил нагишом где-нибудь на диком пляже. Шел именно туда, где ждала его одежда. Одевался — и в город. В карманах всегда находились деньги. Он не торопился, гулял, рассматривал заметно изменившийся облик города. Вспоминал.

На следующий день они встретились. Катались на морском трамвайчике. Поднимались в горы по канатной дороге. Рассматривали город и море в подзорную трубу. Обедали в ресторане на скалах. А когда вернулись в город, Арусс почувствовал, как накатила стерегшая его все это время тоска.

— А кто у тебя отец? — все-таки вырвался этот вопрос. Стоило только зазеваться — он и вылетел, словно птичка из клетки.

— У меня знаменитый отец,— ответил Мак. И было в его голосе нечто неведомое Аруссу, но такое необходимое. Что оно такое? Всего несколько слов. Короткая фраза, а столько в ней этого самого... что Аруссу захотелось схватить мальчонку, вцепиться в его щуплое тельце, полное будущего, дышать ароматом родным. И говорить ему. И внушать ему что-то. Пусть поймет, пусть запомнит, что этот Длинно-белый, надежный человек, и есть его отец.

— Чем же он знаменит? — только и спросил Арусс.

— Он был скульптором. Только рано умер. На выставке, устроенной после его смерти, были показаны все его деревяшки, его хвалили и почти все раскупили. За большие деньги. Осталась самая малость, у Коляни. Коляня сказал, что отдаст мне, когда я стану совершеннолетний.

— А ты был на той выставке?

— Нет, я тогда совсем малой был. Это мне Коляня недавно пересказал, да и мамка кое-что сообщила. У Коляни осталась одна, как все говорят, шедевральная статуэтка. Когда вырасту, заберу ее. А пока она стоит в мастерской.

— Что же это за статуэтка?

— Женщина из красного дерева. Очень красивая. Из дерева, а как живая.,. Я даже боюсь в той комнате, где она, один оставаться, такая она...

— Что ж! — пробормотал Арусс.—Я рад за тебя! Как же фамилия твоего отца, ну и твоя, конечно?

— У нас разные фамилии. Мама не успела с первым мужем развестись. Жила с этим нелегально. А когда он умер, тогда ей было все равно, какая фамилия у меня будет. Неправильно она сделала. Надо было записать меня на фамилию моего отца. Когда стану совершеннолетним, возьму себе его фамилию. Так я решил. Правильно?

— Правильно, малыш! — Арусса качнуло.

Заметив это, мальчишка сказал:

— Пойдем в тенек. Посидим в парке. Жара сегодня несусветная. Да и день такой.

— Какой такой день?

— Магнитные бури. У мамки всегда накануне реакция. Ее тоже качает.

— А у тебя?

— Меня не берет. Мне эти бури нипочем. Я весь в отца. А мамка никогда через перевал не ездила, в море не выходила даже в штиль. А самолета и в глаза не видала, качки не переносит.

Придя в парк, Арусс и Максим уселись под старым раскидистым ливанским кедром. Глядели на море и горы. Дышали духом древней хвои. И младшему из них казалось, что они уже однажды вдвоем под этим самым деревом сидели. А старшему вспоминалось их первое свидание под этим деревом, возле этой клумбы, когда впервые плоть породившая соприкоснулась с плотью рожденной, чтоб запомнить этот контакт навеки.

Арусс обнял ребенка. Мальчишка приник к нему лицом, слушал сердце и, казалось, узнавал его по гулкому стуку.

— Ты скоро уедешь?

— Завтра-послезавтра.

— А я это почувствовал сегодня.

— Ты не хочешь, чтобы я уезжал?

— Не хочу.

— А чего бы ты хотел?

— Чтобы мы жили вместе: ты и я... и мамка. Ты не думай! Она у меня красивая. Знаешь, как на нее мужики оглядываются! И добрая она... и умная.

— Спасибо тебе! — прошептал Арусс.— Я знаю... То есть я так и подумал, что она у тебя такая.

— А почему ты так о ней подумал?

— Потому что твой отец не полюбил бы никогда некрасивую, злую и глупую.

— Ты тоже умный, раз так рассудил. И с виду ничего... Но для мужика быть красивым необязательно.

— Это с чего ты так решил?

— Это Коляня так считает. А я с ним согласен.

— А почему ты с ним согласен?

— Во-первых, он друг моего отца. Во-вторых, отец его любил... Он сказал, а мамка подтвердила.

— Ну поженились бы они с твоей мамкой.

— Что ты! Коляне нельзя. У него своя семья. Но не только поэтому нельзя. Он вообще считает, что художнику жениться вредно. Семья ему мешает свободно творить. Да и другое есть, что помешало бы им пожениться.

— Интересно, что это — другое?

— Коляня мал ростом, бесхарактерный. А мамке моей нужен авторитетный мужик. Чтоб глянул, сверкнул глазами — и все. Это она сама мне так объяснила. Понимаешь?

— Не совсем.

— А я понимаю мамку. Очень хорошо понимаю.

Арусс слушал этот голос. Дышал рыжей макушкой своего малыша. Дышал до спазмов в горле и сердце. Душа его пела и плакала. И он боялся, что смятение его души как-нибудь почувствует мальчишка. На счастье, душа ребенка пребывала пока еще в стесненном состоянии, подобно туго свернутой спирали. И доступны ей были те лишь сигналы извне, которые она ждала и хотела услышать.

— Слушай, я тебе еще хочу кое-что сказать напоследок.

— Говори, слушаю тебя.

— Я хотел тебя заложить Морфию. Он ведь мне дядя, мамкин брат, и ко мне хорошо относится. Матери помогает. Если его арестуют, то все пропало.

— Что все?

— Все его богатство накроется. А он обещал, когда постареет, все свои деньги мне отдать.

— И ты возьмешь?

— А ты бы не взял?

— У Морфия не взял бы...

— Так ты приехал, чтобы арестовать его?

— Я никогда никого не арестовываю. Тюрьмой, наказанием ничего не исправить в человеке.

— Значит, ты не тронешь Морфия?

— Нет.— Арусс наклонился и, глядя в глаза Мака, спросил: — Ну и почему ты не заложил меня Морфию?

— Он бы тебя убил. А я против убийств.

— Я тоже против убийств,— повеселел Арусс. И поднялся, и вздохнул,— Ну что, прощай и не поминай лихом. Помни меня, малыш, и не обижай мать.

— Постараюсь,— ответил Мак и шмыгнул носом.

— Будь счастлив, перебежчик!

— Почему ты назвал меня перебежчиком?

— Да так, вспомнилось кое-что. Однажды одной женщине приснился, а у другой родился один и тот же ребенок. Он как бы перебежал от одной к другой. То был мой сын. Ты мне напомнил его. Понимаешь?

Арусса разбудил телефонный звонок. Звонила жена Коляни. «Несусветная женщина», как прозвал ее сам Коляня, разбудила ни свет, ни заря! И чего ради? Ну, не ночевал муж дома. Что ж он не имеет права переночевать где захотелось? Он художник. Ему свободы хочется. А тут контроль... Арусс тогда едва сдержался, чтобы не нагрубить. Посоветовал отправиться «несусветной женщине» в мастерскую, полагая, что Коляня заночевал именно там. Всегда так делает, когда малость переборщит в питии. Только положил трубку, собственная жена на хвост упала. Сон ей, видите ли, приснился. Ну и что за сон? А сон поразительный. Идет «якобы она в полном тумане. И видит, стоят две женщины: сочувственно на нее глядят. Она подходит к ним и говорит: помогите мне, у меня такое горе, я сына потеряла... Женщины переглянулись, ни слова не сказали. Старшая осенила ее троеперстием. Младшая руку простерла — путь указала, куда ей идти...

Она могла бы родить Максимку. Но потеряла такую возможность. Ибо дети рождаются в любви. В ненависти ничего не рождается, кроме горя. Она потеряла, а Сандра нашла.

Арусс вернулся в мастерскую, где всю ночь точил из моржового клыка кольцо...

И лишь под утро решился позвонить. Сначала той, что потеряла. Потом той, что нашла.

Ответил незнакомый, довольно приветливый голос. Он и объяснил, что теперь по этому адресу живут другие. А прежние хозяева переехали в разные места. И мать, и дочь повыходили замуж и разъехались.

Арусс облегченно вздохнул. И позвонил той, что так больше и не вышла замуж.

— Сандра, ты слышишь меня?

— Кто это? Кто звонит?

— Не узнаешь? Сандра, давай повидаемся. Завтра я... Словом, у меня остается меньше суток. И я не могу не повидаться с тобой.

— Арусс?

— Только пе пугайся. Приходи скорее...

— Куда?

— Я тебя жду там, где всегда...

— В мастерской?

— Да, да! Жду, приезжай.

— Ой господи! Я боюсь...

Арусс положил трубку. Пошел на кухню. Поставил чайник. В мастерской все оставалось по-прежнему. Старый друг оказался верным другом. Сохранил работы. Сам же автор смотрел на свои произведения — главным образом деревянные статуэтки, небольшие горельефы...— совершенно чужими глазами. Он приходил сюда ночами. Коляня, как правило, допоздна не засиживался, принципиально не работал при электрическом освещении. Арусс после его ухода открывал дверь своим ключом, благополучно пролежавшим все эти годы в тайничке под крыльцом, забирался под крышу некогда милого пристанища и точил из моржового клыка перстень-близнец своему деревянному.

Сандра влетела в мастерскую, как бывало некогда,- тяжело дыша от волнения, граничащего с обмороком. Арусс шагнул к ней. Она замерла, поставив перед собой руки.

— Не подходи.— И перекрестила его троекратно.

— Этого-то я и опасался прежде всего,— пробормотал Арусс.

— Какой же ты старый! Ты зачем явился, Арусс? — Сандра, не сводя с Арусса полных страха глаз, попятилась к стулу, села на краешек.

— Ты думаешь, я с того света явился? — Арусс тоже сел — возле стола, стараясь и движением больше не тревожить и без того потрясенную Сандру.

— Господи! Откуда ж тогда? — прошептала опа.

— Ты к общем-то недалека от истины. Но все-таки я живой. Я не привидение, не тень. Я человек. И не мог покинуть этот город, не повидавшись с тобой,— Арусс хотел было коснуться Сандры. Она вскрикнула и потеряла сознание.

Арусс поднял ее и положил на диван, побрызгал на лицо водой. Со стоном Сандра открыла глаза.

— Завом ты явился, Арусс? За мной? Но ведь я еще не старая. И ребенок у меня пока еще маленький. Всего девять, десятый... Арусс! Ну что я тебе плохого сделала?

— Успокойся, Сандра. Милая! Не нужна ты мне! То есть очень нужна. Я люблю тебя. Ты, как теперь вижу, остаешься единственной женщиной, которую я любил, люблю... Вот не мог, не повидавшись, уйти! Прости! Мне ничего не надо. Поверь, ничего не грозит ни тебе, ни нашему мальчику...

— Ты! Ты что и с ним хочешь... или уже? — Сандра приподнялась, пытаясь сойти с дивана.

— Не волнуйся, Сандра. Ты ведь была такой смелой, отчаянной. Ну что ты в самом деле?.. Да, я видался с Максом. Мы с ним даже подружились. Хороший пацанчик растет. Смотри за ним. Не подпускай к нему Морфия.

И вот эти слова, эта житейская опаска отца за сына как-то отрезвили перепуганную Сандру. Она глубоко вздохнула, села, спустив голые ноги под пол.

— И ты признался? То есть он знает, кто ты?

— Нет! Он так ничего и не узнает. Просто мы провели вместе несколько замечательных дней. Вот и все, что позволено мне. Сандра!..

— Все! Все! —исступленно кричал ее шепот.— Будь ты хоть мертвяк, сатана, тень на плетень...— С тобой! Вместе. Никуда больше не пущу. Не пущу! Все!

— Ладно! Ладно, Сандра. Угомонись. Ну вот... Молодец моя! Золотая моя девочка... Сладкая... Радость моя.

Сандра вдруг заплакала.

— Я забыла,— срывающимся от рыданий голосом бормотала она.— Я забыла все твои слова. Да и какая там девочка. Сорок лет скоро. Дочка замужем. Скоро внуком наградит. А ты мне: девочка... Господи! Не отдам тебя больше никому. Ни за что...

...Ты очень постарел, Арусс! — после долгой паузы раздалось в темноте.

— Таков закон неба,— ответил Арусс. И тут же спохватился.

— Закон чего? Неба? — Сандра приподнялась на локте. И кошачьи ее глаза полыхнули, как в прежние времена.

— Не знаю. Наверное, я не должен тебе был это говорить. Но меня относительно этого не предупреждали, и я хочу тебе кое-что рассказать. Помнишь, когда-то здесь на этом диване я рассказывал тебе об этом вот деревянном колечке.

— Да! Хотя я тебе тогда не поверила. Значит, правда, если вспомнил. Выходит, это она — та баба — тебя и захомутала. Забрала тебя у меня?

— Она, но...

— Ты знаешь. Я все эти годы так и думала, что ты с нею.

— Она-то она. Да все не так, как ты думаешь. Хочешь, я расскажу тебе дальше?

— Хочу, милый. Хочу... Но только... не сию минуту. Чуть позже, позже, позже...

— В следующий раз мы встретились с нею осенью. Я пошел в горы — поискать древесины.

— Так ты завтра, то есть уже сегодня должен к ней вернуться?

— Не перебивай. Прошу тебя, послушай...

— Если не хочешь отвечать — значит к ней. Здорово же она тебя захомутала! И как это у них получается? Умеют же! Есть же такие бабы.

— И к ней и не к ней. Да и не баба она!

— А кто же? Девица? — Сандра горько рассмеялась.— Или ангел?

— Ты недалека от истины, Сандра.

Легкий морозец высушил окрестности. Кончился слякотный период, начался звонкий и прозрачный. Среди слегка отстекленевших ветвей скачет крохотная пичуга. Она посвистывает. Клюет что-то среди покрасневших веточек. И лапки у нее тоже ало-золотистые.

«Пусть бы так всю жизнь»,— всхлипнул кто-то рядом. Я оглянулся и понял, кто это. Так у меня уже бывало. Свой внутренний голос и даже вслух произнесенные самим же слова вдруг покажутся прозвучавшими извне.

«Господи! Наверное, такова вечность!» — пробормотал я. И услыхал: «Ты недалек от истины...» Голос был мне знаком, хотя и не походил на мой собственный. Во всяком случае, я его уже слышал. Я хорошо помню, где, когда и как это было. Я обрадовался. Прошло почти три месяца с тех пор, как я увидел эту странную женщину в троллейбусе. Все это время я ношу на безымянном пальце ее колечко. Из какого оно дерева, выяснить не удалось. Местные специалисты так и не пришли к единодушному выводу. Кто-то предположил, что оно из можжевеловой древесины, кому-то показалось, что это красное дерево. Один ювелир предположил даже саксаул... Кольцо было необыкновенным. Оно все время блестело, как платиновое, и пахло. От него постоянно исходил приятный, ни на какой другой не похожий аромат.

Я снова оглянулся и никого не увидел. Однако голос подал.

«Значит, недалек от истины. Так всегда — не хватает какой-нибудь малости до полного счастья».

«И все равно этого не так уж и мало, даже, быть может, много для... Мне теперь трудно судить. Истина — я знаю наверняка — не угадывается, а познается. И то, что кто-то сумел приблизиться к ней, совсем не плохо. Надо ждать. Ощутишь свет в душе, притаись и жди. Возможно, тебе посчастливится в этой жизни...»

«В этой? Выходит, что была или будет еще другая?» И тут я ее увидел. Она была в том же наряде: вязаное платье едва достигало загорелых колен. Короткая русая коса, темно-зеленые глаза.

— Почему ты босая? — вырвалось у меня.

Она стояла на фоне розовокожего куста жасмина, по которому только что бегала птичка.

— Ты уже прожил семь раз по семь... Йота. Мое имя Йота. Наше с тобой имя.— Она поднесла руки к своему лицу, подышала на них. И пальцы ее засияли, словно подсвеченные.

— Семь раз по семь? — воскликнул я, чтобы хоть как-то отвлечься, потому что светящиеся кисти рук ее меня напугали.

— Сорок девять жизней из ста восьми.

— Значит, осталось,— пытался я подсчитать, но, к удивлению своему, никак не мог справиться с элементарным арифметическим действием.— Осталось не так уж и мало.

— Пятьдесят девять раз осталось,— уточнила Йота.

— Ну и что с того? — подосадовал я.— Разве я что-нибудь помню из того, что со мной было в те сорок девять раз?

— А ты бы хотел помнить? Все?

— Зачем же все! Но самое лучшее из прожитого.

— Ишь какой! Лучшего. Так не бывает. Запоминается только то, что полезно. И не всегда поэтому лучшее.

— И что же запоминается?

— В первую очередь рождения и смерти...

— Это должно быть ужасно... потому что больно.

— Да. Рождаться и умирать больно. Но не это главное. А то, что при этом видится. Что видится в такие моменты, то и с тобой остается навсегда. Рождения и смерть закрепляют этот опыт. И чувство утраты. Оно непременно в обоих случаях.

— Утраты? Ладно, при умирании — это я понимаю, это чувство естественно, но при рождении?

— Рождаясь человеком, ты покидаешь вечность, то есть теряешь бессмертие, как же тут не сокрушаться. То, что потеря эта временная, человек не знает. Он не знает об этом, потому что не способен понимать сущность бессмертия. Потому же ему не дано помнить, что было с ним в прежние жизни. Это знание ему без надобности, даже вредно.

— Неправильно! Несправедливо! — От возмущения меня перестали пугать неподвижность Йоты, ее сияющие уже до локтей руки.— Не ведая о прошлом, забыв о своих ошибках, человек никогда не станет лучше. Он обречен повторяться, то есть топтаться на месте.

— Человек никогда не повторяется. От жизни к жизни идет — то медленно, то быстро, у кого как получается — к своему совершенству.

— И кто же это о нас так позаботился? Кто же это нас так жалеет, оберегает? Прямо святая ложь какая-то...

— Будто бы не знаешь...— улыбнулась Йота.— Только не думай, что это правило абсолютное. В нем есть исключения для желающих.

— То есть, если я захочу, мне будет позволено помнить?

— Вспомнить.

— Уж не ты ли спросишь у меня о моем желании?

— Именно я, ты не ошибся.

— Тогда я прошу тебя ответить прежде всего на такой вопрос. С какой стати ты выбрала меня?

— Просто пришел твой срок: ты жил сорок девять раз.

— Но что такое сорок девять раз? А почему такая честь не оказывается, скажем, после сорока восьми, или тридцати девяти, или на сотом разе?

— Потому что семь раз по семь!

— Выходит, это единственный шанс?

— Шансов несколько. Они возникают при переселении великих цифр: тройки, семерки, девятки.,.

— Значит, у меня в запасе по крайней мере еще два шанса: шестьдесят третья и восемьдесят первая жизни. Жаль, что так мало,

— Кроме этих, у тебя в запасе еще семьдесят седьмая и девяносто девятая жизни. О чем ты сожалеешь?

— О том, что раньше ты не появилась. Жаль мне предыдущих упущенных возможностей,

— Ты сам их упустил. Но ты не помнишь об этом. Ты трижды отказывался.

— Отказывался? Странно. Тогда почему я сейчас готов согласиться?

— Потому что ты пока не знаешь, что за это придется заплатить.

— Заплатить?

— В первый раз ты сказал, что еще не нажился, что у тебя еще будут шансы? Во вторую нашу встречу ты отказался, потому что у тебя все пошло на лад. Ты двигался на редкость успешно. Ты был — как никто другой из твоих ровесников — близок к цели. Тебе оставалось всего одно-два возвращения, чтобы достичь абсолютного. И в тот раз ты был прав. Мы это поняли. В третий раз, когда шла тридцать третья жизнь, все пошло прахом. Ты был отброшен к началу.

— Что ж я такого натворил, что пришлось начать сначала?

— Ты убил.

— Я? Кого же?

— Теперь это неважно.

— Но я хочу знать.

— Ты узнаешь все, но при условии.

— Каком?

— Тебе придется пожертвовать всеми оставшимися жизнями.

— Всеми?! Это же больше половины. Ничего себе!

Какой-то посторонний звук остановил Арусса на полуслове. Оба затаили дыхание. И услышали, как открылась дверь. В прихожей вспыхнул свет.

— Это Коляня! — облегченно выдохнул Арусс.

— Господи! Этого нам как раз и не хватает.

— Не переживай. Он — пьян. Слышишь, мастерская настежь.

В прихожей было подозрительно тихо. Арусс тихонько поднялся и выглянул. Убедившись, что Коляня и в самом деле лыка не вяжет — то есть лежит в стельку,— Арусс захлопнул входную дверь. Затем бережно перенес Коляню в другую половину мастерской, где и уложил на топчан. Но едва только сам вернулся к Сандре, как на половине Коляни что-то грохнуло, послышался неистовый невнятный возглас и, ударившись о косяк проема, на половине Арусса появился Коляня.

Щелкнул выключатель. Щурясь в неярком свете, Коляня с изумлением всматривался в негаданных постояльцев, нахально разместившихся на его — теперь его — диване. Жмурился, кряхтел, дергал себя за бороду, изрядно поседевшую за последние девять лет.

— Арусс! Это ты...— спросил, как ответил сам же на свой же вопрос. Отвернулся, слова глянул с хитрецой, махнул рукой, благодушно улыбнулся: — Арусс! На этот раз ты мне не снишься. А если снишься, то как-то не так, как раньше. Во-первых, старый ты какой-то. Слушай, брат, что-то ты сильно постарел! Это что? Это у вас там такая геронтология? Или ты сам выбрал себе этот возраст? Значит, решил взять этот возраст, чтобы отказаться от женской зависимости? — тут Коляня хихикнул и погрозил пальцем.— Шалишь! Меня не обманешь. Вижу! Кто это у тебя за спиной прячется? Баба! Значит, причина в другом. То-то! Ладно! Раз тайна, не говори! Вековуй там себе. Но все-таки странно, что ты такой старый, а с бабой. Это, во-вторых! А я ее знаю. Ее зовут... Дай бог памяти! Вспомнил! Массандра! Ну коль явились вы мне оба, запечатлею вас. Художник я или не художник? Давно хотел. Да все откладывал. А теперь напишу я тебя, брат ты мой, вместе с нею. Не возражаешь?

Арусс кожей почувствовал, что Сандра намерена голос подать. Прижал палец к губам. Прошептал ей в самое ушко: «Ни звука, иначе он поймет, что мы живые. И его хватит кондрашка. Пусть считает, что это галлюцинация».

Коляня притащил мольберт и холст. Принялся выдавливать краски на круглую палитру. Он красил холст. Он мазал. Он писал. И трезвел с каждым мгновением работы.

Арусс так увлекся, наблюдая за своим феноменальным другом, что не заметил, как заснула Сандра. Очарованный таинством творца, он и сам стал подремывать. И, наверное, тоже бы уснул, если бы не грохот. Это упал вконец обессиленный художник. Арусс поднялся и приблизился к холсту.

«Невероятно,— пробормотал Арусс,— ничего подобного нельзя было бы и вообразить!»

Этюд был практически готов. Особенно удалась Сандра. На холсте было ее и вместе с тем лицо всех женщин в любви. Это было ее и одновременно роскошное тело всех женщин мира. Чуть увядающее и оттого еще более сладостное. Во всяком случае для тех, кто понимает в этом толк.

«Меня он по памяти допишет»,— подумал Арусс. И отнес на вторую половину мастерской мольберт с холстом, кисти и палитру. Затем аккуратно вытер пол на своей половине, поставил чайник, разбудил Сандру. Они молча выпили чаю. И навсегда покинули это свое прибежище.

— Ну а теперь ты куда? — Сандра крепко вцепилась в него обеими руками.

— Теперь мы расстаемся, золото мое.— Арусс отвел взгляд. Смотреть в лицо этой женщины у него больше не было сил. «Жена твоя, как плодовитая лоза в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей»,— пронеслось печальным мотивом.

— Никуда я тебя не пущу!

— Это невозможно, Сандра!

— Невозможно, что?

— Мне остаться.

— Тогда я с тобой!

— А это тем более невозможно.— Но видя, что глаза ее наполняются решимостью безумия, сдался.—Ладно, можешь проводить меня. Но только до определенной черты. Я тебя возьму, если ты пообещаешь послушаться. Когда я побегу, ты останешься. Попятно?

— Да! Все, что говоришь, сделаю. Все будет по-твоему. Только не уходи сейчас, не бросай меня совсем.

Она не понимала. Она не могла понять, постичь и йоты из того, что он ей пытался рассказать, объяснить минувшей ночью.

«Что ж, такова природа людская: жить не ведая, что это такое жизнь»,— подумал Арусс и сказал: — Иди домой. Отдохни. Потом я позвоню.

— Нет! — Сандру трясло,— Не надо звонить. Говори сейчас, где и когда мы встретимся. По телефону ты откажешься, а я не смогу тебя удержать.

— Ладно. Приходи к восемнадцати часам в парк на наше место. Помнишь? Только оденься получше, в парикмахерскую загляни. Я хочу тебя видеть в полном блеске. Понятно?

— Да! — Она жалко улыбнулась, сжала ему руку и сказала: — Вот теперь я вижу, что ты не обманываешь меня.

В половине седьмого вечера у комплекса «Интурист» остановилось такси. Из него вышли броская, довольно еще молодая женщина и пожилой с элегантными усиками представительный мужчина. Пара эта машину не отпустила. Водитель, проводив их озабоченным взглядом, развернул свой лимузин и поудобнее припарковался чуть в сторонке.

Однако в зал ресторана, напоминающий зимний сад — так много экзотической зелени наполняло его,— женщина вошла без сопровождавшего ее джентльмена. Благородного вида пожилой мужчина из вестибюля свернул в курительную комнату.

Писателя Сандра увидела сразу. Он сидел, как и объяснил Арусс, за двухместным столиком один и был удивительно похож на Арусса. Такого же роста, с такой же седой шевелюрой, с такими же усиками. Сандре, приблизившейся к нему, внезапно захотелось убедиться: настоящие ли они у него или такие же бутафорские, как у Арусса.

— Можно к вам? — весело спросила Сандра.

Писатель поднял старые свои глаза, слегка уже хмельные, и Сандра отметила, что глазами он с Аруссом не похож. «Сейчас как погонит!» — вдруг подумалось Сандре и она оробела. Но по тому, как загорелись эти мгновение назад пустынные глаза, Сандра поняла, что перед ней еще один совершенно заброшенный, никому не нужный человек.

— Откуда вы такая? — вскочил писатель.— Ради бога садитесь. Как вас зовут? — Он с каждым словом оживал, распрямлялся. И, не дожидаясь ответов, задавал все новые вопросы: — Вы читали мои книги? Вы меня знаете? Разве мы уже встречались? — наконец он иссяк и потупился.

— Вас ждет в курительной комнате один человек. Он ваш друг,— тихонько проговорила Сандра.

— Друг? А почему он там?

— У него к вам экологическое дело. И он бы хотел сказать вам о нем, но не здесь. Тут много глаз и ушей.

Писатель сразу же поднялся и пошел. Сандра осталась, поудобнее расположилась в кресле. Когда вошел Арусс, она — как ей казалось — интеллигентно обмахивалась фирменным меню в золотом тиснении. Для всех сидящих в зале вернулся не кто иной, как тот элегантный столичный гость — писатель, выступавший всю неделю с беседами о вреде, который будет нанесен природному комплексу в урочище Синяя бухта, чем страшно огорчил местную кооперативную строительную фирму, успевшую заключить взаимовыгодный контракт с одной из английских корпораций.

А в это время то самое такси, которое не больше четверти часа назад привезло к отелю великолепную пару, на всех парах везло в аэропорт человека в сером плаще и темной широкополой шляпе, через полтора часа благополучно улетевшего в Москву.

— Он, этот писатель, сломал им тут всю игру. Ставки в этой международной пульке оказались настолько высоки, что оставаться столичному лектору-экологу нельзя было ни минуты. Сегодня я целый день трудился, чтобы отправить его отсюда побыстрее. У нас, милая Сандра, остаются буквально минуты.

— Поработать? — похолодевшими губами пошевелила Сандра. Она поняла его слова о минутах правильно и, чтобы хоть как-то удержать этот удар, спросила о первом, что пришло на язык.— А как же! Заказать билет на самолет отсюда да еще в разгар сезона — дело немыслимое. Я никуда не езжу. А самолетов боюсь как черт ладана,— тараторила Сандра, все крепче вцепляясь длинными своими пальцами в руку Арусса. И тут она вспомнила о колечке, которое обнаружила у себя на пальце, когда пришла домой после ночи, проведенной в мастерской.— Арусс! А я и не заметила, когда ты мне нацепил эту прелесть! — почти истерично вскликнула она.— Откуда у тебя оно? Неужели сам соорудил? Давай сравним с твоим. Ну! Невозможно отличить. Тот же тон, тот же глазок.

— А вот и наш Серенький Козлик писательский заказ тащит,— воскликнул как ни в чем не бывало Арусс.

В подошедшем щуплом, низкорослом официанте трудно было узнать давешнего спекулянта билетами. Арусс с любопытством разглядывал этого — еще одного своего убийцу. Козел, поставивший бутылку вина и закуски, внезапно поднял глаза, словно почуял подмену. Убедившись, что не ошибся, побледнел. Дрогнувшим голосом спросил:

— Что принести даме?

— Спасибо, ничего не надо. Не до того мне сейчас,— встретив взгляд Арусса, Сандра на полуслове смолкла. Арусс тем временем налил вина в два бокала и, подмигнув официанту, предложил и ему: выпьем, мол, за компанию.

— Извините, не пью,— задушевно пробормотал Козел и хотел было смыться.

Арусс перехватил его на первом же шагу и, любезно улыбаясь, приподнял за подмышки и тихо в опрокинутое лицо проговорил:

— Поди к ним и доложи, что писатель выпил свой херес.

— Зачем вы его спасли? — не своим голосом спросил официант.

Отпустив официанта, Арусс выпил свой бокал и спокойно проговорил:

— Я не его, а тебя, дурашка, спасаю.— И, больше не глядя на серого, совершенно потерянного человечка, взял Сандру под руку, говоря: — Все, Сандра! Пошли на улицу, на воздух, на волю...

Сандра увидела, как побледнел Арусс.

— Зачем, зачем ты выпил? — почти кричала она, догоняя Арусса, устремившегося к выходу.

Он летел в темноту Приморского парка, в самую гущу его. Но везде, куда ни бросал гаснущий взор свой, мелькали лица. Всюду гуляли люди. Арусс несся все дальше, уже не видя и не слыша этой жизни. А следом, задыхаясь от слез и горя, бежала Сандра, обдирая на гравийных дорожках парка лак со своих лодочек на высоком каблуке.

Она летела, чтобы увидеть. И она увидела все — от начала до конца. То самое кольцо на его руке вдруг засветилось, словно накаляясь. Затем вспыхнуло ярким фиолетовым сиянием и тут же брызнуло, словно бенгальский огонь. Еще несколько мгновений — и лежащее ниц нескладное тело Арусса было охвачено этим беззвучным стремительным огнем...

Уже бордовая муть нависла в зрачках и жизнь разверзлась до полноты вечности, когда он, едва шевеля губами, начал и успел выговорить то, что поддерживало его сознание: «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой».

Тесный сырой мощеный двор. Большая тяжелая женщина в халате неопределенного цвета развешивает на невидимом в вечернем полумраке шнуре белье, неловко наклоняясь над жестяным тазом. Прямоугольные пятна белья зависали на фоне сиреневого неба. В старом обшарпанном доме кричала радиола. Переругивались базарными голосами невидимые соседки. Брехала собачонка... Женщина услышала позади себя шаги, гулко отразившиеся от унылых стен, но не обернулась. Вошедший во двор бродяга, в кепке, спортивной фуфайке и холщовых штанах, остановился неподалеку от женщины, ожидая, когда она обратит на него внимание. Услышав покашливание, женщина нехотя обернулась.

«Как изменила ее жизнь!» — поразился бродяга. И снял кепку, обнажив яйцеобразную лысину.

— Снова ты. И не надоело тебе являться? — устало проговорила женщина и отодвинула таз ногой. Таз громыхнул. Ноги у женщины были голые, в синих хризантемах склеротических сосудов.— А что теперь тебя привело? — спросила она.

— Я и сам не ожидал, что снова окажусь тут,— ответил старик хрипло.

— Но как ты нашел меня?

— И в самом деле... Ты ведь раньше не здесь жила.

— Пришлось разменяться,— женщина усмехнулась.— Дочка замуж вышла... А когда в доме две семьи, ничего не остается как разъехаться.

— Дочка счастлива?

— А почему ты не спросишь, счастлива ли я?

— Не слепой, и так вижу...

— Ну и что ты видишь? — она уперла руки в толстые бока, и на миг из глаз, обесцвеченных временем, пахнуло на бродягу далеким, но незабытым светом.

— Говоришь уклончиво. Не бойсь. Мне давно уже не больно и не обидно.

— Как же ты живешь? Здесь?

— По-всякому. Если бы не Коляня, который... Ну, словом, сошлись мы с ним. Нелегально, конечно, он помогает.

— Коляня? Это... замечательно. Слушай, я так этому рад...

— Ладно, ладно. Не суетись. Как можем, так и устраиваемся. Жить-то надо.

— Конечно. Я понимаю. Просто спросил.

— Аж оттуда притопал, чтобы спросить? Вспомнил? Ну и ну! Что ж так долго вестей от тебя не было? Ни посылки, ни письма. Увы. Теперь я другому отдана и буду век ему верна. Так, кажется, в песне поется. Опоздал, милый.

— Я же тебе объяснял, что собою не распоряжаюсь.

— Может быть, и объяснял. Только я не помню ничего. Когда мужа потеряла, началось у меня это. Ничего не помню,— Навалившись массивным животом на колени, она всхлипнула, выхватила мокрое в дырах полотенце, стала утирать рыхлое свое лицо.— А мужик пропал. На моих глазах погиб. Я ж его любила. Души не чаяла в нем. А поделать ничего не могла. Потеряла сыночка.

— Как? — бродяга присел на корточки рядом.— Что ты говоришь? О ком?

— О мальчике моем. Сгорел он синим пламенем. В третий раз в принудиловке лежит. Видал бы ты его! Старик стариком. Мне было двадцать, ему тридцать пять, когда мы познакомились. Они очень похожи: отец и сын. Первый сгорел на моих глазах. И второй догорает. Старик, старик, старик...— Она покачнулась и, потеряв устойчивость, рухнула на колени.— Я боролась. Не хотела отпускать. А он, упрямый, мне сказки стал рассказывать, мол, я должен, у меня — задача. Все впустую. Вынес из дому все, что можно было продать. А когда уже нечего было продавать, мужеву работу отнес — статуэтку красного дерева. Коляня говорит, что цены ей нет.

Бродяга вздохнул, состроил понимающую гримасу.

— Ну что ты кривишся? — Женщина встала на ноги, принялась развешивать оставшееся белье. Управившись, села на перевернутый таз и сказала почти спокойно: — Ну конечно, тебе должно быть обидно...

— А где он лежит?

— В том и дело, что трупа не нашли. Я побежала за людьми. А когда вернулась, ничего. Пустое место. Я сильно кричала тогда. Ну вот все и сочли, что я спятила... держали в клинике. Я ни в какую не соглашалась с диагнозом, но в конце концов Коляня меня убедил, чтобы я поддалась. Мол, чем тебе плохо — пенсию дадут. Ну и присвоили мне вторую группу. Дали сто рублей. Все равно не хватает. А когда с ним это началось, меня тут и взяло по-настоящему. Пока я находилась в лечебнице, он попался на крючок.

— Я хочу поговорить с ним...

— Ты хочешь узнать, почему это случилось? А кто ты такой? Да, кто ты такой? — спросит он тебя.— Чего ты в душу лезешь? Да пошел ты отсюда,— скажет он. Вот и все, чего ты добьешься. Помочь ему невозможно. За него только отомстить остается. Но это не для тебя. Ты — старый бродяга... А для такого дела нужен ловкий, молодой, храбрый человек.

— Пойдем к нему.

— Куда? Он уже пошел мстить. Его теперь не найти. О нем узнают, когда он достанет этого подонка Морфия. Мальчик поклялся мне. И я его благословила. Он за всех с ним рассчитается.

— А Морфий, где он теперь обитает?

— Всюду. Он везде. Иногда его можно застать у моей дочки. Сначала он ее сломал и сделал своей наложницей. Так он называет своих баб — наложницами. А потом моего мальчика в сети свои завлек. Не горюй, мол, успокаивал он меня, мы ж не чужие. Я сделаю твоего парня наследником. Все движимое и недвижимое его будет. И успокоил. Я уши развесила. Когда ж я увидела, в кого превращается мой мальчик, кинулась к Морфию, умоляла, на коленях просила спасти дитя. Он и бровью не повел, а только сквозь зубы цедил: «Кто же знал, что он у тебя таким хлипким окажется. Я вот всю жизнь потребляю и ничего». Вот тогда я и сказала ему, что на всякого палача удавка припасена. Он думал, что на него управы нет. И вот пришло время. Дни его сочтены.— Она достала папиросу. Жадно закурила.— Мой мальчик его прикончит. Он у меня смышленый... И он дал мне слово.

— Но ты сказала, что он лежит...

— Да! Он залег. Он в засаде. Не зря мы его с тобой сотворили. Ой, не зря! — Сандра яростно рассмеялась и пошла прочь в темный подъезд, ни разу не оглянувшись на Арусса.

Какой дорогой Фазан пойдет убивать спрятавшегося в горах Морфия? Возможно, и сам виновник переполоха в то раннее утро до конца не решил, с какой стороны лучше подбираться к логову главаря наркобанды. Узколицый жилистый блондин вышел из пещеры, где провел ночь, умылся в ручье; его бледное с воспаленными глазами лицо в тени пробуждавшегося леса казалось старше своих лет. Чуткая и сильная рука насладилась тяжестью и холодком почти новенького «Макарова», перекочевавшего из вещмешка за ремень под футболку. Оружие холодило живот. Разгоряченное жаждой правого суда нутро Фазана благодарно успокаивалось под этим увесистым холодком. Парень съел плитку шоколада, запил этот свой завтрак холодной водой ручья. И пошел.

Маршрут знал, кроме самого Фазана, еще один человек... Пожилой, лысый бродяжьего вида мужик знал, что мальчишку надо перехватить заранее, то есть до первой заставы, которыми окружил свое убежище полубезумный Морфий, иначе очумевшие от бессонницы боевики поднимут такой шум, что никаких концов не спрятать. Или шустрого Фазана придется вычислять снова. Каждый охотник желает знать, где сидит Фазан. А рассчитывает точно всегда тот, кто спокоен. Молчаливый старик, которому, судя по всему, спокойствия не занимать, Фазана на этом маршруте просто предвидел. Не важно, как ему это удалось. Важно, что именно такой человек вызвался помочь Морфию.

— Тебя рекомендовали достойные люди,— первое, что сказал при встрече ему Морфий.— Твое имя меня не интересует, а какое ты впишешь в свой международный паспорт, о котором ты мечтаешь, знать не хочу. Мы встретились с тобой, потому что понадобились друг другу. Итак, по рукам? — Морфии не пожал ему руку, а только ударил своей по его открытой ладони. И сказал в каком-то порыве отрешенности: — Такое состояние чаще всего свойственно людям, одержимым какой-либо неутолимой страстью, мучимым какой-либо неизлечимой болезнью. Когда накатывают приступы такой страсти или болезни, нм говорить трудно, смотреть больно, двигаться тяжко.— Словно в мигрени, щурил Морфий глаза, выборматывал слова. Провисшее в гамаке между двумя березами немолодое, изувеченное судьбой, бесполого вида существо вещало: — Мальчишка опасен, но к счастью, наивен. Он думает, что я спрятался от него. Пускай думает. Пусть ищет. Пусть олухи из моей охраны не спят ночей. Пускай все, кто посвящен, все время талдычат себе и друг другу, как опасен мальчишка, как напуган я. Для чего? А для того, мой милый, чтоб ты — никому не известный в этих местах человек — мог спокойно еще на подступах к моей даче остановить этого сумасшедшего малолетку. И уйти. Спокойненько уйти.

Пусть подозрение падет на меня. На кого еще? Начнут таскать меня, моих ребят... Таскать им не перетаскать! Ни я, ни мои подсобники ни под гипнозом, ни под наркозом не проговоримся, потому что чисты. Мы не убивали...

А вот тебе твое главное оружие. Если же мальчик остановится, начнет прислушиваться к тебе, подпустит к себе, расстарайся, изловчись, дорогой мой, но введи ему эту вполне детскую дозу. Я бы хотел обойтись без кровопролития: не чужой он мне. Потом он постепенно войдет во вкус и сам ничего другого не захочет прежде, чем не ощутит головокружительного поцелуя белого жала. Паспорт я тебе принесу сам. Туда. На место. Подождешь там, ко мне не поднимайся.

Арусс вышел на Фазана, как и предполагал, в овраге. Парень буквально носом к носу столкнулся с Аруссом. Тут же выхватил «Макарова», но, разглядев, что руки Арусса пусты, успокоился.

— Кто ты? И чего тут шляешься? — воскликнул с хрипотцой Фазан.

— Какой же ты однако недружелюбный и невежливый, Фазан! — мягко ответил Арусс.

— Ступай своей дорогой. И не оглядывайся. А не то получишь свинцовую оплеуху.

— Это от кого же получу? От тебя или от Морфия?

— Ах вот оно как! — Фазан вскинул пистолет, навел его на Арусса.— Одна, значит, компания. Тем хуже для тебя.

— Морфию ничего не стоит тебя уничтожить. Подумай, почему он этого до сих пор не сделал?

— Я исчез. Меня нигде нет. Но я всюду.

— Исчез. Как знакомо мне это.

— Я ушел от людей. Я ненавижу ваш мир. Я туда не вернусь.

— Будешь, как Робинзон, жить?

— Я должен уничтожить Морфия. Это моя цель. А потом неважно, что и как будет.

— Ты не знаешь своей цели. Мало кто знает ее. Убить человека — это не цель. Это — незнание. Зачем ты хочешь убить? И разве этим что-то можно поправить? От людей уйти невозможно, если ты человек. Тебе кажется, что ты ушел, спрятался. А я ведь вычислил тебя без особого труда.

— Видать, Морфий, знал кого нанимать. Сколько он тебе заплатил, дед? Что ж ты так промахнулся? Почему не напал на меня? Или Морфий послал тебя для другого: отговорить меня от покушения? Не верю.

— Он сказал, что не хочет пролития родной крови. Он что, твой родственник?

Фазан заозирался по сторонам:

— Если ты мне заговариваешь зубы, имей в виду, как только они появятся, первым, в кого я стреляю, будешь ты.

— Все равно не успеешь. И вообще нам лучше не поднимать шума. Да и стреляют они лучше. Уж ты поверь мне. Повидал я стрелков.

— Не пугай! Я обязан увернуться. И я увернусь. Только они меня и видели. У меня хороший слух. Я их услышу заранее.

— Ничего такого не будет. Никого поблизости нет. И мы с тобой скоро уйдем отсюда. Я не хочу, чтобы ты убивал. Моя задача — остановить тебя. Любой ценой.

— Но кто вы?

— Я — искупитель.

— Искупитель?

— Я пришел, чтобы искупить твой шаг. Не ты не должен убить, ни тебя не должны убить.

— Я не боюсь смерти.

— Ты не чувствуешь страха, потому что не знаешь.

— Чего не знаю?

— Просто: не знаешь. Нет в тебе знания. А я знаю, и мое знание — оберечь тебя.

— Ты ангел? Хранитель? Для ангела ты старовато выглядишь.— Фазан отступил и, прикрытый, широким стволом кедра, намерился броситься в овраг, заросший густо лещиной и папоротниками.

— Постой, малыш. Еще пару минут... Я хочу дать тебе знание.

Фазан нехотя, словно помимо своей воли, остановился. Он услышал, а потом и увидел сон:

«Господи! Но ведь это и есть вечность!» — то был голос старика ангела.

«Ты не далек от истины».— А это был голос какой-то женщины, которая смотрела сначала на этого ангела.

Когда Фазан перевел взгляд на ангела снова, тот уже не казался престарелым. Он помолодел на глазах. И стал похож на Макса.

«Не далек? Снова не хватило самой малости, чтобы познать ее?» — спросил ангел.

«И этого не так уж мало. То, что приблизился к ней, не так уж и мало. Притаись теперь и жди. Быть может, посчастливится тебе и ты продвинешься в своем познании еще на йоту, чтобы больше никогда уже не начинать сначала».

«Что ж я такого натворил, что пришлось начать сначала?»

«Ты убил».

— Я? Кого же?

— Узнаешь все, но при условии. Тебе придется пожертвовать всеми оставшимися своими жизнями.

— Всеми пятьюдесятью девятью? Это же больше половины! Во имя чего или кого такая невероятная жертва, разве знание своего прошлого стоит того?

— Знание, конечно же, ценится весьма высоко. Но не настолько — ты прав. Ты погибнешь и воскреснешь пятьдесят девять раз в течение этой жизни для того, чтобы спасти отброшенных.

— Отброшенные — это те, кто, как некогда я, нарушили заповедь.

— И тебя спас Некто. Погибая от твоей руки, он искупил твою вину. Потому ты живешь дальше.

— А если бы этот Некто не...

— Ты бы исчез из поколения... Пока ты нарушал иные заповеди, ты откатывался к началу ненамного. «Не убий» — заповедь, которая отбрасывает всякого к «нулю», если есть Жертвователь. Такая жертва, конечно, компромисс. Но что делать? Люди оказались не такими паиньками, как думалось в момент творения.

— А если бы мне не досталось Жертвователя — такое бывает?

— Ты бы не успел к Абсолютному, потому что был бы отброшен слишком далеко. Дальше «нуля». Иными словами, ты был бы просто убит. Убивая человека, он гибнет навсегда, потому что сущность его становится иной. Она исчезает из своего поколения. Ее отбрасывает в предыдущее, а возможно, еще ниже.

— Это как понимать?

— Люди — одно поколение. Потом — звери, за ними птицы, затем рыбы и так далее — насекомые, черви... Они ждут, когда мы уйдем, освободим для них тропу разума. Пока мы здесь, они не могут стать теми, кем являемся мы.

— Но ведь я так далек еще от цели...

— Не так уж и далек. Всю землю ты уже видел. В тебе течет кровь всех рас и народов. Ты был и женщиной, и святым, рабом и повелителем, поэтом и воином... Словом, ты успел немало, ты уже знаешь главное — себя. И если ты примешь это предложение, все остальное уже не твоя забота.

— И кем я стану в конце концов?

— Конца концов нет.

— Но ведь есть же начало начал.

— Да! По это не значит, что должен быть всему конец. И по спрашивай больше. Никогда не опрашивай о награде. Иначе тебе не будет воры. Кто слуга, кто ученик, кто апостол, кто ангел — неведомо никому, пока Там тот или иной из нас не понадобится.

— Но кто же ты?

— Насельница. Мы все Там насельники и большего не ведаем. Каждый ни нас опекает каждого из вас. Вот и вся наша забота. Но любой из Нас может быть призванным. Лишь тогда призванному открывается, кто же он есть. Тебе могу открыть: высот особых тебе дано не будет, потому что ты убил.

— А разве есть такие, кто не нарушал эту заповедь?

— И немало.

— И все они апостолы?

— Зачем же! Апостолов двенадцать. Больше не надо.

— А куда же деваются праведники?

— Они набирают себе учеников и покидают наш абсолютный мир. Уходят в иные. И там творят все, как это было здесь.

— Значит, здесь мало кто остается.

— Сюда возвращаются те, кто устал — кто сотворил свое в своем мире. Возвратившись к началу начал, отдыхают, чтобы снова уйти надолго.

— Значит, покоя нет нигде.

— Ты согласен?

— Но я же ничего не знаю.

— А что тут знать. Смотри в оба и ты увидишь. Ты все увидишь, если будешь внимателен. Главное, не пугаться. Бесстрашный, ты не допустишь, чтобы люди убивали друг друга.

— Допустим, такой убьет меня... Но разве это не преступление? Он убьет, и это сойдет ему с рук. И тогда, оставшись безнаказанным, он убьет еще кого-нибудь и потом еще, еще...

— Ты рассуждаешь по-человечески, по логике земной жизни... Да! Ему ничего не будет, потому что ты через несколько минут встанешь и уйдешь. Никто не будет убит. Человек же, свершивший это с тобой, в ужасе убежавший от тебя — бездыханного — прочь, никогда не забудет о своем преступлении. Он никогда не забудет о содеянном. Душа его будет болеть. А это самая невыносимая боль — душевная.

— А как я узнаю, что срок мой кончился, что все пятьдесят девять раз позади?

— Для этого и дано тебе колечко... Когда останется одна жизнь, то есть на предпоследнем разе, кольцо тебе подскажет.

— Как?

— Оно покинет тебя.

— Неужели никак нельзя иначе спасти? Непременно через пролитие крови?

— Без крови нет жизни земной. Без боли — тоже. Зверя, и птицу, и рыбу добывает человек, чтобы жить. И цена этому — кровь и боль. Рождение девушки из девочки, женщины из девушки — все через боль и кровь. И самое главное в людском мире искупление — тоже через пролитие крови и смертное страдание. Потому-то по сей день вкушаем мы плоти и крови Заступника нашего. Иного же причастия к нему нет у нас.

Осознав свой путь, он принял новую свою участь, и хандра покинула его. Теперь он был светел и легок, потому что у него появилась неизбывная забота о других, подобных ему и вместе с тем нуждающихся в его участии...

— Ты что-нибудь понял, малыш? — услышал Фазан голос старика и открыл глаза. Снова зажмурился. Потряс головой. Засунул «Макарова» за пояс.

— Ты иностранец?

— Нет. Я тутошний.

— Там ты молодой. И очень похож на одного человека. А кто она, с которой ты разговаривал?

— Насельница она.

— Не понимаю, что значит насельница.

— Поселенка вечности.

— Но как это можно?

— Сам не знаю, как это можно.

— Я не верю тебе. Ты ловкий старик. Я ухожу, иначе ты меня охмуришь окончательно, а я должен достать Морфия.

— Подожди! — со стоном позвал Арусс.— Ты не ответил мне: за что ты его хочешь убить?

— Он, конечно, тебе не объяснил, с чего это я начал на него охоту. Еще бы! Так слушай. Он погубил моих брата и сестру. Вколол ей вполне детскую дозу, а брата сделал своим подручным. Теперь Мак за поцелуй белого жала на что хочешь пойдет. Он и меня пристрелит. Пристрелил бы, если бы... Сейчас он на принудительном лечении. Ему всего-то двадцать пять лет, а выглядит не моложе тебя. А о сестре я и вовсе молчу. Мать заговаривается от горя. Он и меня хотел приобщить. Даже вколол как-то вполне детскую дозу. Но я не слабак. Я вырвался и объявил ему войну. Так что не держи меня.

Арусс почувствовал, что сейчас он, этот угловатый, жилистый мальчишка, уйдет. И не решался остановить его так, как было задумано.

— Постой еще чуток,— воскликнул Арусс, приветливо помахивая рукой.— Скажи напоследок, что это у тебя за имя такое? Откуда?

— Фазан — это для краткости. Да и понятнее: птица такая. А имя у меня немного не так звучит — Усфазан я!

— Странное имя? Кто тебя так назвал?

— Когда я родился, мама, говорят, очень застрессовала. Боялась, что я не выживу. Кто-то и посоветовал окрестить меня. Вот в церкви и дали мне такое имя. Маме было все равно, а там, видно, больше свободных имен в тот день не оставалось. Все? Можно идти?

— Скажи, а как зовут твою маму? Брата, сестру?

— Похоже, старик, ты хочешь потянуть время. Ждешь Морфия? Извини, я пойду. У меня свой план встречи с дядюшкой!

— Да нет. Просто меня заинтересовала твоя семья, малыш!

— Хватит заливать, дедуля. Ишь ловкач, семья его моя заинтересовала! Не лезь ты в чужую семью. Не лезь! — Фазан рванулся, намереваясь убежать за дерево, чтобы затем под его прикрытием броситься в овраг.

Арусс выхватил огромный белый маузер и, бросившись следом, теряя на бегу куртку, несколько раз выстрелил.

Фазан замер. И через мгновение рухнул в папоротники.

— Ну ладно! Не прикидывайся. Вставай. Я же знаю...

В этот момент и раздался выстрел Фазана. Теперь уже Арусс, обронив оружие, повалился наземь.

— Ну что? — Фазан подошел к Аруссу. Поднял с земли его маузер и стал недоуменно вертеть странное оружие в руках.— Ну что? — машинально повторял он несколько раз, не веря глазам своим,— Ну что? — и, отбросив пистолет, кинулся к Аруссу.— Как же так, дед? Я же не знал, что...

— Уходи отсюда, малыш! — прошептал Арусс.— Сейчас они сюда придут.

— Зачем ты так?

— Хороша игрушка, не правда ли? Я ее купил, потому что надежнее «Макарова». Хлопает, как настоящая, а пуль нет. А ты сплоховал, малыш. Придется тебе еще раз...

— Сплоховал? Еще раз?

— Возьми свою пушку и поскорее стрельни еще раз, чтоб я умер...

— Нет! Нннет!

— Вот видишь: убить человека — дело не простое. Не бойся теперь!

— Не могу! — Фазан зажмурился и затряс головой. И брызнул слезами на бледное лицо Арусса.

— Не бойся, Фазан! За это тебе ничего не будет. А мне облегчение сделаешь. Ну же, сынок!

— Никогда! Я сейчас пойду, побегу, тут недалеко пансионат. Позову людей...

— Не надо. Стрельни в меня и исчезни отсюда. Не теряй время. Они уже на пути сюда. Я не хочу твоей смерти. Не могу допустить ее. И я бы не допустил, если бы... А, да что теперь.

— Нет! Я остаюсь. Пусть они делают со мной, что хотят, лишь бы тебе помогли.

— Да нет же! Они не помогут мне. Рана тяжелая. Да и не нужен я им. Они сделают то, о чем я тебя сейчас прошу, а потом за тебя возьмутся.

— Мы будем защищаться. У меня еще обойма имеется.

— Ну что с тобой делать? Ведь не уйдешь. Раз так, возьми у меня в куртке шприц, ампулу и вкати мне дозу. Больно мне.

— Значит, и ты...— Фазан уронил пистолет. Взобрался на кручу за курткой. Нашел шприц и ампулу.

Когда делал укол, Арусс увидел на его руке кольцо из моржового клыка.

— Твою маму зовут Сандра? — спросил он.

— Сандра,— Фазан отбросил шприц, наступил на него, растоптал.

— Тогда твоего брата зовут Максим.

— Мак!

— А сестра старше Максима па три года. И она вам не родная.

— Неродная. Морфий пригрозил ее отцу, и он смылся. Так мать рассказывала.

— А кольцо это она тебе дала и сказала, что оно в память об отце.

— Об отце. Но я не верю. Мать — она у нас вообще, сколько помню, странная, в последние годы вообще не в себе. На инвалидности она по психике. Конечно, отец был. Как же без него? Все же остальное ее фантазии. Конечно, она его сильно любила. Еще до несчастья с сестрой мать говорила, что виделась с отцом уже после его смерти. Якобы отец к ней приходил оттуда и оставил ей это кольцо на память. Сказка. Мать говорит, что мы с Максом родные. Отец умер, когда Максу и года не было. А я родился спустя десять лет. Ну и что с того, что мы с братом очень похожи! Бред все это.

— Не так все просто, сынок,— проговорил Арусс.— Все совсем непросто. А матери надо верить. Верь и позаботься о ней. Ты должен рассказать ей обо мне, обо всем, что тут было. Как только ты ей расскажешь, что видел меня и что я узнал это кольцо, она выздоровеет. Только не говори, что я погиб. Скажи, что исчез. Она поймет.

— Ты Арусс? — Фазан вдруг заплакал.

— Да! Но ты не плачь, сынок. А лучше послушай меня.

Я испытал десятки смертей. И каждая не походила на другую. Были мгновения, полные ужаса, но были и упоительно-страстные. Задыхался в невыносимой тоске, безболезненно проваливался во тьму: то как бы взрывался изнутри, извергаясь огнем, то уносился ускорением, пьянящим, низводящим естество до мизера, превращающим материальное «я» в абсолютное ничто. Нечто подобное ощущалось и тогда, когда тело — уже парализованное, бездыханное — мгновенно разрасталось во Вселенную. Распятое в бесконечности, оно становилось невесомым и невидимым. А однажды без боли, страха, сожаления недвижно лежал и слушал июнь; перезванивались кузнечики, стрекотали и посвистывали пичуги, пахло зрелой травой; невероятно, ибо умирал я в тот раз в какой-то подворотне в лютую январскую полночь. .

— Ты Арусс...

— Да. Арусс — так в древности прозывалось наше с тобою племя...

— Что делать?

— Сейчас появится Морфий. Отдай мне «Макарова». А сам отыщи мою игрушку и сделай вид, что я тебя... понимаешь ли, приколол. За меня не бойся. Во-первых, я сам хочу, во-вторых, если что... Я при оружии.

Фазан ушел в глубь оврага. Упал там в зеленых зарослях так, что сверху, с кручи обрыва, Морфий сразу же увидит: опасность устранена.

Воздетые руки Йоты сияли кончиками пальцев:

— Без крови нет жизни земной. Без боли —тоже. Рождаются, становятся женщинами — все через боль и кровь. И слава стоит крови. А в причастии вкушаете вы плоти и крови заступника нашего. Осознай свой путь, страх покинет тебя. Теперь он светел и легок будет у тебя, потому что кончится наконец долгая твоя забота о других, подобных тебе, нуждающихся в твоем участил. И скупил ты их преступления страданием плоти своей, крови своей пролитием.

— Но ведь с болью ухожу я отсюда. И не будет мне покоя там — знаю. Там, в папоротниках, чадо мое, мне неведомое до последнего часа, с исстрадавшимся и полным ярости сердцем. Разве чужой он мне? Почему я, отдавший столько жизней своих за других, не могу спасти плоть и кровь мою?

— Не можешь, ибо не твое это дело. Рождение второго сына твоего не одобрялось, но прощено. А это немало. Знай! И облегчай этим знанием страдание свое.

— Но ведь погибнет он!

— Не ведаю о том. И мне не всякое знание ведомо. А ты свое выполнил. Ты чист и высок. Не оглядывайся назад. Там тлен и страсти. Изгони из себя плотское, земное. Недостойны они тебя отныне, ибо внешнее и временное все, что во плоти и на земле.

— Выходит, мой ребенок мне чужой, если плоть — это нечто внешнее, временное? К душе же его я имею никакого отношения. Тогда почему я испытываю к этому ребенку такую нежность? Почему я скучаю, тоскую почему? Почему испытываю болезнено-сладкое состояние, когда хрупкое это создание прижимается ко мне?

— В жизни не так, как в вечности. В жизни реальна плоть, а душа — миф. Там же эфемерна плоть... Потому-то ты любишь своего малыша, что он — человек. Пока ты и он — люди, ты души в нем не чаешь.

— А Там? Разве я не смогу его любить Там? Разве мои мать и бабушка не любят меня Там? Тогда зачем они приходили?

— Они приходили?

— Я видел их, как тебя сейчас вижу.

— И что? Вы разговаривали? Ты их слышал?

— Они молчали. Но я их слышал. Они одобрили меня и благословили. За сына... Я был рад этому. Ведь я сомневался, не знал как мне быть. Я просил сына. И он мне был дан, но жил не со мной. И они меня одобрили.

— Так было, так будет всегда. Такова юдоль земная. Ничего не изменишь. Такова, значит, судьба твоего ребенка.

— Без отца родиться, расти, жить?

— Но ведь и ты родился безотцовщиной.

— Неродной у меня был получше иного родного.

— Однако все же не родной... И почему ты думаешь, что у твоего сына отчим можем быть хуже, нежели был твой?

— Я хочу, чтобы он вырос человеком.

— Ты бы как раз и испортил дело.

— Я?!

— Ты бы из великой своей нежности создал бы для своего чада такие условия, что в конце концов из него ничего бы путного не получилось. Слишком ты любил его, потому и любил его на расстоянии. На Земле этого достаточно. А Там... Там в любви не нуждается никто. Там все как раз и держится на любви всех ко всем. Любовь Там и есть способ существования. Бессмертие и есть способность всех любить. Сто восемь возвращений на Землю как раз и есть тот минимум, который делает человека способным к бессмертию.

— Да он никак помирает,— Арусс услышал эти слова и открыл глаза.

Морфий стоял над ним. Один. Еще двое направлялись к Фазану. Кто-то еще маячил на круче обрыва.

— Мы так не договаривались. Ты обещал один,— прошептал Арусс.

— Что-то я не дотумкаю,— продолжал свое Морфий.

— Все, как условились. Я... Мне удалось его уколоть...

— Он тебя тоже... И, как я понимаю, основательно уколол. Ловкий пацанчик. Моя порода! Приучу, гаденыша. Послужит дяде родному. А то — ишь ты — террор объявил. А ты, старик, молоток. Жаль, конечно, тебя. Но ничего не поделаешь. Не так я хотел тебе помочь.— Морфин полез в карман,— Это твой паспорт. Вот твоя фотка — наклеена, придавлена печатью. И написано: международный. Осталось только заполнить его твоими данными. И, клянусь, все так бы и было, но ты сам подкачал. В таком виде тебя никакая заграница не примет.— Морфий бросил на Арусса взгляд, в котором и в самом деле было неподдельное сожаление. И отвернулся, чтоб уходить. Но тут же обернулся. Теперь его лицо было полно слез. Они хлынули и обожгли побледневшие вмиг щеки и смешались с кровью. Когда Морфий упал навзничь, так и не сообразив, что с ним. Выстрела он не слышал. А не слышал потому, что не ожидал ничего подобного от умирающего лысого бродяжки, мечтавшего выбраться куда-нибудь подальше за границу.

Потом последовали еще несколько выстрелов. Арусс с облегчением принял их тяжесть: «На Бога уповаю, не боюсь, что сделает мне человек?» Это услышал он в себе. А потом спросил жалобно: «Что ж, все напрасно?» И ощутил, как падает в долгую бесчувственность навзничь. И все прислушивался, ожидая тот единственный голос, пока не услышал: «За то, что возлюбил Меня, избавлю его, защищу его, потому, что он назвал имя Мое...». Значит, не напрасно!» — сказалось Аруссу его же голосом. И в самый последний миг прилетел к нему голосок насельницы Йоты в одном слове коротком: «НЕТ!» И в этом слове он услыхал ее радость — радость, которую дает еще более короткое слово «ДА!»

Опять весна. И вновь цветут яблони. И пространство, и рассеянный свет. И соловьи и прочие птахи слышны. И вдали — храм. Изящная базилика. Белая, как облако. А окрест — сколько хватает взора — домики, домики в острых под красной, оранжевой, розовой, золотистой черепицей. И над каждым желтые и белые антенны.

— Где это мы?

Глаза ее светились каким-то злато-зеленым светом.

— Спасибо тебе,— сказал Арусс.

— И тебе спасибо,— ответила она. И добавила: — Сейчас я уйду. А ты чего хочешь?

— Творить хочу.

— Ты будешь творить золотом. Не позволяй себе трудиться серебром. Оставь серебро до той поры, когда иссякнет золото. Станешь старым — серебро пригодится. Но медью никогда не созидай, даже в старости. Золото — это поэзия. Серебро — мастерство. Медь — подделка. Только поэзия продукт духа.

— Значит, и здесь старость?

— Да, и здесь. Но это не то, что ты знаешь... Не спеши — все в свой час. Теперь тебе спешить некуда и не надобно. Чего хочешь еще?

— Увидеть Землю...

— Зачем? — Насельница изумленно уставилась на Арусса. Недоуменно рассмеялась. И сказала: — Ты удивительный. однако, тип. Смотри!

И Арусс увидел:

Пунцовый вертолет завис над оврагом. Бегущие по лесу, отстреливающиеся люди. И светловолосый парень, сидящий около большого с черным лицом и тонкими руками распростертого тела.

— Сынок! — прошептал Арусс.

Парень поднял голову, и Арусс увидел его сухие, вопросительные глаза.

— Прости меня.

Глаза оставались непонимающими.

Арусс заплакал и прошептал: «Сильно угнетен я, Господи, оживи меня по слову Твоему».

— Зачем? — закричала Йота.

Арусс оглянулся. И не увидел ее. Только злато-зеленый свет брызнул ему на лицо. И пахнуло морским ветерком.

Ведь понимаешь, что снится тебе это падение с огромной высоты, навзничь, а все равно жутко. Сначала стремительное, постепенно оно замедляется и превращается в полет. И тут же начинает звучать пение. Я давно знаю эту музыку: песня рабов из «Набуко» Верди. Какой совершенный хор! Я его слышал Там. Он Оттуда, где сейчас вековует бессмертный Джузеппе. Собрал под свое начало всех лучших певцов мира. И они поют эту музыку сфер...

Какой хор! Если бы не этот сигнал, какой-то диссонирующий рядом с гениальной мелодией... Звонок. Оп все портит. Убивает.

Болит голова. Ноют суставы плеч. Подкашиваются ноги. А тут еще эти звонки!

«Проснись! Ну проснись же! Пааапа! К телефону тебя». Какой капризный голос! Или испуганный? Дочка! Слышишь голос, а глаза не открываются. Какое-то вязкое бессилие.

Наконец возвращается способность говорить:

— Ну что там? В такую рань!

— К телефону скорее иди! — Дочка, розовая, дылдастая, вздыбленная какая-то.

— Слушаю... Кто? Понял. Коляню не видел. Давно не видал. В мастерской? Не был. А что? Дома не ночевал? Значит, в мастерской. Нет в мастерской? Странно!

Пошли гудки отбоя.

— Что там стряслось? — Жена, тоже вздыбленная, усталая, словно тоже всю ночь не спала.

— Коляня дома не ночевал.

— Коляня! Никогда бы не подумала. Божий одуванчик! Значит, и он туда же... Твоя школа!

— При чем тут это? Что ты сразу... с утра пораньше начинаешь!

— Да пошел бы ты! — Жена начинает метаться.

«Господи! Какая же она стала невыносимая. И куда все подевалось? Ведь было же, было и совсем недавно: и свет, и нежность, и что-то похожее на счастье».

— Мне скоро сорок лет! Теперь бы жить и радоваться. Дочка выросла. Учится. А я старуха.— Жена расшвыривает створки двери в спальню. Слышно, как там о чем-то говорит с дочерью. Долетает внятное: — Надоело!

Снова звонит телефон:

— Слушаю.

— Привет, Ваня! Что молчишь? Не узнал?

— Узнал! Чего уж...

— Поздравляю тебя!

— С чем это?

— Ни с чем, а с кем.

— Чтооо?

— А то! Сын у тебя народился.

— Давно?

— Скоро месяц...

— Ты где, где ты?

— Все там же.

— Жди. Я сейчас.

Разлетаются двери спальни:

— Куда это ты так рано? Может, позавтракаешь?

— Да нет! Коляня пропал. Надо... бежать.

— Да не ври ты хоть! Куда денется твой Коляня! Ладно. Беги, беги! И когда уже совсем уберешься отсюда? Надоело.

Некудышная весна. Тоже мне субтропики. На Набережной пусто. Ветрено. Море бьется о бетон. Пыль соленую несет с мола. И на том краю улицы, кажется, показалась наконец счастливая мамочка.

Она ли в самом деле? Ну и новость. Поздравленьице, так поздравленьице!

— Заждался? — спросила.— Извини, что без него. Не хотела будить. Ночь выдалась сумасшедшая.

— Здравствуй, Шура.

— Здравствуй, Ваня.— На высоких каблуках. По лицу жуткие эти пятна беременности, отвисший живот. Голова недочесанная.

— Что ж ты, Шура?

— А что я?

— Ну так вот. Перед фактом ставишь. Нате вам подарочек! Можно ж было посоветоваться, решить вместе.

— «Вот я в беззаконии зачат, и в грехе родила меня моя мать». Так что ли? От этой печки пойдем плясать? — Шура сдернула с шеи косынку. Расстегнула малиновый плащ. Оказывается, он малиновый, а когда подходила, казался серым.

— Ну и весна нынче! — попытался перевести разговор на другое.— Апрель называется.

— Это мое дело: быть или не быть ребеночку. Ты, конечно, меня извини, что я решилась на это, тебя, не спросясь...— каждое это слово прямо-таки прыскало горячим. Шура из последних сил сопротивлялась обиде. Он хорошо знал ее и потому видел, что у нее на душе и чего ей стоит этот разговор. Чужая боль нередко нам открывается не в ощущении, а зрительно. Вот хотя бы эти полные горечи уголки губ...

— Я мечтал. Я даже просил Бога,— ответил он.

Губы залило тоской, таившейся в уголках рта. Нос покраснел. Ресницы оплавились и потекли синей слякотью.

Ее трясло, наверное, с полчаса. Она не могла и слова выговорить. Мычала, словно заика.

Он гладил ее по спине, плечам, голове, целовал мокрые руки. А когда она смогла идти, он повел ее на пирс и умыл водой моря. От этого руки ее стали еще горше.

— Пойдем, пошли к нам. Ты увидишь их: маленького, бабку, деда...

А он добавил:

— И мужа!

Муж — фьють! Смылся ночью. Прибежал, набуровил сорок бочек арестантов. Покидал вещички в мешок и был таков. А я и рада. Совсем бы никогда не вертался. А знаешь чего набуровил? Якобы мой брат пригрозил ему кишки выпустить... Так что пойдем к нам. Ты увидишь, какое гнездышко у твоего птенчика. Золотое место — Кизиловая горка. Прямо над морем. Сдаем курортникам летом полдома и веранду. Можно, не работая, прожить. Пошли же...

— А меня тоже сегодня ни свет ни заря подняли. Жена моего приятеля позвонила. Да ты его знаешь: Коляня. Дома не ночевал. Я знаю, где он — в галерее. Выставка там сегодня открывается. Вот он и пашет там всю ночь. Там и его картинки будут. Слышишь, Шурик, пойдем, а потом — будь по твоему — к тебе, к вам. Надо Коляню предупредить, что он в розыске. Жена у него ненормальная. Скандал может учинить. К тому же увидишь там одну вещицу. Коляня нас с тобой изобразил.

— Когда это было, что-то не помню?

— А однажды застал нас в мастерской, когда мы уснули, и набросал, а потом доделал по памяти.

— Голыми?

— Да не волнуйся ты. Мы там неузнаваемые. И знаешь. почему? Он написал нас не в том возрасте. Мы там с тобой старше, чем есть. Так что никто и не узнает.

— А я вспомнила. Ты мне тогда еще вот это колечко подарил...

— Колечко? Не помню... Покажи-ка.

— Ну как же, из моржового клыка. С глазком. Ты тогда еще присказку говорил: «Смотри в оба, зри в три!»

— Моя работа! Но убей не помню, когда делал, когда дарил...

— Правда? Ну ты даешь...

— Я давно замечаю в себе какие-то чудеса с памятью. Помню, чего не было, и не помню, что было.

Они шли по Набережной, размашисто шагали против ветра. Ее черно-блескучие волосы играли. Глаза светились синим огоньком. Пигментные кляксы вдруг исчезли. Шура дышала шумно, сильно стучала каблуками, крепко держалась двумя руками за его локоть.

— Жуткая, Ваня, новость. Слышала, когда ехала сюда в троллейбусе: якобы из больницы мертвяк сбежал.

— Чушь какая-то. Вот уж люди, как выдумают чего.

— Я тоже так думаю, Ванечка.

Внезапно оп остановился. И, встревоженно глянув на Шуру, сказал:

— Шурик, подожди меня тут минуту. Я загляну в мастерскую. Может, Коляня там?

— Ну ты ж говорил, предполагал...

— Все-таки я сбегаю, тут рядом. Подожди.

— Тогда и я с тобой.

— Не стоит. Я мигом. А потом — в галерею.

— Нет уж. Я с тобой.

— Ладно. Пошли.

Достав из тайничка свой ключ, Иван открыл мастерскую. И первая туда вошла Шура.

— А тут человеческим духом пахнет,— сказала она. И направилась на кухню.

Иван же прямым сообщением бросился на половину Коляни. открыл шкаф. Там висел серый окровавленный импортный плащ.

— Ваня! — кричала с кухни Шура.— Тут совсем еще горячий чайник на печке.

— Значит, все в порядке, ничего с Коляней не случилось плохого,— ответил Иван, оглядываясь и запихивая злосчастный плащ в один из старых вместительных этюдников Коляни.

Тут и раздался звонок. Иван не успел дух перевести, как Шура уже впускала в мастерскую незнакомого парня. Он бесцеремонно обежал все комнаты мастерской, ринулся к шкафу и лишь после того, как заглянул в него, представился:

— Следователь Синаний Валентин Антонович, лейтенант милиции. А вы, как я понимаю, Арусс Иван Митрофанович?

— Вот именно.

— Мне поручен розыск без вести пропавшего художника Коляни Степана Степановича...

— Чем могу, помогу,— Арусс оглядывал молодого сыщика. И он ему не нравился. То ли из-за отсутствия военной выправки, то ли оттого, что был этот Синаний низкорослый и щуплый. То ли потому, что начал с обыска, не представив никакой на то санкции.

— Когда вы последний раз видели своего товарища?

— В последний раз? Затрудняюсь сказать.

— Да жив Коляня,— вмешалась Сандра.— Мы чуть было его тут не застали. Только что он был здесь. Чайник па плите горячий. Чашка, из которой он пил кофе, помытая.

— Чашка? Это интересно.— Синаний бросился на кухню — Где же она? Чашка немытая?

— В буфете,— ответила Сандра.— Я ее помыла и спрятала. Не разводить же мух.

— Жаль! — вышел из кухни Синаний,— Можно было бы дактилоскопировать чашечку.

— Да не волнуйтесь вы,— продолжала Сандра,— Сейчас мы его вам покажем. Мы знаем, где он. Пойдемте с нами. Правда, Ваня?

— Конечно. Отчего же не пойти. Выставка ожидается что надо,— пробормотал Арусс и бросил взгляд на старинный этюдник Коляни.

Стали собираться. Сандра размашисто натягивала на себя свой розовый балахон. Взмыло над коленями широкополое платье. Обнажились ляжки, обтянутые дырявыми колготками. И Арусс перехватил взгляд Синания, воровато пробежавший по небрежно прикрытым прелестям восхитительной Сандры...