Завещение бессмертного

В новой лавке Эвбулида встретил еще один незнакомый купец.

—Вот этого я и опасался! — признался, наконец, Лад, когда они с Эвбулидом объехали несколько улиц, уставленных бесчисленными ремесленными мастерскими и лавками. — Ведь это же город сплошных торговых лавок! Как мы найдем твоего

знакомого, не зная его имени?

—Похоже, ты прав...— уныло согласился Эвбулид. — Что же нам теперь делать?

— Искать дальше. А не получится, так ждать, пока меня Филагр сделает меня надсмотрщиком,— разворачивая повозку, после долгого молчания ответил сколот. — или отправит тебя на кузницу, и тогда...

Он тревожно замолчал, обрывая себя на полуслове.

Эвбулид проследил за его взглядом и, холодея, увидел, что прямо на них мчатся несколько всадников, помахивая плетьми. В одном из них он с ужасом узнал разъяренного Филагра.

Подскакав к повозке, управляющий наотмашь ударил Эвбулида плетью по лицу. Затем он замахнулся на Лада, но, встретив бешеный взгляд с трудом сдерживающего себя сколота, нехотя опустил руку и закричал:

— Мерзкие твари! Решили убежать?! От меня?! Да я вас за это...— Филагр вдруг увидев перед собой вывеску с винным кувшином, неожиданно подобрел, махнул рукой и, приказывая рабам следовать за ним, добавил:— Ваше счастье, что от ваших денег осталось немного…

В харчевне, опрокинув в широко разинутый рот парочку кубков дешевого вина, управляющий уже почти по-дружески втолковывал Эвбулиду с Ладом:

— От меня не убежишь!.. Разве что только в Аид... Благодарите судьбу, что вас поймал я, а не Эвдем или Протасий... Иначе ходить бы вам с клеймом на лбу или вообще...

Воспоминание о евнухе стерло с лица Филагра благодушное выражение. Перед тем как выпить очередной кубок, он злобно пообещал:

— Но я тоже для острастки накажу вас! Я прикажу...— Он не договорил, снова приложившись к кубку.

— Да это же бездонный пифос, а не человек!— удивленно заметил Лад. Наблюдая за Филагром, он вдруг заговорщицки подмигнул Эвбулиду и обратился к управляющему таким покорным голосом, какого грек никогда не слышал от сколота:— Господин... Прикажи бить нас плетьми у столба, вели послать снова на поля, но только не отправляй нас на кузницу!

— Что? — не понял Филагр.

— На кузницу! — умоляюще повторил Лад.— В ней такая духота, что мои легкие, привыкшие к северно­му воздуху, не выдержат там и недели! И эллин тоже слаб,

кузница сразу убьет его...

Сколот толкнул ногой под столом Эвбулида. Тот, сообразив, наконец, куда клонит Лад, торопливо поддакнул:

— О, господин, не посылай! Уж лучше снова в эргастул, на одну воду. Умоляю, сжалься над нами!

Лад, заметив, как начало отмякать лицо Филагра, сделал другу предостерегающий жест, чтоб тот не перестарался.

Но было уже поздно.

Управляющего растрогали слова рабов, давших ему денег на сегодняшнюю выпивку.

Он допил вино. Вконец подобрев, согласно кивнул и сказал совсем не то, на что надеялись рабы, ожидавшие, что их пошлют в наказание туда, где легко можно будет сбить с себя оковы и бежать:

— Хорошо, Скиф, я не отправлю тебя на кузницу, хотя там давно пора заменить старого лентяя Сосия. И Афинея не отправлю, раз уж ты просишь за него. Ты — самый преданный и сильный раб в имении, за это я уважаю тебя и, так уж и быть, накажу вас только неделей эргастула на одной воде!

2. На «одной воде»

Проснувшись на следующее утро, Эвбулид со вздохом оглядел знакомые стены эргастула и, увидев пьющего из кувшина Лада, тоном бывалого человека предупредил:

— Пей понемногу и только когда уже совсем невмочь.

Сколот удивленно взглянул на грека. Тот объяснил, кивнув на дверь эргастула:

— Неизвестно, когда нам принесут новую, да и принесут ли вообще...

Повинуясь, Лад неохотно поставил кувшин на пол. Эвбулид, чувствуя себя хозяином в этом полутемном, тесном помещении, принялся поучать его:

— Больше лежи, чтобы сохранить силы, и старайся думать о чем угодно, только не о еде.

Сколот удивленно взглянул на друга. Не возражая, лег к стене и закрыл глаза.

Воодушевленный Эвбулид тем временем продолжал, припоминав слова покойного Сарда:

—А если Филагр прикажет нас бить, то кричи громче — с криком вся боль выходит.

—Да ну? — деланно усмехнулся сколот.

— Точно, — подтвердил Эвбулид. — А главное, не сжимайся. Когда напрягаешься — кожа может лопнуть.

— Ну?

— Вот тебе и ну! Привыкай — это целая наука... Сначала тебе будут мерещиться всякие вкусные запахи, а потом ничего, привыкнешь!

— Не привыкну! — неожиданно вскочил Лад и шумно вздохнул: — Как только глаза закрою, вижу хлеб, вино, мясо, которое поджаривают на костре...

— Думай о побеге! — посоветовал Эвбулид, глотая слюну.

— Вот я и думаю,— охотно ответил сколот.— Филагра мы все равно с тобой перехитрим, не сейчас, так когда он совсем отупеет от вина. Разобьем эти проклятые пято, убежим подальше от имения, уведем в горы из какого-нибудь стада овцу или быка…

— Зачем?

— Как зачем? Завалим его, разведем костер и начнем поджаривать на огне самые вкусные и жирные куски. Сало будет капать с них в костер и шкворчать, как стаи воробьев по весне, а мясо наливаться цветом, с которым ничто не может сравниться в природе: более румяным, нежным, как вспахан­ная земля, вкусным, как...

— Лад! — не в силах больше терпеть таких слов, вскричал Эвбулид.— Прекрати, говори о чем угодно, только не о еде, да еще так красочно... Я никогда не видел тебя таким красноречивым, разве что только в разговоре с Домицией...

— Я всегда красноречив, когда голоден,— проворчал, не принимая иронии друга, сколот.

— Тогда, если бы ты родился в Элладе и голодал хотя бы через день, наверняка мир бы узнал еще одного знаменитого поэта! — усмехнулся Эвбулид.

— Кого? — не понял его Лад.

— Ну, человека, который сочиняет аэды, энкомии, дифирамбы, одним словом — стихи! — пояснил грек.

—А что это такое — сти-хи?

—Как бы тебе объяснить...— задумался Эвбулид и, не найдя подходящих слов, предложил: — Лучше, послушай:

Сладкое яблоко ярко алеет на ветке высокой,

Очень высоко на ветке, забыли сорвать его люди,

Нет, не забыли сорвать, а достать не сумели...

—Вот чудаки! Взяли бы камень, да сбили!— возмутился Лад.— А то, вишь — достать не сумели… Знать, в эргастуле не сидели ни разу!

—Это же стихи, Лад! — упрекнул грек. — Сама Сапфо!

—Ну и что? Вот если бы она принесла нам это сладкое яблоко, то я бы похвалил ее за такие сти-хи!

—Да... — покачал головой Эвбулид. — До лирики ты явно еще не дорос. Слушай тогда из комедии Аристофана, это попроще:

Кутить не хорошо: как лишнего хлебнешь,

В чужую лезешь дверь, кого-нибудь прибьешь,

Потом платись за все с похмелья кошельком.

Лад длинно зевнул:

— Твои стихи говорят о том, что и так мне известно. Что я — сам в чужую дверь после доброго вина не лез или не прибивал кого-нибудь после пира? Нет, мне больше нравится слушать о ваших богах. Только о тех, которых у нас нет!

Эвбулид обрадовался.

—О чем бы мне тебе рассказать? О Зевсе, который метает молнии? Это самый главный бог на Олимпе!

—У нас есть такой бог — Перун! — возразил Лад.

—Тогда, может, о боге веселия Дионисе?

—И такой бог у нас есть, мы зовем его Ладо, он еще правит любовью и согласием.

—О Деметре я тебе уже рассказывал. А о Гелиосе?

—А это кто? — живо заинтересовался Лад.

—Бог солнца!

— И этого мы чтим, это - Даждьбог...

— Да у нас действительно одинаковые боги! Только зовем мы их по-разному, — озадачился Эвбулид и вдруг воскликнул: — Погоди! А сын у вашего Даждьбога есть?

— Нет...

— Тогда слушай! Был у солнца Гелиоса сын. Звали его Фаэтон. Надсмеялся однажды над ним один из его друзей. "Не верю я, что ты сын лучезарного Гелиоса, — сказал он. — Ты— сын простого смертного!"

Эвбулид рассказывал притихшему Ладу о том, как огорченный Фаэтон отправился во дворец к своему отцу, а сам вспоминал тот последний вечер, когда, как заученный урок, рассказывал им с Квинтом эту историю его сын Диокл.

Что-то мешало Эвбулиду в горле. Диокл не уходил из глаз. Но когда он дошел до того места, где Фаэтон сел в колесницу Гелиоса и Гелиос, натерев ему лицо священной мазью, чтобы не опалило его пламя солнечных лучей, возложил на голову сына сверкающий венец, то сам увлекся своим рассказом.

— Сын мой! — повысил он голос. — Помни мои последние наставления, исполни их, если сможешь. Держи как можно крепче вожжи. Не подымайся слишком высоко, чтобы не сжечь небо, но и не опускайся низко, не то спалишь всю землю. Все остальное я поручаю судьбе, на нее одну и надеюсь. Бери крепче вожжи, пора, ночь уже покинула небо. О, дай мне самому светить земле! Не губи себя!

— Ну! Ну! — заторопил сколот переводящего дух Эвбулида.

— Но Фаэтон,— выдержав горестную паузу, продолжил грек,— быстро вскочил в колесницу и схватил вожжи. Помчались кони на небо с непривычно легкой для себя колесницей. Вот они оставляют обычный путь Гелиоса и несутся без дороги. А Фаэтон не знает, где же она, не в силах править конями. Взглянул он с высоты вниз и побледнел от страха, так далеко уже под ним была земля. Он уже стал жалеть, что упросил отца дать ему править его колесницей.

Эвбулид посмотрел на подавшегося к нему Лада и объяснил:

— Уже много проехал Фаэтон, но впереди еще более длинный путь. Не может он справиться с конями, не знает их имен, а сдерживать их вожжами, нет у него сил. Кругом себя видит он страшных зверей и пугается еще больше. Вот раскинулся впереди чудовищный, грозный скорпион,— показывая, широко развел руки Эвбулид, - прямо на него несут Фаэтона кони... Увидел несчастный юноша покрытого темным ядом скорпио­на, грозящего ему смертельным жалом, и, обезумев от страха, выпустил из рук вожжи…

Лад неожиданно схватил Эвбулида за руку и уже не сводил глаз с его чуть видимого в полутьме лица.

— Еще быстрей понеслись тогда кони, почуяв свободу,— продолжал Эвбулид.— То взвиваются они к самым звездам, то, опустившись, несутся почти над самой землей. Сестра Гелиоса, богиня луны Селена, с изумлением глядит, как мчатся кони ее брата без дороги, никем не управляемые, по небу. Пламя от близко опустившейся колесницы охватывает землю. Гибнут большие, богатые города, гибнут целые народы. Горят горы, покрытые лесом: двуглавый Парнас, Ида, Пелион, Кавказ. Дым заволакивает все вокруг, не видит в нем Фаэтон, где он едет. Вода в реках и ручьях закипает. Нимфы плачут и прячутся в ужасе в глубоких гротах. От жара трескается земля, и луч солнца проникает в мрачное царство Аида. Моря начинают пересыхать, и страждут от зноя морские божества. Тогда поднялась великая богиня Гея — Земля и громко воскликнула:

"О, величайший из богов, Зевс-громовержец! Неужели должна я погибнуть, неужели должно погибнуть царство твоего брата Посейдона, неужели должно погибнуть все живое?! Смотри, Атлас едва уже выдерживает тяжесть неба. Ведь небо и дворцы богов могут рухнуть. Неужели все вернется в первобытный Хаос? О, спаси от огня то, что еще осталось!" Услышал Зевс мольбу богини Геи, взмахнул рукой, бросил свою сверкающую молнию и поразил ею колесницу. Кони Гелиоса разбежались в разные стороны. По всему небу до сих пор разбросаны осколки колесницы и упряжь коней Гелиоса.

— Да-да, — прошептал Лад, — на моей родине они тоже хорошо видны по ночам, только до сих пор мы называли их Млечным путем...

— Фаэтон же, — не слушая сколота, вздохнул Эвбулид, — с горящими на голове кудрями пронесся по воздуху, подобно падающей звезде, и упал в волны реки Эридана, вдали от своей родины. В глубокой скорби отец его, Гелиос, закрыл свой лик и целый день не появлялся на голубом небе. Только огонь пожара освещал землю...

Лад снял свою ладонь с руки Эвбулида, шумно вздохнул.

Грек взглянул на него и удивился детскому выражению на лице сколота. Тонкий луч закатного света, пробившийся сквозь щель в двери, сверкнул на его щеке раз, другой, и Эвбулид понял, что сколот плачет.

—Лад,— успокаивающе сказал он,— не надо. Это было давно, очень давно. И к тому же все это сильно приукрасили наши поэты!

—Но ведь было! — дрогнувшим голосом возразил сколот и ударил кулаком по полу. — Эх-х, и почему он не смог удержать вожжи!

—Вот сколько знаю тебя,— с удивлением покачал головой Эвбулид, — столько и удивляюсь. Ты такой разный: то готов убить, зверь, на­стоящий зверь, а то испуганный и кроткий...

—Я?!

- Вспомни Домицию,— вместо ответа улыбнулся Эвбулид.— То доверчивый и плачущий, как дитя, а то и коварный и хитрый, как сотня Гермесов! Как ты чуть было не провел вчера Филагра!..

— Поживи рядом со скифами — и не такому научишься!— проворчал Лад.— Иной раз идешь к ним на пир и не ведаешь, вернешься назад или твоя голова останется у них, и они сделают из нее чашу.

- Чашу? — переспросил грек с тем же удивлением, что звучало в словах сколота, когда речь шла о стихах.

— Из которой пьют вино! - пояснил Лад.

- Я читал об этом у нашего историка Геродота. Но думал, это очередная его выдумка. А это – правда?!

— Конечно! У скифов есть обычай головы убитых врагов приносить своему царю. А так как они воюют со всеми, с кем не лень, особенно с родственниками, то погибнуть можно не только в поле, но и на пиру, в гостях.

— Зачем же ты ходишь тогда к ним?

— Не ходишь, а ездишь,— поправил Лад.— До них от моей тверди — несколько конных переходов. А езжу потому, что нельзя отказываться от приглашения кровных родственников.

— Родственников?!

— Ну да. Мой дед по матери — скиф, да и всяких дядей с племянниками у меня там хватает.

— Так какого же ты тогда племени? — воскликнул Эвбулид.

Лад улыбнулся.

— Одни зовут нас сколотами, другие — неврами, третьи — венедами... На самом же деле, мы…— он произнес незнакомое Эвбулиду короткое, но певучее слово на родном языке и добавил: — Хотя, по правде сказать, мы родственники и тем, и другим, и третьим, и нас немудрено спутать.

—Но, надеюсь, там у себя вы не пьете вино из голов убитых врагов?! — уточнил Эвбулид.

—Нет, конечно, хотя мне не раз приходилось видеть это у скифов и даже пробовать их вино из таких чаш. Их делают очень просто,— охотно принялся объяснять Лад. — По­бедитель делает круговой надрез около ушей, берет голову в руки и вытряхивает ее из кожи. Потом очищает бычьим ребром от мяса эту кожу, разминает и пользуется ею как полотенцем.

—Лад! — с ужасом воскликнул грек.

—А потом скиф отпиливает всю часть черепа до бровей,— невозмутимо продолжал сколот, не понимая причину возмущения друга, — обтягивает снаружи бычьей кожей или золотом, если богат, и пользуется им как чашей.

—Лад, помилосердствуй!.. — простонал Эвбулид, борясь с подступившей к горлу тошнотой.

—Хочешь вина? — по-своему, понял грека сколот и вздохнул: — Я тоже не прочь бы выпить. Представляешь, когда приходишь в гости к такому скифу, он наливает тебе полную чашу и объясняет, из черепа какого врага она сделана и как геройски он его победил. Раз же в году старейшина замешивает целый чан вина, и из него пьют только те скифы, которые имеют такие чаши. А которые не имеют, сидят в сторонке и смотрят на них. Те же, кому удалось убить много врагов, пьют из обеих чаш разом. Нам бы сейчас по две чаши, а, Эвбулид, что молчишь? Рассказать еще про скифов? Или про сарматов? О-о, они еще кровожаднее моих родственников!

— Не надо про скифов...— выдавил из себя Эвбулид.— Расскажи лучше о своей родине. Не понимаю теперь, почему ты так стремишься туда.

— Потому, что надо ее видеть! — воскликнул Лад. — Это столько лесов, столько полей, что и слов-то не хватит. Мы ведь не то, что вы, мы — немногословное племя. Это у вас я научился долго говорить. Приеду домой, глядишь, еще и не поймут меня... А реки... какие у нас реки! И у каждой поселок, который мы называет «весь».

— Дома-то маленькие или большие, как у нас в Афинах?

— А у нас их вообще нет!— улыбнулся Лад.— Мы живем в землянках.

— Где? — не понял Эвбулид.

— Ну — в таких вырытых в земле и обложенных сверху бревнами и мхом норах.

— Как же вы в них живете?

— Так и живем... Удим рыбу в реках, в лесах ловим диких зверей, силками из волоса — зайцев, ходим с рогатиной на медведя. А главное — сеем жито. Без хлеба нам никак нельзя. Потому и домашний очаг считается у нас священным, как у тебя в Афинах храмы, а огню мы молимся под овином, в котором сушим зерно. Еще священными для нас всегда бывают гости или, как вы говорите, путешественники. Мы встречаем их лаской, с радостью угощаем и сдаем друг другу на руки. Тому, кто не уберег гостя от беды, мы мстим, как если бы он оскорбил нас самих.

— Удивительное племя! — одобрил Эвбулид.— А как вы наказываете воров?

— А на мое родине их нет! — пожал плечами Лад и, услышав в полной темноте удивленный возглас Эвбулида, пояснил: — У нас не принято воровать друг у друга. Каждый, выходя из землянки, оставляет дверь отворенной и готовую пищу для странников. Правда, бывает, что совсем бедный человек украдет что-нибудь, чтобы угостить своего гостя, но наказать такого ни у кого не поднимется рука.

— Удивительный, прекрасный народ! — повторил Эвбулид.

— Конечно! — подхватил польщенный похвалой Лад.— У нас есть очень справедливые и нужные законы, которых нет даже у вас, эллинов. У нас дети могут умерщвлять своих старых, болезненных родителей, которые становятся в тягость всему семейству, или родители — новорожденных детей, если их трудно будет прокормить...

— Д-да...— почесал затылок Эвбулид. Не желая обидеть Лада своим возмущением таким бессердечным законом, сказал: — В отношении родителей — боги вам судьи, а вот со своими детьми в таких случаях мы поступаем иначе. Те отцы, которые не в состоянии содержать дочерей, сразу после родов жены горшкуют их.

— Горш-куют?

— Да, кладут в большой глиняный горшок и оставляют у дверей храма или в другом посещаемом месте.

— И они умирают?

— Конечно, если их никто не подберет. А подберут — так станут рабынями. Мальчиков же мы всегда признаем, они для афинян желанные, — заметил Эвбулид. — А у вас как посту­пают с рабами?

- Сначала так же, как и вы, мы заставляем их пахать на быках, жать, а потом через десять лет или отпускаем домой, или, если они не желают этого, делаем своими друзьями...

Он хотел было продолжить, но грек схватил его за руку, услышав на дорожке знакомые шаги Домиции.

— Что с тобой? — удивился Лад.

— Тише, — прошептал Эвбулид и, подбежав к двери, негромко окликнул: Домиция, мы здесь!..

— Да уж знаю, — послышался мягкий голос римлянки. Пленники услышали осторожный звук отодвигаемого засова.

— Домиция, не надо! — воскликнул грек. - Вдруг опять нагрянет Филагр?..

— Ничего, - ответила римлянка, отворяя дверь. — Он слишком боится Эвдема, чтобы сделать мне что-нибудь дурное.

От ярких звезд и высокой луны в эргастуле стало светлее. Домиция протянула Эвбулиду кувшин с вином, еду в миске и виновато сказала:

— Наверное, вам мало будет, но я принесу еще!

В миске оказалось мясо, тушенное с овощами. Эвбулид с жадностью набросился на еду, Лад же выковыривал куски медленно, ел аккуратно.

Римлянка засмеялась, до того показалось ей чудным то, что эллин и варвар как бы поменялись местами.

— Что ты? — не переставая жевать, нахмурился Эвбулид.

— Да так, — уклончиво ответила Домиция, прыснула в кулак и вдруг посерьезнела. - Я зашла было к вам в рабскую спальню за домом, но там сказали_, что вы в эргастуле. А о чем вы тут говорили?

- Лад рассказывал мне о своей родине! — пояснил грек с набитым ртом.

— Это там, где жены воюют, а потом убивают себя вслед за своими мужьями? — уточнила Домиция и подсела к переставшему жевать Ладу. — Расскажи и мне!

— В другой раз. Как-нибудь...— пробормотал сколот.

— Другого раза не будет! — неожиданно послышался из-за двери взбешенный голос Филагра, и тут же в дверном проеме, заслонив свет, появился он сам: коренастый, широкоп­лечий, готовый броситься на пленников.— Все неймется, Домиция?— прохрипел он,— Так-то ты пользуешься благосклонностью нашего господина, грязная рабыня?!

— Не больше, чем пользуешься ею ты, грязный раб! — невозмутимо ответила римлянка.

— Что-о?! - взревел управляющий.

Обдавая пленников запахом винного перегара, двинулся к Домиции, замахнулся на нее. Но ударить не успел. Словно невидимая сила приподняла тяжелое тело Филагра над землей и выбросила из эргастула.

Звеня оковами, Лад опустил сжатую в кулак руку и бросился следом за управляющим. Но на его пути выросли надсмотрщики и скрутили сколота его же цепями. Рванувшегося ему на помощь Эвбулида ухватили за руки еще два раба и держали так, не давая сдвинуться с места.

— Ну что ж, — медленно поднялся Филагр. Сплюнул на землю выбитый зуб. — Будем считать, что я поплакал, а вы посмеялись. Теперь моя очередь смеяться, а ваша плакать. Ты, Афиней, немедленно отправишься на кузницу в помощь Сосию, и я очень удивлюсь, если ты протянешь там больше недели. А ты, Скиф, будешь сидеть здесь у меня без воды! И, умирая от жажды, не жди Домицию. Я раз и навсегда отобью у нее охоту даже видеть мужчин, не то, что разговаривать с ними или носить пищу и воду! Прощай! Будем считать, что мы квиты за купленное тобой вино!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1. Письмо в Афины

В ту минуту, когда задыхающийся от ярости Филагр обрекал на мучительную смерть ослушавшихся его рабов, Луций Пропорций страдал от бессоницы в одной из многочисленных комнат дворца Эвдема. Досаждали ему комары, духота, навязчивые мысли о бесплодности долгого пребывания в Пергаме. И если веки смыкала непреодолимая тяжесть, то короткие сны, один другого нелепее и жутче, заставляли его вскидывать голову и испуганно пялиться на темные силуэты стола, сундуков, канделябров, а потом снова думать о своих неудачах в этом городе, отгонять от лица назойливых комаров и вновь проваливаться в короткое омутное забытье.

Снился ему Квинт в сенаторской тунике и рабском ошейнике с его, Луция, клеймом «Верни беглого раба Луцию Пропорцию»". Брат, широко разведя руки для объятий, радостно бежал к нему навстречу, но никак не мог добежать... Снился почему-то безногий кредитор Тит и неведомый ему Аристоник. Смуглый, поджарый, чем-то похожий на Демарха, брат Аттала плавил в ковше над светильником его золотые и с мстительной усмешкой обещал:

— Вот уж я напою сейчас тебя, господин! Вот уж напою вволю...

Окончательно очнулся Луций от легкого стука в дверь. Прищурившись, различил на пороге освещенную коридорным светом фигуру Эвдема. Увидев, что канделябры погашены, а римлянин лежит в постели, хозяин дворца нерешительно потоптался и уже хотел уйти, как Луций ворчливым голосом остановил его.

— Я не сплю, Эвдем! — сказал он и пожаловался: — Будь прокляты эти пергамские ночи. Клянусь вашей любимой Никой, я уже забыл, когда спал больше одного часа!

Эвдем прошел в комнату, не спеша, зажег светильник в углу. Понимающе кивнул.

—Я тоже не помню, когда последний раз высыпался по-человечески. Служба, Гней, служба! Вот и сейчас не меньше пяти агентов дожидаются в моей приемной. И каждого выслушай, каждому втолкуй новый приказ, а там, глядишь, новые подоспеют!

—Так гони их прочь! — посоветовал Пропорций. — Ведь ты, как я понимаю, уже давно не на службе у Аттала!

—Но и ты тоже выполнил свою миссию в Пергаме, отправив год назад оливковое масло в Рим! — чуть приметно усмехнулся Эвдем, бросая внимательный взгляд на побледневшегоПропорция.

—А я любуюсь Пергамом и его окрестностями! — тут же нашелся римлянин и для убедительности добавил: — Кстати, по твоему же совету!

—А я по твоей просьбе ищу для тебя доступ во дворец!— в свою очередь, напомнил пергамец. — Или тебе уже не нужна встреча с Атталом?

Луций мгновенно свесил с постели ноги и, не сводя с Эвдема умоляющих глаз, признался:

— Еще как нужна! Мне давно надоело пялить глаза на вашу гигантомахию на алтаре Зевса и покосившийся храм Афины. Я уже и верить боюсь в то, что когда-нибудь смогу назвать этих богов истинными именами, не боясь, что за это мне всадят нож в спину!

— Вот поэтому я и не сплю ночами, чтобы мы с тобой скорее назвали их Юпитером и Минервой. И не у вас в Риме, а здесь — в эллинском Пергаме, — жестко отрезал Эвдем и зачастил, глотая слова: — Каждый день, каждый час мне доносят, что в Пергаме зреет небывалый бунт. Кроме рабов и черни в него уже вовлечено купечество, ремесленники, наемники! Я знаю все, кроме одного: кто его готовит... Каждую ночь я пытаю выданных мне бунтарей, и мне все чаще кажет­ся, что это не люди, а бесчувственные статуи! Под этой самой комнатой, в своих подвалах, я жгу их огнем, режу на куски, бросаю на битое стекло, замуровываю заживо, а они только хохочут мне в лицо и клянутся Гелиосом, что мы с тобой, Гней, будем повешены первыми! И отказываются, отказываются выдавать главных заговорщиков! Но я все равно дознаюсь, куда ведут нити бунта, в каком доме Пергама они сходятся воедино. И тогда поспешу к царю, и, клянусь, в тот же день ты будешь принят им!

— Ты обещаешь мне это уже целый год! — простонал Луций.— А я до сих пор ни на шаг не приблизился к царскому дворцу!

— Но, Гней, сейчас это стало совсем невозможным, — напомнил Эвдем. — После предательства Зимрида, Аттал перестал принимать у себя не только нас, пергамцев, но и вас! Исключением являются только трое: послы дружественных Пергаму Афин и Каппадокии и ваш Сервилий Приск, которо­го Аттал принимает только из страха перед Римом!

— Все это мне хорошо известно! — с досадой перебил хозяина Луций.— Виделся и с эллином, и с послом Ариарата — эти подлецы так дорожат честью, которую оказывает им царь, что даже не стали слушать меня!

— А Сервилий Приск?

— Сервилий... Его не купишь ни золотом, ни должно­стями, мы это в Риме хорошо знаем. Вместе с Квинтом Пропорцией, моим бра...— Луцкй осекся и испуганно покосился на Эвдема, не услышал ли? Хозяин поправлял фитиль в светильнике, и он успокоено продолжил: — Вместе с одним центурионом он отбил у пиратов одну из триер с захвачен­ными в Коринфе сокровищами и не присвоил себе ни одной статуи, ни одного золотого блюда! Единственное, за кого он мог бы еще похлопотать, по его словам, для кого мог бы сделать многое на свете, так это для Квинта... того центуриона,— снова поправился Луций, досадуя на себя за оплошность.

Эвдем, по-прежнему делая вид, что ничего не замечает, словно невзначай, спросил:

—А тебе знаком этот центурион?

—Еще бы! — воскликнул Пропорций, но, смутившись под пристальным взглядом Эвдема, сбивчиво добавил: — Знаком... Немного, совсем чуть-чуть...

—Так напиши ему!

—Я?

—Ну да.

—Квинту?!

— Конечно, если так зовут этого центуриона!

Луций покачал головой.

— Но это невозможно... Письмо могут перехватить! Я не знаю, где сейчас Квинт — в Риме или в Афинах... И потом... Нет, это невозможно!

— Подумай! — мягко сказал Эвдем, направляясь к двери и предусмотрительно оставляя светильник непогашенным.— Я дам тебе верного человека. Такого, что быстрей ветра доставит письмо и вернется с ответом! Может, хоть это ускорит то, ради чего ты в Пергаме!

Пропорций вздрогнул и уже собрался спросить, что хочет сказать этим Эвдем, но хозяин бесшумно прикрыл за собой дверь.

"Что же делать? Что? — принялся ходить по комнате Луций. Под ноги попалась оброненная на пол подушка, он зло пнул ее и снова тяжело опустился на постель. — Эвдем знает обо мне куда больше, чем я о нем. Но он не враг мне — иначе я давно оказался бы в одном из его подвалов! — Пропорций чутко прислушался, но снизу, из-под устланного персидскими ков­рами пола не доносилось ни единого звука, ни одного стона. — Да, он искренне хочет помочь мне, потому что заинтересован, чтобы Пергам стал римской провинцией, но не все ему здесь подвластно! Поэтому он и предложил мне написать письмо Квинту... А если это ловушка? Что, если он, чтобы выслужиться, покажет мое письмо Атталу?! Тогда я даже помолиться не успею перед смертью!"

Луций обхватил голову руками и откинулся на пуховые подушки.

"Нет,— тут же успокоил он себя. — Эвдем нуждается во мне. Конечно, он прочитает письмо. Но тем лучше, так я убью в одном лесу двух вепрей: и попрошу помощи у Квинта, и объясню все Эвдему без лишних слов. Риск? Конечно... Но что мне остается делать? Возвращаться с пустыми руками в Рим и идти под суд за прежние дела? Нет, играть, так играть! Играю на все, что у меня осталось!..".

Пропорций рывком соскочил с постели, подбежал к столу и пододвинул к себе тончайший лист дорогого пергамента. Обмакнул тростниковое перо в черные чернила, сделанные из пахучих орешков, и размашисто вывел:

«Пергам. Июньские календы в консульство

Муция Сцеволы и Кальпурния Пизона Фруги.

Гней Лициний Квинту Пропорцию, в Афины, квартал Мелите, второй дом от горшечной Анархия, по правой стороне. Или в Рим: дом у седьмого столба, считая от храма Кастора и Поллукса".

Здесь в Луции проснулась скаредность купца, и он стал писать мельчайшими буквами, экономя чужой пергамент. Или его преследовала рожденная страхом наивная мысль, что враги — попади это письмо в их руки — не разглядят того, что может погубить его. Во всяком случае, потея от напряжения, он вывел:

"Лициний Пропорцию привет.

Не торопись упрекать табулярия1 в ошибке и осыпать его проклятьями, как это умеешь только ты, дорогой Квинт. Я вполне полагаюсь на твой ум и проницательность и уверен в том, что поймешь по почерку, кто автор этого письма, и сделаешь все как надо. Письмо это я посылаю с верным человеком, которого дал мне,— Луций мгновение подумал и, хитро улыбнувшись, вновь крупно и размашисто написал, — самый преданный и нужный Риму человек, которого я встретил в Пергаме, и услуги которого, я уверен, еще не раз и не два оценит сенат. Итак, дорогой Квинт, как ты уже понял, я нахожусь в Пергаме, который наши соотечественники хотят видеть своей провинцией. Целый год я торчу здесь, а наша цель так и не достигнута. Вся беда в том, что никак не могу попасть на прием к царю Атталу. Единственный человек, кто может помочь в этом, — хорошо известный тебе посол Рима в Пергаме Сервилий Приск. Напомни ему о себе и попроси, чтобы он помог мне попасть во дворец...»

Через час Пропорций закончил писать письмо, свернул его и приложил к воску сердоликовую гемму. Полюбовавшись на четкое изображение приготовившейся к прыжку пантеры, вышел из комнаты. Он спустился по лестнице, миновав приемную Эвдема с сидящими в ней агентами — роскошно и бедно одетыми пергамцами, — и уверенно вошел в кабинет хозяина.

Бровь его недовольно переломилась — он заметил стоящего перед Эвдемом Демарха. Носильщик тоже увидел римлянина и невольно отступил на шаг.

— Написал? — приветливо спросил Луция Эвдем, не обращая внимания на Демарха. Взяв письмо, пробежал глазами по адресу. — Через час твое письмо уйдет в Афины,— пообещал он.— Ну, а если адресата там не окажется - в Рим!

Луций повернулся, собрался, было, уйти, но Эвдем придержал его за локоть.

—Останься! — предложил он.— Ты можешь услышать здесь немало интересного для себя. Например, о том, что организаторы заговора каждый день меняют место своих встреч, или послушать твоего старого знакомого Демарха. Целый год он следит за самым опасным домом в Пергаме, где живет некий купец Артемидор, и что же ты думаешь: уверяет меня, что там нет ничего опасного! Неужели за целый год заговорщики ни разу не выбрали для своих сборищ эту лавку?

—Дай его на полчаса мне и покажи, как пройти в твои подвалы — обещаю, он все тебе расскажет! — усмехнулся Луций, кивая на Демарха и с удивлением отмечая, что эти слова не произвели на пергамца ни малейшего впечатления.

—Этим от него ничего не добьешься! — покачал головой Эвдем.— Иное дело, что в моих руках — судьба всей его семьи...

— Господин! — задрожав всем телом, воскликнул Демарх.— Ты же обещал...

— И ты обещал помочь мне! — оборвал пергамца Эвдем.— Больше того, поклялся самой страшной клятвой выдать мне опасных людей, что бывают в этом доме: беглых рабов, купцов, чьи речи насторожат тебя, а еще лучше — самого Аристоника, если он вдруг поведет себя подозрительно!

— Как? — удивился Луций, вспоминая свой разговор с претором. - Он видит Аристоника?

— В том-то все дело! — воскликнул Эвдем.— Полностью положившись на этого Демарха, я доверил ему самый важный для меня дом, а он платит мне за свое спасение черной неблагодарностью. Я человек справедливый и мягкий, может быть, и прощу его. Но боги — боги, которыми ты, Демарх, клялся год назад, — они ведь не простят. Они обрушат самую страшную кару, болезни, беды, несчастья на твоих детей и жену. Этого ты хочешь?

— Что ты, господин, что ты! — с трудом владея собой, вскричал Демарх.

— Значит, ты помнишь свою клятву?

— Конечно, господин...

— И выполнишь ее?

- Да...

— Тогда вот что. Мне стало известно, что в лавке Артемидора сегодня или завтра должны собраться преступники. Даю тебе два дня сроку на то, чтобы ты сообщил мне о подозрительных людях в этом доме!

— Слушаюсь, господин... - чуть слышно пролепетал Демарх, направляясь к выходу.

— Постой! — остановил его Луций. — Подожди меня в коридоре.

— Слушаюсь, господин...

— Впрочем, нет! — поправился римлянин, понимая, что весь его разговор с агентом все равно через несколько минут будет известен хозяину. — Подожди здесь.

Он быстро вышел из коридора, миновал приемную, взошел по лестнице и, порывшись в сундуке, вернулся с кошелем золотых монет.

— Возьми,— протянул он деньги Демарху и, когда тот изумленно поднял длинные ресницы на римлянина, строго сказал: — Это деньги великого Рима. Дай их рабам, которые бывают в доме Артемидора, пусть они убьют этого Аристоника!

Эвдем метнул из-под бровей удивленный взгляд на нового, незнакомого ему Пропорция. После того как тот выдержал его, не отвернулся, не отвел глаз, подошел к Демарху и сам заложил тяжелый мешочек за пояс римлянину.

— Ты понял, что сказал тебе этот господин?— сурово спросил он.

-Да.

— Мне повторить его приказ?

— Не надо...

— Так чего ты тогда стоишь?

— Иду, господин...— прошептал Демарх и, поддерживая пояс руками, попятился из кабинета.

Эвдем вопросительно взглянул на Луция. Тот выдержал его взгляд, деланно зевнул, пожелал хозяину покойной ночи и затворил за собой дверь.

Выйдя из приемной, Луций нарочито громко скрипя ступеньками, сделал несколько шагов наверх, потом с кошачьей ловкостью спустился и спрятался за групповой статуей боро­датых сатиров. Стараясь не дышать, он стоял, дожидаясь своего часа...

... Эвдем тем временем взял со столика письмо, подержал его, точно взвешивая, на руке. Потом достал из ящичка остро отточенный нож, приблизил его подрагивающими пальцами к восковой печати и отдернул руку, услышав в приемной шорох.

Несколькими быстрыми шагами он пересек кабинет, рывком распахнул дверь и крикнул испуганно замершим в почтительных поклонах агентам:

— Все свободны. Явитесь ко мне завтра с рассветом.

Вернувшись к столику, он уверенным движением отделил печать с изображением пантеры от письма, нетерпеливо развернул пергамент и впился глазами в написанные по латыни строки.

Прошло пять минут, десять, двадцать...

«Достаточно, и для того, чтобы прочесть письмо, и для того, чтобы принять решение»,— подумал Луций.

Он вышел из-за статуи и взялся за ручку двери приемной. На лавках не было ни одного агента.

«Значит, я важнее для Эвдема, чем все его заговоры!» — с удовлетворением подумал он и распахнул дверь.

Эвдем, занятый своими мыслями, не сразу услышал, что кто-то вошел в кабинет. Заметив, как рванулись языки пламени на светильнике, недовольно бросил:

—Ты что ли, Протасий?

—Нет, я! — спокойно ответил Пропорций.

Эвдем вздрогнул, увидев на пороге римлянина, положил ладонь на раскрытое письмо, но, поняв, что уже выдал себя, поднял на Луция побледневшее лицо.

- Ну, и что ты теперь скажешь? — невозмутимо спросил Луций. — Как мне быть дальше с вашим неприступным царем?

Эвдем, подумав, спокойно ответил:

— Будем думать, Гней, или — как там тебя — Пропор­ций? — Луций кивнул. — Да, будем думать, как заставить Аттала завещать Пергам Риму. И надеяться либо на то, что мне все же удастся раскрыть заговор, либо на помощь твоего брата.

Эвдем нагрел над пламенем светильника отрезанную печать, ловко приклеил ее к письму и деловым тоном добавил:

— А теперь пора вызывать самого верного моего табулярия и Протасия.

— Протасия-то зачем? — не понял Луций, морщась от резкого звона колокольчика в руках Эвдема.

— А затем,— заслышав торопливые шаги в коридоре, вполголоса объяснил пергамец,— чтобы он передал мой приказ во все имения срочно ковать вместо серпов с мотыгами - мечи и наконечники для копий и стрел. Думаю, что совсем скоро они будут в очень большой цене!

2. Срочный заказ

Кузница, рисовавшаяся в воображении подходившего к ней Эвбулида мрачными красками, на деле превзошла самые дурные его ожидания.

С первого же взгляда на темный, приземистый сарай, из открытой двери которого пахнуло в лицо нестерпимым жаром, на рвущееся из горна пламя и раскаленную полоску металла на наковальне она показалась греку похожей на подземное Царство Аида.

Эвбулид на мгновение замешкался. Надсмотрщик отчаянно заругался и, втолкнув раба в кузницу, торопливо выскочил на свежий воздух, захлопнув за собой дверь.

Сосий оторвав взгляд от наковальни, рассеянно кивнул Эвбулиду. Затем недовольно пок­рутил головой и, бросив тускнеющую на глазах полоску будущего серпа в сосуд с водой, глухим голосом пожаловался:

— Опять перегрел... Совсем никуда стал — руки дрожат, глаза почти ничего не видят. Это хорошо, что ты пришел...

— Как же — пришел... Привели! — усмехнулся Эвбулид.

— А мне все едино. Я со вчерашнего дня без помощника!

— А где он? — из вежливости поинтересовался грек, сбрасывая с себя всю одежду и оставаясь в одной набедренной повязке.

-— Где-где...— проворчал Сосий, мучительно кашляя в кулак.— Там, где все прежние. Где скоро и мы с тобой скоро будем. Придут два могильщика — и никто никогда и нигде не вспомнит о несчастной судьбе кузнеца Сосия.

— Сосистрата, — поправил Эвбулид, с жалостью глядя на вольноотпущенника.

Тот лишь махнул рукой, равнодушно заметив:

— Мне теперь все едино! Ну, что стоишь? Бери клещи. Я сейчас...

Эвбулид покорно прошел к наковальне. Пока Сосий откашливался, снова огляделся вокруг.

Первое его впечатление вскоре сменилось уверенностью, что он действительно попал в то место, откуда ни одному живому существу нет больше возврата на землю.

Сполохи огня из горна, блуждавшие по закопченным стенам, казались бесплотными тенями умерших. Пламя хрипело, подражая рычанию страшного пса Кербера. Долетавшие до сосуда искры шипели, словно змеи на шее этого трехголового охранника подземного царства. Да и сам Сосий, почерневший, высохший за последние месяцы, казался похожим на старого сурового Харона, изображения которого Эвбулид часто встречал на вазах работы старых мастеров.

— Что стоишь? — справившись с приступом кашля, снова набросился он на грека.— Не видишь — пламя в горне слабеет!

— И что я должен делать? — растерялся Эвбулид.

— Раздувай меха, пока оно снова не загудит!

Пытаясь прикрыть локтем лицо от нестерпимого жара, грек неумело качнул воздух раз, другой, третий...

— Да не отворачивайся! И двумя, двумя руками качай!— прикрикнул Сосий. - Иначе я и десятка серпов до вечера не успею сделать!

Пламя опаляло лицо, трещали брови и волосы, сушило горло, нагрелись даже наручники. Задыхаясь, Эвбулид раздувал мехами огонь, и как только в горне что-то весело запело, рванулся к двери, за которой был спасительный свежий воздух.

Дверь не поддавалась. Он стал колотить в нее кулаками и, когда понял, что снаружи его не слышат, безвольно опустил руку. Затравленно оглянулся на кузнеца.

— Когда же она откроется?

- Вечером, — берясь за молот, коротко бросил Сосий.

— Что?!

— И то, если мы успеем сделать все, что нам положено за день.

— А что же нам положено?

— Десять мотыг, десять серпов, сегодня еще новый засов для эргастула. С замком...

— А... — помедлил Эвбулид.— Если не успеем до вечера?

— Конечно, не успеем,— бесцветным голосом отозвался Сосий. — Я и без замка-то в последнее время не всегда успевал. А тут на него часа три потрачу, не меньше. Еще засов... Филагр приказал сделать его таким, чтобы сам Геракл, попади он в эргастул, не сумел справиться с ним. Так что, по всему выходит, будем сидеть сегодня до утра...

— До утра? — вскричал ошеломленный Эвбулид. — В такой духоте?..

— А утром — новый заказ, — не слушая его, продолжал Сосий.— Не успеем — еще и ночь просидим здесь. Бывает, я неделями не выхожу отсюда.

— Зачем же они нас воздуха лишают? — едва не плача от отчаяния, простонал Эвбулид.— Оставили бы открытой дверь — я ведь закован...

— Ах, да! — неожиданно вспомнил Сосий. — Совсем забыл... Ну-ка, подойди ко мне!

Кряхтя, он опустился на колени перед Эвбулидом, приставил зубило к кольцам на оковах и несколькими сильными Ударами сбил с его ног кандалы. Поднявшись, повторил то же самое с наручниками.

- Добротная работа! — оглядев цепи, похвалил он и вздохнул: — Теперь такую и не осилю... А ты говоришь, зачем они закрывают нас. Да потому что из всех рабов только у нас такое право — ходить без оков. У нас, у надсмотрщиков, да еще у Филагра. И у тех, кто лежит уже на свалке за имением,— он со вздохом посмотрел куда-то за закрытую дверь.

Эвбулид потер мокрые от пота запястья, непривычно легкие без наручников, давно уже ставших неотъемлемой частью его тела — как ногти, борода или нависшие над губой усы, о которых не вспомни, так и не мешают. Потопал ногами, удивляясь тому, что не слышно звона цепей. И, не дожидаясь команды кузнеца, неумело взялся за клещи:

- Показывай, что нужно делать! Может, еще успеем до вечера сделать все, что нам велено...

— Как же — успеем... — недобро усмехнулся кузнец, кивая на дверь, за которой послышался скрип открываемого засова. — Легки на помине, уже пожаловали. Не иначе как еще что-то понадобилось!

— А может, заберут то, что ты успел сделать, и скажут — хватит на сегодня? — с надеждой спросил Эвбулид.

— Им - хватит? — удивился Сосий.— Да этого Филагра хоть завали серпами и мотыгами - все ему мало будет...

Дверь рывком распахнулась, обдав лицо Эвбулида свежим воздухом. В кузницу вошел Филагр.

— Жив еще? — процедил он сквозь зубы Эвбулиду и направился прямо к Сосию: - Вот что, старик. Кончай делать старый заказ. Немедленно принимайся за новый!

— Замок? — понимающе кивнул кузнец.

— Какой замок!— воскликнул Филагр и, обдавая Сосия винным перегаром, со значением объяснил: — Господин приказал начать ковку мечей и наконечников копий. Справишься?

— Отчего же не справиться, работа привычнаяе! — пожал плечами кузнец. — Сколько надо сделать?

— Много! Очень много! — ответил Филагр. — Иначе и мне, и тебе... — Он красноречиво провел ребром ладони по горлу и коротко бросил: — За три дня сделаешь два десятка мечей...

— Слушаюсь, господин,— поклонился Сосий.

— А наконечников...— управляющий на минуту задумался, шевеля губами, — пожалуй, не меньше пяти...

— Десятков?

— Сотен!

— Но это невозможно, — удивленно взглянул на Филагра Сосий. — В молодости, когда я копил деньги, чтобы выкупиться на свободу, и то я не сделал бы столько за три дня!

- А теперь сделаешь!— жестко отрезал управляющий.— Иначе… — Он снова провел ребром ладони по горлу и, не глядя на Эвбулида, вышел из кузницы.

— Вот и все, Афиней! — вздохнул Сосий, роясь в заготовках металла.— Молись подземным богам, потому что небесным ни мне, ни тебе больше не помолиться...

— Почему?— холодея, спросил Эвбулид.

— А потому, что этот заказ Филагра нам не выполнить и за месяц. А через месяц ни тебя, ни меня уже не будет в живых... Хоть мне холодно теперь даже у горна, но и я должен хоть немного дышать свежим воздухом. А ты — и подавно.

Но Сосий ошибался, говоря, что заказ им не выполнить и за месяц.

К вечеру Филагр, напуганный переданной через Протасия угрозой Эвдема сместить всех управляющих, которые вовре­мя не справятся с заказом, снова зашел ка кузницу. Он деловито перебрал еще теплые мечи, пересчитал тяжелые наконечники копий и с яростью закричал на Сосия:

- И это всё, мерзавец?

- Да, господин,— опустил голову кузнец. — Я ведь предупреждал, что мне и раньше не под силу было такое. А уж теперь, когда глаза закрываются сами собой…

- Замолчи! — замахнулся на него Филагр. — Я тебе усну! Эй, Кар!

В кузницу вошел бородатый надсмотрщик. Управляющий протянул ему первый попавшийся под руку меч, выкованный Сосием.

— Следи за этим лентяем, не давай ему спать! А если он начнет дремать, коли его вот так! — Он кольнул Кара под ребро и перешел к Сосию: — Так! Так! А если этот вздумает спать,— кивнул он в сторону Эвбулида, — то, пока не проснулся, руби ему голову!

Филагр ушел.

Надсмотрщик, вместо того чтобы выполнять наказ управляющего, погрозил мечом кузнецу, потом — кулаком — Эвбулиду. Разморившись в духоте, сел у двери, вытянул ноги

и через минуту громко захрапел.

Проснувшись под утро, он заглянул в корзину, в которой почти не прибавилось наконечников, схватился за голову и, подбежав к Сосию, принялся колоть старика до крови, чтобы Филагр не смог упрекнуть его за плохую работу.

Напрасно кузнец объяснял, что не виноват, и просил пощадить его.

Кар был неумолим.

—Господин! — закричал он, едва только Филагр на рассвете открыл дверь кузницы. — По твоему приказу я колол Сосия всю ночь, но, видят боги, свет не знал большего лентяя! Взгляни на его спину и плечи и убедись в том, что каждое мое слово — правда!

—Значит, ты не можешь не спать? — заглянув в полупустые корзины, бросил бешеный взгляд на Сосия управляющий.

—Не могу, господин,— покорно ответил тот, познав за долгое время рабства всю бессмысленность жаловаться управляющему на надсмотрщика.

—Что же мне с тобой делать? — задумался Филагр.

—Не знаю, господин. Я, как могу, борюсь со сном. Но веки сильнее меня. Они закрываются сами собой, и я словно проваливаюсь куда-то, бью молотом мимо заготовок, порчу их...

—Значит, это веки во всем виноваты? — уточнил Филагр.

—Да, господин...

- Ну, тогда их сейчас у тебя вообще не будет!

—Что ты хочешь этим сказать? — в испуге попятился кузнец.

—А вот что! Кар, держи нож!

Управляющий протянул карийцу остро заточенный кинжал с рукояткой в виде обвивающей зайца змеи и приказал:

—Отрежь ему веки!

—Как? — замешкался надсмотрщик.

—До бровей!

Кар с готовностью кивнул и тяжелыми шагами приблизился к кузнецу.

— Господин, прошу тебя… умоляю, пощади, сжалься! — повалился на колени Сосий.— Мне осталось жить какой-нибудь месяц! Я и так уже все потерял в этой жизни... Не лишай же меня еще и света! Лучше убей сразу... Как я без век буду лежать в земле? Песок и глина засыплют мне открытые глаза, и я не смогу увидеть даже Харона! Смилуйся, господин!..

Надсмотрщик, которого слегка смутили мольбы кузнеца, вопросительно посмотрел на управляющего. Но тот был неумолим.

— Режь! — коротко бросил он.

Кар склонился над Сосием. Страшный крик огласил кузницу, резанув Эвбулида по самому сердцу.

— А ты что стоишь, Афиней? — вывел из оцепенения Эвбулида резкий окрик Филагра.— Промой Сосию раны и засыпь золой! И через полчаса за работу! Учти, если уснешь и ты — Кар проделает с тобой то же самое.

Филагр ушел, не обращая больше внимания на рабов.

Эвбулид склонился над стонущим стариком, не без труда развел ему руки, которыми тот закрывал свое лицо, и, содрогаясь от жалости, стал хлопотать над ним.

Через полчаса Сосий, лицо которого страшно изменилось, а выпученные глаза неотрывно смотрели перед собой, снова взялся за молот.

— Я всегда знал, что ослепну, и перед смертью ничего не буду видеть, — пожаловался он. — Но никогда не думал, что это будет так ужасно! Глупец, разве может раб строить какие-то планы?!

— Но ведь ты же видишь! — возразил Эвбулид, стараясь успокоить старика.

— Пока - да! — простонал Сосий.— Но через несколько часов жар высушит мне глаза — и тогда уже все... навсегда.

Эвбулид порывисто схватил за руку кузнеца и зашептал, кося глаза на зевающего Кара:

— Давай убьем этого палача и сбежим! Освободим из эргастула Лада, отправимся в Пергам. Там мы найдем моего знакомого купца, он даст денег, и мы наймем для тебя лекаря...

— Эх, Афиней! — высвобождая руку, вздохнул кузнец. — Я раб! И слишком долго был рабом, чтобы смог поверить в удачный исход побега.

— Как знаешь...— пробормотал Эвбулид, с ужасом думая о том, что еще два-три года — и он сам станет таким же смирившимся со своей долей рабом. Если, конечно, еще выберется живым из этой проклятой кузницы.

«Надо бежать!..— решил он. — Бежать, пока не поздно, пока окончательно не превратился из человека в тупое, покорное животное! Прихватить зубило, молот, вызволить Лада, сбить с него оковы и бежать, бежать... Но сначала надо убить Кара».

Эвбулид потянулся к корзине. Косясь на дремлющего надсмотрщика, достал острый наконечник копья. Но Кар спутал все его планы. Увидев, что работа у Сосия пошла, он решил, что его присутствие здесь необязательно, и вышел из кузницы, закрыв за собой дверь. Там он, с наслаждением вдыхая свежий воздух, затянул бесконечную, унылую песню.

Эвбулид со злостью швырнул в корзину наконечник.

Ворвавшийся под вечер Филагр похвалил кузнеца, велел надсмотрщику сходить на кухню и принести ужин посытнее.

Кар, прихватив с собой Эвбулида, охотно отправился выполнять приказание. Выйдя из кузницы, грек вдохнул полную грудь вечерней прохлады и почувствовал, как слабеют его ноги, кружится голова.

На кухне изголодавшийся Кар жадно набросился на еду, которую протянула ему новая ключница, чем-то неуловимо похожая на прежнюю.

Пока надсмотрщик, чавкая, давился ячменной кашей с мясом, Эвбулид вышел в коридор, прошел к пифосу, зачерпнул воды, чтобы напиться, и поперхнулся, услышав за дверью голос Филагра.

—Ты убил сегодня прекрасную лань! — втолковывал кому-то управляющий.— Но разве это достойная добыча для юноши, в жилах которого бурлит настоящая кровь!

—На что это ты намекаешь? — воскликнул юношеский голос, и Эвбулид вздрогнул, узнав голос Публия.

—Я намекаю?! Да я просто плачу, что ты ломаешь ноги в горах и часами выслеживаешь добычу, когда нежная, кроткая лань через полчаса по моему приказу будет мыть свое розовое тело в баньке всего в нескольких шагах от тебя!

—Как! Ты нашел мне новую рабыню и до сих пор молчал?! Кто же она?

—Наша римлянка!

При этих словах, Эвбулид, машинально отложил ковш и прислушался.

— Римлянка?— протянул недовольно Публий.— Конечно, я бы с удовольствием побыл с ней, но ведь ты знаешь, что мой отец...

— Знаю! — перебил юношу Филагр. — Но можешь не беспокоиться. Я давно заметил, что ты неравнодушен к ней, и потому кое-что придумал. Сколько друзей ты сегодня привел с охоты?

— Шестерых.

— Вот, идите к ней все вместе! Идите, идите! — подхватил управляющий, — И, клянусь Зевсом, ничего не бойтесь: Эвдем приезжает только завтра, а за ваши сегодняшние проказы перед ним ответят другие!

— Филагр! Ты настоящий друг! — радостно вскричал Публий.

- Конечно,— охотно согласился управляющий.— А чтобы ты не сомневался в этом, я попрошу Протасия для следующего развлечения подыскать тебе... египтянку!

— Эллинка, финикиянка, сирийка, теперь римлянка, а потом — рабыня из Египта, - довольным голосом перечислил сын Эвдема. — Клянусь Эросом, Филагр, у тебя на каникулах я лучше изучаю географию, чем в своей пергамской школе!

Смех и голоса удалились в дальние комнаты и стихли.

"Негодяи! Что задумали?! — очнулся Эвбулид, бросаясь по коридору. — Нужно не дать им сделать свое грязное дело! Надо скорее предупредить Домицию!"

Он схватился за ручку двери, но за спиной раздался грозный окрик вышедшего из кухни Кара:

— Эй, ты!

Не отвечая, Эвбулид распахнул дверь, но выскочить не успел. Надсмотрщик в два прыжка догнал его и дернул за руку:

— А ну, стой!

Эвбулид, пытаясь высвободиться, умоляюще посмотрел на Кара.

— Пусти! Мне надо...

— В господские комнаты? Жалкому рабу?! - возмутился Кар.

Откуда-то из дальних комнат донесся смех Публия, возбужденные голоса его дружков.

Эвбулид оттолкнул надсмотрщика и рванулся вперед.

- Что-о, бунтовать?!

Взревев, Кар рывком развернул грека к себе и почти без замаха ударил тяжелым кулаком в лицо. Потом схватил обеими руками за складки хитона на груди и с силой хватил затылком о стену.

Эвбулид медленно сполз на пол.

Кар приподнял его, снова замахнулся, но, увидев, что раб оглушен и не делает больше попыток вырваться, удовлетворенно пробормотал:

— Вот так-то оно будет лучше! П-шел в свою кузницу!

Вложив Эвбулиду в руки, поданные ключницей миску и кувшин с вином, надсмотрщик повел его, толкая в спину.

Шатаясь, Эвбулид прошел мимо эргастула, где сидел Лад. Лишь перед дверью кузницы, пока надсмотрщик, отчаянно ругаясь, пытался в темноте справиться с засовом, Эвбулид начал понемногу приходить в себя. Он уже собрался с силами, чтобы ударить Кара по голове кувшином, но дверь распахнулась, и тот втолкнул его в дохнувшее раскаленным воздухом помещение,

3. Кинжал Филагра

Эвбулид захватывал клещами из горна бесформенные куски пышущего огнем металла и клал один за другим на наковальню. Почти не глядя, как все они под быстрыми и точными ударами молота Сосия превращаются то в мечи, то в ножи, то в наконечники стрел и копий, он с ужасом представлял, как в эти самые мгновения врывается в баню, где моется Домиция, Публий с друзьями, как все они тянут к ней свои похотливые руки…

Сосий, казалось, решил превзойти самого себя. Он словно не ведал усталости. Не прикоснувшись ни к еде, ни к вину, он только прикрикивал на своего помощника.

Эвбулид сначала с досадой, потом с возрастающим удивлением и, наконец, с изумлением узнавал на наковальне македонскую махайру, длинный сарматский меч, короткий гладиус римского легионера, узорчатый наконечник копья, нож с диковинной рукояткой в виде пальмового дерева, крепкие наручники, пластины для доспехов и даже ножницы для стрижки овец.

— Ты что, Сосий? — увидев ножницы, окрикнул кузнеца Эвбулид. — Филагр же велел делать оружие!..

— Молчи! — торопясь, принялся обрабатывать новую заготовку кузнец, и взору грека предстала удивительной красоты и легкости фибула, изображающая оленя, гордо поднявшего свои рога.

— Возьми... — Сосий охладил ее в кувшине с водой и протянул напарнику. — Как знать, может, тебе повезет больше, чем мне, и ты еще скрепишь ею гиматий, который может носить свободнорожденный человек.

И только тут, принимая фибулу, Эвбулид понял, что Сосий так прощается с жизнью, заново переживая самые счастливые мгновения, когда в нем жила надежда на свободу.

Вскоре удары молота стали не такими сильными и точными, несколько раз кузнец бил мимо.

Эвбулид старался вовремя подставить клещи под новый удар.

Наконец, настала минута, когда Сосий, обрабатывая очередной наконечник копья, так и не смог ни разу попасть по нему.

— Что с тобой? — окликнул его Эвбулид и участливо спросил: — Может, выпьешь вина? Отдохни...

— Нет!— воскликнул Сосий, поднимая молот и вновь ударяя мимо клещей, в которых была зажата заготовка.

Услышав пустой звук металла по наковальне, он опустился на пол и вздохнул:

— Да, Эвбулид. Видать, я, и правда, свое отработал...

Он повернул лицо к греку, и тот, вздрогнув, едва не закричал от сострадания и ужаса: на месте глаз Сосия были истресканные красные пятна. Печной жар за несколько часов высушил глаза, лишенные век.

— Помоги мне подняться,— тихим голосом попросил кузнец.

Эвбулид осторожно взял его под руки и повел мимо наковальни, к корзинам, заполненным оружием, которые он перетащил к выходу.

— Не надо к двери, — попросил Сосий.— Там холодно. Я замерзаю… Посади лучше у горна... Еще ближе! Вот так, хорошо... Дай мне пить…

Эвбулид протянул ему кувшин с вином. Кузнец наощупь принял его, долго пил и, наконец, сказал:

— Подними меня. Проведи к наковальне!

— Но ты же... — замялся Эвбулид.

— Веди! — повысил голос Сосий. В его тоне было столько настойчивости, что грек не стал спорить.

— Дай мне клещи! — приказал он.

Эвбулид покорно протянул кузнецу клещи, помог удобнее взять их в руки.

— Теперь бери молот! — продолжал командовать Сосий и, когда Эвбулид поднял с пола тяжелый молот, приказал: — Бей!

— Я?— удивился Эвбулид,

— Бей! — повторил кузнец. — Я буду учить тебя. И научу тому, что умел сам. Если успею...

Эвбулид пожал плечами и с силой стал ударять молотом по бруску металла.

— Не так! — поморщился, прислушиваясь к звуку, кузнец. — Начинай с одного края и полегоньку... Вот так… Так!

Через полчаса перед Эвбулидом, точно следовавшим подсказкам Сосия, лежал наконечник копья. Слегка искривленный, с неровными краями, но все же наконечник, первая вещь, сделанная его руками!

- Смотри-ка! — удивленно сказал он, обращаясь к присевшему перед наковальней Сосию.— Получилось! Может, еще попробуем?

Кузнец не отозвался.

— Эй!— заподозрив неладное, окликнул Эвбулид, подскочил к Сосию, тронул его за плечо и, когда тот упал, выпустив из рук клещи, понял, что кузнец мертв.

— Эй, Кар! — закричал он, бросаясь к двери и колотя в нее кулаками. — Открой! Сосий умер!

Надсмотрщика на месте не оказалось. Заявился он только под утро; хмуро выслушал Эвбулида и вышел, не забыв запе­реть за собой дверь.

Через несколько минут в кузнице появились недовольные могильщики...

— Возись теперь с этим кузнецом! — проворчал коренастый, подцепляя мертвое тело Сосия длинным крюком.

— Аккуратнее! — закричал на него Эвбулид.

Какая ему теперь разница? — помогая напарнику, усмехнулся долговязый раб. — А вот нам надо спешить!

— Да! — похвастался Эвбулиду коренастый.— Господин управляющий за нашу верную службу сделал нам прекрасный подарок! Он разрешил нам сделать все, что мы только пожелаем, с римлянкой в баньке, а потом и ее отнести на свалку!

— Что? Домицию? А ну, стойте, негодяи! — бросился к двери Эвбулид, но перед ним неожиданно вырос Кар.

— Опять буянить? — погрозил он своим тяжелым кулаком.

— Выпусти меня... — без всякой надежды вырваться наружу попросил Эвбулид.

— Чего захотел! — ухмыльнулся надсмотрщик.— Ответь лучше, что я теперь Филагру скажу? Проклятый Сосий! Не мог протянуть еще пару дней! Пусть бы хоть такие кривые наконечники, как этот, да делал!

— Это я его сделал... — глухо проронил Эвбулид.

— Ты? — не поверил Кар.

— Я, — хмуро подтвердил грек. — Сосий научил.

— А еще можешь?

— Наверное… да…. могу!

— Так начинай! — приказал Кар.

Эвбулид в отчаянии посмотрел на дверь — могильщики уже скрылись за деревьями сада и проходили, уже мимо эргастула, от которого до баньки считанные шаги. И Лад ничего не знает, ни о чем не догадывается...

«Лад!— вдруг промелькнула спасительная мысль.— Вот кто может спасти Домицию от этих могильщиков!»

— Хорошо, я попробую!— быстро сказал он.— Только мне нужен крепкий, толковый, помощник.

— Я приведу тебе хоть троих!— пообещал Кар, делая шаг к двери.

— Не нужно троих! — остановил его Эвбулид.— Приведи вместо них одного — того, что сидит в эргастуле!

— Скифа?!

— Да, он отлично разбирается в этом деле, а с другими я работать не буду. Хоть убей.

— А что скажет Филагр? — задумался надсмотрщик.— Он ведь приговорил этого скифа к смерти!

— Если я не буду ковать оружие, поверь, следующим он приговорит тебя... — пообещал Эвбулид.

— Это верно,— сразу поскучнел Кар.— Что же делать?.. Филагр сейчас докладывает о порядке в имении Эвдему, и я не могу без вызова войти к господину... А вдруг он спросит, как идут дела на кузнице?

— Конечно же, спросит! — подтвердил грек.

— Ладно, я приведу тебе скифа! — сдался Кар.— Думаю, Филагр не станет ругать меня за то, что работа в кузнице не остановилась...

Вскоре дверь вновь открылась, и Эвбулид увидел Лада.

- О, как у тебя тут хорошо! — воскликнул тот, поднося ладони к огню. — А я, понимаешь, намерзся в этом эргастуле ночью... Что стряслось?— наконец заметил он выражение крайней озабоченности на лице грека.

—Домиция, Лад, беда...— выдохнул Эвбулид, едва только дверь захлопнулась за Каром.— Вчера Публий с дружками по наущению Филагра надругались над ней...

—Проклятье! — вскричал Лад.

—... а теперь двое могильщиков отправились в баньку, чтобы продолжить их мерзкое дело и убить ее...

—Скорее туда! — вне себя от ярости закричал сколот.

—Постой! — Эвбулид схватил молот и несколькими ударами расковал Лада.

—Вот, зазвенел молот! — послышался довольный голос надсмотрщика, он открыл дверь, чтобы похвалить Эвбулида, и тут же, не успев крикнуть, свалился под ноги Ладу.

—Бежим! — крикнул сколот, и Эвбулид, бросая молот, кинулся за ним следом.

Промелькнули шарахнувшиеся в сторону и удивленно глядящие на них садовые рабы, остался позади эргастул...

Оставив далеко позади себя задыхающегося от быстрого бега Эвбулида, Лад ударом ноги распахнул дверь баньки и исчез за ней.

Мгновение — и два диких вопля слились в один и, захлебнувшись, смолкли.

Тут же со стороны дома послышался какой-то шум.

Эвбулид оглянулся и с ужасом увидел спускавшихся со ступенек хозяйского дома надсмотрщиков, Филагра и того самого человека в одежде персидского вельможи, который купил его на Хиосе.

Без сомнения, это был сам Эвдем.

Последним с крыльца спустился евнух Протасий.

— Лад! — предостерегающе крикнул Эвбулид, побежал по направлению к баньке, но не успел добежать до нее.

Ближайший надсмотрщик опередил его, заглянул в распахну­тую дверь и громко крикнул:

— Господин управляющий! Беда! Эта римлянка... Эту римлянку...

— Не уберегли? — расталкивая всех, сорвался с места Филагр. — Проворонили самую дорогую рабыню нашего господина! Жалкие лодыри! К столбу каждого! В плети! По сто... двести... тысяче ударов! Я же предупреждал, смотреть в оба за этими могильщиками, они давно положили глаз на Домицию, которую я оберегал пуще собственного глаза!

В голосе управляющего было столько неподдельного возмущения, что, не услышь Эвбулид раньше разговор за стеной дома, он ни секунды бы не сомневался в его искренности.

— Казню! Всех! До единого! — кричал на ходу Филагр и вдруг остановился, увидев Лада, выносящего из бани на руках прикрытую изорванным хитоном Домицию, — Как?! — ошеломленно воскликнул он.— Ты?!

— Я, — спокойно ответил Лад, хмуро оглядывая господ.

— Почему не в эргастуле? Что ты здесь делаешь?! И без оков...

Не отвечая, сколот прошел сквозь расступившуюся толпу, бережно опустил Домицию на землю под яблоней и аккуратно поправил на ней хитон.

Римлянка слабо застонала.

—Жива, — обрадовался Эвдем.

—Да, господин,— поклонился Лад.— А те два негодяя, что надругались над ней, уже в вашем аиде. Вели оттащить крючьями их мерзкие тела на свалку!

— Кто это? — повернулся к кусающему губы Филагру Эвдем.

— Скиф! — встрепенулся тот.— Из той партии, что ты купил на Хиосе, господин. Он сидел у меня в эргастуле.

— Припоминаю, — наморщил лоб Эвдем.— Не тот ли это раб, которого ты как-то просил назначить надсмотрщиком?

— Да, господин! Это самый покорный и преданный тебе раб из всех последних партий!— поклонился Филагр.

— За это ты и посадил его в эргастул? — удивился Эвдем и внимательно посмотрел на управляющего имением.— Ты стал очень странным, Филагр! Не слишком ли много в последнее время ты пьешь вина?

— О, господин!— побледнел управляющий.— Не больше, чем другие, самую малость!

— Смотри, как бы мне не пришлось подумать о твоей дальнейшей судьбе! Еще один твой проступок ...— покачал головой Эвдем и вдруг заметил, что ноги Лада свободны от оков. — Почему не закован? — быстро спросил он.

— Он работал со мной в кузнице, и я по приказу надсмотрщика расковал его! — сделал шаг вперед Эвбулид.

— Без оков и не сбежал! — вслух рассудил Эвдем и с интересом посмотрел на Лада. — Это действительно редкий раб. Я подумаю о его судьбе и о том, не назначить ли его надсмотрщиком!

Эвдем достал кошель и бросил под ноги сколоту золотую монету:

— А пока вот тебе за то, что спас эту рабыню и наказал виновных!

— Виновные, господин...— снова подался было вперед Эвбулид, но Лад, подняв монету, предостерегающе дернул его за хитон и, перехватив подозрительный взгляд Филагра, сделал вид, что заставляет своего друга ниже склониться перед Эвдемом.

— Хорошо, идите в кузницу! — разрешил Эвдем и склонился над Домицией, сокрушаясь, что во всем имении нет ни одного врача.

— ...Ты что? — набросился Эвбулид на Лада, когда они остались вдвоем на тропинке. - Надо было рассказать обо всем Эвдему! Ведь сегодня участь Домиции в этой же баньке разделит еще одна несчастная!

— Эвдем наказал бы только одного Филагра! А Публий? — покачал головой Лад.— Нет, Эвбулид, тут силой не возьмешь, тут надо действовать со скифской хитростью…

Весь день Лад проработал в подручных у Эвбулида, и после заката попросил Кара открыть дверь, сказав, что ему нужно срочно видеть самого Эвдема.

Прослышавший о том, что господин собирается назначить скифа надсмотрщиком, Кар беспрепятственно выпустил его из кузницы.

Сколот быстрыми шагами прошел по дорожке, подкрался к баньке и, увидев сквозь щели свет, бесшумно отворил дверь.

В одном углу низкого помещения сидел пьяный Филагр. Голова его безвольно свешивалась на грудь.

В другом углу, белея юным телом, лежала рабыня, над которой стоял Публий.

Глаза его округлились. Публий увидел сколота.

—Ты что? Кто?! — попятился он, но споткнулся о тело рабыни и растянулся на полу.

—Я — твоя смерть! — тихо ответил Лад и, выхватив из-за пояса бесчувственного Филагра кинжал с ручкой в виде змеи, обвившей зайца, замахнулся на онемевшего от страха Публия…

... Вернувшись в кузницу, сколот разбудил крепко спящего Эвбулида.

— Зачем ты ходил к Эвдему? — спросил, потягиваясь, грек.

— Свершить правосудие, — коротко ответил Лад.

Сон мигом слетел с Эвбулида.

— Я убил Филагра его же оружием, — видя недоумение друга, усмехнулся Лад и объяснил:— Я прирезал Публия кинжалом управляющего и вложил его в руку пьяного Филагра. Теперь Эвдем решит, что управляющий убил его сына из ревности к рабыне, и мерзавец сам кончит свою жизнь у столба! И поделом ему — не будет рыть яму другому!

— Значит_, бежим? — радостно вскочил Эвбулид.

—Да... Но сначала подождем, пока придет в себя Домиция.

—А если она проболеет слишком долго?

—Тогда, боюсь, нам снова придется искать твоего купца! Золотой на это дело у нас есть, попросим нового управляющего.

—Если только он согласится...

—Да кто же откажется получить в дар целый золотой! — усмехнулся Лад и вздрогнул от радостного крика Эвбулида:

—Вспомнил!

— Что?

— Имя моего купца! — пояснил Эвбулид. — Ну, не все имя, а его половину. Как только ты сказал о даре, я вспомнил, что он — подаренный!

— Подаренный? Кому? — удивился Лад.

— Афине, Гермесу, а может, Аполлону... — наморщил лоб Эвбулид и забормотал: — Афинодор...Аполлодор...Гермедор... Нет, только не Гермедор! Больше похоже на первые два...

— С них и начнем, — решил Лад. — А теперь давай спать!

— Но нас накажут завтра, если мы не сделаем эти проклятые наконечники!

— Завтра и без нас есть кого наказывать Эвдему! — широко улыбнулся Лад и, растянувшись на полу у двери, с чувством исполненного долга, через минуту громко захрапел.

Наутро в кузницу ворвался запыхавшийся Кар. Едва не налетев на Эвбулида, он робко тронул за плечо сколота и, когда тот открыл глаза, склонился перед ним в почтительном

поклоне:

— Господин...

- Это ты мне? — удивленно спросил Лад, приподнимаясь на локте.

— Да, господин, да! — угодливо закивал Кар. — Только что Эвдем назначил тебя управляющим усадьбой вместо казненного сегодня ночью негодяя Филагра, и срочно требует к себе!

— Ну вот, — неторопливо вставая, усмехнулся Лад ошеломленному Эвбулиду, — а ты сомневался, что новый управляющий не согласится выполнить нашу просьбу!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1.Снова в Пергам!

Оказавшись в главной комнате дома, Лад скользнул удивленными глазами по стенам, увешанным яркими коврами, бронзовым статуям и вазам в углах. Увидел стоящего у окна Эвдема и вполне искрение — в благодарность за скорое освобождение из рабства — склонил перед ним свою могучую шею.

— Я долго думал, Скиф, прежде, чем найти нового управляющего в этом имении, — барабаня пальцами по синему, в красных цветах ковру на стене, задумчиво произнес вельможа. — Должность эта почетна и желанна каждому рабу, но не каждый раб отвечает всем требованиям, необходимым для нее. Да, ты предан, старателен, как докладывал мне Филагр, — лицо его исказилось от ярости и душевной боли, — неплохо разбираешься в ведении сельского хозяйства. Ты на редкость силен, и перед твоей плетью будут дрожать даже самые наглые рабы. Но у тебя есть один недостаток. Ты — варвар!

Лад с тревогой вскинул свои большие, серые глаза на Эвдема. Тот перехватил его взгляд и успокаивающе заметил:

— Но это не так страшно по сравнению с коварством, лестью и пьянством моих управляющих - эллинов и пергамцев! К тому же, у тебя будет прекрасный друг и помощник - Протасий! — кивнул он на сидящего в дальнем углу евнуха, и тот, приветливо улыбаясь, часто закивал Ладу, буравя его хитрыми глазками. — Твое дело выжимать из рабов всё, как из винограда, не оставляя даже выжимок! А он будет помогать тебе в остальном. И еще — нам нужно изменить твое имя, Скиф. Мои гости в этом имении станут смеяться, узнав, что у меня в управляющих такой дремучий варвар. Скил! — оглядев Лада, решил Эвдем. — Так, кажется, звали вашего легендарного царя. Отныне ты будешь называться Скилом!

- Только при этом не забывай, что сам ты вовсе не царского рода! — хихикая, подсказал евнух чуть приметно сузившему глаза сколоту.

— Отныне ты будешь ходить без оков всюду, где только пожелаешь, питаться и жить — в этом доме, можешь жениться на подходящей рабыне — женатый раб вдвойне привязан к своему господину, — продолжал Эвдем, — А пойдут дети, так и втройне. С каждого хорошего урожая я буду давать тебе денег в твой пекулий. При хорошем поведении и воздержанности к вину лет через десять ты сможешь выкупиться и стать моим клиентом. А пока вот мое первое приказание: вчера ты спас от смерти Домицию... — Лад вздрогнул и невольно подался вперед,— Сегодня же я поручаю тебе заботу о ней. Положи ее в крытую повозку и отвези толковому лекарю в Пергам. Протасий покажет, где это, и даст денег на лечение. И — немедленно назад, пора выгонять рабов на жатву!

— Господин! — поклонился Лад, вспомнив об Эвбулиде. — Разреши мне взять с собой одного раба, чтобы он помог выносить из повозки Домицию.

— Хорошо, — кивнул Эвдем. — Возьми любого. Какие еще вопросы у моего управляющего Скила?

— Никаких, господин! — с несвойственной ему торопливостью ответил Лад, думая только об одном: что он наверняка видит Эвдема в последний раз.

— Ну что же, иди, — внимательно глядя на него, разрешил вельможа.

Когда Лад вышел, он негромко сказал Протасию:

— Не нравится мне его торопливость. Или он потерял голову от радости, или... Проследи за ним в дороге, — приказал он. — И дай горсть монет рабу, который поедет с ним, чтобы он доложил потом о каждом шаге этого Скила в Пергаме...

В сопровождении догнавшего его евнуха Лад пошел по коридорам господского дома.

Протасий обещал ему свою постоянную поддержку и заступничество перед господином взамен сущего пустяка — четырех пятых всего того, что будет давать ему после сбора урожаев Эвдем.

Сколот охотно кивал и думал о том, что лекарь, без сомнения, за золото Эвдема быстро поставит на ноги Домицию и они втроем сегодня же убегут из Пергама. Но главное, он сейчас увидит Домицию!

— Так, значит, договорились? — останавливаясь перед скромной дверью на первом этаже, спросил Протасий.

Сколот снова кивнул, и евнух, отворяя перед ним дверь, обрадовано воскликнул:

— Здесь эта римлянка! Забирай ее, а я пойду собираться в дорогу!

Лад, мгновение помедлив, шагнул в комнату, огляделся и увидел сидящую в углу римлянку.

— Домиция! — обрадовано воскликнул он, но рабыня даже не посмотрела в его сторону.

— Домиция,.. — обеспокоенно повторил сколот, подходя к ней. — Это же я — Лад!

Римлянка неохотно повернула голову и уперлась в Лада большими невидящими глазами.

— Скиф? — наконец, узнала она. — Зачем ты здесь?..

Лад с нежностью смотрел на сидящую в неудобной позе девушку, на ее тонкую шею, слабые руки, отвел глаза от покрытых ссадинами ног и, проглотив комок в горле, ободряюще сказал:

— Я пришел, чтобы отвезти тебя к лекарю, в Пергам! А потом, как только он вылечит тебя, мы убежим. Ты, я и Эвбулид!

— В твою далекую Скифию? — горько усмехнулась Домиция.

— Да! — воскликнул Лад и, спохватившись, с опаской покосился на дверь.

— Туда, где жены лишают себя жизни вслед за мужьями?

- Да...

Лад протянул руку Домиции, намереваясь подхватить на руки, но она отшатнулась и дикими глазами взглянула на сколота.

— Что с тобой, Домиция? — удивился Лад. — Это же я! Ты что, не узнаешь меня?!

Римлянка неожиданно успокоилась и откинулась назад, со стоном закрывая глаза.

Лад, затаив дыхание, следил за каждым ее движением.

—Лучше бы они убили меня! — наконец, со стоном сказала Домиция. — Зачем ты вырвал меня от них? Уйди. Я хочу умереть...

—Ты должна жить, Домиция! — меняясь в лице, выдавил сколот.

— Ради чего? Для кого?

- Ради меня! Я возьму тебя в жены и, как это принято среди людей моего племени, буду самым преданным мужем!

— Уходи! — глухо сказала Домиция. – Оставь меня. Навсегда.

— Но почему?! — воскликнул Лад, с трудом подавляя в себе желание протянуть руку к упавшей на ее лоб пряди.

Домиция не ответила.

— Неужели ты не поняла, что я не могу без тебя. Ты такая хрупкая. Я буду оберегать тебя до самой моей смерти. А когда умру — ты последуешь за мной. Ты ведь так сделаешь, Домиция?

— Нет... — прошептала римлянка.

— И ты не пойдешь со мной на войну, и не будешь рубиться с врагами на равных?..

— Нет!

— И не родишь от меня крепких воинов? — не отступал Лад.

— Нет! Никогда!! — иступлено закричала Домиция и тихо попросила: — Уходи, Скиф. И не смотри на меня так! Ты хороший, сильный, тебя любая девушка полюбит. А я... мое сердце любит другого.

— Того Афинея? — глухо уточнил сколот, и глаза его злобно блеснули.

-Да...

— Этого Феми- стокла? — с трудом выговорил греческое имя Лад.

- Да! — сквозь слезы улыбнулась Домиция.

— А если он умрет?

Римлянка недружелюбно взглянула на сколота, повела плечом, словно отгоняя подобные мысли, и покачала головой:

—Все равно тебе не на что надеяться. Потому, что тогда первой умру я.

—Ты?! — вскричал Лад. — Но я не дам тебе сделать этого!

—А я и не собираюсь у тебя спрашивать! — резко ответила Домиция. — Уходи. Или я позову управляющего.

—А он и так уже здесь! — усмехнулся Лад. — И знаешь, что он сейчас с тобой сделает?

—Что? — удивленно спросила Домиция и вскрикнула от неожиданности.

Лад легко поднял ее на руки и понес к выходу.

— Что ты делаешь? Пусти! — кричала девушка, и Лад даже сквозь полушерстяной хитон чувствовал, как горит ее тело. — Пусти...

— Ты мне сказала никогда, и я говорю – никогда! — решительно ответил Лад, вынося Домицию из дома, где у порога их уже ждала готовая к поездке повозка.

Бережно уложив римлянку на духмяное сено, сколот поправил над ней полог и уверенным голосом, словно всю жизнь проходил в управляющих, приказал пробегавшему мимо рабу:

— Сбегай на кузницу и приведи сюда Эвбулида.

— Какого еще Эвбулида? — не понял раб.

— Да, какого? — бросил подозрительный взгляд на нового управляющего евнух. — Из всех эллинов-рабов в этом имении я знаю лишь одного Афинея!

— Это он и есть, — поняв, что совершил оплошность, ответил Лад и пояснил не сводящему с него глаз Протасию: — В Афинах я был рабом у этого Афинея и до сих пор не могу избавиться от привычки называть его Эвбулидом… Ну, что стоишь? — набросился он на переминающегося с ноги на ногу раба. — Марш выполнять мой приказ!

— А кто же будет тогда работать на кузнице? — забеспокоился евнух, глядя вслед убегающему рабу.

— Это уже твоя забота! — грубо ответил Лад. — Если ты хочешь, чтобы мои четыре пятых были в золоте, а не в меди, то сегодня же пришли сюда приличного кузнеца, а не такого, который только делает вид, что работает, а на самом деле лишь портит заготовки и наносит ущерб нашему господину!

— Вот ты какой, Скил! - удивленно протянул Протасий, глядя на сколота и, не без удовольствия думая, что сэкономит сегодня горсть монет. Разве есть смысл следить за рабом, который с сегодняшнего дня стал господином своего бывшего хозяина?

2. Страх и совесть

Демарх проснулся задолго до рассвета в своем крошечном глинобитном домике на окраине Пергама.

Он долго лежал на сколоченном из грубых досок топчане, глядя невидящими глазами в дочерна закопченный потолок.

Вставать не хотелось. И не потому, что надо было принести из колодца воды и разбудить детей.

Эти два занятия, которые ложились на него каждый раз, когда жена ждала ребенка, всегда были ему в радость. Зачерпывая кувшином воду и неся домой, он с удовольствием глядел на просыпающийся город. А когда поднимал на руки сонных дочерей и сына и, смеясь, наблюдал за тем, как падают их головки ему на плечи, сразу забывались и нищета, и предстоящая на весь день тяжелая работа. Тогда он был вполне счастлив.

Не хотел же он вставать и нарочито медлил, потому что сегодня истекал срок, данный ему Эвдемом.

Слыша, как раздувает огонь в очаге жена, Демарх вздохнул и удобно закинул руки за голову.

Полон Пергам воров, убийц, беглых рабов, с досадой думал он, так нет — подавай Эвдему заговорщиков. Для Эвдема они преступники. А какие же они преступники — носильщик Кабир, купцы Анаксарх, Фархад, Артемидор, ремесленники, воины, да и сам Аристоник? Разве они украли что-нибудь или оскорбили непочтением богов? Да они сами готовы поделиться с другими, чтут богов и особенно Гелиоса, как вряд ли кто еще в Пергаме, а вся их вина в том, что они хотят, чтобы такие, как он, бедные и несчастные люди были счастливы и свободны. И еще — чтобы калиги римских легионеров не загрохотали по улицам Пергама и не топтали земли их вольного царства. Собраться бы с силами сегодня вечером и высказать все свои сомнения Эвдему.

Демарх покачал головой и даже застонал от досады: да разве станет Эвдем слушать об этом? Конечно, размышлял он, этот вельможа спас всю его семью от рабства, и он, Демарх, должен быть благодарен ему за это, и помнить, что поклялся богами слушаться его во всем и не предавать своего всемогущего господина. Но теперь он не мог предать и своих то­варищей. Так что же делать? Где выход?..

Демарх знал, что, сломайся он в последнюю минуту, Пергам в эту же ночь лишится своих самых верных защитников. Нет, на это он не пойдет. Но что тогда будет с его несчастной семьей — женой и детьми? Ведь угрозы Эвдема - не пустые обещания.

Он сел, обхватил колени руками. Вспомнил, как вельможа однажды повел его в подвалы своего дворца.

Страх, который он испытал там, снова охватил его. Уже сами проходы подвала, хоть они и были украшены яркими коврами, вызывали желание броситься назад.

Редкие факелы, какие-то хрипы, стоны, словно из-под земли, с каждым шагом только усиливали тягостное ощущение. То и дело он натыкался на странные выступы, делающие проходы еще более узкими. Демарх внезапно налетел на один из них. Эвдем усмехнулся, постучал ладонью по выступу и сказал: "Все, умер. Видишь — ничего не слышно..."

Только тогда Демарх понял, что за стоны и хрипы слышались со всех сторон: каждый выступ, сложенный из массивных серых кирпичей замуровывал живого человека! Ноги его словно приросли к полу, с трудом делал он каждый шаг за идущим, как ни в чем не бывало, Эвдемом. А когда пламя факела высвечивало новый выступ, испуганно обходил его, почти прижимаясь спиной к осклизлой стене.

Ничего более мрачного и жуткого он не видел за всю свою жизнь. Но самое страшное ждало впереди.

Эвдем, отворив одну из железных дверей, прикрикнул на него, чтобы не мешкал, и, когда он остановился в проеме, пораженный тем, что увидел, буквально насильно втолкнул в небольшую комнату с низкими, полукруглыми каменными сводами.

Посередине комнаты, прикованный тяжелыми цепями к потолку, висел окровавленный человек.

Бородатый мужчина — палач, как сразу догадался Демарх, оглянувшись, увидел Эвдема и на немой вопрос вельможи отрицательно покачал головой.

«Жги!» — коротко приказал Эвдем, и Демарх внезапно поймал на себе его пристальный, испытующий взгляд.

Палач приоткрыл дверцу печи, вынул раскаленный докрасна прут и, обойдя мужчину, как бы прикидывая, где ему будет больнее, приложил его плашмя к спине несчастного.

Мужчина дернулся и безумными глазами уставился на своих мучителей. Запахло паленым мясом.

«Ну? — спокойно спросил у него Эвдем. — Тебе и теперь нечего мне сказать?»

«Господин, — завопил пленник. — Я сказал тебе все! Все! Все!»

«Жаль, — покачал головой Эвдем. — Я думал, ты будешь умнее... — И приказал, вопросительно взглянувшему на него палачу: — Поговори-ка теперь с его родственниками, может, хоть это на него подействует!»

Палач угодливо кивнул, сунул прут в печь, подождав немного, вынул его и, убедившись, что он снова стал малиновым, тяжелыми шагами направился к двери, которую Демарх сразу и не заметил.

«Ты не встречал этого человека в лавке Артемидора?» — вывел его из оцепенения Эвдем, кивая на обвисшего на цепях мужчину.

«Нет, — ответил он, стараясь не глядеть на несчастного: — А кто он?»

«Такой же агент, как и ты, только предавший меня и перекинувшийся на сторону заговорщиков!» — с угрозой ответил Эвдем, и Демарх вздрогнул, услышав дикие вопли из приоткрытой двери, за которой исчез палач. Без сомнения, кричали дети и женщина.

«А там мы пытаем его семью, чтобы он лучше понял свою вину передо мной и быстрее разговорился! — объяснил Демарху Эвдем. — Так, значит, ты не знаешь его? Жаль! Тогда пошли наверх, я ведь только для этого и привел тебя сюда!»

Нет, не для этого показал ему вельможа муки несчастного. Эвдем хотел запугать его, показать, что будет с ним и его семьей, если он предаст его или окажется таким же строптивым. И, кажется, добился своего. Тот ужас, который он испытал в том подвале, снова всякий раз охватывал его, едва он слышал голос Эвдема или видел его...

«Что же мне теперь делать?» — в отчаянии думал Демарх. Так ничего не придумав, он встал с постели и отправился за водой.

Проснувшийся город уже не радовал его, как прежде, утренним многоголосьем и пестротой улиц.

— Что с тобой, Демарх? — встревожено спросила жена, которую соседи называли Мелиттой, "пчелой", а он, переиначив ее имя, — Мелитиной, что на эллинском означало "медовая". — Уж не болен ли ты?

— Нет-нет, — поспешил успокоить ее Демарх и похолодел от мысли, что на эти плечи, спину, заметно уже выдававшийся живот может опуститься раскаленный прут палача...

— Может, мне самой разбудить детей?

— Ну что ты! — через силу улыбнулся Демарх. — Они уже такие большие, а тебе не следует больше поднимать тяжести!

Он вошел в отделенную пологом из разноцветных старых лоскутков детскую половину и склонился над широким топчаном. С краю, как всегда, спал его сын, семилетний Дасий1, которого он назвал так потому, что он родился с густыми и черными, на удивление соседей, волосами.

— Дасий… — легко поднимая его, шепнул Демарх, — Вставай!

— Ну, еще немножечко, отец... — пробормотал сын, не открывая глаз.

— Вставай, вставай! Все ребята уже во дворе, тебя дожидаются!

— А сын Арата тоже там? - Сон мигом слетел с мальчугана. — Он должен мне семь альчиков!

— Там-там! — гладя его по взлохмаченным со сна волосам, кивнул Демарх.

— Тогда я побежал!

Пятилетняя Анфиса тоже встала без долгих упрашиваний. Демарх тревожным голосом сказал, что заболела ее любимая глиняная кукла, и девочка побежала в угол лечить ее.

Только самая младшая, Саранта долго капризничала и, роняя сонную головку на плечо отца, никак не соглашалась встать на ноги.

Помня о том, как тяжело далась им с Мелитиной эта болезненная, слабая девочка, собственно, они и назвали ее поэтому таким защитным именем2, Демарх не ругал и не торопил дочь. Наконец, придумав, что сегодня к ним в очаг пришли волшебные искры, на которые Саранта может смотреть сколько ей вздумается, он опустил ее на пол, и девочка радостно побежала к очагу, взглянуть на удивительных гостей.

Все домашние дела были закончены. Пора было выходить из дома: собрания заговорщиков обычно начинались ранним утром.

Демарх наскоро позавтракал куском ячменной лепешки с кружкой кислого, слегка подслащенного медом вина, под­бадривающе улыбнулся жене и, оглянувшись на прощание, вышел на улицу.

«Дверь бы надо поправить и крышу переложить...» — вдруг подумал он и, отгоняя мысль, что, возможно, больше никогда не увидит ни этой двери, ни крыши, ни самого дома, махнул рукой и зашагал, невольно замедляя шаг, по знакомой дороге к лавке купца Артемидора.

3. Афинодор? Аполлодор?

Уже больше часа Эвбулид поджидал в повозке Лада после того, как тот, отказавшись от его помощи, отнес девушку на руках в дом лекаря.

Давно ожили улицы Пергама, наполнившись пестрыми потоками спешащих по своим делам покупателей, рабов, озабоченных купцов и важных вельмож.

Уехал, устав ждать, Протасий, приказав Звбулиду передать управляющему Флавию и сразу же возвращаться в имение.

А Лада все не было.

Наконец, он появился, растерянный, один, без Домиции.

— Ну что? — предчувствуя недоброе, встретил его нетерпеливым вопросом Эвбулид, - Что скачал врач?

Лад беспомощно развел свои могучие руки:

— Балий сказал, во всем надо положиться на волю богов...

- И все?

- Нет. Что у нее сильная горячка. Что любой другой лекарь уже посоветовал бы мне отрезать у Домиции прядь волос, но он постарается спасти ее... Эвбулид, - Лад с тревогой взглянул он на грека, — а что это у вас означает - отрезать у больной прядь волос?

— Ничего страшного! — нарочито бодрым голосом поспешил успокоить тот. — Это значит... — замялся он, вспоминая лекаря, который однажды тоже советовал поступить так со старшей дочерью в знак того, что у нее никаких надежд выжить, — что он хотел таким способом умилостивить богов и принести им в жертву прядь прекрасных волос Домиции. Не может Аполлон и его сестра отказаться от такого подарка!

— Да? — недоверчиво взглянул на Эвбулида Лад, ища на лице следы лжи и не найдя их, с облегчением выдохнул: — Тогда мне остается верить в то, что через месяц мы снова заедем сюда и застанем Домицию уже совсем здоровой!

— Как через месяц?! — воскликнул Эвбулид. — Он что, не побоялся оставить у себя рабыню на такой долгий срок?

— Балий смотрел только на золото, которое велел передать ему Протасий! —- пояснил Лад.

— И даже не разрешил тебе заехать раньше, чтобы справиться о ее состоянии?

— Он смотрел на золото... — глухо повторил сколот.

— Когда же мы теперь сможем убежать?!

Лад виновато пожал плечами.

— Лекарь сказал, что если боги смилостивятся над Домицией, то все равно лечить ее надо целый год...

—Целый год?! — вскричал Эвбулид. — Ох, уж эти лекари… Ради золота Эвдема он еще десять лет будет делать вид, что лечит ее!

—И еще, он сказал, что везти ее нужно будет без тряски, в окружении ласковых и преданных слуг. – добавил сколот. Но, Эвбулид, бегство из Пергама будет трудным даже для нас, не то что для нее. И потом, моя родина так далеко, дорога до нее убьет Домицию! Что нам делать?..

Впервые Лад выглядел таким беспомощным и нерешительным.

Эвбулид невольно улыбнулся, видя, что в глазах этого огромного бесстрашного человека готовы вот-вот появиться слезы и, подумав, уверенно ответил:

— Надо искать моего купца. Если мы упросим его выкупить нас троих, то я тут же отправлюсь в Афины, а ты сможешь повезти Домицию к себе на родину, не подвергая ееопасностям, которые на каждом шагу подстерегают беглых рабов!

— Так поехали! — запрыгнул в повозку Лад.

— Куда? — остужая его пыл, спросил Эвбулид. — Надо сначала расспросить прохожих.

Первым купцом, попавшимся им навстречу, был Анаксарх, спешащий на собрание в лавку Артемидора.

Занятый своими мыслями о предстоящей встрече с торговцем, больше года прожившим по приказанию Аристоника в Риме, и каким-то беглецом из Сицилии, он не сразу понял, чего добиваются от него два раба, спрыгнувшие из богатой повозки.

— Афинодор или Аполлодор? — наконец, уяснив, что к чему, переспросил он. — Так у нас в Пергаме одних только Афинодоров не менее ста, и, как минимум, десять из них, торгуют вазами и мегарскими чашами, и сами ваяют из бронзы.

— Всего десять? — обрадовано переспросил его высокий раб с тяжелыми плечами. — Так говори скорее, где они живут!

Анаксарх, с недовольством глядя на восходящее солнце, наскоро объяснил все, что от него требовалось, и пошел скорой походкой дальше, что совсем не шло его грузной, дородной фигуре.

— Ну, так с какого начнем? — усаживаясь в повозку, спросил Лад. — С того, что живет направо или с того, что налево?

— Вообще-то, Протасий велел передать тебе, чтобы мы сразу же возвращались в имение, — замялся Эвбулид. — Стоит ли теперь с ним ссориться? Ведь у нас еще месяц!

— Боюсь, что нам и месяца не хватит, чтобы отыскать твоего подаренного, — проворчал Лад. — Что, если твой купец был подарен не Афине, а какому-нибудь Гелиосу или Деметре?

— Есть еще Посейдон, Гермес, Дионис... — удрученно добавил Эвбулид.

- Вот-вот, — подхватил Лад. — У вас, эллинов, богов не меньше, чем лавок в этом Пергаме, и каждому мог быть подарен твой купец. Тут не то, что месяца — года бы еще хватило! — не без тревоги заметил он и, неожиданно улыбнувшись, показал крепко сжатый кулак. — А Протасия не опасайся, он у меня вот где! Разве он найдет еще такого управляющего, который согласится отдавать ему почти все заработанные у Эвдема деньги?

— Тогда не будем терять времени! — встрепенулся Эвбулид. — Начнем с того Афинодора, который ваяет из воска, как сам Аттал, и часто возит свои товары в Аттику!

4. «Запомните это имя!»

"Так что же мне все-таки придумать? — вопрошал себя Демарх, сидя в самом углу скульптурной мастерской Артемидора. — До назначенной Эвдемом встречи осталось всего несколько часов…»

Он медлил, идя сюда, охотно останавливался для бесед со знакомыми пергамцами, невпопад отвечал на их вопросы, и когда вошел в это помещение, то с упавшим сердцем увидел, что все заговорщики были уже в сборе.

Ждали Аристоника, который должен был приехать из приморского города Левки.

Здороваясь, Демарх невольно опускал глаза перед людьми, которые за короткое время стали ему понятными и близкими.

Наконец в коридоре послышался легкий шум и в сопро­вождении нескольких вооруженных рабов в мастерскую — полы легкого дорожного плаща враспашку — стремительно вошел Аристоник. Кивком поздоровавшись с собравшимися, он направился к своему любимому месту в углу. Только тут Демарх с ужасом заметил, что сел рядом с высоким креслом побочного брата царя. Ему показалось, что взгляды всех собравшихся устремлены на него.

— Смотри, какой он сегодня решительный! — шепнул на ухо, как всегда подсевший к нему Кабир. — Может, решил дать, наконец, сигнал к восстанию, а?

—Не знаю... — рассеянно пробормотал Демарх, еще ниже опуская голову. — Может быть...

—Может!.. — передразнивая, возмущенно зашипел Кабир. — Да все мы только и ждем этого! Скажи Аристоник одно только слово, призови всемогущим Гелиосом, и весь Пергам поднимется в считанные минуты!

—Да-да, конечно... — не слушая носильщика, кивнул Демарх.

—Что это с тобой? — участливо взглянул на него Кабир. — С женой что? Или опять Саранта заболела?

—Нет, просто не выспался! — вздохнул Демарх и, не желая загрязнять себя ложью, искренне признался: — Честно говоря, даже не хотел идти сегодня сюда...

—И очень многое бы потерял! — Кабир кивнул на сидящего рядом с хозяином лавки худощавого человека в римской тоге и прямым, словно точеным из мрамора, носом. — Видишь этого человека?

— Римлянина?

— Он римлянин только наполовину! — быстро зашептал Кабир, увидев, что Аристоник поднял руку, призывая всех к тишине. — Его отец был изгнан из Рима за кражу скирды хлеба, а мать наша, пергамская. Зовут его Постум, и у него удивительная способность запоминать все, что он увидит и услышит. Под видом квирита он больше года пробыл в Риме и теперь приехал, чтобы рассказать нам о нем...

Кабир перехватив недовольный взгляд Аристоника, приложил ладонь к губам, красноречиво обещая, что будет нем, как рыба.

— Артемидор! — добившись полной тишины, окликнул Аристоник. — Где же наш благородный квирит?

— Вот он! — улыбнулся купец, подталкивая Постума к центру мастерской.

— Здесь! — подтвердил тот, глядя на побочного брата правителя Пергама. - Не узнаешь?

— Да где же тебя узнать! — покачал головой Аристоник.— Накажи меня Гелиос, истинный патриций! И как тебя только не растерзали по пути сюда?

— Да уж могли... — признался «римлянин» и, поправляя складки на тоге, добавил: — Только очень хотелось предстать перед вами во всем этом обличье!

— Боялся, что мы без этого тебе не поверим? — обвел глазами собравшихся Аристоник. — Нет, Постум, нам хорошо известно, скольким опасностям ежедневно ты подвергался в этом проклятом городе, и без всякой тоги поверили бы каждому твоему слову! Верно я говорю?

— Все правильно, Аристоник! — закричал, вскакивая с места, Кабир и подмигнул Демарху.

Со всех сторон послышались одобрительные голоса:

- Верно, верно!

- Говори!

- Не тяни!..

— Начинай, Постум! — с мягкой улыбкой разрешил Аристоник и откинулся в кресле, чтобы удобнее было слушать.

Постум сдержанно кивнул, посмотрел на Аристоника, потом — на Демарха, как показалось тому, прожигая его взглядом до самого сердца, на подавшегося вперед Кабира… Затем обвел всю мастерскую серыми, запоминающими глазами, и спокойно начал:

— Рим переживает сейчас не самые лучшие дни в своей истории...

— Хвала богам! — пробасил Анаксарх,

Постум жестом попросил не перебивать его и продолжил:

— За семь веков его существования вряд ли найдется и трех примеров, чтобы так волновалось население внутри города и так была слаба армия, чтобы столь небезопасно для республики было на ее границах. Вот уже восемь лет Рим не может овладеть крошечной крепостью в Испании — Нуманцией, весь гарнизон которой едва ли насчитывает десять тысяч человек. И даже разрушителю Карфагена Сципиону Эмилиану пока не под силу сделать это, хотя на всех перекрестках Рима только и говорят, что бывший консул вот-вот разрушит стены Нуманции и продаст ее жителей в рабство!

— Проклятые римляне! Будь проклят богами каждый, кто их поддерживает! — прошептал Кабир, стискивая кулаки.

— Не так блестяще обстоят дела у римлян и в Сицилии, — тем временем невозмутимо продолжал Постум. — И хотя нынешний консул Кальпурний Пизон, прозванный за свою честность Фруги...

- Неужели среди римлян можно увидеть хоть одного честного человека? — воскликнул Кабир.

— Да, — обращаясь к нему, кивнул Постум и тут же добавил: — Но только по отношению к своему народу. Этот Пизон, будучи претором в Сицилии, еще до восстания Евна закупил для Рима хлеб ниже нормированных сенатом цен и весь остаток до единого асса вернул в казну! Так вот... хотя они осадил Тавромений, столицу Новосирийского царства, и голодом принуждают его к сдаче, но до окончательной победы ему еще далеко...

— Погоди, Постум! — остановил рассказчика Артемидор и показал на сидящего рядом с ним человека в лохмотьях некогда богатой одежды. — О событиях в Сицилии нам расска­жет их непосредственный свидетель, участник штурма Мессаны. Верно, Прот?

Прот, заметно исхудавший, осунувшийся за этот пос­ледний год, ловя на себе жадные, заинтересованные взгляды, согласно кивнул.

"Какие люди! Какие люди... — глядя то на Постума, то на Прота, с восторгом думал Демарх. Один проливал кровь за свободу рабов в Сицилии, другой рисковал жизнью в Риме. И что же — выдержав все испытания, они ушли от смерти в чужих краях, чтобы встретить ее здесь, в родном Пергаме?!"

— Хорошо, тогда я не стану касаться событий в Сицилии, — пообещал Постум, и Демарх приготовился слушать, боясь пропустить слово, — Я буду рассказывать о том, что творится сейчас в Риме. Чтобы всем было понятно, коротко объясню то, что предшествовало этим событиям. Еще в ту далекую пору, когда Рим шаг за шагом завоевывал Италию, он по обычаю отбирал у побежденных одну треть их земли. Эта отобранная земля поступала в распоряжение государства и называлась: "общественная земля".

— Распоряжаются чужой землей, как своей собственной! — закричал Кабир, и его голос задрожал от возмущения.

— Проклятые римляне! — заволновались вокруг. — Им нет дела до слез крестьянина, у которого они украли его землю!

— Какие там слезы — кровь! Ведь они наверняка убили этого крестьянина, Разве ты отдал бы так просто свою землю?

— Я — ни за что!

— Вот и он тоже...

Постум подождал, пока утихнет шум, и спокойно продолжил:

— Эту общественную землю римское правительство сдавало в аренду за небольшую плату. Многие знатные семьи столетиями пользовались ею и, в конце концов, стали считать ее своей собственностью. Часть этой общественной земли и захотел передать разорившимся и продавшим свои участки крестьянам ставший недавно народным трибуном Тиберий Гракх.

— Тиберий Гракх? — задумчиво переспросил Аристоник. — Я, кажется, уже слышал где-то это имя. Кто он?

— Очевидно, тебе говорили о его отце, который начал кровавые бойни в Испании и разгромил Сардинию, продав почти всех жителей этого острова в рабство. Он женат на дочери Сципиона Африканского, победившего Ганнибала. От этого брака у них родился Тиберий Гракх — запомните это имя! О нем я и хочу рассказать.

— Ну и семейка... - пробормотал, подергивая плечами, Анаксарх. — Дед и отец — душители целых народов. А что же сын?

— Кажется, я не произносил слова "душители", — с вызовом напомнил Постум. — Да, дед и отец Тиберия пролили немало крови. Но не следует забывать, что Карфаген до того, как склонить свою голову перед Римом, унижал и притеснял не мало государств. А Гракха старшего во время его наместничества в Испании очень уважали местные племена и особенно - Нуманция.

— То-то она восстала против добренького Рима! — усмехнулся Анаксарх и замолчал, присмиренный недовольным взглядом Аристонмка.

— Я присутствовал при первом триумфе Тиберия на Палатинском холме, когда он впервые во время праздника сообщил, что решил бороться за преобразования в государстве,

— сощурившись, словно заново переживая события годичной давности, сказал Постум. — Слышал и другие его предвыборные выступления. Он говорил о доблести римлян, о тех крестьянах, которые, пролив кровь за отечество, возвращались к своим поросшим сорными травами участкам, а потом, разорившись продавали их богатым землевладельцам, оставаясь без земли и уходя в Рим, чтобы жить там на жалкие подачки. Каждый раз, заканчивая свои речи угрозами, что над Римом нависла смертельная опасность, он под одобрительный рев народа выдвигал свои требования: ограничить право пользования общественной землей пятьюстами югерами на самого арендатора и еще по 250 югеров на двух его взрослых сыновей, если они имелись, отобрать у владельцев всю общественную землю сверх этой нормы, и передать ее безземельным и малоземельным крестьянам участками, по тридцать югеров без права продажи за небольшую арендную плату…

— Ай, да Постум! Словно по писаному читает... — восхищенно прошептал Демарху Кабир и вслух спросил: — И что же, избрали его?

— Конечно, — кивнул Постум. — Со всех окрестностей в Рим стали стекаться крестьяне, и Тиберий Гракх в короткий срок стал вождем народного движения. Все до единой трибы проголосовали за него, несмотря на пущенный сенатом слух, что он предложил переделить землю с целью, возмутить народ и внести расстройство в жизнь государства.

— Так, значит, этот Тиберий Гракх — наш? — недоверчиво спросил Кабир, — И такой же вождь, как Аристоник?

— Нет, Аристоник — вождь всех обездоленных, будь они пергамцами, сирийцами, эллинами или даже римлянами! — возразил носильщику Постум. — А Тиберий — хоть и вождь римской бедноты, но он хочет возродить могущество армии Рима, которую в основном пополняет крестьянство, чтобы покорять все новые и новые народы.

— Если даже такой чуткий к чужим страданиям человек сеет благо своему народу, чтобы другие пожинали слезы и кровь, что же тогда ждать от остальных римлян? — воскликнул Аристоник, обводя притихших заговорщиков гневным взглядом. — От того же «храброго» Сципиона или «честнейшего» Пизона?!

— Не бывать им в Пергаме! — послышался крик.

— А если они подойдут к нашим границам, смерть им!

— Смерть!

— Аристоник, веди нас за собой, иначе твой брат Аттал откроет границы нашего царства римлянам!

— Веди, Аристоник!..

Видя, как вскакивают со всех мест купцы и воины, рабы и крестьяне, Аристоник торопливо дал знак Постуму продолжать свой доклад о Риме.

Тот понимающе кивнул:

— После того как сенату не удалось провалить Тиберия на выборах, он пошел на новую хитрость. Патриции уговорили выступить против Гракха самого близкого его друга, тоже народного трибуна этого года Марка Октавия. По указке сената он наложил вето на предлагаемый закон Тиберия, поставив тем самым его в трудное положение. Ведь, согласно римским законам, тот не мог выступить против этого запрета. Тогда Гракх решил действовать тем же оружием, что и сенат. Он сам наложил свое трибунское вето на должностных деятелей Рима до того дня, пока его законопроект не будет поставлен на голосование в народном собрании. Однако, этого ему показалось недостаточно, и тогда он запечатал своей печатью храм Сатурна, в котором находится часть государственной казны. Таким образом, он приостановил всю государственную деятельность Рима.

— Вот так и нам надо действовать! - восторженно толкнул локтем увлеченного рассказом Демарха Кабир. — Тогда никакие римляне...

Он поспешно замолчал, потому что Постум, переведя дыхание, опять продолжал свой доклад: — Эти решительные меры вызвали сильное раздражение в стане противников Тиберия, — сказал он. — Одни в знак протеста стали появляться на улицах Рима в траурных одеждах, другие тайно готовили покушение на жизнь неугодного трибуна. Но прямо выступить против запретов Гракха или поставить вопрос о лишении его полномочий народного трибуна никто не решался, боясь быть раздавленным, разорванным на куски разъяренной толпой народа.

Постум говорил, не повышая голоса, только лицо его бледнело все сильнее и сильнее.

— Тогда Тиберий сам перешел в наступление. Он собрал народное собрание и поставил вокруг себя большой отряд стражи с той целью, чтобы силой заставить Марка Октавия согласиться отменить свое вето и разрешить голосование за проект о переделе земли. Затем, угрожая секретарю, Тиберий приказал огласить свой законопроект. Секретарь начал было читать его, но Октавий торопливо выкрикнул: «Вето», и тот, испугавшись запрещения, замолчал. Между трибами началась перебранка. Тогда я увидел, как Тиберий поднялся на трибуну и сказал: «Сограждане! Трибуны, которых вы облекли такой большой властью, что одно лишь слово каждого из них может остановить жизнь государства, не могут прийти к соглашению. Поэтому я предлагаю: пусть волей народа один из нас будет отстранен от должности. Октавий! — обратился он к своему бывшему другу. — Спроси мнение граждан, и если римский народ лишит меня звания трибуна, я тотчас отправлюсь в свой дом и буду жить, как простой гражданин. Клянусь тебе, Марк, что ты не увидишь меня в числе твоих недругов, если народ отметит тебя своим доверием». Что было ответить Марку Октавию?

— Да, что? — невольно вырвалось у Кабира.

Постум взглянул на него и ответил:

— Понимая, что весь народ против него и поддержки он может ждать лишь от небольшой горстки патрициев, Октавий молчал. И тогда Тиберий сказал: «Народный трибун — есть лицо священное и неприкосновенное, ибо деятельность его посвящена народу и защите его интересов. Но если трибун, отвратившись от народа, причиняет ему вред, умаляет его власть, препятствует ему голосовать, то он сам отрешает себя от должности, так как не исполняет своего долга. Пусть он разрушил бы Капитолий, поджег Арсенал — и такого трибуна можно было бы в крайности терпеть. Поступая так, он был бы дурным трибуном, но тот, кто ниспровергает власть народа, уже не трибун. Терпимо ли, что трибун может изгнать даже консула, а народ не имеет права лишить власти трибуна, который злоупотребляет народу же во вред? Ведь народ выбирает одинаково и консула, и трибуна. Итак, недопустимо и то, чтобы трибун, погрешивший против народа, сохранил неприкосновенность, полученную от того же народа, ибо он подрывает ту самую силу, которая его возвысила. Если за трибуна подали голоса большинство триб, то это значит, что он получил трибунат по всей справедливости. Так не будет ли еще более справедливым отнять у него трибунат, если против него проголосуют трибы?»

Постум на мгновение замолчал и виновато пожал плечами:

— Тут я вынужден пропустить несколько фраз...

— Как? — изумился Аристоник. — Неужели ты забыл их?

- Нет, просто не расслышал! — улыбнулся Постум. — Поднялся такой шум, что нельзя было различить ни слова. И я уловил лишь самый конец речи Тиберия. Вот что он сказал: «Если трибун, отвернувшись от народа, причиняет ему вред, препятствует свободе, — такой трибун сам отстраняет себя от должности, ибо не исполняет своего долга. Тот, кто ниспровергает демократию, — уже не трибун. И я предлагаю решить, может ли занимать должность народного трибуна Марк Октавий, раз он препятствует принятию закона, который даст римскому народу кров, хлеб и работу?» Большинство решило немедленно приступить к голосованию, но оказалось, что, воспользовавшись волнениями, оптиматы похитили избирательные урны. Я уже был уверен, что народ тут же расправится с ними, как принесли новые урны, началось голосование, и первая же триба высказалась за предложение Тиберия отстранить Октавия. Ее поддержали следующие шестнадцать. Проголосуй против Октавия еще хоть одна триба — и по римским законам он был бы отстранен от своей должности. И тогда я увидел, как Тиберий взял за руку бледного трибуна и дружески обратился к нему: «Октавий! Откажись от своего «вето»! Этого жаждет народ, терпящий лишения и горе. Взгляни, с какой надеждой смотрят на тебя сейчас сограждане, и подумай, с каким презрением и ненавистью будут смотреть они, если ты обманешь доверие тех, кто тебя избрал. Не покрывай позором свое честное имя!»

Постум обвел взглядом притихших заговорщиков и тихо сказал:

— Я думаю, что Марк Октавий и согласился бы со своим бывшим другом, но тут из толпы нобилей кто-то громко крикнул: «Марк, так ты с нами или с чернью?» Голос этот тут же потонул в возмущенном гуле, но дело было сделано. Марк Октавий высвободился из объятий Тиберия и тихо проговорил: «Нет».

«Октавий, опомнись! — в последний раз попытался образумить его Гракх. — Если мой законопроект ущемит твои интересы, я готов из собственных средств возместить твой ущерб!»

Наступила такая тишина, что я услышал, как за Форумом проезжает в повозке какая-то знатная дама. И все услышали, как Октавий еще тише сказал: «Вето...»

«О боги! — услышал я возглас Тиберия и увидел, как он поднял к небу лицо. — Вы свидетели, что я против своей воли подвергаю своего бывшего друга бесчестью. Но иначе я не могу поступить! Продолжайте голосование!» — приказал он, обращаясь к семнадцатой трибе. Надо ли вам говорить, что она тут же лишила Октавия последней надежды? Да и остальные проголосовали против него. Тиберий приказал своим ликторам свести Марка с трибуны. Народ заволновался. Если бы не подоспевшие сторонники сената, которые вывели Октавия из толпы, я думаю, он был бы растерзан прямо на Форуме. А дальше пошло все так, как хотел Гракх и народ. Предложения Тиберия были поставлены на голосование и, когда их поддержали все трибы, стали законом. Тут же для их проведения в жизнь была избрана комиссия, в которую вошли сам Тиберий, его тесть Аппий Клавдий и младший брат Тиберия — Гай. Сейчас эта комиссия уже проводит свою нелегкую работу — ведь границы между собственными и общественными землями давно уже стерлись, владельцы за свой счет возводили постройки, осушали болота, разводили виноградники. К тому же, как я слышал, сенат постоянно ставит палки в колеса: отказы­вается предоставить подходящее помещение для работы, задерживает необходимые средства. Сам же Тиберий, опасаясь за свою жизнь, попросил народ охранять его от врагов. Я сам видел его на улицах Рима, идущим в сопровождении вооруженных людей из народа. Особенно помогает ему в этом Гай Биллий, который уже предотвратил несколько покушений. Вот, собственно, все, что я хотел рассказать вам о Риме, который только и живет сейчас тем, что разбивается на две партии вокруг комиссии Тиберия Гракха.

—Все, да не все! — неожиданно послышался веселый голос Артемидора. — Радуя нас сообщениями о распрях внутри страны нашего врага, ты забыл сказать самое главное!

—Что именно? Что? — заволновался Постум.

—А то, за кого ты голосовал сам — за Тиберия Гракха или этого беднягу Марка Октавия!

Постум махнул рукой на купца, и все вокруг зашевелились, сбросили оцепенение и засмеялись тем дружным смехом, который объединяет и роднит самых разных людей, делая их единомышленниками.

Демарх тоже смеялся вместе со всеми и вдруг, вспомнив, что до встречи с Эвдемом осталось еще на один час меньше, снова опустил голову и предался своим тяжелым думам.

5. Диодор?.. Никодор?!

Не будь повозки, ходить бы Ладу с Эвбулидом по Пергаму в поисках нужного купца среди всех этих Афинодоров и Аполлодоров до самого вечера. Но мулы бойко несли их по широким, чистым улицам города, и уже через час Эвбулид, выйдя из лавки последнего такого Аполлодора, виновато развел руками:

— Опять не он!

— Может, объехать всех остальных? — предложил Лад.

— Нет! Тот купец ясно сказал, что занимаются ваянием и ездили в Афины только эти…

— Тогда нам остается только одно!