Заводь: Вековуха

Впереди, чуть левее, начиналась чащоба. Резко остановив Буяна, Антип спешился, а я не успев удивиться, была им же сдернута с коня. Антип поймал меня в руки, поставил на землю, не давая опомниться. Постучал Буяну по холке, бросив: «Прости, родимый, прощай», и потянул меня в самую чащу. - Только так есть шанс, Санька, только так, - говорил он прерывисто, быстро несясь и тянув меня за собой. – Буяна надолго не хватит, ослаб он.

Мы бежали, не останавливаясь, хрустя сухими ветками под ногами. Антип, всем телом, раздвигал ветви деревьев, не позволяя им прерывать наш побег. Люди, гнавшие нас, словно добычу, поступили ровно, как мы, оставив лошадей, преследовали самоходом. Я чувствовала себя обузой. Силы мои были на исходе, только благодаря Антипу, я еще не свалилась, под ближайшей корягой. Он на мгновение сбавил бег, оглядевшись, прислушавшись, и снова потянул меня, только уже чуть правее. Вскоре мы подбежали к просеке, пред которой Антип крикнул мне: - Сейчас, Санька, поднажмем!

Мы выскочили на открытую поляну, аршинов в триста, и лихо пресекали ее. Когда нас почти скрыли новые дебри, заботливо укрывая, грохнул выстрел. Я вздрогнула и упала, потянув за собой Антипа. Он устоял, крепче перехватив мою руку, в мгновение поднял меня, и вновь - наутек. Я задыхалась, ноги совсем ослабли, но сказать об этом ему не хватало сил. Он бежал, не пытаясь путать след, таща меня глупую, изо всей мочи, пытаясь оторваться. - Слушай меня и не перечь, - на бегу заговорил он. – Скоро мы уткнемся в реку.

Берег высокий и каменистый. Повернешь влево, на самом камне увидишь сосну, небольшую. За ней лаз, ты легко пролезешь в него. Внутри – пещера, в ней и схоронишься. Да не высовывайся, смотри! Я спущусь вниз, к реке. Нужен им я, за мной они и пойдут. Обходить больше версты, я выиграю время. Все поняла? - Ему пришлось повторить вопрос громче, я не сразу дала ответ, думая о том, что сейчас наши руки разнимутся: - Сосна, за ней лаз, мне туда, - ответила я, тяжело дыша.

Мы взаправду выбежали к реке, только берег был не каменистый… Вместо берега, был камень-боец, коих на этой реке множество, да резкий обрыв. - Тут они будут спускаться, - махнул он рукой направо. – А тебе сюда. Вон сосна, беги, давай, прячься.

Я уставилась на него во все глаза, понимая, что сейчас мы разойдемся, а найдемся то как? Он прижал меня к себе, крепко, обнял на мгновение. Тут же отстранился и, взяв за плечи, стал говорить прямо в глаза: - Выйдешь, когда они все уйдут. Да не сразу, убедись наперво. Возвращаться к землянкам не смей, там засада. Село твое вверх по реке, по ней и иди. Ты поняла меня? - Я хотела сказать, чтоб не оставлял меня, с собой взял, не хочу без него, но он тут же потряс меня за плечи, прикрикнув: - Поняла, поняла? - Поняла, - тихо ответила я, тут же услышав приближающуюся погоню. - Быстрее, беги! И чтоб ни звука, мне там! - крикнул он мне, поцеловав меня, взявши за лицо, и сразу толкнул, чтобы я начала шевелиться.

Я была у сосны, когда обернулась. Он стоял, смотрел на меня и сразу махнул мне рукой – лезь! Почему он не бежит. «Почему не бежишь?», хотелось крикнуть мне. Я нырнула в узкий лаз, который был таким, только у входа. Далее он расширился в небольшую пещеру. Тут же улеглась у самого входа, подглядывая наружу. Половину вида загораживала сосна, но Антипа, который все еще был здесь, я видела хорошо.

Он стоял у самого края камня, лицом к лесу. Чего он там замер?! Выстрел! Я вздрогнула так, что ударилась о каменный верх лаза головой. Антип не шелохнулся.

Мимо, выдохнула я. Пока я терла ушибленное место, кривив лицо, Антип, едва видно, приложил палец к губам…, развернулся… И прыгнул! Я зажмурилась на мгновение, зажав во рту кулак, больно кусая себя, чтобы не закричать. Из леса тут же показались люди, трое. Подошли к краю отвесного камня и, вытянув шеи, уставились вниз. Я тихо скулила, задом отползая вглубь пещеры.

***

Я сидела, на острых камнях, валявшихся всюду, склонив руки и голову на колени.

Молилась, сквозь слезы, едва слышно шевеля губами. Мне было страшно. Не за себя – за него. Потом мне захотелось бежать, вниз, за ним. Нужно было знать, увериться, что с ним все в порядке, что он … Жив? Слово, несказанное вслух, больно кольнуло меня. Нельзя, нельзя, даже думать про это нельзя, так и беду недолго накликать. Жив, точно жив! Утерев, рукавом рубахи, сырость, что развела на щеках, я выбралась наружу.

Пробралась туда, где еще недавно стояли, преследовавшие нас люди, и залегла на самом краю камня. От высоты кружилась голова. Река не выглядела устрашающе, я верила, что там, внизу, куда прыгнул Антип, глубоко. Иначе.… Да вправду, глубоко.

Я видела этих людей, они уже были внизу. Шли по берегу, до места где камень входил в реку, дальше берега не было. Им пришлось идти в воду. Одетыми они ступили в воду, заходя глубже и глубже, а потом поплыли, течение им помогало.

Поравнявшись с тем местом, откуда смотрела я, один из них задрал голову вверх, а я быстро схоронилась, отпрянув. Снова выглянув, увидела, как они пытаются нырять, но вскоре поплыли ниже по ходу реки. Вертя головами, всматриваясь в берега, с обеих сторон, медленно и упрямо плыли они, пока не скрылись за

поворотом.

Как? Как я найду теперь его? О том, что с ним что-то случилось, я старалась не думать вовсе. Я словно осиротела враз. Потерянная и одинокая, скрываясь под ближайшим ельником, я просидела здесь почти до вечера. Антипа все не было. Да и не обещал ведь воротиться.

- Ну, что, Сашка, домой дуй, - сказала я, сама себе, вставая. - Вот и Антип так велел.

И пошла. Вверх по реке. Сначала медленно, опустив плечи, оглядываясь, пытаясь разглядеть камень и фигуру, стоящую на нем. Вот-вот, сейчас, появится. Не было. Когда камень скрылся из виду, быстрее пошла, с каждым шагом добавляя хода. Пить захотелось неимоверно, и я спустилась к реке. Напилась, зачерпывая в ладони. Солнце садилось, прятавшись за лесом, на той стороне реки. Сделав небольшую передышку, сидя на берегу, снова отправилась в путь, до темноты еще несколько верст пройти успею. Я шла по самому краю леса, опасаясь идти берегом, но и углубиться в лес нельзя. Заблудишься, а там и зверье на подходе. Чем ближе наступали сумерки, тем шустрее я приглядывала место для ночлега. Вскоре оно обнаружилось. Старая, худая лодка, брошенная кем то, за ненадобностью. Воды в ней не было, погоды стояли сухие, а лодка была полностью на берегу. Я устроилась в ней, свернувшись калачом, прогретые за день бока ее, были еще теплыми. Вот и я, как эта лодка - ненужная и одинокая. Небо прикрыло россыпью звезд, разглядывая их, я и уснула.

Проснулась стуча зубами от холода. Ранний летний рассвет, только загорался, принося туман с реки и прохладу. Зябкое утро не позволило больше уснуть. Умывшись и напившись, я двинула в путь, пытаясь согреться ходом. Через пол версты показалась деревня, немного с вечера не дошла. Маленькая и незнакомая, вероятно, Кутиха, где-то тут быть должна. Подумала обойти, в таких местах все на виду, но все же пошла берегом. Кого мне здесь бояться?

На узком плотике, мальчишка, Васяткиных годов, удил рыбу.

-Эй, рыбак с печки бряк, - окликнула его я, с задором. С этим братом только так и надо, иначе никак. Мальчишки. - Хлеба не найдется, горбушки?

Паренек посмотрел на меня, с интересом, прикидывая что бы мне половчее ответить.

- На червя ужу, ступай себе, рыбу только пугаешь, - проворчал он.

- Нет, так нет. Бывай.

Не сделав и десяти шагов, услышала оклик:

- Погодь уж.

Я обернулась. Мальчишка сложил удочку на плот, и бросив мне: «За добром смотри», юркнул в ближайший огород. Вернулся с ломтем горячего хлеба, только из печи. Вкуснятина. Я поблагодарила, от всей души, а он, ответив:

- Иди уж, - вернулся к своему занятию.

Деревня эта, и встреченный мной мальчишка, напомнили о доме, подгоняя вперед. А еще мысль, упование, на то, что меня может там ждать Антип. А следом пришла другая: как он найдет меня? Да и станет ли искать? Кто я для него... Санька, подобранная в лесу, за жалостью?

Еще до полудня, я нашла хороший пригорок, усеянный землянкой. Наевшись ягод, запив их водой, не давая себе много отдыхать, шла и шла. Ближе к вечеру, округа знакомой показалась, а вскоре я к нижнему месту вышла. От него аккурат верст восемь до моего села. Тут, пожалуй, и в лес свернуть надо бы, короче. По реке то с дюжину выйдет. Повернула, не боясь заблудить, бывала здесь несколько раз. Меня охватило волнение и трепет, от близости дома родного. Но вместе с тем, горести и обиды все вспомнились. Вот ведь, печаль и радость бок обок идут. Что ждет меня дома, неужто одни горести, да обиды. Что за груз такой. Доля вековухи?!

Половину пути прошла, как в лес свернула, совсем уж недалече осталось. Сердце стучать сильнее принялось.

- Александра, - услышала я знакомый голос, не торопясь оборачиваться, зная кого увижу. Вот ведь, какое дело, подметила я, как не попадется он мне, так все наперекосяк идет. Обернулась все же - дед стоит у избушки. Только не было ее тут, секунды назад не было! - Домой вернутся решилась? Верное решение. Не место в лесу то.

- Ни в лесу, ни дома, места нет мне. Ваша, дед, работа?

- Помилуй, о чем это ты, девица толкуешь?

- О том, как ты мне повстречался, так одни беды меня поджидают, - обвинила я его.

- Заходи, потолкуем, - предложил он миролюбиво и в избушке скрылся.

- Поняла я все, все мне теперь ясно, - зашла я следом, решительная и смелая. - Это ты, ты виноват! Добрым прикидывался, а сказки твои злые и сам ты злой! Правильно народ говорит - сила нечистая!

- Злой говоришь? А в чем злоба то моя? - сощурился опять.

- Все несчастья от тебя, людям головы туманишь. Отца вон моего водишь, - уверенно заявила я. - Ты ведь, твоя вина? Признавайся, говорю!

- А ну цыц! Раскричалась, расшумелась, - прикрикнул он и глазом недобро сверкнул, я и осеклась. - Даром тебе я все показывал?! Дура. Не поняла ничего. От человека то больше зла, во стократ. Садись, последний раз покажу, сама все увидишь.

Меня трясло, от волнения, от горячности сказанного, и изба была в этот раз неприветливой, холодной, но села я, деда послушала. Он стал против меня, я глаза прикрыла, и снова тепло разлилось по телу, и туман рассеялся.

Вижу, плот плывет по реке, вода большая, весенняя, на плоту отец и Федор, братец старший.

- Федя, Феденька, - кричу я ему, а звук не идет, не слышит он меня.

Прикоснуться к нему захотелось, да не могу; парю, возвышаюсь, с места не двинусь - тело непослушное. Время вечернее, Федя на поносной сидит - правит. Тут тятька ему говорит, что вздремнуть ляжет, а он, чтоб рот не разевал, да свистнул ему, когда к бойцу-камню подплывать будут, чтоб вместе отробить. Дальше плывут, с час плывут, отец спит, Федор правит. Смотрю, Феденьку сон морить начал, головушка так и клонится, клонится, то вздернет ей - глянет по сторонам, то опять клонится, клонится. Так и приспал, свесив голову. Впереди уже камень показался, плот быстро к нему приближается, летит, а он все никак не проснется. Крикнуть ему хочу: «Проснись, Федя, камень!» - не могу! Только дух заходится, сердце того и гляди, из груди выпрыгнет, беду чувствуя, понимая. Стукнуло плот о камень, разлетелся, распался на бревна. Отец в воду, Федя в воду. Плывут, барахтаются, за бревна цепляются. Выплыли к берегу, отец на Федю и накинулся, трясет за грудки, мотает, как бабу соломенную.

- Ах, ты, паскуда! Ротозей! Уснуть выдумал?! Это ж, сколько труда загубил, гад! - размахнулся и хрясть ему со всей дури, кулачищем! Федя на ногах не устоял, пал и головой о камень, коих под ногами множество, стукнулся. Отец над ним склонился, зовет его, кричит, а Федя не отзывается.

Тут мне снова туманом голову заволокло, тепло в пятках сделалось. Открываю глаза, дед передо мной:

- Человек сам себе зло, девочка, сам себе сила нечистая, запомни это, - сказал, и словно в воздухе растворился.

Сколько я пролежала в избе на лавке, не помню. Знаю, что трясло, как в ознобе, плакала, а потом знать уснула. Мне тепло сделалось. И решила я, что помираю, потому что Степа ко мне пришел. Прижал меня к себе, качал. Слова добрые говорил, а я к нему жалась и ластилась. Убаюкал меня, спустил с себя и пошел. Я руки к нему тяну, он мне пальцем грозит:

- Помни, всех простить должна, не то опутает злоба черная, уподобишься.

Когда я открыла глаза, темно было вокруг, растерялась сперва, где я. Огляделась,

глаза к темноте привыкать стали, в избушке на лавке лежу. Выбираться надо.

Вышла из избы - темень, страшно, подумала было воротиться, повернулась, а избенки то нет! Тут же, как поднесенная, звезда на небе зажглась яркая, большая, осветила дорогу. По ней я до села и выбралась. Степан это был, я уверена.

Домой ноги не идут, видеть отца не желаю. Душу на части рвет, как же простить такое?! Где же силы для этого взять. До бабушкиной избы дошла, на дворе стою, зайти не смею. Сердце колотится, норовит выскочить. Дверь избяная открылась:

- Кто тут? - с беспокойство спросила бабушка, подходя, со свечой в руках.

Я стояла не шелохнувшись, а она, разглядев меня, поднося свечу, села, как подкошенная.

- Саня, дочка, - обняла она меня за ноги и реветь принялась. Я склонилась, поднимать ее, да опустилась рядом. Мы плакали хором, обнимая друг дружку.

- Глава десять

- Утром, когда я проснулась, бабушка уже вовсю возилась у печи, а в избе сделалось жарко. Значит она давно поднялась, помолилась и накормила курей. - На-ка, рубаху чистую, - увидела она, что я встала. – Да воды вон теплой возьми, сходи вымойся. Вид чумной у тебя, - разглядывала она меня, вздыхая, - отощала совсем.

- Я помылась и, одевши свежую рубашку, вернулась в избу. Бабушка уже накрыла стол. После благодарной молитвы, за еду принялись. Ели в молчании, а уж когда за чай приступили бабушка спросила: - Где пропадала, Санька? - Среди людей была, баб, среди людей. - Не обижали хоть, люди то? - Нет, не обидели. Ни словом, ни делом. - Ну и хорошо, жива и слава господу, - похлопала она меня по руке. - Мы места себе не находили, не дело так, Санька, не гоже это, пропадать так. - Простите меня, - уткнулась я ей в пояс, обняв ее. - Будет, будет, нашлась, и славно, и миром все, - гладила она меня по голове. – Давай со стола приберем, да пошли. - Куда пошли? – взволновано спросила я, зная ответ. - Знамо дело куда, домой. - Нет, нет, - замотала я головой. – Не пойду. - Да чего ж ты боишься, - всплеснула она руками. – Не тронет он тебя. - Не пойду, говорю, и все тут, - твердо отрезала я. – Видеть его не желаю. - Отец ведь он тебе, Санька, родной отец, нельзя так. Да и мать пожалей, сердце у ней не на месте, извелась по тебе вся. - Мамку сюда позови, да Васю, а я не пойду, - отрезала я, и поднялась со стола убирать.

- Вскоре они, всполошенные, растроганные, но довольные, прибежали в избу к бабушке. Мы обнимались все вместе, потом по очереди. Мать пустила слезу, а Васятка скакал козлом, вокруг меня, заполошно рассказывая, сколько всего нового произошло. Когда радость первой встречи пошла на убыль, мать принялась меня ругать и бранить, наказывая, чтобы я не смела так больше делать. Мне сделалось стыдно, только теперь до глубины поняла я, что они пережили, пока меня не было. - Побегу, тятьке обед снесу, да подсоблю, - подскочил брат, когда понял, что я не спешу рассказать, где была все это время. Мамка с бабушкой еще попытали немного, да, наконец, бабушка сказала: - Попустись, Лизавета, придет время, сама расскажет. - Чего уж, - вздохнула мать. – Пошли домой, дочка. - Нет, мама, не пойду. У бабушки буду, - ответила я. - Не пьет он теперь, как ты пропала, с тех пор и не пьет, - начала уговоры мать. – Лодки мастерит сейчас. - И пускай не пьет, все равно не пойду.

- Мама ушла не с чем, ни уговорам, ни приказам я не поддалась, но бабушка, после ее ухода, добавила:

- - Осип ведь, в самом деле, не пьет, Санька. Если уж не прежним сделался, то почти.

- С нами-то почти молчком, а с Васей нет-нет и обмолвится словечком. С ранья уходит столярить, то на заготовку, почитай до вечера и не виделись бы. Дело то на лад пошло у него, телку купить обещал. - Хватит! Не отец он мне больше! Слышать ничего не хочу, - в сердцах выпалила я, соскочив с лавки, на которой сидела. Бабушка суетливо замахала на меня руками, словно мух гоняла, а потом креститься принялась, да меня крестить: - Свят, свят, да что ты такое говоришь то!

- Я, сказав, что разговор закончен, за дела принялась. До вечера занимала себя разной работой, то на дворе, то в огороде, стараясь меньше попадаться бабушке.

- Пока, ближе к вечеру, она не прикрикнула, что негоже так, голодом себя изводить. «Быстро в дом говорю», - закончила она.

- На следующий день, под предлогом сбора ягод, я Васю в лес потащила. В другое время он, скорее всего, не пошел бы, но соскучившись, даже рад был. На самом деле, мне хотелось осмотреться, сообразить короткий путь лесом, до землянок. Не уверена, что стоит туда ходить, но душа маялась и томилась неизвестностью. И так и эдак прикинув, выходило, что вот так сразу, не плутая, мне ни за что не найти дороги. Тут либо по реке идти, как пришла, либо никак. Заблудиться проще простого.

- - Антипа лютого шайку то разогнали, не слыхала небось? - спросил Вася. Он и до этого что-то трещал, рассказывая, то про лодки отцовы, то про односельчан, да не больно я слушала, отвечала невпопад, занятая своими мыслями. А после этого вопроса напряглась, стараясь не выдавать своего интереса. - Когда же это? – спросила, как можно невинно. - Давеча, дней пять что ли минуло, - ответил он. – Двоих говорят ухлопали на месте, одного повязали… - Кто говорит то, кто?

- - Так люди, у Кольки Обрубка, брат старшой возле жандармов крутится, в помощники метит, он и сболтнул, по секретному, - важно сказал Вася, вот мол, какие у меня знакомцы.

- - И чего он еще секретно поведал? – толкнула я братца в бок. - Облаву сказывал на них учинили, Антип ушел ловко, да еще может кто, - пожал он плечами. - Только кто-то из своих и сдал его, шепнул где искать. Снарядили за ним погоню, нашли схронку их, где они обитали, да гоняли его по лесу.

- - Не уж то поймали?

- - Это ж лютый, не так и просто его взять! – махал Вася в воздухе, указательным пальцем. - Так уж и не просто?

- - Сиганул Антип прямо с Ревун камня и был таков…, - вещал братец, с паузами, словно байки сказывал, а я отвернулась и пошла быстрее, чтобы не выказать ему запылавших щек. Он заспешил за мной и стал говорить громче, вдогонку: -Течением может снесло, может и ушел, кто его знает. Только камень то тот, уж больно крут…

- - Брехня все, домой пошли, - махнула я ему головой, не желая слушать и боясь услышать не то, чего хочется. - Чего ж сразу брехня? – обиженно засопел он. – И вообще, сказывают девка с ним была, так он ее первую толкнул, а потом и сам прыгнул. - Ну точно, враки, - всплеснула я руками, стараясь лыбиться залихватски. – Еще и девку какую-то навыдумывали!

Когда мы вернулись из леса, у бабушки находился отец. Сидел у стола, словно дремавши. Одежда и вид его, были до того опрятными, что казалось и лицом посветлел, но меж тем, словно годов ему прибавилось, или усталый вид тому виной.

- Тятька, - подскочил к нему, радостный братец. - Отробил уже?

- Нет, Вася, зашел вот пока, - ответил он ему и поднял на меня взор, а я отвернулась. Ягоды на лавку поставила, да быстро вышла из избы, чтоб заговорить со мной не успел.

Убежала на огород, да принялась дела изображать. Полоть, и без того прополотую морковь, вырывая редкие травинки. А когда на огороде появился отец, поднялась с корточек, побежала воду таскать, наполняя огородную кадку. Мне было слышно, как он объяснял Васе, что они поправят, да починят первым делом, на дворе бабушки.

- Санька, - крикнул мне отец, когда я, наполнила кадушку. Я обернулась, глянула исподлобья, насупившись, а он заробел под моим взглядом, вот крест, заробел и спросил тихо, просящее: - Словом, не перекинемся ли?

- Словом перекинуться, говоришь? - прошипела в ответ. - Камнем только с тобой перекинуться могу! Камнем! - кричала я последние слова, убегая.

Сбежала недалеко. Запинаясь, с вцепившимися в подол репьями, встретившись, в конце огорода, с препятствием, я повисла на пряслах, свесившись вниз головой и завыла. От бессилия, от слабости своей, от горького камня в душе, да от любви своей, нерастраченной.

- Как тут простить, Степа, как?! - возвела я глаза, полные слез, к небу. - Не могу, нет сил на это, нет...

***

Минуло несколько дней, на протяжении которых, я не находила себе места. Неизвестность за долю Антипа заставляла тревожиться и мучаться, не позволяя крепко спать, сполна есть. Да и брошенная со злобы фраза отцу, ела меня изнутри. Бабушка, наблюдавшая все мои смятения и беспокойства, только вздыхала, да охала, усердно молясь за нас. Нужно было решиться. Забыть и вырвать. Похерить в недрах воспоминаний эту встречу. Словно и не было ничего, словно не знала я никогда этого человека. Смириться и жить. Просто, буднично, как вечное солнце, встающее по утрам, исполняя свой долг, лишь изредка дуря нас, скрываясь за тучи.

Вместо этого, я собрала еды, сказалась бабушке, что меня не будет три дня, не терпя возражений, и пошла. Ведь я не солнце. Нет у меня вечности. Полтора суток я шла до камня. Немного постояла на нем, вглядываясь вдаль, дожидаясь озарения или подсказки, а потом повернула в лес. Найти землянки, оказалось не так и просто. Путь, проделанный с Антипом на бегу, не отчетливо сохранился в памяти. Но все же нашла. Я взаправду надеялась найти здесь Антипа? Вот уж не знаю. Разум кричал о напрасном, бессмысленном походе, а сердце не слушало. Оно до последнего верило, ждало, надеялось.

Землянки были разворочены изнутри, с поломанными печами, изрубленными нарами, а в разобранных полах, тут и там, нарыты ямы. Остатки припасов всюду раскиданы и даже пучки травы, заготовленной мной и Мироном, сдернуты кем-то со стен. Я обошла по округе, найдя еще несколько вырытых ям и не понимая к чему они, кем копаны. Трава была всюду изрядно примята, а стол, на котором питались мужики, сожжен. Зато шалаш Антипа сохранился, словно нарочно, оставаясь не тронутым. Я залезла внутрь и легла, прикрыв глаза. Он не сохранил не тепла, ни запаха его, но находясь в нем, я словно окунулась в те дни, часы, минуты. Когда могла находиться рядом, наблюдать, тонуть в омуте глаз. Так и заснула, плененная воспоминаниями.

Проснулась на заре, умылась росой, оглядела все еще раз, словно прощаясь, да в путь обратный поспешила. Шла бодро, потаскивая сухари из мешка холщового, что на плече висел, спешила воротиться. На следующее утро, я уже вернулась, идя почти без остановок, даже ночью.

- Никуда не пойду больше, не переживай, - сказала я суетливой бабушке, да завалилась в постель, отвернувшись к стене, дабы избежать расспросов.

Вопреки усталости, сон не шел. Я долго лежала, уставившись в лоскутный коврик, что висел на стене, сшитый бабушкой из кусков поношенных рубах, да юбок. Неужели не свидимся никогда? Мне бы только знать, что здоров он, хорошо все у него, ладно. С этой мыслью уснула, с ней же и проснулась.

На следующий день, бабушка пироги печь с утра придумала, а после обедни, мать пришла. Поманила, присесть рядом, и сверток сует:

- Вот, дочка, сарафан новый одень, впору, нет.

- Зачем, вы, мама, этот еще цел, не нужно, - забеспокоилась я о тратах.

- Да где же? Вон, какой не годный уже, подол истрепался, пятна от смолы никак на нем.

Я не стала спорить и надела предложенную вещь, хоть и был тот, купленный Мироном, дорог, как напоминание. Сарафан оказался впору, я поблагодарила мать, а она взяла ленты, оказавшиеся тут же, в свертке, и предложила:

- Давай, ленты еще в косу вплетем.

- На что они мне, никуда не хожу, - равнодушно отмахнулась я.

- Молодая ведь ты, радуйся, - уговаривая, сказала мать. - Успеешь еще, с затрапезным видом то, находишься.

Не слушая моих возражений, она усадила меня и принялась сама мне косу налаживать. Я больно и не возражала, все равно. Есть лента - нет, без разницы мне. Вскоре она закончила и отошла в сторону, глядя на меня, любуясь на дело рук своих. Подошедшая бабушка встала рядом, смотрела тепло, вздыхая привычно, а я заподозрила неладное.

«Неладное», вскоре явилось в дом, в лице бородатого мужчины, с кустистыми бровями, а с ним маленькая, юркая старушка. Бабушка за стол приглашает гостей, а мужчина на меня косится. Присел, подбоченился, крякнул в кулак, а потом спросил у матери:

- А Осип что же не уважил?

- Будет скоро, Фрол Фомич, за лодкой заказчик к нему явился.

- Ну добре, - успокоился гость и на стол бутыль из сапога выудил. - Я вообще не пью, не подумайте, - сказал он, глядя в мою сторону, - но сегодня за знакомство, так сказать, сам бог велел.

Я посмотрела на мать, на бабушку, дивясь происходящему. Мать глаза отвела, а бабушка сказала мне спокойным своим голосом:

- Садись, дочка, с хорошими людьми отчего бы не посидеть.

Так мне обидно сделалось. Старушка эта, пришлая, скоро во мне дыру прожжёт, взглядом цепким, только что не обнюхивает. Устроили за спиной смотрины, да еще женишка подобрали! Стою, ленту из косы разматываю: «Эх, вы!», - обронила им, положила на стол ленту, да бегом из избы, только меня и видели. Убежала к широкому берегу, который Волосатиком зовется, от того что коней на нем моют, да сидела там почти до вечера, в ивняке прячась.

Когда домой явилась, подслушивать, под избяной дверью, принялась, ушли ли гости. Слышно было отца, да бабушкин голос. Она тихо, степенно говорит, не разобрать почти, только половину слов. Но ясно, что спор у них с отцом происходит.

- Да что ей, обязательно возле мужика греться, - крикнул отец. - Сами прокормим, завязывайте блажить. - Бабушка, что-то ответила тихо, на что отец ей строго отрезал: - Дело, не дело, а упрядить ее можно, большая уже.

Я услышала тяжелый шаг отца, но успела отпрянуть, да два шага назад ступить, до того, как он дверь открыл. Он замер в дверях, не ожидавши меня увидеть, а взгляды наши встретились. Нависла тишина, которую он нарушил первый:

- Здравствуй, до..., - споткнулся он на слове, отвел первый взгляд и вышел.

Не успела я в избу ступить, как мать поучать и отчитывать меня кинулась.

- Эвон ты какая стала, перечишь. Бродишь, неизвестно где, - выговаривала она. - Не срами хоть перед соседями.

- Это чем же я вас посрамила?

- Пропадала не знамо где три месяца, разговоров знаешь сколько пошло! - почти кричала она, тряся руками, пред моим лицом. - Где вот ты была, где, скажи мне на милость?!

- Полно, Лизавета, будет, не шуми, - одернула ее бабушка.

Мать ее беспрекословно слушала, безмерно уважая. Так и на этот раз случилось. Она махнула рукой на нас, и бросив: «Побегу покуда», ушла.

- Сядем давай, Саня, - я села, бабушка опустилась рядом, на лавку и продолжила: - Бегаешь все, бегаешь, места себе не найдешь. То от людей, то от разговора бежишь, а вот ты меня послушай сейчас. Не со зла ведь мы, добра тебе желаем. Жизнь ведь она, Санька, и короткая, и длинная одновременно. Это смотря как жить. Одной то не сахар, да в голоде и холоде не мед. Фрол Фомич мужик добрый, слово худого никто про него не скажет и не обидит тебя.

- Смотря как жить? - нахмурившись, перебила я ее. - Так вот с ним век то за два будет! Уж лучше одной, с земли есть, чем с ним.

- Ты не смотри, это он с виду такой, а сорока ему нет еще. Вдовый он, детей не имеет. Мужчина он деловой, хваткий, хозяйство хорошее у него, с работником.

- Да пусть, хоть сто раз помещиком будет, хоть императором, не нужен он мне! - стучала я кулаком в грудь.

- Ну станем нужного ждать, - не обращая внимания на мой раззадоренный вид, спокойно сказала баба Уся. - Пошли почивать не то, раз сладу нет.

Мы приготовились ко сну, бабушка помолилась, а когда забралась на свою постель, сказала вслух:

- Ждешь кого-то, вижу, может и стоящий, - вздохнула она. - Главное дождаться, а не прождать.

- Глава одиннадцать

- Минул почти месяц с тех пор, как я вернулась домой. Мать и бабушка, с найденным женихом для меня, больше не приставали. Проявить смирение и безропотность миру, в котором не будет Антипа, я не могла. Глупая мечта и вера в нашу встречу, не давала забыться и жить как прежде. Я часто загадывала день, когда мы свидимся вновь, и каждый раз печалилась, что этого не происходило. Изредка отвлекаясь дневным заботам и хлопотам, но особо тоскуя тихими, короткими ночами.

- Спрашивать и выведывать кого-либо, надеясь узнать хоть что-то о судьбе Антипа, я не могла. Навредить боялась. Да и узнать все одно, не у кого. Все беседы вела только с семьей своей, в которую перестал входить отец. Соседей и остальных знакомцев, я по-прежнему сторонилась. А когда уже опустились руки, да терялись с каждым уходящим, тоскливым закатом, последние крохи надежды, когда прекратила всматриваться вдаль, ища в проходящих мужчинах знакомые черты, именно тогда, одним обычным вечером, судьба или господь, проявили ко мне благосклонность.

- Мы с бабушкой ужинать закончили, я плошки мыла, да котелок скребла, когда раздался тихий, несмелый стук. - Вроде как на задворках стучит кто? – прислушалась бабушка. – Кому бы там бродить, огородом? Васька что ли балует, - гадала она, а у меня сердце вниз ухнуло. С чего бы? Ведь и вправду поди-ка братец прибег. - Посмотришь или мне сходить? – замерла я. - Домывай, милая, гляну я, - помахала она сухонькой рукой в воздухе, обулась в чуни и вышла.

- Я спешно ополоснула котелок и сушиться на шесток сунула. Сняла передник, поправила выбившиеся волосы, да губу прикусила нижнюю, от охватившего волнения. «Да чего же ты удумала, глупая, нет ведь там никого», - сказала сама себе, успокаивая дрожь. В эту минуту бабушка воротилась. Я к стене прижалась спиной, поглядываю на нее, чего скажет… Смотрит на меня внимательно - молчит.

- И тишина такая, окаянная…, даже стук сердца не слышу, не остановилось ли? - Стало быть он, - с печалью покачала головой бабушка, нарушив ее. – Под кривой рябиной ждать станет.

- Я стояла не шелохнувшись, словно обессилила, а глаза слезой наливались, и лишь только первая капнула на дощатый пол, встрепенулась. Хватилась в дверь, но была остановлена бабушкой.

- - Да куда ж ты, - цепко одернула она меня за руку. – Сарафан поменяй, отправься.

- ***

- Я бежала. Неслась через огород, к кривой рябине, что находилась сразу у перелеска. Ноги путались в исподней юбке и сарафане. Сердце бешено колотилась, а дышать, мне казалось, я и вовсе забывала. Стоило только перемахнуть через прясла, оказавшись по ту сторону огорода, как увидела знакомую фигуру. Он сидел прямо под рябиной, наполовину скрывшись в густой, некошеной траве. «Живой!» - билось внутри. Сама собой, не приказывая себе, я пошла медленнее, степенно. Не к месту вспомнив Тоньку и стараясь идти плавно, красиво, как она. Он завидел меня и поднялся на ноги, поджидая, когда я приближусь. Я подошла и замерла в двух шагах, ближе не решилась, шаря глазами по его лицу, выискивая перемены. - Ну, здравствуй что ль, Санька, - распахнул он руки и сделал шаг навстречу. - Здравствуй, - только и промямлила я, отведя взор, но все же сделала тоже шаг и очутилась в его руках, которые тотчас же сомкнулись на моей спине.

- Моя голова опустилась ему на плечо и я, не выдержав, заплакала. Он не мешал мне, словно зная, как это мне сейчас нужно, необходимо, просто прижал меня крепче и гладил по спине широкой ладонью. То были слезы успокоения, утешения.

- Все напряжение, вся тоска, заполнившая меня весь этот месяц ожидания, выходили вместе с ними, уступая место радости и покою. А еще хотелось благодарить этот миг, господа и весь мир за эту встречу. За теперешнюю и за то, что она случилась в целом.

- Когда я утерла слезы, прекратив реветь, и отлепилась от него, мы недолго смотрели друг на друга, а после, не сговариваясь, пошли в сторону леса. Антип не спешил заговорить, а я и подавно. Мне просто было хорошо идти вот так, рядом, ощущая его присутствие возле себя. Да и робела я немного. Поравнявшись с лесом, мы пошли вдоль него, по хоженым ребятней тропинкам в поисках земляники или какой другой добычи.

- - В лес бы нам войти, - предложил он. – Не с руки мне светиться здесь. По темноте хотел прийти, да напугать боялся. - Чуть правее давай, там береза поваленная, присесть можно.

- Он кивнул и спросил: - Ну как ты, Санька? Здорова ли? Не обижает никто? - Здорова, то здорова, а обид нет никаких, - начала я, сворачивая в лес. – Переживала сильно. Боялась подумать даже, что с вами, живы ли… - За меня не бойся, Мирон тоже порядок. Приветы тебе шлет, свидеться разве что не доведется, - нарочито бодро сказал он. Было явно, что для меня старается, придать разговору небрежность, убавить значительности.

- Мы дошли до березы, я присела на нее, а Антип рядом в траве устроился. Оперся на левый локоть, повернувшись ко мне вполоборота, и травинку сорвав, в рот потащил. Жует кончик, сам вдаль глядит – молчит, слова подбирает, дураку ясно. Я не тороплю, неизвестно, что еще уготовлено услышать, не думаю, что к душе придется сказанное. Руки лодочкой сложила в подоле, сижу тихой мышкой, выжидаю. Так и вышло. - Я ведь… проститься пришел, - вскоре сказал он. – Уезжаю я, Санька. - Как уезжаешь? Зачем проститься? – бессвязно забормотала я, соскочив с дерева.

- Это ж надо, уже и свидеться не надеялась, а сейчас, когда он рядом – руку протяни и опять уедет?! Замотала головой, лицо руками прикрыла, чтоб не смотреть на него, не расплакаться вновь: – Не могу, не хочу прощаться!

- Бежать мне надо, покуда голова на месте, - резво поднялся он и подошел ко мне. Положил руки мне на плечи, гладит по ним, да втолковывает: - Опасно мне теперь тут, в этих краях, нельзя, понимаешь.

Я убрала от лица руки, подняла к нему взор, и предложила по наивности, понимая, что глупость сморозила, но слова лезли наперед мыслей:

- А ты брось это дело неправедное.

- Поздно уж, Санька, об этом говорить. Поздно.

- А давай я тебя у бабушки схороню, - продолжала я болтать чепуху от растерянности.

- Эх, Санька, - привлек он меня к себе. - Добрая ты душа, да только что же мне, всю жизнь прятаться в избе? Зазря я пришел, смалодушничал, только душу тебе разбередил. - Он прижимал меня к себе, покачиваясь из стороны в сторону, а я уткнулась ему в рубаху и силилась не разреветься. Век бы так стояла, убаюканная его теплом, силой. Говорил Антип тихо, успокаивая: - Хорошо все будет, Сашка, ладно. Все быльем порастет, время оно лечит. Будет еще тебе праздник, обязательно будешь счастливой. Верь мне.

- А ты как же? Куда ты?

- Уеду в город большой, паспортную книжку новую выправлю. Даст бог, затеряюсь, а потом и забудут, что был такой Антип бестолковый, который не сумел жизнью своей правильно распорядиться. Я вот тебе деньжат принес, возьми, не побрезгуй.

Я отпрянула от него, ахнувши. Антип глядел заботливо, лицо страданием переполнено. Эвон, морщинка лоб перерезала. Да только так, вероятно, смотрят на сестру, на дитя несмышленое, а не таких взглядов мне хотелось, не таких слов. Я произнесла, с отчаянием, кулачком себя в грудь стуча:

- На что они мне! Да разве они мне радости добавят, коли тебя рядом нет! Неужто ты еще этого не понял?

- Много ли от меня радости? - мягко улыбнулся он, а я отвернулась от него, чтобы не видеть, потому как боялась за себя. Не хватало еще ему на шею кинуться. - Я тебе худого, Санька, не желаю, ты мне теперь не чужая, я помочь хочу. Деньги они никому не мешают, а у меня этого добра теперь навалом. Радости оно, конечно, может и не всем приносит, но грустить с деньгами куда спокойнее...

- Возьми меня с собой, пожалуйста, - попросила я, неожиданно для обоих.

- Да разве смею я тебе такое предложить? Жизнь беглянки!

Антип развернул меня, взяв за руки, выше локтей.

- Посмотри на меня, - попросил он. Я просьбу исполнила, не стыдясь и не стесняясь слов своих, взгляда не прятала. Уставилась на него, выискивая в его лице, глазах хоть какой-то знак, чтобы понять его отношение к себе. И не понимала. Только лишь проститься приехал, узнать все ли в порядке? Так то, не видя меня, вызнать смог, или есть хоть частичка тепла в отношении меня. - Нельзя тебе со мной, понимаешь, нельзя. Жизнь в ожидании, что правда раскроется, тебя узнают, за тобой придут, шарахаться от каждого встреченного городового, она сродни каторге.

- Лучше каторга с тобой, чем рай без тебя, такое мое слово последнее, - твердо сказала я. Антип молчал, раздумывая, что ответить, а я подтолкнула его, решив облегчить задачу: - А не люба, так уходи. Затянулось прощание.

Я развернулась и пошла, не дожидаясь ответа, тут же жалея об этом, что сама себе путь отрезаю. «Да, на что ты ему нужна, дура неразумная», - сказала сама себе и быстрее пошла, помогая себе руками. А через несколько шагов и вовсе побежала, боясь вернуться, пасть к нему в ноги и молить его, теряя девичью честь.

Уж стемнело почти, когда я к дому вышла. Прокралась тихо внутрь, стараясь не тревожить бабушку. Улеглась на кровать, не раздеваясь, и прислушивалась невольно. И к тому, что за окном, и к тишине и покою дома. Когда сердце перестало стучать заполошно, стало ясно, что бабушка не спала - поджидала. Вскоре дыхание ее стало ровнее, знать уснула. Ко мне спасительный сон не шел, я прокручивала бессчетное количество раз нашу встречу, думая о том, что погорячилась, зазря укоротив ее. Ругала себя за это, порываясь встать, бежать и, вероятно, так бы и сделала, да не знала куда.

Уж и рассвет скоро близился, ночи летние совсем коротки, словно и не было, а мне все не уснуть. И так мне горько сделалось, на жизнь свою никудышную, на долю женскую, осиротевшую, любви и ласки не видывавшую, что дышать трудно стало, словно воздуха ничтожно мало. Встала, в сени прошмыгнула. Вдохнула прохладу ночи - не могу надышаться, голову обложило. На воздух вышла. Села на чурку березовую, рассвет подернулся. Новый день наступает. и завтра придет, и через месяц, год. Это что же теперь без него все будет?

Как подошел, даже не поняла, сидела печально, задумавшись, когда услышала сбоку:

- Лошадь у меня за пару верст в лесу привязана, два раза до нее ходил и возвращался, - присел рядом Антип в траву. Ярмарка, развернувшаяся внутри меня, не давала мне вымолвить и словечка. Более того, было страшно спугнуть. А ну как это сон? И наваждение рассеется туманом, не давши мне налюбоваться им вдоволь. - Сразу ты мне в душу запала. Сначала злился на Мирона, что притащил тебя. Потом лицо знакомым показалось, все вспоминал, откуда тебя знаю. Оказалась знакомка случайная. Подвозил тебя помнишь?

«Помню, как не помню», - хотелось ответить мне, да боялась нарушить этот его рассказ. Мне казалось, стоит только заговорить, и он исчезнет, словно и не было. Я приложила обе ладони ко рту и даже головы повернуть в его сторону не могла. Сидела чуть живая, пытаясь унять поспешное ликование в себе.

- Бесился я, Мирона поедом ел, потому как понимал к чему идет, что со мной происходит, - снова заговорил Антип. - Не пара я тебе. Порченный я человек, проходимец, на судьбу озлобленный. Возьму я тебя с собой? И что? Жизни размеренной дать не могу, да и сколько годков отмеряно неведомо. Может и десяток другой, а может и пара деньков осталась. Потому как в любой момент отловят и голова с плеч. Вот такие дела, Санька. Крепко подумай, прежде чем ехать со мной. Крепко.

- Глава двенадцать

- Прикрыв дверь сараюшки, я к реке побежала. Скинула сарафан в ивняке, да в воду полезла - свежа и прохладна оказалась. А поутру всегда так. Вот если бы ночью пришла охота валандаться в ней, так многим теплее бы казалась. Вода остудила меня, да умерила пыл немного. Прямо на сырую рубаху, чуть отжатую руками, накинула сарафан и домой помчалась, пока соседи из своих изб не показались.

- Спать так и не легла, негоже днем почивать, не барышня. Весь день я летала, словно крылья заимела, каждое дело, за какое бы не бралась, спорилось, да ладилось. Бабушка косилась в мою сторону, приглядывалась, а заговорить решилась только к вечеру. - Козой запрыгала, ожила, - остановила она веретено, да воткнула его в шерсть, что к прялке намотана. Показала рукой мне на лавку, рядом с собой сесть зазывая. Я несведущей прикинулась. Брови вскинула, удивляюсь, дескать, в толк не возьму, о чем ты. – Вся ты на виду, щеки эвон огнем полыхают. Не артачься, прижми зад то.

- Давай, как на духу, кто таков, чего прибегал? - Суженый мой, люблю его, - не стала я лукавить и раскраснелась еще больше. – На край света пойду за ним, баб, хоть босой, хоть хворой. - Суженый? – сложив губы трубкой, протянула она, толи спрашивая, толи удивляясь. – А ты для него тоже суженная? - Тоже, баб, тоже.

- - Да разве ж они так ходят, женихи то, крадучись, словно воры? Если только к полюбовнице, - через паузу, вздохнув, добавила бабушка.

- Я еще пуще огнем вспыхнула, да на прялку уставилась, чтобы в глаза ей не смотреть. Сижу, узор витой разглядываю, словно не видала никогда, а сама словечка вымолвить не могу. А ведь и правда, чего я выдумываю, полюбовница я и получилась, глупая и неумелая. Может он вообще за мной не вернется? «Вернется, его слово верное», - тут же ответила сама себе. Да и сделала бы я по-другому, зная о последней встрече? Не сделала бы, нечего и прикидываться, так и было бы все. Я продолжала изводить себя такого рода мыслями, пока бабка Устинья новых вопросов не отсыпала:

- – Это не с ним ли ты, Санька, три месяца из дома пропадала? Отчего он, как положено не пришел?

- - Не может он как положено, баб, не может, пойми, - заступилась я за него и все ей рассказала. Про то, как Мирона встретила, и как в стане их разбойничьем жила, про судьбу Антипа нелегкую. Даже поведала, как ночью к нему в шалаш прибегала, а он мне отставку дал, мне казалось, что это непременно нужно рассказать, что добавит это значения, весомости, в лучшем свете его выставит. Ведь была у него возможность, а он не попользовался. Говорила я открыто, с чувством, часто брала бабку за кисти рук, сжимала их в своих ладонях, мяла, да гладила. Умолчала только о произошедшем в сарае, сегодня ночью, – будет с нее, переживаний. Бабушка охала, ахала, крестилась без конца, но слушала исправно, не перебивая, лишь изредка уточняя подробность. Закончила я рассказ признанием, что в город податься с ним решила, смысла таиться не видела, да и надежда получить ее благословение была, пусть и слабая. - Держать тебя не стану, коли решимости в тебе экая прорва, да и не удержу, -сказала она, как только я закончила. – Об одном прошу - хорошенько подумай, на такую смуту себя обрекаешь. - Что ж вы все, думать меня заставляете, сердце оно не мыслит, оно другие пляски отбивает. Решила уж я. Постоять он и за себя, и за меня в силе. Все у нас будет в порядке, - заверила я.

- Бабушка вздохнула, взяла с лавки прялку, поставила в угол, прошлась по избе, словно места себе ища, развязала зипун, повесила у печи, постояла немного спиной, а потом ко мне повернулась: - Ну, раз веришь, ступай спать, а я про вас молиться стану.

- Я взяла с нее обет, что она даже словечком не матери, ни отцу не обмолвится и в самом деле спать пошла. Уснула в один миг, под тихое бормотание бабушки. Сон мне приснился мутный, тревожный, но проснувшись, припомнить его не смогла, лишь на душе остались тягучие, размытые обрывки воспоминаний.

- Первое что я сделала, после обычных домашних дел, - собрала себе узелок с вещами. Все боялась много набрать, чтобы не тяжела поклажа была, неизвестно еще как добираться будем, и в тоже время, не хотелось голой сироткой казаться.

- Кое как соблюдя середину, я убрала узелок под кровать и пошла к родительскому дому.

- Мать и Васю я застала за столом. Они вернулись с покоса, где ворошили и отгребали сено, уставшие и румяные. Мне сделалось стыдно, что я ни разу, как вернулась, не подсобила им. Вася был довольным и деятельным, рассуждал уже как заправский мужик. Здорово подрос за этот год, уж и не приласкаешь, голову не взлохматишь – брыкаться начнет. Мамка спрашивала про здоровье Устиньи, мое, но неприятных разговоров не заводила, видно решив, что я намерена возвращаться домой и опасалась меня спугнуть. Если бы знали они истинную причину визита!

- Проститься ведь пришла…, но говорить им, об этом, не намерена. Боялась не выдержать горьких слез расставаний, которые непременно польются и из меня, и из матери, но пуще всего боялась быть остановленной, не отпущенной.

- Мы неспешно поели, хоть у нас так и не принято, рассиживаться, а когда собрались чаевничать, Васятка подскочил со словами: - Мать, про отца собери поесть, до него побегу.

- Мамка засуетилась, собрала еду в корзинку, и братцу ее в руки сунула. - У холодного ручья он, лодки строгает, - пояснила мне она, лишь только Вася за дверь вышел. Я отмолчалась. Мама переключилась на соседей, рассказывать какие у их дочери, роды накануне тяжелейшие были.

- Долго я пробыла с ничего не подозревающей матерью, смотрела, слушала, пытаясь насладиться с запасом, ее присутствием. Мне сто раз хотелось на грудь ей кинуться, прижаться покрепче, а решилась обнять, только когда уходить собралась.

- Чего это ты, Санька? - удивилась мать.

- Соскучилась, просто, - обхватила я ее за спиной, а голову на грудь ей сложила. Она гладила меня приговаривая: «Дитя мое, горемычное, самой уж давно пора деток ласкать». - Пошла я, мам, побегу. - «Клюнула» в щеку и за дверь спешно выскочила, оставив ее в недоумении, пока она подозревать ничего не начала.

К холодному ручью теперь путь лежал. Не далекий он, но чувствовала, не схожу - пожалею. Буду потом каяться, да поздно. Издалека их увидела, потому как в низине они. В этом месте ручей впадал в пруд, тут же, удобно спустить готовую лодку на воду, и переправить к берегу будущего хозяина. Три лодки были почти готовы, отец смолил их, а Вася помогал. Он шустро бегал то к отцу, то к сараю из досок, построенному еще дедом, в котором хранился инструмент и сами лодки. Я поравнялась с ними, сказав привычно: «Здравия», поклонов уж отвешивать не буду. Отец кивнул, продолжая заниматься своим делом.

- Виделись, - бросил важный Васятка.

Я прошла к самому ручью, напилась, зачерпнув в ладонь воды, да на лицо слегка себе брызнула. Свежо. Села у ручья и не лезла к ним, пока они работу не закончили. Наблюдала со стороны, исподволь, находя в них все больше и больше сходства. По завершению дел, отец опередил меня отправив Васю домой, я только было хотела просить братца об этом, раздумывая как лучше подступиться, чтоб не выдумал ослушаться.

- Дождусь тебя, вместе пойдем, - ответил он ему.

- Ты это, Василий, не жди давай, беги. Топор вон еще прихвати, поправим дома, - настоял родитель. Васька тряхнул подбородком, насупился, но сказать ничего не решился, сгреб топор и припустил.

Отец прошел до ручья, умылся, обтер лицо льняной тряпицей, подошел не спеша и присел рядом. Он молчит, я молчу. Вздохнул маетно, ворот рубахи поправил...

- Уезжаю я завтра. Надолго., может и навсегда, - сказала я ему, не ходя вокруг, да около. Он поднял на меня голову, глянул ошалело, да тут же взгляд отвел, не решился видно браниться. А может и не браниться вовсе хотел, но, однако, кадык у него заходил ходуном, да кулаки сжались. - Просить тебя хочу, чтоб мамку с Васей не обижал, чтобы миром жили.

- Из-за меня бежишь? Воздуха не хватает, рядом со мной? - не поворачиваясь, спросил он. - Хочешь, я уйду? Одно твое слово, и я .

- Нет, нет, - замотала я головой. - Не в тебе причина. Я уеду, а ты оставайся, ты нужен им, но тот. прежний.

Он сунул руку, за ворот рубахи и крутил его:

- А мне не хватает воздуха, душит, душит меня, - охватил он пятерней себя за шею, показывая. - Вот оно где, давануть бы мне сюда, что есть мочи!

Видеть его было невыносимо, не только из-за вины его, неумолимой, но и от боли, рвавшей его изнутри, что хотелось встать и сбежать, как делала много раз. Но я нашла в себе силы не делать этого. Пододвинулась ближе к нему, свесившему голову на кулак, погладила по широкой спине, сложила на плечах его руки и сказала тихо:

- Я простила тебя, слышишь. Сам себя ты простить смоги.

- Да как же мне простить то себя! - со стоном воскликнул отец. - Так и стоит он у меня перед глазами! - Он выставил вперед руки, ладонями к небу, сам на них посмотрел мутно, покачал ими в воздухе и взревел, хрипя: — Вот этими лапищами, этими самыми, я его, сучий я потрох!

Он обхватил свою голову руками, сжался весь, протяжно всхлипнул, а потом заревел. Первый раз я видела плачущего тятьку. Было больно, погано самой, но его боль была во стократ сильнее, дерущее, невыносимей. Я обняла его, наклонила за плечи к себе, он покорно рухнул к моим коленям. Долго мы сидели так. Его голова покоилась на моих ногах, свернутых кренделем, прямо на подоле сарафана, я гладила его по непослушным, буйным волосам, словно баюкала. Вспоминала детство, как он баловал меня, мой тятька, подносил пряник или другую сласть, сначала маячил им передо мной, а потом прятал за спину. Я бежала к нему, обхватывала его ручонками, пытаясь дотянуться до угощенья, и выходило, что обнимаю его. Он немного игрался со мной, не давая ухватить гостинец, а потом вручал его и брал меня на руки, да подкидывал вверх, непременно три раза. Я визжала и заходилась смехом.

Я покачивалась из стороны в сторону, едва слышно напевая, или мыча. Отец тихо лежал, что мне казалось - спит, но тут он спросил, едва слышно:

- Санька, покаяться мне им надо, открыться? Знать они ведь должны.

- Не вздумай, не надобно этого делать, - поспешила убеждать я. - На какие муки их обернешь! Пережили они это горе уже, не воротишь его тем. Молись за упокой, за прощение, а их береги.

Вскоре мы простились. Я обещала ему прислать весточку, лишь только доберусь, он мне поклялся, что тайна его умрет вместе с ним. Мамке, говорить о моем отъезде до завтра, я и ему не велела, он согласно кивнул.

К бабушке вернулась уже поздно, она меня искать уж идти удумала. Мы отужинали, после она хлопотала, собирая еду в дорогу, а потом потянулись долгие минуты ожидания. Они превращались в часы, а мне уже стало казаться, что он не приедет

- я все напутала, и вообще сама себе все придумала, а не он говорил вовсе, что вернется за мной.

Бабушка, отмоливши вечернюю молитву, тихо сидела в углу, ждала со мной, спать не шла. Я мерила избу шагами, без конца проверяла узелок свой, садилась, вставала, выглядывала в окно, пытаясь рассмотреть что-то в ночи, повторяя все по кругу и сызнова.

- А буде ляг, поспи, а я тебя разбужу, как приедет, - предложила она.

- Нет, баб, не уснуть мне сейчас, не уснуть.

Только забрезжил рассвет, как я уже в пятый раз, на улицу для проверки, выскочила. Нетерпеливая, отчаявшаяся. Тогда он и показался. Пришел спешно, взял за руки и спросил:

- Хорошо подумала, крепко?

- Крепче некуда.

- Какое твое решение?

- Собралась уже, готова в путь, хоть сто верст пройти, хоть двести.

Он обнял меня и засмеялся:

- Пешком тебя не потащу, пожалуй, хоть и волевая ты, да далече шагать. Устанешь еще, на закорки запросишься. Лошадь готова, не Буян, конечно, но тоже справная.

Мы прошли в избу, проститься, да узелок прихватить. Антип сперва заходить не хотел, да я за руку его утянула.

- Дай-ка, я посмотрю на тебя, молодец, - подвела его бабушка к окну. Оглядела его

и вывела: - Не шибко ты и зелен. Может и ведаешь, что творишь.

- Вы, матушка, не переживайте, я для Саньки постараюсь счастье добыть. Обещаю Вам.

- Ну бог вам в помощь, коли так, - перекрестила нас она. - Езжайте, пока совсем не посветлело.

Бабушка вызвалась нас проводить, до лошади Антипа, что на краю села привязана стояла. Я старалась изо всех сил не реветь, чтобы горечь расставания не подступала сильнее, да и любимому не хотелось слез показывать, но все же не стерпела. Бабушка обняла меня руками сухонькими, прижала к телу худому, безгрудому, тут я и не утерпела, слезу пустила. Расцеловала ей все лицо, да снова прижалась. Она первая отпрянула:

- Ну все, все, поезжайте, не то, - поторопила нас. - Не ровен час передумаю, да не пущу никуда.

- Береги себя, баб. Благодарна тебе за все, низкий поклон.

Антип помог мне на коня забраться, узелок мой закрепил, сам запрыгнул и попрощался с нашей провожатой:

- Здоровья Вам, матушка, бывайте, - стеганул лошадку и прокричал: - Свидимся. Бабушка махала нам рукой, незаметно утирая второй слезы.

- К алтарю ее, глупую, отведи, негоже так, - крикнула вдогонку она.

- Как только до места доберемся, тотчас же! - повернувшись, ответил он ей.

Эпилог

Я налила Васе щей, а сама прислушивалась, не звякнет ли колокольчик в дверях, а пока не звякнул так можно с ним побыть. Первый раз за три года родню свою вижу. Пока устроились, в комнатенке жили, потом Антип дом купил, а при нем лавка готовая. Сукном, материей торгуем. Дальше заботы начались, быт наладили, роды еще мои, так три годочка и пролетело. А Вася неделю уже живет у нас, - никак не налюбуюсь, а братец ворчит и бубнит вовсю. Первые два дня радовался, дивился всему, а потом по дому заскучал видно.

- Не нравится мне все же ваша городская жизнь, - протянул он, уплетая. Я смотрю

на него, улыбаюсь, не перечу. Ну не любо и бог с ним, пускай, не привычно ему тут,

суетно. К лесу привык, тишине, я и сама первое время дичилась. - Лавка у вас хорошая, жизнь сытая, а все одно не завидую, не смог бы тут жить. Выйдешь на улицу, народ так и шастает. То один с козлов кричит: «Дорогу!», то другой, только и успевай, отскакивай. Ребятня попрошайками бегают, снуют, а которые газетки продают, так чисто прилипалы.

Он еще немного поворчал, а мне радостно, я довольная. Пятнадцать уж годков Васятке, совсем большой вымахал - каланча. Больше того, благостно, что через пару недель и мать, и отца увижу. Вот Антип вернется, завезет товару с запасом в лавку, и поедем. Вася меня сопровождать будет, муж не может - не оставить лавку на чужих людей, а одной тоже не с руки. Феденька, сынок наш, совсем еще малец, полтора годочка, да и всякое в дороге может быть.

Звякнул колокольчик, но прежде, чем спуститься к пришедшему, попросила братца:

- Спит Федя, но ты слушай, Вась.

- Слушаю я, слушаю, - по обыкновению забубнил он, и с заправским видом крикнул вдогонку: - Больше всех его вопли, бабка рада послушать будет.