Завоеватели

Станислав Вольский Завоеватели

Историческая повесть из эпохи открытия и завоевания Южной Америки

I

20 мая 1474 года в городке Трухильо, в испанской провинции Эстремадура, было большое торжество. На это число приходился троицын день, а троицын день у благочестивых католиков пятнадцатого столетия считался одним из самых больших праздников. В этот день скотоводы пригоняли на трухильскую ярмарку большие гурты рогатого скота и лошадей, а крестьяне ближних и дальних деревень привозили кур, свиней, гусей, домашние ковры, горшки и бочонки. В этот день крепостные приносили своим сеньорам -- проживавшим в Трухильо помещикам -- подати, установленные еще при дедах и прадедах: жирных индюшек, откормленных поросят, вино, мед, оливковое масло и несколько серебряных реалов [реал -- около 10 копеек] в придачу. В этот день священник приходской церкви св. Георгия часа полтора считал медяки, брошенные верующими в церковную кружку, а купцы надрывали себе глотку, расхваливая свои товары, и натирали мозоли на пальцах, отмеривая сукно и полотно. И вполне понятно, что в троицын день все жители города пили, ели и плясали так, чтобы целый год было о чем вспомнить. Дворяне в один вечер пропивали все свои доходы, ремесленники проедали месячный заработок, и даже нищие заказывали себе на постоялом дворе бутылку доброго вина и похлебку из кишок.

Город был небольшой и неказистый на вид. Жило в нем десятка два купцов, сотни три ремесленников да человек сто дворян-помещиков с семьями. Трухильские дворяне уверяли, что знатнее их нет во всей Испании, но так как каждый испанский дворянин говорил то же самое, то никто им особенно не верил. Земли у них было мало, крепостных еще меньше, в карманах ни ломаного гроша. Но зато они хорошо `владели оружием, и знатные гранды [гранды -- крупные землевладельцы] и даже сам король охотно нанимали их в свои армии. Войной и поборами со своих крепостных они только и жили. А когда прекращались войны и с крепостных нечего было взять, приходилось им ночью выходить на большую дорогу и подстерегать неосторожных путешественников.

Город был обнесен высокой, хотя уже довольно ветхой стеной, и попасть в него можно было только через ворота, которые отпирались на заре и запирались после захода солнца. Так было заведено по всей Испании, потому что страна кишела разбойниками и шайки их устраивали налеты не только на деревни, но и на города. В этот день разбойников как будто нечего было опасаться: даже самые смелые из них вряд ли решились бы напасть на эти тысячи людей, съехавшихся со всей округи. И потому городские ворота растворились еще до рассвета, и шумной толпой потянулись на городскую площадь пешеходы, всадники, телеги, лошади, бараны, быки, ослы и мулы. В девять часов там уже нельзя было протолкаться, и следившие за порядком альгвасилы [альгвасилы -- полицейские] сбились с ног и накричались до хрипоты, ловя карманных воров и разгоняя нищих.

Особенно шумно было в том углу площади, где крестьяне продавали привезенную на базар живность: кричали продавцы, кричали покупатели, кричали важные и потрепанные сеньоры, которые расхаживали по рядам и следили, не затесался ли среди продавцов какой-нибудь крепостной, утаивший от господина подать.

-- Ты что же это, Хозе, ничего не привез мне к празднику господню? -- тонким голосом: кричал высокий тощий человек в дырявом плаще и со шпагой на боку.

Крестьянин, сняв шляпу, молча протягивал сеньору ощипанного гуся.

-- А перья и пух где же? -- возмущался сеньор. -- Ты от меня одним гусем не отвертишься! Во-первых, ты женил сына. За разрешение на брак мне полагается две курицы. Во-вторых, три недели назад жена родила тебе двойню. За каждого новорожденного младенца мне полагается по курице. Значит, еще две...

-- Да помилуйте, дон Карлос, -- отвечал крестьянин. -- Ведь оба они на третий день умерли, клянусь святым Антонио, умерли.

-- И ты их похоронил? -- спросил сеньор.

-- Ну, конечно, похоронил.

-- Значит, за разрешение на похороны еще две курицы. Итак, друг мой, мы насчитали уже шесть куриц. Где они?

Рядом шел спор о поросенке.

-- Мой поросенок! -- визжала на весь рынок пожилая крестьянка, вцепившись обеими руками! в задние ноги кругленького, откормленного животного.

-- Врешь, мой! -- так же громко кричал дюжий ка- баллеро, успевший завладеть двумя передними ногами. -- В грамоте моего прадеда ясно сказано: "И обязан двор Родриго Куэнья платить своему господину к рождеству двух боровов по двести фунтов весом и к троицыну дню одного борова такого же веса".

-- Заплатила, клянусь пресвятой девой, все заплатила! -- причитала женщина, не выпуская поросенка из рук.

-- И на тридцать фунтов надула, клянусь пресвятой девой, надула! -- не унимался сеньор, изо всей силы дергая поросенка за передние ноги.

Поросенок визжал на весь базар, сеньор кричал, женщина причитала. Через минуту за спиной спорящих появился альгвасил и строго произнес:

-- За непотребное поведение платите по одному реалу штрафа с каждого!

От удивления и испуга женщина разжала руки. Задние ноги поросенка очутились на свободе. Сеньор рванул к себе добычу, сунул ее под плащ и быстро скрылся в толпе, а женщина начала ругаться с альгвасилом.

Посреди площади, как раз там, где кончались ряды телег и начинались ларьки с мануфактурой и галантереей, была поставлена высокая сорокаведерная бочка. На ней стоял тощий монашек, а рядом с бочкой сидел на стуле толстый бритый человек в белой рясе доминиканского (монашеского) ордена и перебирал пачку каких-то бумаг. Тонкий монашек пронзительным голосом возглашал на всю площадь:

-- Слушайте, братья и сестры! Слушайте, братья и сестры! Его святейшество отец наш папа прислал из Рима почтенного отца Бартоломео. Отец Бартоломео привез с собой индульгенции. А индульгенция, как вы знаете, -- это отпущение грехов малых и больших, грехов извинительных и грехов смертных. Отпущения эти подписаны его святейшеством и снабжены восковыми печатями. Всякому купившему индульгенцию по кончине его святой Петр отворит ключом своим райские двери и впустит его в рай невозбранно. Если даже самый большой грешник купит индульгенцию, ему нечего бояться смерти: при жизни он получит прощение, а после смерти ангелы, оденут его душу в райские одежды и поведут на такой пир, какой вам и не грезился. Покупайте индульгенции, покупайте индульгенции, покупайте индульгенции! Один дукат [дукат -- около 6 рублей 50 копеек] за штуку, один дукат за штуку, один дукат за. штуку!

Около бочки собралась большая, толпа. Люди перешептывались, считали деньги и советовались: купить или> не купить.

-- Больно уж они дорожатся, -- говорил один. -- Дукат-- шутка сказать! За один дукат наш падре [падре -- священник] меня; сорок раз исповедует и причастит, и прощение мне будет такое же. Если по два раза в год исповедоваться, и то на двадцать лет одного дуката хватит. А я, может быть, и всего-то пять лет проживу.

-- Да ведь индульгенция-то с печатями, понимаешь -- с печатями! -- возражал другой. -- Наш-то падре, может быть, и наврет, скажет: "Отпускаю грехи", а на самом деле не отпустит. А тут с печатями -- значит, без- обмана.

Через толпу протискалась толстая купчиха в праздничном шелковом платье и кружевной косынке. Подойдя к отцу Бартоломео, она смиренно склонила голову и спросила:

-- Скажите, отец Бартоломео, индульгенция все грехи отпускает?

-- Все, дочь моя, -- внушительно отвечал отец Бартоломео.

-- И торговые?

-- И торговые.

-- И родительские?

-- И родительские.

-- И сыновние?

-- И сыновние.

-- Так уж дайте мне одну штуку. Только вы туда все семейство впишите: и мужа Хозе, и дочь Мерседес, и сына Хуана.

-- За все семейство одного дуката мало. Неужели ты думаешь, дочь моя, что святой Петр за один дукат всю эту ораву впускать будет? Что он тебе -- лакей, что ли? Давай два, меньше не возьму.

Купчиха подумала и протянула два дуката. Но монах медлил. Он долго рассматривал ее с ног до головы, что-то соображая, и наконец, отодвинув деньги, решительно сказал:

-- Нет, не могу. С тебя три дуката взять -- и то мало.

-- Что же, я человека убила? Или дьяволу душу продала? -- обиженно залепетала купчиха.

-- Чревоугодие у тебя великое, вот что, -- внушительно объяснил монах. -- Уж очень ты много ешь, а с каждым куском в тебя по дьяволу лезет. Ты подумай, сколько их в тебя налезло за сорок-то лет! А перед райскими дверями ангелы должны их всех из тебя выгнать. Неужели ты думаешь, что за два дуката ангелы станут с ними возиться?

-- А в тебя сколько дьяволов налезло, отец Бартоломео? Ты тоже не худенький, наверное, не меньше меня, потянешь, -- возмутилась купчиха.

-- Я вкушаю во славу божию, а ты во славу брюха, -- отрезал отец Бартоломео. -- Ну, за три дуката согласна, что ли?

-- Разорил, совсем разорил! -- причитала купчиха^, протягивая три дуката.

Отец Бартоломео начал было вписывать в индульгенцию имена, но потом остановился и спросил:

-- А тебе что отпустить -- только грехи прошлые или- также и будущие?

-- И будущие, обязательно и будущие, -- заторопилась купчиха. -- А то что же, три дуката заплатила, а. потом всю жизнь и оглядывайся, как бы не нагрешить? Впрочем, отец Бартоломео, будущие грехи отпустите только мне и мужу. А детям не надо, а то, пожалуй, чего доброго, ограбят или убьют. Времена-то, сами знаете, какие!

-- За будущие грехи еще один дукат, -- сказал отец Бартоломео.

-- Пропала я, совсем пропала! -- взвизгнула купчиха. -- Ну, уж бери, отнимай последнее!

Отец Бартоломео взял четвертый дукат и уже протянул было индульгенцию, как вдруг что-то вспомнил и отдернул руку.

-- Тебе с какой печатью -- большой или малой? -- спросил он строго.

Купчиха смотрела на него, ничего не понимая.

-- С малой печатью пускают только за райскую ограду, а с большой -- в райский сад. За большую печать еще три реала, -- объяснил отец Бартоломео.

Купчиха уже не могла больше ничего говорить, а, только обливалась потом и тяжко вздыхала. Наконец, подумав с минуту, вынула из кармана три реала и подала монаху. Отец Бартоломео прицепил к индульгенции большую восковую печать и отдал грамоту заказчице.

Положив индульгенцию за пазуху, купчиха отступила на два шага и закричала на весь базар:

-- Грабитель, мошенник, христопродавец! Чтоб у тебя руки отсохли, чтоб ноги у тебя отняло, чтоб печенка у тебя сгнила, чтоб тебя повесили башкой вниз, окаянный! И ничего ты мне теперь не сделаешь! Грехи-то у меня все отпущены -- и прошлые и будущие. Вот проткну тебе вилами брюхо, и ничего мне на том свете не будет!

Неизвестно, сколько времени ругалась бы купчиха и сколько времени отругивался бы отец Бартоломео, если бы на площади не началась вдруг суматоха. Между рядами телег скакал на муле какой-то крестьянин. Он нещадно колотил животное пятками и кричал:

-- Едут! Едут!

-- Кто едет-то? Кто едет? -- спрашивали испуганные голоса.

-- Граф, граф! -- кричал крестьянин. -- Дорогу, дорогу!

Разъяснений не требовалось. При одном слове "граф" всякий сразу понял, в чем дело. Граф Рибас жил недалеко от Трухильо. Получив в наследство замок и дюжины четыре крепостных, граф решил приумножить свое состояние: нанял с полсотни молодцов, вооружил их и разъезжал по округе, дочиста обирая всех, у кого было что отобрать. Иногда он уезжал за десятки миль и нападал на купеческие караваны, а если удавалось застать врасплох какой-нибудь маленький городишко, граф со своим отрядом врывался в него и грабил лавки и дома зажиточных людей.

-- Запирайте ворота, запирайте ворота! -- раздавались отовсюду крики.

Альгвасилы бросились к воротам. Торговцы поспешно уносили товары из ларьков. Бочку, на которой стоял тощий монашек, в суматохе опрокинули и вышибли из нее дно.

Отец Бартоломео остался на месте, растерянно переглядываясь со своим товарищем и крепко зажав в руке пачку индульгенций и кожаный кошель с деньгами. Скрыться было некуда: церковь, трактир, городская ратуша-- все было забито народом. А чтоб дойти до дома какого-нибудь знатного сеньора, пришлось бы продираться сквозь толпу нищих и карманников. После этого у отца Бартоломео, наверное, не осталось бы ни одного реала и ни одной индульгенции.

Тощий монашек глазами показал на бочку:

-- Полезайте, отец Бартоломео! Вы вперед, а я за вами.

Отец Бартоломео не заставил себя просить. Он сунул подмышку пачку с индульгенциями, зажал в зубах кошель с деньгами и, встав на четвереньки, пополз. Но он сейчас же застрял: бочка не вмещала его тучного тела.

-- Скорее, дон Бартоломео, скорее! -- торопил монашек.

Отец Бартоломео отдувался, пыхтел, скреб ногтями по дубовым дощечкам, но вперед не двигался. Тощий монашек не растерялся: упершись ногами в камень, он стал толкать грузную тушу доминиканца. Наконец дон Бартоломео стукнулся головой о верхнее дно бочки и изо всех сил закрякал, давая понять, что дальше двигаться некуда. Вслед за ним влез в бочку и тощий монашек, втянул ноги и прикрыл отверстие валявшимся тут же днищем.

А в это время на площади спешно готовились к обороне. Из городской ратуши кое-как протискался на крыльцо алькальд [алькальд -- выборный и утвержденный правительством старшина общины, выполняющий судебные функции]. Путаясь в длинной мантии, он кричал:

-- Бегите за доном Гонзало Пизарро! Собирайте кабальеро! Бейте в набат! Булочники, медники, оружейники, торговцы -- все к оружию!

Забили в набат. Лавки запирались. Купцы и ремесленники бежали за пиками, алебардами, латами и пищалями.

1.

В квартале, где жили кабальеро, началась суета. Из домов выносили старое оружие, жены и домочадцы надевали на кабальеро шлемы, латы, стальные набедренники и нарукавники, прислуга оттирала песком заржавленные мечи, дети собирали груды камней, чтобы с городской стены осыпать ими осаждающих.

Не прошло и десяти минут, как на площади появился сам сеньор Гонзало Пизарро -- краса и гордость города Трухильо. Это был человек лет сорока, небольшого роста, коренастый, гибкий, как кошка, с решительным, суровым лицом. С восемнадцати лет поступив в солдаты, он исколесил Испанию, Францию и Италию, и не было, кажется, ни одного короля или герцога, которому он не предлагал бы своих услуг, и ни одного места, где бы он не сражался. О его храбрости и жестокости ходили легенды. Рассказывали, что сам черт бежал сломя голову, как только видел его щит, украшенный фамильным гербом. Там, где появлялся Гонзало Пизарро, черту уже было нечего делать. А приходскому священнику Пизарро рассказывал на исповеди такие истории, что бедного старика потом весь вечер трясло, как в лихорадке.

При виде прославленного воина жители сразу приободрились. К Пизарро сбегались вооруженные ремесленники, кабальеро и купцы. Он быстро разделил их на отряды и каждому отряду поручил защиту отдельных участков городской стены. Себе он подобрал человек двадцать наиболее храбрых и опытных, чтобы оборонять, с ними самый опасный пункт -- городские ворота.

Пизарро отдавал направо и налево отрывистые приказания:

-- Подтаскивайте к стенам камни! Варите смолу! Не забудьте припасти кипяток! 'Очистите городскую площадь!

Бросились сносить ларьки и палатки, чтобы ничто не мешало передвижению отрядов. Побежали к бочке и начали откатывать ее в сторону. Но бочка оказалась необыкновенно тяжелой и, несмотря на все усилия, не двигалась с места.

-- Да в ней люди! -- вдруг крикнул кто-то.

Приказав своему отряду итти к воротам, Пизарро быстро подошел к группе копошившихся около бочки людей.

-- В бочке люди? -- взревел он. -- Это, наверное, шпионы графа Рибаса. Вытащить их и повесить!

Кожаный кошель сразу вывалился изо рта дона Бартоломео.

-- Проклинаю, проклинаю! -- раздался из бочки его грозный бас. -- Кто коснется служителей церкви, да будет, анафема, проклят!

Не успел тощий монашек произнести "аминь", как и он и его начальник очутились уже на вольном воздухе, лицом к лицу с Гонзало Пизарро.

--- А, вот это что за птицы! -- воскликнул Пизарро, и глаза его загорелись насмешливым огоньком. -- С индульгенциями приехали? Впрочем, кто вас знает -- не то вы монахи, не то вы шпионы. Святые отцы по бочкам не прячутся. Арестовать их и отвести в ратушу!

-- Святой Петр отплатит тебе... -- начал было отец Бартоломео, но храбрый капитан не дал ему докончить:

-- У тебя святой Петр, а у меня святой Яго, покровитель испанского воинства. И кто из них сильней, еще неизвестно. Ну, да с тобой я поговорю потом. Эй, вы! Свяжите-ка этим молодцам руки, отведите в ратушу и глаз с них не спускайте! А все остальные---по местам!

Монахов поволокли в ратушу, а Пизарро поспешил к городским воротам. Взобравшись на сторожевую башню, юн стал пристально смотреть на дорогу. Вдали виднелось облако пыли, которое быстро приближалось. Минут через пять уже можно было различить несколько темных фигур, скакавших впереди, а еще через пять минут стал ясно виден и весь отряд. Всадников было человек во- •семьдесят. Каждый из них был в полном вооружении. Лошади тоже были защищены: на головах их блестели стальные покрышки, на спинах красовались цветные попоны, прикрытые сверху стальным панцирем.

-- Чудак же этот граф! -- презрительно воскликнул Пизарро, обращаясь к своему помощнику, дону Бальтазару де-Каньяс. -- Неужели он думал, что мы настежь распахнем перед ним ворота?

Но граф Рибас был не так глуп, как думал Пизарро. Правда, он надеялся, что издали его отряд примут за гурт лошадей, и что городская стража перепьется по случаю праздника и, может быть, подпустит его к самым воротам. Но граф Рибас принял меры и на тот случай, если город придется брать штурмом: кроме всадников, он захватил с собой пехотинцев, которые не могли поспеть за кавалеристами и двигались на некотором расстоянии. Когда до города оставалось не больше полумили и Рибас увидел, что ворота заперты и на стенах расставлена стража, он дал сигнал, и I отряд остановился. Всадники сошли с лошадей, разделились на четыре группы и стали чего-то ждать. Через несколько минут на горизонте показалось другое облачко пыли, двигавшееся очень медленно. Прошло не меньше четверти часа, прежде чем можно было различить, что это такое: ехало дюжины три подвод, и на них сидели вооруженные люди; некоторые подводы везли большие шесты с крючьями и длинные лестницы, употреблявшиеся при осаде крепостей.

-- Восемьдесят человек пехоты, -- сосчитал Пизарро. -- Должно быть, граф надеялся на хорошую добычу, что набрал себе столько головорезов. Но на этот раз он просчитается. Сколько у нас людей?

-- Семьдесят кабальеро, хорошо вооруженных, пятнадцать горожан с пищалями, двадцать с самострелами и сто пехотинцев с копьями, мечами и алебардами, -- отвечал дон Бальтазар. -- Силы почти равные.

-- Нет, не равные, -- надменно проговорил Пизарро. -- Там -- Рибас, а здесь -- Пизарро. Значит, надо считать, что нас вдвое больше.

Рибас -- его можно было издали узнать по белым, перьям на шлеме -- о чем-то совещался со своими приближенными. Вскоре от отряда отделился человек, несколько раз протрубил в трубу и стал медленно подходить к воротам. Шагах в пятидесяти от ворот он остановился, протрубил еще раз и изо всей силы стал выкрикивать:

--- Мой повелитель, благородный граф де-Рибас, шлет привет знаменитому городу Трухильо! Он услышал, что вам досаждают разбойники, и предлагает вам: свое покровительство. Все дороги, ведущие в город, он будет оберегать от злонамеренных людей, если вы будете уплачивать ему триста золотых дукатов в год. Но сначала вы должны ему заплатить восемьсот дукатов задатка. Если же вы на это не согласны, он возьмет город штурмом и расправится с вами без пощады. Он дает вам полчаса на размышление.

Пизарро побагровел. Перегнувшись в отверстие между башенными зубцами, он закричал так громко, что слова его донеслись до самого графа:

-- На размышление нам довольно и одной минуты! Передай твоему господину вот что: я, капитан Гонзало-Пизарро, вместе со своими доблестными трухильцами, искрошу в куски весь ваш сброд, если вы сейчас же не уберетесь восвояси! А если вы вздумаете подстерегать на дорогах тех, которые сюда приехали, то я завтра же брошусь на ваше гнездо, и от него останется только груда пепла!

-- Пизарро и святой Георгий! -- раздались крики воинов на городской стене.

-- Пизарро и святой Георгий! -- донеслось…