Эрин Харт Земля призраков

Пэдди, моему любимому

Одна ворона — горе,

Две — веселье.

Три вороны — свадьба,

Четыре — рожденье.

Пять ворон — богатство,

Шесть — вражда.

Семь ворон — дорога,

Восемь — жизнь тяжела.

Народная считалка

КНИГА ПЕРВАЯ СМЕРТЕЛЬНАЯ РАНА

Cr echt do dhail me arthach galair

Рана смертельная в судно унынья меня обратила.

Ирландский поэт Даби О'Бруадар, 1652

ГЛАВА 1

С хлюпающим скрежетом торфяная лопата Мак-Ганна врезалась в земляную насыпь под его ногами. Знал бы он, что откопает вместе с зимним топливом, — наверняка бы в это мгновение остановился, выбрался на насыпь, а потом наполнил свой сарай стандартными брикетами прессованного торфа, который нынче можно заказывать хоть грузовиками.

Но Брендан продолжал извлекать квадратной торфяной лопатой черные сырые куски, перебрасывая их через насыпь, где они падали со смачными шлепками. Он совершал это с легкостью и отточенностью движения, выработанного повтором одного и того же действия бесчисленное множество раз. Хотя и его отец, и дед, и все прочие предки добывали торф из того же клочка болота, Брендан никогда не думал о себе как о продолжателе вековой традиции. Не более размышлял он и о тех древних, примитивных растениях, чей вечный покой сейчас потревожил. Такая ежегодная рутина была единственным способом избавиться от мучительного холода, который подползал под дверь каждый ноябрь.

Но чего Брендан меньше всего опасался в этот необычный, осиянный солнцем апрельский денек — так это холода. Устойчивый западный бриз обдувал болото, погоняя высокие облака через размытую голубизну неба и осушая болотную влагу. «Хорошо подсушит сегодня», — сказал бы отец. Брендан работал, засучив рукава. Шерстяной пиджак со сморщенными от постоянной носки локтями лежал на насыпи. Остановившись, он оперся левой рукой о рукоятку sléan[1] и закатанным рукавом вытер пот со лба, отбросив назад намокшие темные волосы. Кожа лица и предплечий уже ощущала приятное покалывание загара. Внезапно он почувствовал сильный голод, сопровождаемый мучительным беспокойством. Должно быть, последний год он без помех срезает торф на собственной земле. Воспоминание об этом обожгло его до самой глубины желудка. Когда он взобрался на насыпь, чтобы достать платок из кармана плаща, то огляделся — не видно ли на горизонте велосипедиста.

В сорока ярдах от Брендана его младший брат Финтан комично «сражался» с наполненной торфом тачкой. Финтан сгрузил два десятка мокрых торфяных кусков в конец длинного ряда, одного из тех, что делали поверхность болота похожей на вельвет. На добрую квадратную милю окрест ландшафт покрывали маленькие «хибарки» из перевернутого торфа. Тут и там выступали выпуклости белых пластиковых пакетов с хорошо просушенными дернинами.

— Не видно ее? — крикнул Брендан брату, который в ответ лишь пожал плечами и продолжил работу. Оба парня вкалывали здесь с девяти, лишь с коротким перерывом на чай в середине утра. Их сестра Уна собиралась принести сэндвичи и чай и заняться переворачиванием торфа. Это была непосильно тягостная работа — переворачивать торфяные брикеты руками, чтобы они высыхали на солнце. В другое время они могли бы сохнуть и дома.

Сложив платок и убрав его в карман, Брендан вновь спустился в подобное могиле углубление, с гримаской удовлетворения отметив: его slean накренился под углом к стене насыпи. Он уже подбирался к хорошему черному торфу, которые ценили в этих местах не за то, что он пролежал в земле не потревоженным и не сгнившим чуть ли не восемь тысяч лет, а за отличную горючесть.

Он снова принялся за работу и, пытаясь заглушить урчание в желудке, сосредоточил на ней все внимание. Он привык к тяжелому физическому труду, однако нечто в болотном воздухе вызывало яростный голод. Что сегодня будет на обед? Сандвичи с цыпленком, яйцо или полоска соленого красного бекона на куске черного хлеба? Вгрызаясь лопатой в землю, Брендан мысленно откусывал аппетитный ломоть, запивая его глотком горячего сладкого чая. Еще один ряд, думал он, с неистовством выбрасывая очередной кусок дерна, еще один ряд… — И вдруг его лопата замерла.

— Черт!

Над краем среза поднялась голова Финтана.

— В чем дело? Наткнулся на остатки Ноева ковчега?

— А, нет, — сказал Брендан. — Это всего лишь конский волос.

Четыре вещи, повторял их отец, могут помешать человеку, который заготавливает торф. Брендан как будто бы снова услышал голос старика: «Парик, вода, комья и конский волос!» Завершив перечисление, он важно поднимал четыре пальца и добавлял: «Наткнетесь на что-нибудь такое, мальчики, и это станет вашим Ватерлоо».

— Подай-ка лопату, а?

Финтан выполнил просьбу, а затем, опершись на рукоять вил, начал наблюдать. Хотя «эти четыре вещи» обычно оказывались стволами и корнями деревьев, порой на болотах обнаруживали диковинки: грубые дышла из дуба, древние телеги, некогда запрягавшиеся быками, сырные головы или деревянные бочки с маслом. Зарытые во влажную почву для сохранности и давно забытые в ее недрах, они словно бы выключались из времени, огражденные вязкой, оберегающей властью болота.

Не торопясь, Брендан окопал по периметру волокнистый ком, подрезал его по краям и отделил лишние кусочки почвы. Затем встал на колени и потянул за пряди, торчавшие из мокрого торфа. Спутанный и свалявшийся, ком оказался слишком длинным и тонким для корней, именуемых конским волосом. Брендан запустил сильные пальцы в плотный черный торф… Неожиданно ком поддался, и он отшвырнул его в сторону.

— Святой Иисусе! — прошептал Финтан, и Брендан посмотрел вниз. Его колена почти касалось человеческое ухо табачного цвета. И хотя лицо было скрыто, очертания челюсти и колтун тонких мокрых волос свидетельствовали: ухо принадлежит женщине. Брендан с трудом встал на ноги, едва сознавая, что холодная вода просачивается сквозь его брюки и сапоги.

— Простите, ребята. Вы, должно быть, чуть не померли с голоду, — донеслось до них извинение запыхавшейся Уны. — Но вы бы видели: я буквально по горло в работе…

Ее голос умолк, едва она разглядела лица повернувшихся к ней братьев. Она ступила на край насыпи рядом с Финтаном, взглянула вниз на ужасную находку, и Брендан заметил, как ее пальцы стиснули фляжку и наспех обернутые в бумагу сандвичи.

— Ах, Иисусе, бедняжка! — вот и все, что она смогла сказать.

ГЛАВА 2

Кормак Магуайр мылся под душем, когда зазвонил телефон. По привычке он продолжал слушать, как он звонит, ожидая, что включится автоответчик. Но, услышав взволнованный голос Пядара Уинна, поспешно завернулся в полотенце и бросился вниз по лестнице, надеясь перехватить Пядара до того, как тот бросит трубку. Ростом чуть выше шести футов, Кормак хоть и начал ощущать груз тридцати девяти прожитых лет, но все еще обладал худощавым, мускулистым сложением гребца. Его темно-каштановые волосы были коротко подстрижены; на заостренном лице выделялись черные глаза, длинный прямой нос и квадратная челюсть. Бледно-оливковая кожа словно впитала в себя солнце, ибо все летние месяцы он провел в поле. Последнюю пару дней Кормак пренебрегал бритвой, и теперь вода стекала с его щетинистого подбородка на голую грудь.

Пядар, лаборант на кафедре археологии Дублинского университета, где Кормак преподавал, был вялым молодым человеком. Его изогнутая фигура и большущие руки неизменно напоминали Кормаку схематичные фигурки древних наскальных рисунков. Волнение Пядара скоро объяснилось: вчера какие-то фермеры, срезая торф, обнаружили человеческое тело в болоте южной части графства Голвей (более двух часов езды на запад от Дублина).

Хотя в Центральной Европе, преимущественно в Германии и Дании, такие тела откапывали сотнями, в Ирландии они были чем-то вроде раритета. В ирландских болотах насчитывалось менее пятидесяти подобных находок, и все они предоставляли беспримерную возможность заглянуть в прошлое. Торфяная почва сохраняла не только кожу, волосы, жизненные органы, но и черты лица; позволяла узнать, что ел в последний раз человек, испустивший предсмертный вздох двадцать столетий назад. Современные торфодобывающие способы часто повреждали болотные находки. Если новый образчик цел, он станет первым за двадцать пять лет, прошедших с тех пор, как были обнаружены древние останки женщины в Майннибраддане, в Донегале. Нынешнее тело нашел мужчина, срезавший торф вручную, — хороший шанс, есть надежда, что тело не повреждено.

Внимая безостановочной болтовне Пядара, Кормак перешел к письменному столу, чтобы надеть очки, и выхватил из потока слов наиболее существенное.

— Драммонд был там? — спросил он. Малаки Драммонд, главный государственный патологоанатом, посещал место любой подозрительной смерти, дабы решить, необходимо ли вмешательство полиции. Драммонд уже приезжал на место, заверил Пядар. Осмотрев останки, он заявил, что этот случай интересен скорее для археологов, нежели для полиции. Юридическим правом на подобные находки обладает Национальный музей, но, объяснил Пядар, как раз накануне отдел консервации в полном составе отправился на конференцию в Бельгию и будет отсутствовать четыре ближайших дня. Поэтому смотритель музея позвонил из Брюсселя с вопросом: не сможет ли Кормак произвести раскопки.

— Он сказал, что понимает — вы в отпуске, но счел бы это большим одолжением.

— Не позвоните ли вы туда, Пядар, а? И сообщите им, что я уже в пути.

Кормак замолчал, чтобы прочистить горло, приступая к обсуждению следующего.

— Я полагаю, кто-то уже информировал доктора Гейвин.

Нора Гейвин была преподавателем анатомии в медицинском колледже Тринити, американской исследовательницей с исключительным интересом к болотным телам. И, вдобавок, тем человеком, с которым Кормак никак не хотел бы работать, хотя и не представлял, как этого избежать. Было бы легче, если бы не пришлось звонить ей самому.

— Ее уже уведомили. Говорит, встретит вас на месте, — сказал Пядар.

Двадцать минут спустя Кормак уже был в дороге. Что же они там нашли? Из-за содержавшихся в торфе природных консервантов сложно сразу же определить возраст захоронения. Кормак вспомнил случай пятидесятых годов: английские рабочие нашли в топи женские останки, что спровоцировало слезные признания одного из местных жителей. Он поведал полиции, будто убил свою жену и свалил ее тело в болото. Вскоре после того как раскаявшийся муж повесился в тюремной камере, было установлено — труп принадлежит женщине, умершей в конце Железного века Останки убитой жены так и не обнаружились.

Размышляя о возможном значении нынешней находки, Кормак почувствовал растущее возбуждение. Уже почти десять лет он всецело сосредоточен на поиске болотных останков. В болоте у дороги в Оффали обнаружена полностью сохранившаяся рука. Кормаку особенно памятны неровные побуревшие ногти. Просто удивительно, сколь неодинакова сохранность подобных останков: иногда кости полностью декальцинированы, но кожа, волосы и внутренние органы остаются нетронутыми. Хорошо сохранившееся древнее тело нередко соседствует со скелетными останками совсем иной степени сохранности.

Отправляясь в путь, Кормак надел джинсы, темный шерстяной пуловер и ярко-синюю куртку с капюшоном; в багажник джипа он положил непромокаемые плащи и резиновые сапоги. Миновав новостройки, беспорядочно расположившиеся вдоль окраинных городских дорог, и оказавшись за той чертой, где застроенное пространство сменяется обширными пастбищами и усадьбами преуспевающих хозяев, Кормак предвкушал, как избавится от грохота Дублина. Минуя обширные и мелкие водоемы, болота, пастбища центрального графства, он направится к устью реки Шэннон, в места, которые всегда считал самыми интересными на этом маленьком острове. Большой мир неизменно представляет Ирландию поделенной на Северную и Южную. Но для Кормака наибольшее различие всегда существовало между Ирландией Восточной и Западной, особенно между владениями жизнелюбивых обитателей окрестностей Дублина, который английские первопоселенцы окрестили Пэйлом, и каменистым, открытым всем ветрам западом, куда некогда были изгнаны обитатели Гаэльской Ирландии. Здесь все еще слышатся отзвуки древней культуры: в народной музыке, в говоре людей, в их манерах, в особом ритме их жизни, замедляющемся по мере продвижения на запад. Дорога на запад всегда казалась Кормаку дорогой в прошлое.

Поездка займет по крайней мере два с половиной часа. Запустив руку в бардачок, Кормак вытащил оттуда запись Джэка Долана, флейтиста, играющего в старом puff-and-blow[2] лейтримовском стиле. Кроме того, на сиденье для пассажира лежал футляр с деревянной флейтой. В Ист-Голвейе много флейтистов. И никогда не знаешь, что за музыку там выищешь. Бок о бок с флейтой помещались инструменты для раскопок, которые Кормак хранил в старой санитарной сумке отца. Маленькая позолоченная надпись «Дж. М.» на потертой кожаной поверхности напоминала, что он направляется и в собственное прошлое. Кормак родился на западном побережье Клэр, в часе езды от места назначения. Следовало бы посетить церковь в Килгарване, где похоронена мать. Сейчас Кормак упрекал себя за недостаточное внимание к матери. Ничего не поделаешь, остается лишь размышлять о ней после смерти больше, чем он удосуживался при ее жизни. Он навестит могилу — если представится случай.

Кормаку не нравилось ездить по шоссе. В другое время он предпочел бы второстепенные дороги. Сегодня же причина для спешки была: изъятое из стерильной среды болотное тело восприимчиво к обезвоживанию и быстрому разложению. Обычная процедура извлечения состоит в окапывании находки. Затем обволакивающий тело кусок торфа вырезают целиком, используя его «консервирующие» свойства вплоть до доставки в лабораторию Коллинс Барракс в Дублине. Лабораторные методы консервации болотных тел — дубление и сухая заморозка — недостаточно успешны. Такому хранению нередко сопутствует появление бактерий и плесени, поэтому проблему долговечности решает последовательная упаковка останков во влажный торф и несколько слоев черных пластиковых листов, замораживание и хранение приблизительно при четырнадцати градусах по Цельсию. У Национального музея уже появился специальный блок именно для этой цели, размером с комнату. Не идеально, конечно, но это — лучший в настоящее время вариант.

Мозг Кормака начал раскладывать по полочкам детали предстоящих раскопок. Если один кубический метр влажного торфа весит тонну, какого вида ящик следует построить, чтобы его емкость составляла два кубических метра? И сколько времени займет раскопка всего участка вручную? Но за размеренным течением всех этих мыслей звучала скрытая мелодия, пробужденная случайной встречей с человеческим существом, чья жизнь и смерть вот-вот пересечется с его бытием. В первый раз Кормаку стало любопытно, кем окажется новое болотное тело — мужчиной или женщиной. Проблемы пола и возраста мало касались его непосредственной работы, но каждый индивидуум, найденный в болоте, вернее, каждые человеческие останки — обладали собственной историей. И вопрос в том, можно ли ее разгадать.

«Легко „увязнуть“ в методологии, во всех высокотехнических аспектах того, что мы делаем, — как-то раз сказал его коллега и наставник Габриал Мак-Кроссан. — Но это лишь научный аппарат, а не суть того, чем мы занимаемся. Помните, что наша основная забота — люди. Изучая тех, кто жил до нас, мы изучаем себя».

Это будет первая поездка в поле без Габриала. Три недели назад Кормак, заскочив на кафедру, нашел старика за письменным столом. Габриал был мертв. Авторучка выпала из его правой руки, и на том месте, где она последний раз касалась бумаги, образовалось огромное чернильное пятно. Кормак не сомневался: старик разделил бы его волнение по поводу новой находки.

Габриал неизменно утверждал: вести любое научное исследование — через линзы микроскопа или линзы телескопа — все равно что всматриваться в необъятную Вселенную через один-единственный маленький глазок. Он часто говорил о своей археологической работе как о наблюдении сквозь замутненное стекло в попытке воссоздать прошлое по разбросанным и неполным свидетельствам. Габриал наслаждался открытиями. «Еще одна частица мозаики, мой мальчик, — сказал бы он, в предвкушении потирая руки. — Еще одна частица мозаики».

В Атлоне Кормак пересек границу Роскоммона. Постепенно уменьшались поля и сужались дороги — он был уже на настоящем Западе, когда вспомнил о той неловкой ситуации, что ожидала его на раскопках. Габриал сам представил его Норе Гейвин. Хотя Нора и американка, ее родители родом из Ирландии, и у нее со стариком обнаружились общие знакомства: он учился в университете с ее отцом или что-то вроде того. О возрасте Норы судить сложно: вероятно, ей под сорок. Габриал настойчиво упоминал о Норе и о том, что Кормак прямо-таки обязан с ней встретиться, поэтому археолог заключил, что она одинока. Во время их немногочисленных встреч она показалась ему умной и достаточно приятной, но из ухаживаний Габриала ничего не вышло. Примерно полгода назад они оказались в небольшой группе гостей, приглашенных провести вечер у Габриала, и старик просто заставил его подбросить Нору домой. Кормак хорошо помнил свою досаду по поводу вынужденной любезности. Нора жила в одной из тех современных многоэтажек, которые расположены вдоль Гранд-Канал, недалеко от его собственного дома. Вряд ли по пути он обмолвился с ней хоть словом и даже не подождал, дабы убедиться, благополучно ли она попала в квартиру. Стремительно отъехав, он обернулся и обнаружил: она все еще стоит у бордюра и смотрит ему вслед. С тех пор он ее не видел. Конечно, она была на похоронах Габриала, но воспоминания о том дне были слишком омрачены скорбью, чтобы на них полагаться.

В Беллинаслоу он свернул с главной дороги и направился на юг к Портумне, городку в начале Луг Дерг. На западе земля, постепенно возвышаясь, уходила к пушистым сосновым лесам, покрывавшим горы Слив Оти Маунтинс. К востоку лежало то, что осталось от древнего моря, некогда покрывавшего весь центр Ирландии. Далее — вниз по берегу озера — лежали курортные городки Маунтшаннон и Скарифф, но в этом отдаленном углу Голвея располагались лишь фермы да горы, отражающиеся в небольших укромных озерах, да протяженные болота без единого деревца. Добравшись до берега, Кормак всмотрелся в расставленные вдоль дороги самодельные знаки. Поначалу он решил — это что-то вроде указателей или рекламы, однако, приблизившись к первому, прочитал: «Нет лицензированию болот», а чуть дальше: «Нет вытеснению болот» и, наконец:

1798 ГОД

ВОССТАНИЕ


1999 ГОД

ДОБЫЧА ТОРФА ЗАПРЕЩЕНА


200?

???

Его не удивили стоящие вдоль дороги лозунги. Споры о хищнической добыче торфа шли уже давно, ибо он являлся невосполнимым ресурсом. Ирландские болота обеспечивали существование целого ареала дикой природы, единственного во всей Европе, и ЕС усиленно требовал проанализировать последствия торфяной добычи для окружающей среды.

Кормак подъехал к месту раскопок без четверти два. Солнце, едва скрытое вуалью из нескольких рваных облачков, стояло еще достаточно высоко. Здесь и там пустынную поверхность болота прорезали глубокие черные рытвины. На взбученном торфяном покрове не было ни котлованов, ни ограждений, ни видимых границ участков. Но Кормак побился бы об заклад: каждый добытчик точно знает, где заканчивается его собственный торфяной надел и где начинается соседский. У самой дороги виднелись беспорядочно разбросанные кусты колючего утесника, еще не покрытые ярко-шафрановыми цветами. За ними на ветру дрожали клочки болотного хлопка. А еще дальше, на расстоянии около пятидесяти ярдов, Кормак заметил небольшую группу людей, среди них — Нору Гейвин и офицера полиции в форме. Влезая в водонепроницаемые штаны, а затем аккуратно снимая обувь и засовывая каждую ногу, одетую в чулок, в прочный сапог, Кормак ощутил нечто вроде волнения. Мгновение он стоял на обочине, бегло исследуя горизонт в поисках какой-нибудь определенной точки, церковного шпиля или радиовышки, короче — чего угодно, что помогло бы точно определить на карте место обнаружения тела. Однако ничего не нашел. Недалеко от него хлопнула дверь допотопной «Тойоты», и появился мужчина с квадратными плечами, обтянутыми коричневой кожаной курткой. Слегка выдававшийся живот намекал на любовь к портеру, солнечные лучи отражались в серебристо-белых волосах. Кормак взял куртку и раскопочные инструменты с пассажирского сиденья и, когда мужчина приблизился, протянул руку:

— Кормак Магуайр. Национальный музей попросил меня проследить за раскопками.

— А, археолог, — сказал мужчина и крепко пожал его руку. Теперь Кормак смог рассмотреть свежее румяное лицо, контрастировавшее с сединой. Вероятно, незнакомцу было не больше пятидесяти.

— Детектив Гарретт Девейни, — представился он. — Доктор Гейвин будет рада вас видеть. Она дожидается вас, чтобы начать.

Девейни проговорил все это уголками губ, немного в сторону. Бледно-голубые глаза остро посматривали из-под век, на лице мелькало что-то вроде недоверчивой ухмылки. Затем полицейский кивнул в сторону болота, и они направились к собравшимся, осторожно ступая по топкой земле. Девейни шел впереди, продолжая беседовать со следующим за ним Кормаком.

— Вы, скорее всего, знаете основное: местный фермер срезал торф. По его словам, за последние сто лет и даже больше никто так сильно не обнажал дренаж на этом участке. Малаки Драммонд — вы знаете Драммонда, патанатома? — вероятно, пришел к такому же выводу. Он заскакивал сюда утром минут на десять.

— Если вы не против, я бы хотел узнать: а что здесь делает детектив из самого…

— Лугрея.

— Из Лугрея, если это происшествие не считается одним из нераскрытых убийств?

— А, ну мы ничего не знаем наверняка, верно ведь? Предполагалось, что эта женщина могла жить где-то неподалеку. Я здесь лишь для того, чтобы прояснить некоторые вопросы. И мой дом — чуть дальше по дороге.

— Много шума вокруг тела?

— Ясное дело, — сказал Девейни. — Поняв, на что он наткнулся, парень поспешил с объяснениями.

Когда они приблизились к срезу, подошла Нора Гейвин. Она оказалась выше, чем считал Кормак, а одета так же, как и он: в джинсы и сапоги, но без водонепроницаемых брюк. Большие голубые глаза, темные волосы и контрастирующая с ними молочно-белая кожа — одно из лиц, столь характерных для Ирландии. Случайное слово или интонация могли бы выдать ее ирландские корни, однако акцент Норы свидетельствовал о годах, проведенных в Америке. Ее волосы, кажется, были короче, чем последний раз, когда они встречались. Это привлекло внимание Кормака к изящной линии ее шеи, которой он раньше не замечал. Во время недавнего припадка самобичевания по поводу собственной невежливости Кормак забыл, сколь привлекательной она была, и с облегчением осознал, что волнение по поводу происшедшего заслонило память о его неловкости.

— Кормак, приятно вас видеть! — сказала Нора, протягивая руку для пожатия. — Я мчалась сюда целый день, будто маньячка, и вынуждена извиниться, что до сих пор докучаю этим людям своими вопросами.

— Простите, что заставил вас ждать, — откликнулся Кормак. — Мне тоже приятно вас видеть. — Он повернулся к Девейни: — Человек, который нашел тело, — он здесь?

— Брендан Мак-Ганн, — ответил Девейни, указав на коренастого мужчину лет тридцати, стоявшего в нескольких футах от них, опершись на раздвоенные вилы. Лохматые кудри, обрамлявшие лицо Мак-Ганна, скрывали его черты. В отличие от этого замкнутого фермера, настроение остальной группы, представленной Кормаку детективом Девейни, было явно выжидающим. Здесь находились Деклан Маллинс, молодой офицер полиции, очевидно, только что выпущенный из академии Таллимора, с тонкой шеей, лопоухий, как служка-переросток. Светловолосая женщина в джинсовой куртке и индийской юбке, которой, как предположил Кормак, было лет двадцать пять, оказалась Уной — сестрой Мак-Ганна. Кормака изумили ее огромные черные глаза и мимика крупного рта. Особенно поражали ее руки и ногти, запачканные чем-то вроде клюквенного сока.

— Ничего, если я посмотрю? — спросил Кормак Брендана Мак-Ганна, который ничего не ответил, лишь сжал губы и кивнул головой в знак согласия. Кормак осторожно спустился в яму со своим раскопочным инструментом, чувствуя, что топкий торф прыгает под ним, словно резина. Срез был двухметровый, но и пространства в длину руки достаточно, чтобы комфортно работать одному человеку, хотя двоим станет тесно. Одна стенка возвышалась над другой, а их поверхность, цвета сепии и черной глины, хранила следы от лопаты. Подножье было неровное, и Кормак обратил внимание на участок неплотного торфа, где Брендан Мак-Ганн, по-видимому, и прекратил работу. Он встал на колени и рукой соскоблил сырой торф, набросанный на тело. Было слишком рискованно использовать в болотных раскопках скребок: острый металлический край мог запросто повредить скрытые предметы. Как только он бросил первый взгляд на прекрасно сохранившиеся волосы и кожу, его дыхание участилось. Однако он оказался совсем не готов к волне жалости, затопившей его при виде уха, столь маленького и хрупкого, словно оно принадлежало ребенку. Он посмотрел наверх и увидел, что Нора Гейвин склонилась на самом краю среза, очарованная зловещей картиной, явившейся из недр торфа.

— Вы готовы? — спросил Кормак. Ничего не сказав, она лишь кивнула, а затем спрыгнула в раскоп рядом с ним.

— Придется определить расположение тела, прежде чем мы начнем окончательные раскопки, — сказал Кормак. — Голова повернута приблизительно под углом в сорок пять градусов к подножью среза, значит, тело может быть расположено как угодно.

Он знал, что Нора, скорее всего, впервые имеет дело с нетронутым болотным телом. После того как голова была тщательно обложена мокрым торфом, Кормак извлек из сумки бумагу и карандаш, быстро обозначив для Норы, чем они будут заниматься.

— Так, здесь голова — верно? Тело могло полностью вытянуться, изогнуться или вообще сложиться углом, если его никто не трогал. Мы наметим максимально большую окружность, затем выкопаем маленькие тестовые ямки вроде этих, — он нарисовал маленькие кружки, — начав за кругом и двигаясь внутрь. Подобным способом мы установим, сколь большой кусок торфа придется удалить. Лунки следует делать сантиметров на пятьдесят одну от другой, двадцати-тридцати сантиметров глубиной. Нам придется копать голыми руками; так мы сможем ничего не повредить и будем ощущать структуру окружающего материала.

Кормак отстегнул наручные часы, мельком взглянув на них, перед тем как положить в карман.

— Жаль, что сегодня уже поздно. Нам придется работать быстро.

Он протянул Норе свою водонепроницаемую куртку:

— Можете встать на нее коленями, если пожелаете. Какие-нибудь вопросы, пока мы еще не увязли?

— Да нет, — ответила она. Ее глаза на мгновение остановились на его щетинистом подбородке, и, когда она отвернулась, Кормак почувствовал, что слегка покраснел от смущения: в спешке он так и не успел побриться. Он снял через голову свитер и закатал рукава. Пока он работал, погружая голые руки в плотный влажный торф, он размышлял: нет в мире ничего столь же долговечного. Не жидкое и не плотное, болото было любопытнейшей смесью того и другого. В промокших на руках и груди рубашках стало очень холодно. И ему, и Норе приходилось каждые несколько минут останавливаться, согревая руки. После приблизительно двадцати минут основательного зондирования дуги круга они ничего не нашли.

— Мне кажется, — сказала она, откинувшись на спину и оттирая крупицы мокрого торфа, прилипшего к ее руками, — или здесь все-таки чего-то не хватает — хоть какого-то признака тела?

— Давайте еще раз взглянем на нее, — сказал Кормак. Убрав большую часть защитного торфа (Нора заглядывала из-за его плеча), он обнаружил лицо женщины, скрытое длинными рыжими волосами, повисшими, словно водоросли на утопленнице. Болотные танины придавали волосам любого оттенка — даже черным — красноватую окраску, но все же было ясно, каков первоначальный цвет. Кормак осторожно поднял мокрые пряди и откинул их в сторону, а затем застыл, узрев, что они скрывали. Рот девушки был плотно сжат, верхние зубы впились в нижнюю губу. Один глаз был дико вытаращен, другой — полузакрыт. Лицо искажал ужас. Девушка разительно отличалась от виденных им мертвецов Железного века. Их расслабленные тела и спокойные выражения лиц наводили на мысль, что они стали одурманенными или добровольными жертвами. Оказавшись на воздухе, волосы сразу же начали обсыхать. Несколькими прядями уже поигрывал ветерок. На одно пугающее мгновение показалось: девушка жива.

Кормак почувствовал, что Нора содрогнулась.

— Продолжим? — спросил он. Нора медленно повернулась, их глаза встретились, и она кивнула.

Кормак пальцами отскребал мягкий черный торф, пока его подозрения не подтвердились. Шея девушки резко обрывалась, как он и предполагал, между третьим и четвертым позвонками. Он застыл на коленях.

— Боже мой, — сказала Нора. — Ее обезглавили.

Девушка была молода, не больше двадцати лет, и, если отвлечься от жуткого выражения лица, весьма красива — с изящно изогнутыми бровями, высокими скулами и маленьким подбородком. Рядом с собственным коленом Кормак разглядел неровный край грубой ткани, напоминающей рваную мешковину. Кто была девушка, чья жизнь завершилась столь жестоко и внезапно? Медленно поднявшись на ноги, он обнаружил, что Мак-Ганны и молодой полицейский со всей серьезностью уставились на нее, пребывая, как и он с Норой, в молчании.

Вдруг на дороге раздались голоса. Детектив Девейни разговаривал с каким-то незнакомцем — высоким светловолосым мужчиной, одетым в джинсы и тяжелые рабочие ботинки. Мужчина вдруг оставил Девейни и большими шагами направился в сторону раскопок. Девейни последовал за ним, прыгая сбоку по вереску, будто терьер. Послышались слова полицейского:

— …совершенно не относится. Разве мы не обещали известить вас, как только появятся какие-нибудь новости?

Незнакомец игнорировал Девейни и с каменным лицом маршировал сквозь кустарник. Достигнув среза, он уже задыхался от волнения, хотя не произнес ни слова. На мгновение его глаза встретились с глазами Кормака, но взгляд был каким-то отстраненным, пока не наткнулся на ужасное, обращенное вверх лицо рыжеволосой девушки. В этот момент вся решимость незнакомца улетучилась. Он упал на колени и закрыл рукой глаза, словно в непомерном изнеможении или облегчении. Спустя одно-два мгновения Уна Мак-Ганн подступила к незнакомцу и помогла ему встать на ноги.

— Хью, — сказала она, всматриваясь в его лицо, — ты же знаешь, это не Майна.

Он безмолвно кивнул и позволил увести себя от канавы. Все это время Девейни неотрывно следил за незнакомцем. Теперь полицейский отер шею тыльной стороной руки и вздохнул. Кормак боковым зрением поймал еще одно незначительное движение и заметил, что Брендан Мак-Ганн, покручивая в руках вилы, уперся взглядом в спину сестры.

По ходу работы Кормак часто ощущал себя кем-то вроде детектива. Он разбирал свидетельства и соединял в одно целое частности, дабы раскрыть житейские секреты тех, кто умер давным-давно. Перед ним — две тайны. Как они соотносятся? Жаль, что он не мог копать и копать, пока не откроет, какие слова, мысли или поступки привели рыжеволосую девушку к этому месту. Но археология — иной род науки. Какие бы знания он ни приобрел, они будут неполными, обрывочными, разочаровывающими. Удастся ли выяснить, кто она и почему умерла? Кормак посмотрел на мертвое, некогда прекрасное лицо девушки и пообещал себе: он постарается.

ГЛАВА 3

Норе Гейвин показалось странным, что никто и слова не произнес, когда Уна Мак-Ганн и незнакомец покинули раскопки, но она последовала примеру Кормака и вновь погрузилась в работу. Первоначальный шок при виде волос мертвой девушки, столь похожей на волосы Трионы, выбил ее из колеи. Нора знала, что не должна вспоминать о сестре, по крайней мере, во время работы. Вместо этого Нора заставила себя сфокусироваться на указаниях Кормака, сообщившего о том, что необходимо сделать, как только она вернется в Дублин. Она позвонит и договорится с лаборантом, чтобы тот ее встретил сегодня вечером в Коллинс Барракс — необходимо как можно скорее поместить необычные останки в холодильный блок. Завтра она возьмет образцы волос и ткани, нужные им для углеродной обработки и дальнейшего химического тестирования. В одной из местных больниц, если, конечно, для нее найдут время, она договорится о компьютерной томографии. Обычно исследование болотных тел сопровождалось досадными промахами. Ошибочным было слишком долгое ожидание перед началом обследования и консервации — в результате тела начинали разлагаться. Нынешняя девушка, может, и не столь важная находка, как в 1978 году — Миннибрадданская женщина, но Нора хотела убедиться: все возможное о ней выяснено.

К тому времени, когда они закончили раскопки, толпа на срезе значительно поредела: фермер Брендан Мак-Ганн удалился вслед за сестрой, молодой полицейский в конце концов тоже отдрейфовал на свой пост в Данбеге. Остался лишь детектив Девейни. Он стоял неподалеку, скрестив руки и уставившись себе под ноги, изредка пошаркивая подошвой, словно застенчивый влюбленный. Кусок торфа, извлеченный ею и Кормаком, хоть и небольшой, оказался очень тяжелым. Кормак соорудил нечто вроде временных носилок.

Они подняли торфяную массу и перенесли через болото к дороге, где осторожно поместили в багажник Нориной машины. Девейни следовал за ними. Распределив вещи в багажнике так, чтобы обернутый пластиком сверток не скользил при движении, Нора спросила себя, почему детектив так долго здесь околачивается. В его поведении проглядывала некая неопределенность: как будто бы давно пора уехать восвояси, но он не может отделаться от некой идеи, засевшей в голове. Ждет, пока они останутся втроем, чтобы открыть им, что же здесь происходит. Если он сам не заведет такой разговор, тогда это сделает она.

— Я останусь и приберусь на раскопках, — сказал ей Кормак. — А вам лучше отправиться обратно.

— Это значит — здесь все закончено?

— Ну, мы довольно-таки основательно исследовали близлежащий участок, — ответил Кормак, вытирая руки. — Но мы не можем сейчас дырявить торф наугад. Предметы передвигаются в болотах почти как в подземных озерах. Даже если недавно тело девушки находилось неподалеку, никто не скажет, где оно оказалось к настоящему времени.

Тон Девейни был намерено безразличен:

— А от зондирующего землю радара, я полагаю, может быть толк?

— На болоте — никакого, — пояснил Кормак, — весь органический материал пропитан водой. Неважно, что — торф, пень, тело — все будет «читаться» совершенно одинаково. Вот почему болото — идеальное место для сокрытия трупа. Я уверен, вы это знаете, детектив.

Девейни нахмурился и потер подбородок.

Неужели Кормаку известно то, чего не знает она?

— Вы не могли бы рассказать нам, — попросила Нора детектива, — кто был тот парень? И кто такая Майна? Кажется, я здесь единственная, кто не осведомлен об этой истории.

Мгновение Девейни изучал их обоих, а потом заговорил:

— Его зовут Осборн. Местный джентри (я полагаю, вы бы так его назвали), живет в большом доме, дальше на озере. Его жена исчезла чуть более двух лет назад. Скорее всего, он предположил, будто мы нашли ее.

Нору словно ударило.

— Тогда все окрестности обыскали — гражданская оборона, водолазы, всей толпой, и ни одна из поисковых команд ни на что не наткнулась. В прошлом году еще раз прочесали все болотные дыры в Ист Голвейе. Посылали множество запросов, постоянно обещали щедрое вознаграждение, но никто ничего не подсказал. И никто ничего не знает. Словно земля раскрылась и поглотила ее.

— И у вас нет никаких подозрений?

— Нет доказательств, что и преступление-то совершено, — сказал Девейни с явным смятением в голосе.

— А что этот парень, Осборн?

— Его допрашивали несколько раз. На время происшествия твердого алиби нет. Однако никому не удалось найти хоть одну вещественную улику, как-то проясняющую всю историю. Тело не обнаружено… Теперь начальство хочет связать этот эпизод с другими случаями пропажи женщин за последние пять лет — несмотря на то что он совершенно особый.

— Почему? — поинтересовался Кормак.

— Ну, хотя бы потому, что больше нигде не фигурирует ребенок. Сын Осборна тоже пропал.

— А не могло быть у Майны какой-либо причины просто уйти, детектив? — услышала Нора свой голос. — Люди иногда исчезают намеренно.

— Если вы уходите намеренно, обычно кто-то в курсе. Никто ничего не знает о Майне Осборн. Подчеркиваю — ни один человек. Ни семья, ни ближайшие друзья. Мы не сумели выяснить, почему она могла бы покинуть дом. Судя по всему, у Осборнов был прекрасный брак. Никто в этом не сомневается.

— Откуда людям известно об истинном положении вещей! — пробормотала Нора. То же самое говорили о Питере и Трионе, но ошибались как никогда. Она почувствовала изнеможение. Сначала рыжие волосы, а теперь еще и это: совпадения начинали раздражать.

— По-вашему, что же все-таки произошло, детектив? — спросил Кормак.

— По этому делу я ничего определенного не предполагаю.

— Мне кажется, что раз вы торчите тут, задавая вопросы о зондирующем землю радаре, у вас должны быть какие-нибудь теории, — сказал Кормак.

— О, есть несколько! Но проблема с теориями в том, что они ни хрена не проясняют. — Девейни бросился извиняющийся взгляд на Нору, — простите за выражение. А с уликами — худо. — Он помолчал. — Но я знаю две вещи: насколько известно, у Майны Осборн ни с кем не было контактов с тех пор, как она исчезла. И ее муж стал настойчиво ратовать за полный запрет добычи торфа в районе. Я должен спросить себя: почему?

— Человек опустошен, — сказал Кормак. — Все заметили это.

— Мы тоже, — коротко заметил Девейни.

Нора почувствовала ком в горле, когда вдумалась в смысл произнесенных слов — о том, что демонстрация Осборном своего горя как раз и была демонстрацией. Ее лицо побелело; она надеялась скрыть чувства. Она ощутила прикосновение к локтю.

— Нора, вы в порядке? — осведомился Кормак. Его черные глаза всматривались в ее лицо. — Вы выглядите немного бледной.

— Со мной все хорошо, — сказала она, отстраняясь. — Мне нужно попить; в горле слегка пересохло.

Подойдя к сиденью водителя, она достала бутылку с водой и, подняв ее, сделала долгий глоток, надеясь, что дрожь ее руки не заметна.

— По-настоящему мне не стоит говорить об этом, — наконец сказал Девейни. — Расследование все еще продолжается.

— Спасибо за объяснения, Девейни, — сказал Кормак. Нора чувствовала, что он все еще на нее смотрит. — Нам бы хотелось помочь, конечно, но я не уверен в наших возможностях. Доктор Гейвин должна прямо сейчас уехать в Дублин. Я же останусь и закончу работу утром, но…

— Вы делаете все, что вы должны делать, — произнес Девейни, глядя в сторону. — И мы тоже.

Осторожно выехав на главную дорогу в Портумну, Нора позволила себе задуматься над странным грузом, который она везла. Сложно было не думать об этом. При каждой неровности на дороге она ощущала присутствие влажного торфяного куска в багажнике машины. Вспомнив выражение, запечатленное в чертах молодой женщины, Нора задрожала. Это от сырости, сказала она себе. Она не позаботилась переодеться перед отъездом, и теперь холодные джинсы липли к коже, и крупинки торфа, прилипшие к рукам, зудели под толстым свитером. Дотянувшись, она включила салонный обогреватель.

Если бы отыскался какой-нибудь ключик, ниточка, которая помогла бы им разгадать тайну рыжеволосой девушки. К несчастью, они не нашли никакой одежды, часто указывающей на время захоронения болотных тел. Ничего, кроме куска мешковины. Наверное, отсутствие тела само по себе было ключом. Не стала ли голова трофеем или даром некоему ужасному божеству? Ей было известно, что древние кельты почитали голову как местопребывание души, украшали свои гробницы и святилища черепами и высушенными головами врагов. Несколько наиболее хорошо сохранившихся болотных тел в Европе считались человеческими жертвами, ибо их подвергли, как это называют специалисты по кельтам, «тройному умерщвлению»: ритуальному удушению, перерезыванию горла и утоплению. В конце концов тела заваливали камнями и ветвями. Вероятно, так умиротворяли жаждущих крови языческих божеств. Была ли рыжеволосая девушка обезглавленной жертвой? Или она совершила некий непростительный грех — прелюбодеяние либо убийство, — и община ее покарала, а после бросила в болото? Или она стала добычей убийцы, причем, зарезав, от нее избавились столь жутким способом?

Нора знала о приобретаемой ею репутации, ибо кое-кто — даже и в медицинских кругах — считал ее занятия зловещими и скандальными. Помимо чтения лекций по анатомии в Тринити, она проводила собственную научную работу: обширное исследование физических и химических особенностей болотных захоронений. По странности, до сих пор она не сталкивалась с настоящими болотными телами: все ее исследования проводились на мумифицированных музейных экземплярах или на «бумажных телах» — описаниях останков, уже разрушившихся и перехороненных вскоре после их обнаружения.

Чем же отличалось несчастная девушка от десятков других безымянных страдальцев, сгинувших или намеренно заброшенных в столь опасных пустынных местах? Она вспоминала, как часами сидела над справочником по географии находок ирландских болотных тел, который модернизировала при помощи Габриала Мак-Кроссана. Ее волновали даже сухие описания — лишенные своеобразия, но окрашенные незабываемыми подробностями: ребенок неопределенного пола, одетый в сарафан, с самшитовым гребнем, кожаным кошельком и сохранившимся в кармане клубком ниток; уцелевшая мужская нога в чулке и кожаной туфле; частично сохранившееся тело молодой женщины и тут же — скелетные останки младенца с маленьким застегивающимся кожаным ремешком на шее. У каждого из них была своя судьба, но все они теперь забыты, и ничего не откроется. Рыжеволосая девушка, несомненно, тоже станет еще одной «записью в отчете», мелочью жизни, стираемой временем. Однако Нора не могла отделаться от мысли, что одна-единственная ниточка могла бы прояснить загадку рыжеволосой. Она попыталась вспомнить, была ли у нее какая-нибудь характерная прическа, указывающая на определенную эпоху, — что-нибудь вроде косы или узла. Внезапно она явственно ощутила кончиками пальцев жесткие, как проволока, пряди — быстро, уверенно орудуя расческой в роскошной гриве младшей сестры, она закручивала пряди в одну толстую косу. «Ай, Нора, ты слишком сильно тянешь, — эхом отозвались в ее памяти плаксивый крик и ее собственный брюзгливый ответ: — Я не тяну. Если бы ты перестала ерзать…»

На глазах выступили слезы, и очертания дороги расплылись. Нора почувствовала, что задыхается, но справилась с управлением и поборола слабость. События этого дня обрушили стену, возведенную ею вокруг сердца, и теперь Нора ощутила, как стена крошится и падает, а ее захватывает неистовый, всесокрушающий поток скорби.

Она никому здесь не рассказывала о зверском убийстве сестры. Габриал как-то выяснил кое-что, но он не знал, что главным подозреваемым был муж Трионы, Питер Хэллетт. И Нора была уверена, что никто не поведал Габриалу о ее всепоглощающем желании увидеть убийцу сестры преданным правосудию. Единственное, отчаянное желание, ради которого она отбросила все: работу, друзей, повседневную жизнь. Ей следовало бороться ради Элизабет — ребенку было лишь шесть лет, когда умерла Триона. Несколько месяцев спустя после убийства, узнав о помощи Норы направленному против него следствию, Питер резко оборвал все ее контакты с племянницей. Она сказала себе, что не сдалась — этого никогда не произойдет, но полтора года назад уехала в Ирландию подумать и восстановить силы.

Пройти такое и столкнуться с очередной рыжеволосой жертвой, да еще со сгинувшей женщиной, чей муж мог бы ее убить… Если бы Нора пребывала в легкой паранойе, она бы решила: кто-то или что-то намеренно насмехается над се горем.

ГЛАВА 4

Нуала Девейни задержалась в кухонных дверях, пытаясь на ходу застегнуть ожерелье, когда муж подошел, чтобы помочь ей.

— Я, наверное, буду поздно, — сообщила она через плечо. — Это пара из Бельгии, так я им сказала, что мы можем где-нибудь посидеть после осмотра дома, ну, ты знаешь, в нашем местечке.

Девейни застегнул маленькую застежку, а затем отошел назад, чтобы полюбоваться на жену, весьма эффектную в бледно-зеленом костюме. Он частенько ощущал тягостный груз своих лет, Нуала же только хорошела.

— Спасибо, любовь моя. Чайник недавно вскипел, ужин на плите. Ты не поверишь, они осматривают местность в Таллиморе! Развалины! Но никто из них ни капли не интересуется новым домом; они все хотят старые, буквально разваливающиеся коттеджи. Предпочтительно крытые соломой, если нет возражений.

Она замолчала, а затем взглянула на него в упор, словно пытаясь понять, слышал ли он хоть слово из того, что она сказала.

— С тобой все в порядке, Гар?

— Все великолепно, — ответил он. — Я взял на дом писанину. — Он махнул в сторону портфеля, лежащего на другом конце кухонного стола. — А затем отправлюсь на вечеринку.

— Хорошо, — сказала она с натянутой полуулыбкой, но с явным облегчением, поскольку его планы, по крайней мере, ясны. — Я ухожу.

Из кухонного окна он проследил, как из узкой подъездной аллеи вырулил задом ее новый сверкающе-серебристый «седан».

Взяв горячую тарелку из духовки, Девейни повторил про себя: здорово, что Нуале так нравится ее работа. Конечно, у них стало лучше с финансами, и он гордится тем, что она лучший аукционист в этой части графства. Но ему неприятно, что у нее не хватает времени на музыку; ему не по душе ее настойчивое требование, чтобы дети добивались того, что, по ее мнению, «наиболее полезно». При всей ее проницательности в отношении людей, желающих приобрести собственность, он порой чувствовал, что его она более не понимала — или не хотела понять. Музыка была единственным, за что он был готов умереть. Он не имел ничего ценнее мелодий и историй, собранных во время многочасовых чаепитий в обществе стариков с загрубевшими руками и в отвисших на коленях брюках, которые мылись не чаще, чем раз в неделю. Он подумал о пустующих руинах крытого соломой дома, демонстрируемого Нуалой нынешним вечером, и о той чистейшей культуре, что умаляется всякий раз, когда хоронят кого-нибудь из старых музыкантов. Будучи моложе, он частенько пускался в дорогу за несколькими новыми мелодиями Кристи Махона, храни Бог его душу, — старого капризного скрипача, у которого хватало времени — и главное терпения — садиться и повторять с ним какой-нибудь мудреный кусок, пока тональность и рисунок не будут схвачены верно. В их музыкальном товариществе было нечто, не объяснимое словами, и, слава богу, им не приходилось подыскивать слова; за них это делала музыка. Когда музыка и поэзия своим сокровенным звучанием противились смерти и отчаянью, одинокая дикая мелодия уносила его куда-то за пределы жизни. Музыка связывала его и детей с радостями и болью прошлого, слишком легко забытого, отвергнутого.

Девейни вспомнил о детях. Их первенец, Орла, чье имя означало «золотая», была белокурой, как и мать, уравновешенной и смышленой. В свои семнадцать Орла уже лидировала в диспутах, она бы стала прекрасным президентом, подумал он, а затем поправился — зачем ей такая декоративная должность? Еще несколько лет, и из нее получится хороший премьер, куда лучше гребаных сорок, что сегодня правят страной.

Патрику, чьи темные волосы напоминали его собственные, когда он был мальчишкой, — пятнадцать. Он только-только превратился из веселого говорливого мальчугана в узкоплечего молчаливого тинейджера, чья жизнь вращается вокруг новейших компьютерных игр и спортивной одежды. Девейни чувствовал, что за последние два года значительно потерял в глазах сына. Это неизбежно, полагал он, вспоминая, как и его собственный отец когда-то подвергся сходному «понижению в статусе». Раньше Патрик проявлял некоторый интерес к скрипке, но у него не было grá [3], «жажды и голода к музыке», что сделало бы его по-настоящему увлеченным.

Младшая дочь, Рошин, которой только-только сравнялось одиннадцать, пока остается загадкой. Рошин до сих пор называет его папочкой, как и тогда, когда была маленькой. Из всех троих, пожалуй, она больше всех ценит его общество. Поскольку Рошин — самая младшая, он ощущает свое старение в основном по ее взрослению.

У Патрика сегодня был футбол, а Орла и Рошин в своих комнатах делали уроки. Расположившись на кухне в одиночестве, Девейни под угасание вечерних огней попивал тепловатый чай из кружки. Он всегда был беспокойным, но с тех пор как года полтора назад бросил курить, его чувства обострились. «Это прекрасный новый дом, — сказала Нуала, — давай не будем обкуривать его сигаретами». Он уступил, отчасти — потому, что ему так или иначе следовало бросить курение, отчасти — чтобы сохранить мир. Но отделаться от привычки оказалось дьявольски сложно, и сейчас он хотел бы видеть рядом с собой сигарету в пепельнице и ощущать дым, заполняющий легкие. Вместо этого он выпил еще чаю, посмотрел в окно, представляя себе Данбег — в несколько милях вниз по озеру. Даже странно, как много он знал обо всех людях в городе! И хотя он работал в детективном отделе Лугрея, что в пятнадцати милях отсюда, полицейский в маленьком городке — вроде священника: выслушивать и хранить личные тайны — часть его работы, нравится это или нет. Конечно, обоюдно. Горожане тоже о нем все знали или думали, что знают. Они знали, что он следит за порядком на своем участке еще более добросовестно, чем в течение предшествующих семи лет службы в отделе убийств Корка. Многим было известно, что недавний перевод в Лугрей — не его идея.

Но никто из них никогда бы не догадался, какой поворот судьбы привел его туда. Вновь и вновь переживая каждую секунду того рокового расследования, сам Девейни никогда не мог осознать происшествие в полной мере. Сознательно или инстинктивно взял он на себя ответственность за смерть двоих людей? Один был мерзкий тип Джонни Камфорд, подозреваемый в убийстве, замучивший и забивший до смерти пожилую пару в их собственном доме. Другая — семилетняя девочка, Джулия Мэнген, дочь тогдашней подружки Камфорда. Однажды вечером, по пути домой, Девейни заметил, как Камфорд, выйдя из паба и сев в свою машину, двинулся куда-то вдоль причала. Девейни последовал за ним, не ожидая, что ублюдок станет отрываться. Девочка же была столь мала, что он даже не разглядел ее в машине. Уже за городом Камфорд, пропустив поворот, врезался в каменную стену.

Хотя Девейни не пострадал, на время расследования аварии его отправили в принудительный отпуск по здоровью. Его ни в чем не обвинили, но по окончании отпуска предложили выбрать между Лугреем и увольнением из полиции. Он выбрал перевод, который, по сути, был понижением, ибо не видел иного выхода. Во время вынужденного отпуска музыка стала его утешением, единственным, что заслоняло мысленно постоянно прокручивавшуюся картинку: он приближается к безмолвной разбитой машине и содрогается при виде покалеченного тела ребенка на сиденье пассажира. Вот почему Нуале так не нравится его игра, подумал он, его музыка возвращает ее в то ужасное время. Однако она не догадывается, что, воспроизводя вновь и вновь одну и ту же последовательность нот, он обретает нечто вроде облегчения. И это облегчение — а не семья и не работа — единственное, что спасает его от почти смертельных в своей тяжести терзаний совести.

Допив из кружки остатки чаю и встав, чтобы положить кружку в раковину, Девейни осознал: последнюю пару дней его изводила еще одна забота, прокручивавшаяся в голове. Он извлек из соснового буфета скрипку. Она помещалась не в новомодном пластиковом футляре, по в старинной деревянной коробке, широкой на одном конце и узкой на другом, по размеру и форме похожей на миниатюрный гроб. Он всегда думал об инструменте как о скрипке Кристи. Старик играл на ней, пока артрит не искалечил его пальцы. Натерев канифолью смычок, Девейни взял скрипку и бегло проиграл первую часть одной трудной мелодии, запоминая ноты, зная, что, когда он затвердит все пассажи, его пальцы запомнят нужные позиции. Он исполнял неподдающуюся фразу снова и снова, пока не остановился на очередном повторе. Музыка, потоком разливавшаяся из-под его смычка, оборвалась, будто скрылась в скалистой расщелине.

Точно так же он прорабатывал сложные случаи, упорно анализируя их с разных точек зрения. Нет сомнения, что в деле Осборна должен быть хоть какой-то намек на разгадку. Это убеждение еще более укрепил сегодняшний — перед уходом из офиса — странный разговор со старшим полицейским офицером.


— Вы хотели меня видеть, сэр?

Девейни просунул голову в кабинет старшего офицера Бойлана лишь после того, как надел пиджак. У Бойлана было исключительное неприязненное отношение к детективам с закатанными рукавами. Не сформулировав за всю жизнь ни одной оригинальной мысли, Брей Бойлан обладал редким умением «политического маневрирования», что и привело его туда, где он сейчас находился. Его офис куда как отличался от стандартного кабинета старшего офицера отдела расследований. Хорошо сшитыми костюмами и ухоженными ногтями Бойлан всегда выделялся среди коллег; он обладал внешностью актера, исполняющего именно ту роль, которую от него ожидают. Девейни повидал немало проницательных, способных детективов, лишаемых продвижения по службе, ибо в глазах начальственных «шишек» они не соответствовали имиджу современного полицейского. Но такие козлы, как Бойлан, всегда были «на коне» — будто герои какого-нибудь гребаного фильма. До сих пор Бойлан обращался с Девейни бережно, опасаясь, что тот может «сломаться». И поручал ему лишь простейшие расследования — в основном чтобы держать загруженным. В участке Лугрея это знали все.

— А, да, входите, пожалуйста, — сказал Бойлан, даже не пытаясь подняться и предложить стул, подчеркивая таким образом различие в рангах. Дабы подчеркнуть свою значимость, старший офицер изображал увлеченное чтение массивного межведомственного доклада. В конце концов он взглянул на Девейни и обратился к нему с озабоченным видом:

— Я хотел сообщить, что, возможно, вам придется некоторое время работать без напарника. Это еще в процессе, и я дам вам знать, как только все формальности будут завершены.

Напарник Девейни отметил свой уход на пенсию две недели назад.

— Напомните еще раз, над чем вы работаете на данный момент.

— Разбой в Тинаге и стрельба в Киллиморе.

— Хорошо, хорошо, — сказал, кивнув, Бойлан.

Девейни ощущал себя последним болваном, вызванным на ковер. Он думал: «Тебе-то следует знать, что я тут занимаюсь всей рутиной».

— Я слышал, Хью Осборн появлялся сегодня в Драмклеггане, — сказал Бойлан. — Я думаю, вы знаете, что его дело передано оперативной группе в Дублин.

Девейни остался невозмутимым:

— Да, сэр, я об этом слышал.

— У них есть ресурсы, пусть они этим и занимаются. Мы теперь в стороне. — Девейни продолжал молчать. — Как бы выглядело, если бы один из моих офицеров оспорил такое решение?

Вот это уже было больно.

— Такое расследование — не по их профилю, — сказал Девейни. И тотчас осознал свою ошибку, но было слишком поздно. — Там ребенок…

Бойлан оборвал:

— Вы оставите это расследование. — Голос старшего офицера был спокоен, но лицо слегка побледнело. — Вы понимаете?

Его глаза буравили глаза Девейни, осмеливающегося возражать прямому приказу.

— Я понимаю, — согласился Девейни. Забавно, что Бойлан первым отвел глаза. — Если это все, сэр…

— Да, все.

Бойлан развернулся на стуле и возвратился к фундаментальному докладу.

«Хрен с ним, с этим Бойланом», — думал Девейни, пока тащился обратно по коридору. Вернувшись в отдел расследований, он заметил на краешке своего стола дело Осборна. Кто-то донес об этом старшему офицеру. Оглядевшись и обнаружив, что в офисе он один, Девейни как бы ненароком отправил объемистое дело себе в сумку.


Девейни резко прекратил играть и положил скрипку обратно в футляр. Достав дело, он вспомнил об особом интересе к нему, который возник во время его первого приезда в Данбег. Пасмурным днем он просматривал ящик, полный отчетов о нераскрытых случаях, и один из них его заинтриговал. Дело было почти в три дюйма толщиной, переполненное рапортами, заявлениями свидетелей, фотографиями, газетными вырезками. Как раз тот тип происшествия, который, он знал по опыту, «влезает в печенки» и ежедневно вызывает укоры совести, если остается нераскрытым.

Дело переправили в отдел поиска пропавших, поскольку полагали, что оно может быть связано с серией случившихся за последние пять лет исчезновений. Были разговоры о серийном убийце. Но и слепой мог увидеть, что Майна Осборн отличалась от прочих жертв. Женщины исчезали на тихих сельских дорогах. Все они были молоды, между семнадцатью и двадцатью двумя; Майне Осборн минуло двадцать девять лет. Все прочие исчезли в радиусе сорока километров от Порталойса. Майна Осборн стала единственной, кто вышел за пределы этого круга. И, наконец, мальчик. Больше ни у кого не было спутника-ребенка. Верно, у одной из девушек был малыш, но в ту ночь, когда она исчезла, он гостил у ее родителей.

Девейни вспомнил ту неожиданную поспешность, с которой он тогда рванул на бульдозере в драмклегганское болото — раскапывать все это гребаное дело. Если Осборн был виновен, то роль убитого горем мужа могла быть намеренно разыграна на болоте, дабы сбить их со следа. Девейни знал: ему придется разобраться во всем этом, шаг за шагом. Если Майна Осборн и ее ребенок мертвы, нет смысла в спешке, в особенности — при отсутствии конкретных обвиняемых. Проведено доскональное расследование, но что-то все же упущено, какой-то элемент они просмотрели. Однако, пока не сложилась единая картина, он не мог понять, что именно.

Он вернулся к первоначальному докладу о пропавшей. Здесь было кое-что, чего он раньше не замечал. Подпись внизу бланка — «Детектив сержант Б. Ф. Бойлан». Так Бойлан уже вел это дело! Понятно, почему он хотел сплавить его в руки национальной оперативной группы. Под первым докладом помещалась фотография Хью, Майны и Кристофера Осборнов, снятая в выходной или что-то вроде того. Майна сидела на стуле с ребенком на коленях, Осборн, присев рядом с ней, держал одну из ручек сына в своей руке, а свободной подавал знаки фотографу. Малыш смотрел пытливо и взволнованно, его лицо было обращено к материнскому. Майна Осборн — красивая женщина, подумал Девейни. Ее ровные зубы казались очень белыми на фоне смуглой кожи, на ней было яркое сари — темно-малиновая ткань с позолотой на краях. Ее взгляд выражал добродушное изумление. Интересно, кто их фотографировал? Оборотная сторона снимка была пуста.

Он вернулся к докладу об исчезновении Майны Осборн и прочитал полное описание пропавшей: рост, вес, телосложение и мелкие особенности — зубы, голос, акцент, походка, характерные черты; места, которые она посещала; ее привычки. Имелся набросок необычной заколки, которую несколько опрошенных видели как раз перед исчезновением Майны — пара металлических филигранных слоников.

Что же случилось? Исчезновение. Убийство, суицид, несчастный случай, похищение, побег — и ничего определенного, чтобы подтвердить или опровергнуть любую из версий. Но были мелочи, едва заметные, которые подталкивали к одним версиям и уводили от других; наверное, с этого и стоило начать.

Возможность похищения не отвергалась, но требования выкупа не поступало. Могла ли Майна Осборн сбежать, как предположила доктор Гейвин, удрать из страны, не оставив следа? Если так, то вопрос не только в том, каким образом она бежала, но и почему. Девейни обратился к медицинскому обследованию Майны и Кристофера Осборнов: нет ли намека на плохое физическое обращение. Если родные и друзья, с которыми он контактировал, не врали, Майна Осборн, с тех пор как исчезла, ни с кем не связывалась.

При несчастном случае или самоубийстве нередко обнаруживается тело. Конечно, бывали случаи, когда люди бесследно исчезали в болотных ямах. Майна Осборн поселилась в этом районе не так давно, чтобы, подобно коренным жителям, знать безопасные тропинки через болота. Но вряд кто-то сейчас путешествует через болота пешком, а в данных обстоятельствах ничто не намекало на такую возможность. Кроме того, Драмклегганское болото находилось в стороне от дома Майны; и зачем было его пересекать? Если Майна оказалась в болоте, то не по своей воле. Убийство оставалось наиболее вероятным, а Хью Осборн был первым из подозреваемых.

Осборн позвонил на данбегский полицейский пост в 10 часов вечера, в начале октября, приблизительно два с половиной года назад. По его утверждению, он отсутствовал три дня, находился на научной конференции в Оксфорде. Сразу же после полудня он вылетел из Хитроу в Шэннон. Добравшись до дома около шести того же вечера, он увидел машину жены в старой конюшне, служившей им гаражом, но ни ее, ни сына не нигде не нашел. По свидетельству другой обитательницы дома, Люси Осборн, Майна с сыном ушла в Данбег сразу после полудня. По-видимому, ее короткая пешая прогулка с Кристофером в складном стульчике на колесах была вполне обычной; в машине неисправностей не обнаружили. Но в половине седьмого, когда они все еще не вернулись, Осборн, как он рассказал, начал обыскивать дом и прилегающую землю, а после десяти позвонил в полицию. Но поскольку Майна Осборн была совершеннолетней, а свидетельств преступления не имелось, полиция не могла начать расследование до истечения семидесяти двух часов со времени ее исчезновения.

Когда еще два дня прошли безрезультатно, на поиск бросили дополнительные силы. Прочесали поля и дороги между домом и деревней, а также земли в Браклин Хаус. В портах, железнодорожных станциях и воздушных терминалах были развешаны фотографии пропавших матери и ребенка. Полиция начала опрашивать жителей городка. Выяснилось, что Майна Осборн посетила местный филиал AIB-банка, где сняла со счета две сотни фунтов. Затем она повела сына в пилкингтонский магазин и купила ему пару новых сапожек, в которых он и покинул магазин. Последний раз ее видели на Драмклегганской дороге, скорее всего, возвращающейся домой. Те, кто видел ее в деревне, говорили, что Майна была более задумчива, чем обычно, пожалуй, выглядела подавленной. Но никто не нашел складной стульчик. Обильные дожди, лившие целыми днями, смыли все следы. Когда и на четвертый день поиск ни к чему не привел, стали обшаривать дно озера в районе дома и деревни. Дайверы вернулись ни с чем.

Только тогда полиция стала подробно допрашивать Хью Осборна относительно его местонахождения в день исчезновения жены. Он действительно улетал на конференцию, но обратный самолет из Лондона приземлился в Шэнноне в полдень, за целых шесть часов до того как Хью прибыл домой. Поездка из аэропорта не могла занять более двух часов. Осборн мог сообщить только о том, что не выспался прошлой ночью, поэтому почувствовал усталость, остановился на дороге в Маунтшаннон и заснул в машине. Не нашли никого, кто бы подтвердил или опроверг его показания. С этого момента он стал главным подозреваемым. Если он все сочинил, мог бы придумать и лучше. И лишь два обитателя Браклин Хаус, Люси и Джереми Осборн, подтвердили: Хью действительно добрался до дома в шесть. Странно, подумал Девейни: Люси Осборн, вдова какого-то дальнего родственника, живет с сыном в Браклине последние восемь лет. Возможно, эти двое солгали; почему они должны подвергать себя опасности, донося полиции на того, кто кормит их и дает приют?

У Осборна, кроме дома и небольшого участка, по-видимому, не было иного имущества, и со времени исчезновения жены он нуждался в деньгах. Девейни пролистал дело, пока не нашел документ, который искал. В соответствии с утверждением Кевина Рейди, представителя страховой компании Хановер, с момента заключения брака у Хью Осборна появился значительный страховой полис на жену — семьсот пятьдесят тысяч евро — и такой же полис на себя. В случае смерти одного из супругов ему наследовал остающийся в живых. Возможно, для Осборнов эта сумма не была значительной, хотя по иным стандартам обеспечивала мотив убийства. Но какой смысл в убийстве жены ради страховки, если нельзя предоставить тело? Доказательств грязной игры — ни хрена, резюмировал Девейни, но и предъявить претензии на деньги без официального свидетельства о смерти невозможно. Должно пройти семь лет со дня исчезновения.

Ладно, допустим: необходимо избавиться от тела — или тел в данном случае — так, чтобы их никогда не нашли… Девейни мысленно перебирал различные методы устранения. В любом случае это сложная задача, и все зависит от того, было ли убийство преднамеренным или спонтанным. Сожжение и захоронение заняло бы время. Поиск сосредоточивался на открытых пространствах, в радиусе десяти-пятнадцати километров вокруг Данбега, и главным образом — в районах с потревоженной землей, что могло указать на неглубокую могилу. Полиция обыскала колодцы и болотные ямы. Ну, а внутри Браклин Хаус? Когда следствие сосредоточилось на Осборне, крепость перевернули вверх дном, но старые цитадели, подобные местной, обычно изобилуют тайными комнатами и переходами. Когда они с Нуалой были в Портумна Касл, гиды демонстрировали полости в одной из стен, где прятали священников в период гонений, когда католицизм был вне закона. Девейни решил проверить чертежи Браклин Хаус, прошлые и настоящие.

Может, попытка отыскать тело и не лучший подход. Проводя расследование убийства, обычно пытаешься побольше узнать о жертве. Чем больше знаешь, тем легче понять, почему кто-то захотел ее смерти. Майна Осборн была человеком искусства, художником, вспомнил он. Полезно взглянуть на ее работы.

Годы, проведенные в Корке, научили его, что есть множество побуждений к убийству — жадность, ревность, месть, даже любовь, обратившаяся в жгучую ненависть. Может, следствие недостаточно погрузилось в сумрачное царство порывов и инстинктов? Он помнил, как еще молодым детективом обратил внимание на посмертное медицинское освидетельствование одной молодой женщины, по-видимому, отравившейся. Патанатом объявил: «Исследуем яд, исследуем матку и, держу пари, находим объяснение». Они так и поступили — в конце концов выяснилось, что у девушки была семимесячная беременность от ее женатого любовника.

На болоте Хью Осборн действительно выглядел опустошенным. Виновен ли он в убийстве жены? Ничего нельзя принимать на веру, даже любовь отца к собственному ребенку. Девейни со вздохом закрыл дело. Он припомнил выражение лица Хью Осборна, когда тот понял, что находка в сыром торфе — не его жена. Сложная смесь ужаса, разочарования и облегчения! Облегчение от осознания, что женщина, которую он любит, еще жива или оттого, что тело не найдено? Так или иначе, но рыжеволосому созданию удалось кое-что высвободить, будто джинна из бутылки. И Девейни гарантирует: обратно «это самое» ни хрена не заберется.

ГЛАВА 5

В начале восьмого Кормак плескался у маленького умывальника в своем номере над пабом Линч в Данбеге. Устроиться помог Девейни. Обстановка была простейшей: одноместная кровать, душа нет, но за десятку в ночь сойдет.

Подбородок Кормака покрывала белая пена; смахнув ее проворными короткими движениями, он изобразил перекошенное лицо рыжеволосой покойницы и попытался вжать зубы в податливую мякоть нижней губы. Он все еще вспоминал приятно прогорклый запах болотного воздуха, на который наслаивался аромат, исходивший от работавшей рядом с ним Норы Гейвин.

Они договорились встретиться в Дублине завтра после полудня, и Кормак предвкушал перспективы. Лишь однажды пошатнувшись, на протяжении всех раскопок Нора оставалась невозмутимой. Он напомнил себе, что эта женщина привыкла работать при вскрытиях. Но если он не ошибся, она неожиданно напряглась, когда Девейни стал рассказывать об исчезновении Майны Осборн. Почему именно это расстроило Нору — из всего, что они видели и слышали? Муки Осборна казались убедительными, но он не завидовал Девейни, которому предстояло отделить тех, кто говорит правду, от тех, кто ее скрывает. Постоянно имея дело с сознательными лжецами, трудно остаться человеком.

Кормак вытер с уха остатки пены и рассеянно проверял в зеркале, чисто ли выбрито лицо, когда услышал в коридоре скрип шагов, а затем наступила тишина. Сначала его охватило смутное беспокойство, но потом оно прошло. Он широко распахнул дверь и обнаружил Уну Мак-Ганн с поднятой рукой, уже готовую стучать.

— О, Христос Иисусе, как же вы меня напугали, — сказала она.

— Извините, я думал — это опять Девейни, — ответил Кормак, переходя к стулу, где висела свежая рубашка, ощущая себя неодетым и чувствуя неловкость из-за тесноты.

Уна осталась в дверях, по-видимому, не желая вторгаться в столь маленькое пространство, но в то же время, подумал Кормак, остерегаясь его. Она скрестила руки и смотрела в пол.

— Могу себе представить, что он вам нарассказывал. Но вообще-то я пришла спросить, не желаете ли вы присоединиться к нам и поужинать. В это время уже все закрыто, а вам после такой работы не помешает приличная пища.

— Вы так добры, придумано великолепно, — ответил Кормак, присаживаясь на край кровати и надевая туфли. — Я не задержусь и минуты. Девейни сказал, что по пятницам здесь бывают хорошие вечеринки традиционной музыки.

— Это правда. Мой брат Финтан всегда ходит на них. А вы сами играете?

— На флейте, — он указал на футляр инструмента, лежащего рядом с ним на кровати. — А Финтан на чем?

— На свирели. Уверяю, Финтан просто с ума сходит от музыки — всегда сходил.

— Я надеялся еще раз поговорить с Бренданом, — сказал Кормак, натягивая туфлю. Этим днем Мак-Ганн исчез с болота так быстро, что он даже не успел заговорить о финансовой компенсации. Фонд артефактов Борд на Мона платил довольно-таки приличное вознаграждение — в основном торфяным рабочим, дабы предотвратить хищения. Но упорядоченной системы оплаты за предметы, найденные на частной земле, не существовало. Большинство людей не ожидало вознаграждения за обнаруженные человеческие останки. Но прояснить реальную ситуацию, по возможности не задавая конкретных вопросов, — часть его работы.

— Он немного грубоват, я знаю, но Брендан один из достойнейших людей, которых вы можете здесь встретить, — сказала Уна. — Он просто немного не в себе, это нервы. Уже конец апреля, а он считает, что нам следовало закончить укладку торфа две недели назад.

Пока они ехали, Кормак понял, что начинает осваиваться в этих местах. Данбег располагался в центре маленького полуострова, омываемого Луг Дерг. Он знал, что к северу от городка располагается Браклин Хаус, а далее по берегу раскинулись бурые просторы Драмклегганского болота. Прекрасный день сменился вечером, и теперь молочные блики вечернего света играли на волнах Луг Дерг, видимого, пока они поднимались по дороге, сквозь буйную поросль живой изгороди.

Некоторое время Уна молчала, а затем спросила:

— Вы благополучно переправили cailin rua [4] в Дублин?

«Cailin rua», — подумал Кормак. — Подходящее для нее имя: Рыжая девушка.

— Никто не объяснил, что с ней произошло.

— Ну, доктор Гейвин и персонал музея посмотрят, смогут ли они определить ее возраст и попытаются выяснить, как она умерла, я полагаю. Можно было бы получить большие результаты, если бы сохранилось и тело, но они все же узнают многое.

Уна помолчала, и он ощутил неловкость от собственного оптимизма.

— Это не то, что вы хотели выяснить?

— Вообще-то я имела в виду: что в конце концов с ней произойдет…

— Сейчас Национальный музей хранит все экземпляры тел в специальном холодильнике, — ответил Кормак, сознавая, как бессердечно звучат его слова.

— Но в чем же здесь смысл? Может, бедная девушка заслужила покой?

— Если мы сохраним болотные останки, впоследствии появится шанс ответить на такие вопросы, о которых мы сейчас еще и не задумываемся. Обследования проводятся с максимальной бережностью.

Кажется, Уну его ответы не удовлетворили, но больше она ничего не сказала.


Когда они миновали изгиб дороги, среди деревьев поднялась грозная башня. Массивная каменная кладка выглядела крепкой, но сквозь крышу зияло небо, а из трещин в камнях росли пучки травы и дикого флокса. В серый каменный массив, наполовину увитый плющом, врезались узкие окна. Хотя башня всегда стояла на этой дороге, Кормак раньше ее не замечал.

— Это ОʼФлаэртис Тауер, — пояснила Уна. — Когда-то здесь жила большая семья. Сейчас он принадлежит Браклин Хаус — Хью Осборну.

Когда Кормак замедлил скорость, чтобы рассмотреть башню получше, в одном из верхних окон появилась большая ворона, расправила крылья и начала кружить над руинами. Затем к ней присоединилась еще одна птица, затем — быстро, друг за другом — еще и еще одна. Вскоре верхушку башни окутала кружащаяся масса черных крыльев и какофония карканья. Зрелище это затронуло потаенные глубины, где Кормак сохранял некие потусторонние образы и впечатления, нечто далекое от современности, связанное с мифом и памятью, временем и пространством.

Затем, так же неожиданно, как и появилась, шумная стая птиц исчезла. Осталась лишь одинокая черная птица с отраженными в ее глянцевых черных крыльях вечерними огнями, вьющаяся у стен замка. Рядом послышался голос.

— С вами все в порядке? — спросила Уна. Кормак очнулся, словно пробудившись от сна, и увидел свои сжимающие руль руки. Джип не двигался. Он притормозил его посреди дороги.

— Люди говорят, здесь есть привидения, — продолжала Уна. — Сейчас они смотрят прямо на вас. Я почти готова этому поверить.

— Извините, — сказал Кормак, надавив на акселератор. За поворотом густой лес, который окружал башню, сменился редким подлесьем, подступающим к каменной ограде усадьбы Осборна.

— Здесь живет Хью Осборн?

Уна кивнула. За глыбами ограды и выкованными из железа воротами Кормак увидел лужайку, регулярный сад и сам Браклин Хаус, крепкий особняк из темно-серого камня с крутой шиферной крышей, фронтонами и зубчиками. Скромный, как полагается ирландскому сельскому дому, но сохраняющий все приметы того века, в котором был построен.

— Прекрасное старинное место, — сказал он. Безобидное замечание, однако одного взгляда на Уну было достаточно, чтобы понять: он попал на больное место.

Ее слова полились потоком.

— Я полагаю, Девейни поведал вам, как полиция многократно пыталась повесить вину на Хью? Конечно, доказательств нет, поскольку он ни в чем не замешан. Просто злобные разговорчики язвительных людишек, которым больше нечем занять свои мозги. Что бы ни случилось с Майной и ребенком, я уверена, Хью к этому не имеет никакого отношения. Любой видел, что он обожает семью. Последние два года были ужасны. Помимо всех бед — полиция вынюхивает все вокруг, а городишко наблюдает и ждет… — она остановился, перевела дыхание, но сдержала слезы. — Порой я вправду ненавижу это чертово местечко.

Почему он так уверен, что Уна Мак-Ганн не раз защищала Хью Осборна?

— Я полагаю, вы давно его знаете?

Он наблюдал, как ее лицо и поза смягчились.

— Не очень, на самом деле. Он немного старше и уезжал учиться, пока мы росли. Но я познакомилась с ним, когда ездила на занятия в университет, в Голвее — он там преподает географию. Одно время я добиралась туда автостопом, и он меня подбрасывал.

— Что вы изучали?

— Прикладное искусство, — сказала Уна. — Но я не закончила.

По ее тону можно было предположить: здесь скрывается нечто большее, но Кормак понял, что ей неловко об этом рассказывать.

— Вы так добры: слушаете меня, а я говорю, говорю, — заключила она.

— Вы знали его жену?

— Вообще-то — нет. Так, здоровались. Мы ездили по этой дороге. Я не знаю, как Хью до сих пор держится.

Кормак еще не дошел до того, чтобы считать себя убежденным холостяком, но он никогда не был женат, никогда не был отцом. Стараясь поставить себя на место Хью Осборна, он всматривался в окна Браклин Хаус и пытался разглядеть в них признаки жизни. Уна проследила за его взглядом, а затем, отведя глаза, посмотрела на свои сжатые кулаки.

Он хотел спросить Уну, что, по ее мнению, могло случиться с Майной Осборн, но передумал. Отъехав от ворот Браклин Хаус, Кормак задался вопросом: была ли ее помощь, оказанная Осборну на болоте, просто соседской заботой? Он помнил, как взволнованно покручивал вилами брат Уны.

Они проехали меньше четверти мили, когда Уна сказала:

— Сверните к следующим воротам на левой стороне.

Кормак выполнил ее указание, и джип с грохотом пронесся через коровий загон и двинулся вверх по склону. Дома Мак-Ганна, заслоненного холмом и окруженного с трех сторон бледно-зелеными пихтами, возвышавшимися почти до карниза, не было видно с дороги. Подобно большинству старинных фермерских домов, он был «широкоплечим» и компактным, приземистым, с маленькими окнами. На фасаде виднелась свежая побелка, а парадную дверь и оконные рамы недавно выкрасили блестящей черной эмалью. Сбоку от двери рос старомодный дикий шиповник, а каждая клумба была заботливо обихожена. У одной из стен крытого жестью сарая под навесом была припаркована старая черная машина. Все здесь свидетельствовало о семейном хозяйстве, насчитывавшем лет тридцать-сорок.

— Брендан — человек с лопатой и малярной кистью, — сообщила Уна. — Он любит это место, словно сына. Он был так расстроен, когда наш отец сменил старую соломенную крышу — три дня спал в сарае! А когда собирались строить новый дом, просто ощетинился. И слышать об этом не хотел.

Кормак понял. Человек, по сию пору добывающий торф собственными руками, уж точно не склонен к переменам. Девушка толкнула черную парадную дверь. Дом состоял из двух равных половин, с главным коридором по центру. Уна провела его в кухню, сердцевину дома. Посередине кухни стоял тяжелый сосновый стол, покрытый промасленной тканью, заваленный чесночной шелухой и морковными очистками. Рядом с раковиной поместился буфет, полный голубого фарфора. Но доминировал здесь старинный каменный камин, сейчас, правда, холодный. Тепло исходило от огромной плиты, расположенной подле камина. А распространявшийся из литого железного горшка запах напомнил Кормаку, как он изголодался.

— Будете чай? — спросила его Уна. — Конечно, будете. Финтан перед уходом, должно быть, перекусил тушеным мясом. Парни только притворяются беспомощными, на самом-то деле они способны о себе позаботиться.

Она осмотрела чайник и стала наполнять его над раковиной, предоставив Кормаку возможность осмотреться.

Узкая лесенка вела к закрытому чердаку, простиравшемуся над дальней частью комнаты. Кормаку стало любопытно, такие ли здесь спальни, какие были в доме его бабки: ему живо представились цветастые обои в душноватых комнатах его детства, обставленных железными кроватями, увешанных картинами из Святого писания. Под входом на чердак находилась вторая плита, заставленная белыми эмалированными ведрами. Повсюду на полках — стеклянные банки, помеченные одним и тем же четким почерком. В них содержались таинственные органические субстанции, напоминавшие кору, корни и другие высушенные растительные материалы. Он узнал бледно-зеленые лишайники, медные чесночные шкурки, жилистые корневища полевых цветов. Но прочие имели и странный вид, и странные названия: мариновый корень, кошенель и Hypernic. На других полках, в корзинках, были разложены мотки пряжи, окрашенной и натуральной, шерсть цвета фасоли. Низкий потолок вкупе со столь необычной обстановкой делал комнату похожей на пещеру средневекового алхимика. В дальнем углу кухни, под лестницей, стоял большой ткацкий станок со сложной системой тросов и переплетений, временно неподвижной. Рядом, во всю длину стены, висела ткань с вытканным на ней ландшафтом: темноватый колорит, напоминающий лишайники белый мох, крапинки пурпурных наперстянок и жирянок. Взгляд Кормака привлекли тончайшие переливы цветов; он различил незавершенные арки двух окружностей, напоминающие развалины старинных укреплений.

— Это ваша работа?

— Да, она самая, — откликнулась Уна как-то озабоченно. Она подмела пол, сгребла с сильно потертого дивана бумаги, джемпер и газету.

— Присаживайтесь, пожалуйста, и простите за этот бардак. Боюсь, я привыкла смотреть на все сквозь пальцы.

То, что она поименовала бардаком, было на самом деле милым будничным беспорядком, придававшим комнате ощущение теплоты и уюта, которого был лишен его новый опрятный дом в Рейнлаге.

— А что все это? — спросил он, указав на пространство под чердаком.

— Я полагаю, это можно назвать моим творчеством. Я была очень опрятной, пока только лишь плела. Но едва начала красить, захламила всю эту чертову кухню. Надеюсь вскоре перебраться в место попросторнее.

Кормак услышал возню у дальней двери, а затем в комнату ворвалась маленькая девочка лет пяти, с круглым личиком в обрамлении белокурых локонов. На ней был джинсовый комбинезон, желтые сапожки и твидовая зеленая куртка с большими красными пуговицами. Блестящие глаза ребенка метнулись от Уны к Кормаку, и девочка стремительно умчалась обратно.

— Финтан, ну давай же! — услышали они ее умоляющий сердитый возглас, словно ее задерживали весь день. — Тут на чай собрались.

Чисто выбритый молодой человек в мешковатом свитере заглянул в дверной проем, улыбнулся и кивком поздоровался. Он опустил на пол корзину, нагруженную мхом и грибами, и вновь вышел за дверь, чтобы снять ботинки.

— Мясо должно быть почти готово, — сообщил он Уне сквозь открытую дверь.

— Кормак Магуайр, это мой брат Финтан, а это, — сказала Уна, когда девочка быстро подбежала к ней, — моя дочь Айоф.

Беседа за ужином у Мак-Ганнов напомнила Кормаку о тех редких случаях, когда он приезжал на выходные с одноклассниками. Он жил вдвоем с матерью, оба не любили длинных разговоров, но когда семейный круг расширялся, появлялась некая неконтролируемая, всепобеждающая энергия. В кухонной болтовне не было ничего значительного, но Кормак с увлечением слушал, как слова и смех звучали и реяли над столом. Лишь в одной части комнаты царило молчание: Брендан, едва отреагировав на присутствие Кормака и ответив на несколько вопросов, сел отдельно от остальных в конце длинного стола. Он шумно жевал, обмакивая в мясной соус большие куски черного хлеба, и не проронил ни слова. Вскоре он вылез из-за стола и, устроившись в кресле рядом с камином, принялся растирать табак своими огромными ладонями и набивать им трубку — способ, подразумевавший многолетнюю привычку. Домашние не обращали на поведение Брендана никакого внимания. Наверное, все это было совершенно нормально.

Никто не упоминал об отце Айоф. Наверное, о нем ничего не было известно, как и об отце Кормака. После еды малышка вытащила собранную ею добычу — большущую белую поганку, желуди и каштаны, легкие пучки бледно-зеленого мха и маленькую веточку с цветами белого боярышника. Лицо Брендана потемнело.

— Айоф, убери отсюда боярышник. Прямо сейчас же — ты слышишь? Приносить его в дом — к несчастью. А тебе, — сказал он, ткнув пальцем в Финтана, — следует знать это лучше.

— Ах, Брендан, они такие чудные, — запротестовала Айоф и играючи уколола бледными цветами его щеку. Он отпрянул и, неуклюже поднявшись, возвысился над маленькой девочкой, словно башня.

— Почему ты всегда споришь? Иисусе, просто как Уна, — произнес он раздраженным тоном. — Ты не можешь просто-напросто сделать то, что тебе велели?

Он вырвал цветы из рук ребенка и, прошагав к задней двери, вышвырнул их в темноту. Кормак вспомнил ужас бабки, когда он мальчишкой притащил домой такой же букет. Мать пыталась доказать, что это всего лишь предрассудки. И лишь годами позже он прочитал: боярышник считался приносящим несчастье из-за сладковатого затхлого аромата, напоминавшего запах тления. Но известно ли об этом малышке?

— Может, мне лучше отправиться обратно? — спросил Кормак, вспомнив про музыкальную вечеринку в Данбеге. Он повернулся к Финтану: — Хотите, подброшу вас.

Когда они приехали, паб был уже набит слушателями, а у каменного камина собралась горстка музыкантов. Полдюжины пинт портера с кремовой пеной поверху ждали на коротких столах в центре группы, в то время как воздух над головами сотрясал головокружительный ритм рила. Кормак мгновенно узнал великолепную обработку «Ухаря Пэдди». Когда Финтан подошел к стойке, чтобы заказать выпивку, один из скрипачей обернулся и посмотрел на них — это был Гарретт Девейни. Детектив приветственно приподнял брови и продолжил игру, нежно прижимая к подбородку скрипку.

Когда Финтан доставил Кормаку его пиво, он занялся своей волынкой, тщательно скрепляя посеребренные на ободках перемычки вощеными шпагатиками, примеряя пальцы к отверстиям и проверяя звук. Проделав это, он стал наблюдать, как Финтан собирает свою замысловатую волынку разновидности uilleann, застегивая один узкий кожаный ремешок на запястье, а другой — вокруг правой руки для игры на малом органе. Кормаку подобные действия напоминали ритуал обретения некоего древнего талисмана.

Когда пульсирующий ритм мелодии затих, какой-то лысый старик, расхохотавшись, опустил флейту и приблизился к полной кружке.

— Будь свят, это хорошо, — сказал он соседу-приятелю. — Во как пробирает.

Финтан быстро представил Кормака. Коренастый мужчина рядом со смешливым флейтистом сидел, подавшись вперед, и внимательно слушал. Поначалу Кормак не понял, что отличает этого человека от прочих. Вроде бы — без инструмента. Но когда он подошел за выпивкой и коснулся стола. Кормак осознал: он слеп, хотя двигается так же свободно, как и зрячий.

— Это Нед Рэффери, мой старый школьный учитель, — пояснил Финтан. — Офигенный певец.

Девейни искоса взглянул на них:

— Рад, что присоединились к нам.

Кормак не совсем понимал, как отнестись к детективу. Даже поверхностному наблюдателю было очевидно, что Девейни не прекращает работы даже здесь, среди друзей и соседей, он все подмечает, анализирует и фиксирует.

Дверь паба распахнулась, и вошел Хью Осборн. На короткое мгновение, пока известие о его появлении обошло бар, разговор затих, а затем возобновился, как ни в чем не бывало. Осборн, казалось, не заметил вызванного им мгновенного волнения. Оглядев комнату, он задержался взглядом на Кормаке, словно что-то припоминая. Он направился к стойке, заказал выпивку и встал рядом с молодым человеком, чья темноволосая стриженая голова тонула в горбившихся плечах. Осборн сказал парню пару слов, и тот резко и неуклюже отодвинул руку, хотя Кормак мог поклясться — Осборн к нему не прикасался.

В противоположность своему утреннему рабочему наряду Осборн был одет дорого, даже элегантно: в черную шелковую рубашку и брюки цвета верблюжьей шерсти. Но дело было даже не в одежде. Осборн обладал естественной грацией, особенно заметной при его росте. Финтан заметил взгляд Кормака.

— Слышали уже о нем? — доверительно спросил он. Кормак кивнул, и Финтан продолжил:

— Не знаю я, в чем он виноват, как все тут вокруг пытаются выяснить. Многие из них просто офигенно рады, если большой человек в грязь вляпается. Я думаю, это просто туфта. Но я бы хотел, чтобы Уна все-таки соображала, что к чему.

— Может быть, они просто друзья, — сказал Кормак.

Финтан внимательно на него посмотрел.

— Правильно, — сказал он. — Может быть.

Чуть позже, возвращаясь из туалета, Кормак прошел к дальнему концу стойки, встав рядом с молодым собеседником Осборна. Толпа замолчала, когда один из скрипачей заиграл «Дорогого ирландского мальчика». Ненавязчивый мотив всегда пробирал Кормака до самых костей. На мгновение он заслушался, чувствуя, как сжимает грудь и горло безутешность жалобных нот. Парень рядом с ним отодвинулся и долго смотрел на Кормака пустым взглядом, затем нетвердо поднес к губам стакан и жадно выпил, словно собираясь окунуться в забвение с головой. И мог бы, подумал Кормак. Молодой человек грохнул стаканом об стойку, и Кормак услышал, как бармен зло прошептал:

— На сегодня тебе хватит. Убирайся.

Вместо ответа по стойке вновь грохнул стакан.

— Иди домой, а? Пока мы с тобой оба не нарвались на неприятности.

Парень мрачно посмотрел на бармена, затем отшатнулся и, спотыкаясь, пробираясь сквозь толпу, вышел в ночь. Хью Осборн последовал за парнем и исчез в дверном проеме. Кормак заметил, что не он один за ним наблюдал: все это видел и Девейни.

ГЛАВА 6

Утро. Кормак слушал, как внизу оживает паб: разгружались алюминиевые бочонки с пивом, звенели и дребезжали бутылки в деревянных ящиках, пыхтел дизель грузовика, отправлявшегося к следующему месту назначения. Он плохо спал, его покой тревожили страшные видения: сквозь темный лес за ним гнались зловещие тени.

Он перевернулся, чтобы вновь заснуть, но в дверь постучали.

— Мистер Магуайр? — поинтересовался скрипучий голос подростка. — Девять часов. Вы просили вас разбудить.

— Б…! — пробормотал Кормак, но вслух сказал:

— Да, все в порядке. Большое спасибо. Могу я надеяться на чай?

Вместо ответа послышался звук шагов, удаляющихся по устланной ковром узкой лестнице. Ему стоит пошевелиться, если он намеревается в два часа встретиться с Норой в лаборатории.

Чай, а фактически — полноценный завтрак, ждал его внизу в баре. Он набросился было на обширную сковороду с яичницей, сосисками, ветчиной и помидорами, как дверь паба отворилась. Вошла Уна Мак-Ганн, а следом за ней — Хью Осборн, определенно не желающий мешать его завтраку.

— Пожалуйста, простите наше вторжение, — сказала Уна. — Мне просто пришла в голову одна мысль.

— Не присоединитесь ко мне? — спросил Кормак. Дермот Линч, бармен, гремел за стойкой ложками и фаянсовой посудой.

Еле разместившись на одном из маленьких стульев, которые смотрелись рядом с его коленями как гномы, Хью Осборн бросил взгляд на Уну, а затем на Кормака:

— Я подготавливаю участок земли для мастерской, рекламирующей и продающей произведения традиционных ремесел. — В этот момент Кормак понял, что до сих пор не слышал голоса Осборна. У него был глубокий бас. Выговор не ирландский, но и не вполне английский, что-то среднее. Осборн наклонился вперед, темные круги под глазами говорили о том, что предыдущую ночь он плохо спал.

— Мы наняли пару ткачей, кузнеца и несколько гончаров, — продолжал он. — Конечно, работы Уны — основная часть нашего плана.

Слушая его, Кормак понял, что Хью Осборн застенчив. Всю жизнь провести в маленьком городке! Он почувствовал сострадание к этому долговязому типу, вглядывавшемуся в него через стол.

— Обстановка идеальная, место историческое… — Голос Осборна замолк.

— Звучит многообещающе, — сказал Кормак, — хотя не совсем ясно, как это затрагивает меня.

— Извините, извините, следовало объясниться с самого начала, — сказал Осборн, слегка покраснев. — Через несколько недель нам предстоит подключиться к электрической и газовой линиям. Чтобы получить допуск, необходимо иметь археологический обзор участка. Мы все для этого подготовили, но консалтинговая фирма, которую мы наняли, от проведения работ отказалась: занята другим проектом, продлившимся дольше, чем ожидалось. А прочие археологи, с которыми я связывался, оказались полностью занятыми. Я понимаю, обычно вы не занимаетесь такими вещами, но мы выбиваемся из графика. Конечно, я бы заплатил требуемое вознаграждение. Это могло бы занять неделю или две. Похоже на работу во время отпуска, но вы могли бы остановиться в моем доме. Конечно, я не в курсе ваших планов.

— Я действительно в отпуске этот семестр, — сказал Кормак. — Предполагается, что заканчиваю книгу; издатели стоят над душой.

— Я все понимаю, — сказал Осборн.

— И я обещал доктору Гейвин, что сегодня вернусь в Дублин для обследования той девушки из болота. — Кормак осознал, что смутно встревожен подозрениями Девейни. Он заметил выжидательно-изучающий взгляд Уны. — Я не знаю, что и сказать. Могу я решить позже?

— Несомненно. Обдумайте предложение.

— Извините, я не могу сейчас дать определенный ответ.

Осборн поднялся:

— Все в порядке. Я понимаю.

На этот раз он не протянул руку для пожатия. Одного проблеска в его глубоко сидящих глазах было достаточно, чтобы Кормак понял: он не первый, кто уклонился от предложения.

— Тогда прощайте, — сказал Осборн, уже продвигаясь к дверям паба. — Извините, что мы помешали вам завтракать.

Уна Мак-Ганн бросила на Кормака смущенный взгляд и протянула клочок бумаги:

— Вот номер телефона.

— Скажите ему, я позвоню сегодня днем, — сказал Кормак. Даже для него самого это прозвучало неубедительно.


В час дня голова безымянной рыжеволосой девушки, все еще покоящаяся в торфе, лежала на смотровом столе в консервационной лаборатории Коллинс Барракс. Ожидая Нору, Кормак присел у края стола и рассматривал необычный сверток. Комнату наполнял запах мокрого торфа. Рассеянный дневной свет струился из единственного незатемненного створчатого окна, выходящего на обширный, мощенный камнем двор. Чуть больше столетия назад, когда это здание было самыми большими армейски ми казармами Британской империи, сюда, для инспекции войск, нанесла визит королева Виктория. В комнатах сохранилось что-то спартанское, военная атмосфера прошлых лет, несмотря на то, что два крыла теперь занимал Национальный музей.

Кормак слышал, как Нора в смежном офисе разговаривала по телефону:

— Это было бы великолепно. Оʼкей, скоро увидимся. Большое спасибо. — Она распахнула дверь лаборатории. — Это радиологи из Бьюмонтской больницы, — сказала она. — Они могут провести сканирование в шесть, так что придется отправиться туда.

Нора вытащила из ящика под столом пару хирургических перчаток и натянула их до манжет своего лабораторного халата. Совершив обычные действия, она словно бы облеклась в броню профессионального поведения. Осторожно сняв черный пластик, она сдвинула большой кусок сырого торфа и расправила спутанные рыжие пряди. Черты лица молодой женщины обрисовал беспощадно-яркий свет флуоресцентных ламп. Выражение ее лица казалось еще более ужасным, чем на фоне землистой черноты болота, но руки Норы были твердыми и в то же время ласковыми, словно пациентка могла ощущать. Вчерашние впечатления и мысли, казалось, ослабили хватку. Кормаку было любопытно, что за жизнь вела Нора Гейвин в Штатах, а особенно — почему, поставив крест на карьере, смотала удочки и переехала в Дублин. Он подозревал, что Габриал Мак-Кроссан знал о ней немало, но не рассказывал.

— Нам придется подождать Драммонда для официального медицинского освидетельствования. Он сказал, что может быть в нашем распоряжении завтра, если ничего не случится.

Говоря это, Нора тщательно убрала кусочки торфа с лица рыжеволосой девушки и обработала его деионизирующей водой из пульверизатора. Кормак вдруг осознал: если бы он начал извиняться за свое поведение после обеда у Габриала, она едва бы его поняла. И в том, что он это понял, и в том, что он сейчас наблюдал за работающей Норой Гейвин, он находил нечто приятное. Приблизившись, Кормак рассмотрел кожу рыжеволосой девушки, теперь чисто вымытую, мягкую и темную, словно дубленая кожа. Он увидел капризно-живой изгиб верхней губы, легкий пушок на щеке и испытал почти непреодолимое желание разгладить наморщенный лоб.

— Она первая, кого вы так близко видите? — спросила Нора. Он кивнул. — Я тоже. Вы не поможете мне? — попросила она. — Но вам тогда придется надеть это.

Она протянула пару перчаток.

— Мы должны сохранять ее максимально чистой. — Она подошла к двери в соседний офис. — Я готова, Рэй, где вы?

К ним присоединился Рэймонд Флинн, лаборант. Кормак больше наблюдал, помогая Норе и Флинну измерять окружность черепа девушки, длину ее мокрых рыжих волос, фотографировать и тщательно записывать размеры, часто останавливаясь для пульверизации. Когда они завершили одну из фаз осмотра, Нора на вытянутых руках перенесла голову девушки в смежную рентгеновскую комнату, установила ее для съемки. Затем закрыла дверь, а Флинн включил машину.

— С некоторым риском можно предположить, сколько ей лет, — сказала Нора, когда они вернулись к смотровому столу. — Трудно определить возраст точно, пока мы не доберемся до коренных зубов. Челюсть выглядит довольно-таки гибкой, но нам придется быть предельно осторожными.

При помощи хирургических пинцетов и ножниц она извлекла небольшой кусок кожи и прядку волос для химического анализа, а также кусочек шейной мускульной ткани. Она заметила, что Кормак внимательно наблюдает за ее тщательной работой.

— Оказывается, холестерин самый подходящий материал для углеродного анализа болотных тел: в воде не растворяется, если только не загрязнен другими веществами. Поскольку самого тела нет, разгадка причины смерти — скорее научная проблема. Вокруг горла не видно следов лигатуры. Судя по ряду признаков, причина ее гибели — отсечение головы.

— Какие же это признаки?

— Ну, подойдите сюда на секунду. Взгляните на рану. — Нора направила увеличительное стекло на поднос рядом с ней. — Очень чистый срез. Посмотрите, как были отделены кровеносные сосуды. Они не оборваны. Вероятно, отсечены одним ударом острого лезвия. — Она жестом предложила Кормаку взять стекло, что он и сделал с некоторым трепетом. — Вы бы не думали о быстроте, если бы жертва была без сознания или уже мертва. И что еще может заставить жертву так закусить нижнюю губу? По крайней мере, все быстро закончилось. И взгляните на это. — Она указала на маленькую ссадину на подбородке девушки. — Видите, как обнажены здесь жировые ткани, вот эти, восковой желтизны, под кожей? Напоминает срез. Его можно было сделать тем же ударом топора — или меча, или чего-либо острого, что отсекло голову.

Должно быть, Кормак выглядел озадаченным. Чтобы проиллюстрировать свои слова, Нора импульсивно подалась вперед, держа руки за спиной, словно они были связаны. Она наклонила голову до уровня стола.

— Смотрите, если я лежу на колоде, моей естественной реакцией будет замереть, стать как можно незаметней.

Он рассматривал тонкую шею Норы, край темных волос, контрастирующих с бледной кожей, маленькую впадинку на шее. Казалось бы — такое уязвимое соединение, однако из-за крепости костей и сухожилий перерезать его вовсе не просто.

— Вы видите, как это могло произойти? Если мой подбородок плотно прижат, он оказывается на одной линии с лезвием. — Нора выпрямилась. — Мы можем угадать способ, которым ее убили. Но настоящий вопрос — почему? Девушка — почти ребенок. И другое, чего я не могу постичь, это столь замечательная сохранность. Лаборатория, конечно, проверит, но я не вижу признаков каких-либо яичек или личинок насекомых. Должно быть, она попала в болото немедленно после смерти, что означает — ее убили неподалеку.

— Вы же понимаете — мы узнали об этой девушке все возможное, — сказал Кормак. Жаль, что не много, но такова реальность.

— Да, я знаю. Но я пока не могу все это осознать.

Следует ли упомянуть о предложении Осборна? Он мог его проигнорировать, жить по-прежнему, закончить книгу, подготовиться к осенним лекциям. Будущее было как на ладони. Однако Кормак чувствовал: расставшись со столь комфортным существованием, он уже не сможет к нему вернуться. Но опять же, каков смысл нежданных совпадений и происшествий, как не открытие новых путей?

— Хью Осборн спрашивал, не заинтересует ли меня проведение небольшой работы — общий археологический обзор строительного участка.

Нора повернулась к нему. Огоньки запрыгали в ее темно-голубых глазах.

— О, Кормак, — начала она, а затем резко остановилась. — Пожалуйста, скажите, что вы ему не отказали.

— Я должен это обдумать. Слишком много работы для одного человека…

— Я могла бы помочь. Следующие две недели у меня пасхальные каникулы.

— Неловко просить…

— Но вы не просите, я соглашаюсь добровольно. Я хочу этого. И возвращение — шанс узнать об этой девушке больше.

— Ей может быть сотня или тысяча лет.

— Сколько рыжеволосых девушек, вы полагаете, было казнено за этот период времени в окрестностях Драмклегганского болота? — Она коснулась его руки. — Слушайте, я не пытаюсь давить на вас, заставляя делать то, чего вы не хотите. Но, Кормак, посмотрите на ее лицо и скажите: неужели вы ничего не ощущаете, хотя бы необходимость выяснить, что с ней случилось?

Он перевел взгляд на лицо мертвой девушки, и его охватил знакомый, непрошеный прилив сожаления:

— Я не могу.

Сказав это, Кормак почувствовал теплоту и тяжесть руки Норы, которая легла на его руку. И вдруг понял, что сильнее всего заинтересован отнюдь не загадкой рыжеволосой девушки на столе, а живой женщиной напротив себя, с глазами, полными пылкого ума и сострадания. Вот загадку ее жизни, пока неведомую, он обязан открыть. Но больше всего он жаждал услышать, как она вновь произнесет его имя.

ГЛАВА 7

Было почти девять, когда Нора покинула лабораторию по консервации. По узким улочкам она направилась на север от Коллинс Барракс и остановилась у паба «Стул дудочника» в Стоунибэттере. Нора никогда здесь не бывала, но знала о репутации паба. Кормак Магуайр регулярно приходил сюда на вечеринки по средам. Сам паб был угловым зданием девятнадцатого века, не представлявшим особого архитектурного интереса. Полированная стойка, потертые гобелены и высокие окна напоминали о грязных рабочих кварталах старого Дублина, резко контрастировали с современными, «всегда на уровне», бистро, появившимися неподалеку.

Она узнала об увлечении Кормака здешними вечеринкам через их общего друга Робби Мак-Свини — историка, гитариста и певца. Впрочем, сомнительно, что сам Робби сказал бы о себе именно так. Родись он пять столетий назад, считала Нора, — был бы нарасхват в аристократических домах в качестве менестреля. Судя по его рассказам, по средам вечеринки вот уже десять лет посещают одни и те же музыканты. Она выяснила, что в этой группе придерживаются традиций Вест Клэра, и большинство музыкантов именно из этой части страны. «Стул дудочника» был местом, куда редко заглядывали туристы. Завсегдатаям это нравилось, ибо им не приходилось давать каких-то там «представлений». Оставалась куча времени для craic [5] и болтовни.

Нора обнаружила Робби у бара. Он допивал пиво, закусывая креветочной смесью. Робби приветственно приподнял брови и слизал остатки соуса с левого большого пальца.

— Приветик, Нора, — сказал он, придвигая для нее стул и сигналя бармену. — Выпьешь?

— Нет, спасибо, Робби. Я зашла по дороге домой.

— И что же привело тебя в нашу смиренную обитель?

— Хочу кое-что показать Кормаку.

— То есть пришла не за музыкой?

— Ну, и за этим тоже.

А еще — чтобы уговорить Кормака вернуться в Данбег, подумала она. Если еще не поздно. Она ощущала неловкость, ибо ее собственное желание возвратиться диктовалось загадкой исчезновения жены Осборна не меньше, чем тайнами рыжеволосой девушки.

— Прости меня, Нора, но я не могу не спросить. А что с этой головой? — спросил Робби. — Академический мир жужжит, что ты притащила в коробке отрезанную голову.

— Есть такое. Я отнесла ее прямо в лабораторию.

— Боже мой, глядя на тебя, я радуюсь тому, что стал кабинетным историком, — сказал Робби с насмешливым отвращением. — Худшее, что я могу выкопать, — зловещие свидетельства очевидца, но не сам труп.

В этот момент вошел Кормак, и Робби сделал знак, чтобы привлечь его внимание. Нора не могла больше молчать.

— Кормак, вы никогда не угадаете, что мы нашли. Рентген показал кое-что. Вверху, напротив коренных зубов, с левой стороны челюсти. Выглядит как кусок металла. Пока сложно сказать точно, что это. Утром мы проведем эндоскопическое исследование.

Она видела, что Кормак нахмурился. Уже забыл, что она говорила в лаборатории днем?

— Так эта голова принадлежит ей! Кому-нибудь, кого мы знаем? — спросил Робби.

— До сих пор — никаких особых свидетельств, — ответил Кормак. — Хотя Нора убедила меня, что нужно попытаться их найти.

— Да, особенно сейчас, — сказала Нора. — Этот кусочек металла может быть ниточкой. Робби, что ты знаешь об отсечении голов?

— В прошлых столетиях выбор, полагаю, варьировался между повешением, утоплением и четвертованием. Хотя немногие женщины были бы обезглавлены. Вы уверены, что это казнь, а не самодеятельное убийство?

— Это моя гипотеза. Такой чистый срез шеи! Можешь сам посмотреть. — Нора вытащила из сумки скоросшиватель с фотографиями и протянула его Робби. Тот слегка побледнел, но взял папку. Ей доставило удовольствие любопытство, с которым он устремил глаза на лицо рыжеволосой девушки.

— И никаких признаков тела?

— Никаких. Ты не поможешь нам, Робби? Узнай о женщинах, которых казнили этим способом, а еще — почему.

— О каком периоде мы говорим?

— Это проблема, — сказала Нора. — Мы точно не знаем.

— Вероятно, последняя пара тысячелетий, — уточнил Кормак. Робби вгляделся в них поочередно, словно решая, кто выступил убедительнее.

— Черт, уверен, — сказал он, возвращая фото Норе, — ничего более интересного за последние месяцы я не видел.

— Спасибо, Робби. Ты прелесть.

— Ну, прибавь что-нибудь. Например: ты чуток привлекательнее, чем другие.

— О, я не знаю, — ответила она. — Все, что тебе понравится.

— Нам лучше начать, если мы вообще собираемся играть, Робби, — заметил Кормак и повернулся к ней. — Вы не послушаете несколько мелодий?

Нора заколебалась:

— Я только на минутку…

— Оставайся, Нора, — попросил Робби.

— По крайней мере, позвольте мне угостить вас выпивкой, — сказал Кормак. В его серьезных глазах отразились охватившие его чувства, и краем глаза она видела, что Робби молчаливо одобрил: «Давай».

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

ГЛАВА 8

В ожидании начала вечеринки Кормак устроил Нору на скамье у окна, как раз рядом с Робби, где она находилась в кругу музыкантов. Вечерний репертуар состоял из рилов, рилов и снова — рилов, лишь иногда прерываемых джигой или хорнпайпом. Он обрадовался, что Нора решила задержаться ради музыки. Играя и чувствуя, как десятки ног справа и слева от него отбивают ритм, Кормак заметил, что Нора непреднамеренно, хотя и медленно, покачивается в том же темпе. К концу вечера, когда мелодии смолкли и музыканты дружно приникли к пиву, он увидел, что Робби искоса на нее смотрит.

— Вы не споете нам, доктор Гейвин?

Нора отпрянула с отстраняющим жестом.

— Нет, у меня не получится. Забудь об этом, — ответила она.

Кормак и не догадывался, что Нора была певицей. Но отказ был вполне ожидаем. Уговоры застенчивого певца — часть традиции. После нескольких ободряющих слов, произнесенных Робби, и призывов остальных музыкантов она уступила. Для храбрости сделала небольшой глоток виски и подалась вперед, пробуя голос и стараясь взять верную высоту. Когда Нора подняла голову, глаза ее были закрыты.

Как встретил любовь свою, счастлив был я,

Не знавший любви и разлуки, любя.

Но слишком свободу ценил я свою,

Хотя повторял, что всегда рад тебе.

Кормака ошеломил низкий голос, мягко изливавшийся из уст Норы. Ее голос слегка дрожал от волнения, глаза мерцали под веками, все это было непереносимо захватывающе. Он закрыл глаза и услышал: тревога Норы улеглась, и она расслабилась. Повествуя простенькую историю о любви и неверности, песня набирала силу и страсть могущественного заклинания.

Прощай, дорогая, я должен уйти,

Коль в этой стране мне нет больше пути;

Но мысли и сердце храпи для меня,

Не отдавай никому…

Ах, эта бедняжка, стоит она тут,

С щеками как мел, по ним слезы текут;

Ах, Джэми, я сердце тебе отдала,

Сказав, что всегда тебе рада…

Да, девушке лучше любви не встречать,

Невинности лучше ей не потерять;

Избавлена от прискорбной судьбы

Та, что в любви не призналась [6].

Когда она закончила, наступила короткая тишина. А затем — шквал одобрения музыкантов и даже тех завсегдатаев паба, кто обычно шумит во время исполнения. Кормак сидел позади всех и увидел: открыв глаза, Нора словно бы пробудилась ото сна и оказалась в комнате, полной уставившихся на нее людей. Она казалась изумленной и немного смущенной — восхищенные лица, протянутые к ней благодарные руки. Она взглянула на него, но Кормак был не в состоянии двигаться или говорить.

— Извините, время, — сообщил бармен, перекрикивая гам. — Допивайте, дамы и господа. Извините, время.

Как обычно, вечер завершился до обидного быстро. Ибо все, казалось, были в настроении еще поговорить и посмаковать последнюю пинту. Наконец толпа стала рассеиваться, и Кормак сумел пробраться к Норе сквозь шумную давку у стойки.

— Подождите, — попросил он. — Позвольте мне пройтись с вами до вашей машины.

Днем Стоунибэттер — людная улица с десятками различных предприятий и заведений. Ночью фасады магазинов плотно закрыты цельнометаллическими щитами. Контрастируя с разбросанным мусором, они делают эту часть города похожей на зону боевых действий. Пока они медленно шли по пустынным улицам, Кормак теребил деревянный футляр с флейтой, зажатый под локтем, и время от времени искоса поглядывал на спутницу.

— Песня была потрясающей, Нора.

Она улыбнулась:

— Спасибо. Я немного нервничала.

— Где вы научились петь?

— Я не знаю. Вероятно, прослушивая записи.

— Вы шутите.

— Куда уж! Испытывали ли вы когда-нибудь чувство, что именно эту мелодию вы страстно ожидали услышать? Я не знаю, в чем секрет старинных песен. Может быть, их простота, или то, что они такие грустные и правдивые. И я люблю песни, которые звучали из поколения в поколение. Они как будто бы наделены самостоятельной жизнью. Не могу объяснить. В любом случае, вот моя машина.

Она открыла дверь маленькой дистанционкой, а затем повернулась к нему. Оба заговорили одновременно:

— Я бы хотела попросить вас…

— Если вы все еще заинтересованы…

— Я собиралась спросить вас, не решились ли вы вернуться в Данбег, — сказала она.

— Это как раз то, о чем я вам говорю. Я еду туда. Я позвонил Хью Осборну сегодня вечером. У меня осталась пара дел на завтрашнее утро, а после полудня я отправляюсь.

— И вы нашли помощника?

— Я полагал, что у меня есть доброволец. Если вы не изменили решение…

— О нет, вовсе нет. Завтра мне придется доделать работу в лаборатории, но, вероятно, смогу приехать к шести. — Она замолкла и взглянула на него в упор: — Спасибо, Кормак.

— Не за что. Спасибо вам за песню.

Легкий порыв ветра бросил волосы Норы на глаза. Кормак автоматически поправил непослушную прядь, позволив своим пальцам задержаться на мягком изгибе ее щеки. Он испугался, когда она резко увернулась.

— Нет, — попросила она. — Пожалуйста, не надо.

— Извините, Нора…

— Это не из-за вас, Кормак… пожалуйста, не думайте так. Просто… просто из-за того, что я трусиха. — Она с трудом подняла на него глаза. — Надеюсь, вы все не против, чтобы я вам помогала.

— Да, конечно.

Еще мгновение она задумчиво вглядывалась в его лицо, затем забралась в машину и уехала по пустынной улице. Кормак быстро вернулся к собственной машине, сознавая, что причин питать надежды нет. Он получил отпор. Но ему посчастливилось услышать, как Нора вновь произнесла его имя — дважды.

Загрузка...