Зло той же меры

Глава 1

Среда, 4 дня до…Утро

Быть может, когда-то давным-давно этот квартал был комфортным и уютным для проживания. Широкая проезжая часть для автомобилей в четыре полосы ограничивалась по бокам высоко поднятыми тротуарами, защищёнными не только окаймлявшими их бордюрами, но и вереницей невысоких металлических столбиков. Многие из них уже изрисовали и погнули. Встречались даже и вырванные из своих посадочных мест и теперь валявшиеся вплотную к фундаменту очередного дома или прямо у того же бордюра.

По обе стороны сплошной стеной высились в едином стиле многоэтажные дома, издавна прозванные «человеческими муравейниками». Им насчитывалось всего от пяти до десяти лет, но выглядели они прискорбно: некогда мягкая розовая краска покрылась слоем пыли и грязи от дороги, а в некоторых местах уже успела облупиться и потрескаться; стены – особенно в нижней своей части – были разукрашены безвкусными граффити с непонятными картинками и совершенно нечитаемыми надписями; окна на первых этажах практически все забили фанерными или железными листами, а поверх наставили решёток, некоторые из которых срезаны. Какие-то участки фасадов сверху были хаотично накрыты, словно заплатками, растянутыми экранами, такими же пыльными и грязными, как сам фасад дома, с вереницами выбитых пикселей – будто прогалинами, за которые постоянно цеплялся глаз. На экранах транслировалась беспрерывно мелькавшая безвкусная реклама с низким разрешением, из-за чего не всегда было возможно даже угадать логотип рекламируемого бренда. Я старался особо не засматриваться на них – получить как минимум головокружение и боль в висках, а как максимум приступ пусть и никогда не имеющейся у меня эпилепсии мне особо не хотелось. Конечно, эти высотки в двадцать, максимум тридцать этажей никогда не отличались каким-либо изяществом, внешней красотой или хотя бы уютом. Даже в лучшие времена для них и людей, здесь проживавших и живущих. И всё же окончательно снёсший в последние полвека все остальные архитектурные стили так называемый конструктивизм представлялся здесь во всей своей отсутствующей красе.

Эти кварталы застраивали, стараясь обеспечить стремительно растущее в те годы количество людей жильём, – и всё же перестарались. Бэби-бум в какой-то момент наконец начал сходить на нет, но дома были уже либо сданы, либо готовились к сдаче в ближайшие на тот момент месяцы. К слову, одна так и не законченная высотка пряталась где-то в глубине дворов, известная как рассадник различных притонов, запрещённых ныне борделей и пристанище бездомных. А также бесконечными новостями о том, что она вот-вот рухнет, а потому её периодически собирались сносить, афишируя это как можно громче в очередном выпуске новостей и колонках в газетах. И так уже на протяжении последних трёх-четырёх лет.

Всюду царили серость, грязь и разбросанный мусор. Кислая смесь застоявшегося пота, запаха мочи от разводов на стенах, перегноя и блевотины слипалась в единый ком, который пробивался под затемнённое противоударное и пуленепробиваемое забрало шлема, оседая где-то в самой глубине носовых пазух и заставлял желудок сжиматься в спазме. До безумия хотелось сорвать с себя шлем, заткнуть плотно, обеими руками, ноздри и помчаться со всех ног туда, где есть возможность вдохнуть свежий чистый воздух. Воздух, который я помнил лишь из почти уже призрачных воспоминаний детства. Настолько далёких и казавшихся совершенно невозможными, что иногда мне думалось: я их сам себе и навоображал. Тогда у меня ещё были родители и вся жизнь казалась наполненной добром и чудесами. Тогда у меня ещё была возможность выбора, кем мне быть. И кем мне стать. Инстинктивно я потянулся рукой к лицу, но тут же одёрнулся. Ни в коем случае нельзя сбить забрало – камеры повсюду. Моей ошибкой было не надеть утром под шлем балаклаву. Отметка термометра на пятнадцати градусах тепла меня сбила – ведь уже в полдень поднялся ледяной промозглый ветер. Хорошо ещё, что вентиляция и терморегуляция защитного костюма работала вроде как пока что исправно, да и повербанк я зарядить не забыл. Я содрогнулся от воспоминаний о прошедшем лете, когда целую неделю был вынужден проходить в страшную жару с неисправной вентиляцией, изливаясь потом и чувствуя, что вот-вот то ли сердце, то ли лёгкие не выдержат и просто-напросто разорвутся от перенапряжения или, наоборот, ссохнутся. И всё же, несмотря на систему вентиляции, меня не покидало чувство, что я уже весь пропитан этим зловонием. Точно так же, как и этот проклятый город со столь притягательным названием Новоградск. Да и вся Земля.

Калининская улица. Одно из самых худших мест для патрулирования… Никогда не знаешь, что произойдёт в следующую секунду. Слоняющиеся у самых домов группки людей, странно и совершенно разношёрстно одетые, могли оказаться как безобидными безработными, убивающими своё время, так и на голову отмороженными подростками, ищущими себе славу и авторитет у таких же, как они, или даже более отмороженных. Напасть, а ещё лучше убить полицейского – для них это самое настоящее достижение, несущее за собой славу и почёт. Почему мне достался именно этот квадрат сегодня утром… Конечно, это не самая дальняя от центра улица, но уже самый её последний квартал. Он плавно перетекает в спальные районы, буквально утыканные сплошными многоэтажками, окна которых смотрят если не друг на друга, то в серые заборы ограждений или даже всегда переполненные мусорки. Те же «человеческие муравейники», только больше, выше… тошнотворнее. Безумно интересно смотреть старые фильмы, в которых меж домов располагались площадки, детские дворики, даже скверики или хотя бы парочка лавочек с деревьями по бокам. Теперь же, если ты хочешь погонять мяч или даже просто погреться на солнышке в тишине и покое – плати деньги, и тебя без проблем пустят на одну из площадок на крышах, имитирующих то, что было раньше. А-ля фитнес-центры с век назад. Только много и много дороже. Годовой абонемент на самую простую крышу, оборудованную лишь небольшим парком или чередой спортплощадок, стоит как пара моих зарплат. А полицейским платят неплохо, надо признать. Особенно в сравнении с зарплатами в других областях и специальностях, и тем более – если вспомнить, что лишь по официальной статистике десять процентов населения вообще безработны. Я бы ставил на как минимум двадцать в реальности.

Тяжёлые капли начинавшегося дождя с гулким стуком ударились о шлем. Прямо перед нами трое подростков выскочили на проезжую часть и, о чём-то переговариваясь – а вернее, перекрикиваясь, чтобы услышать друг друга за какофонией звуков, выливавшихся из огромной колонки на плече одного из них, – перебежали через дорогу, чуть не попав под несущийся с лязгом и свистом практически стёртых тормозов электромобиль. Когда-то такие машины считались признаком роскоши, теперь же премиально и элитно водить с настоящим бензиновым двигателем внутреннего сгорания. Мода, как и во все времена, неукоснительно движется по чёртовой спирали. Забавно, правда, то, что с общественным транспортом всё в точности до наоборот.

– Идём дальше? – вырывая меня из размышлений, раздался в самом ухе из микронаушника голос напарника.

– Хрен с ними, – ответил коротко я, стараясь скрыть в голосе удивление.

В ответ он, проводив ещё с несколько секунд удаляющуюся по уже противоположенной стороне тротуара группку, коротко кивнул мне, и мы продолжили движение. Неужели он серьёзно был готов устроить потасовку в этом квартале из-за группки отбитых идиотов, если чем и угрожавших обществу, то самовыпилом на капоте проезжающей машины?

Чёрт возьми.

В паре шагов от нас стоял ещё совсем молодой парень с сухими, совершенно тонкими руками, покрытыми бледной, даже чуть синеватой, видимо, от холода, кожей – в открытую он пытался вколоть себе в вену шприц с какой-то непонятной жидкостью. Посреди улицы, у всех на глазах. Но вмешиваться мы не могли и не хотели. Да, его действия противоречат, по идее, закону, но ведь он не опасен для других. Лишь для самого себя. Если он подохнет, мне, честно говоря, будет плевать. И напарник никак на него не отреагировал тоже.

Почему же у него возникла мысль рискнуть нашими жизнями из-за перебежавших в неположенном месте подростков? Ведь он прекрасно осознаёт, что, если бы мы устроили задержание, местные обитатели с практически стопроцентной вероятностью решили бы порвать нас на лоскуты. Идиот. Хотя, быть может, просто-напросто новенький. Чёрт возьми, никогда не угадаешь, будет ли у тебя толковый напарник, с которым шанс того, что дежурство пройдёт спокойнее, много выше. Или же попадётся какой-нибудь мягкотелый, или, ещё хуже, – наоборот, нарывающийся на неприятности направо и налево. Закрепившееся временное нововведение уже как лет с восемь назад, если не ошибаюсь. В любом случае, я застал уже лишь такое правило.

Помню, на курсах в академии металлический голос – похожий скорее на запись робота, чем на речь живого человека, – из хриплых динамиков объяснял, что такие меры были введены в целях безопасности сотрудников полиции. Чтобы никто не мог никого сдать из своих, даже если очень сильно захочет. Интересно, кто там, рядом со мной, прячется под шлемом и увеличивающей фигуру на пару размеров защите, похожей на скафандр. К слову, благодаря ней любой полицейский выглядит внушительно и даже грозно. Но что, если мой напарник – плюгавый мужичок ростом метра полтора, лет сорока-пятидесяти, с залысиной?.. Такие размышления не придавали мне необходимые в этом квартале уверенность и чувство защищённости, некоего плеча рядом, на которое можно было бы опереться, если вдруг что. С другой стороны, это мог быть самый настоящий легкоатлет или профессиональный боец… Истинный герой, который в случае чего вполне способен вытащить меня на своих плечах, отбиваясь вместе с этим одной левой от стаи местных упырей.

А, плевать. Даже и хорошо, что я совсем не знаю ни его внешности, ни его имени. Ведь если его покалечат или даже убьют – вероятность чего в принципе высока в последнее время и лишь растёт из месяца в месяц всё сильнее, – мне будет по фигу. Уверен, что если он так же, как и я мысленно рассуждаю о нём, думает обо мне, то приходит к тому же самому выводу. Единственно верному, хоть и слегка печальному с точки зрения моральных ценностей человека как высшего и, по идее, цивилизованного существа на планете Земля. В чём я очень и очень сомневался не только в последнее время, но и ещё и будучи подростком. Особенно когда спал на одной из сорока коек, втиснутых в небольшое казарменное помещение, которому, судя по устаревшему интерьеру, было лет двести, не меньше… Интересно, помнят ли ещё мои родители обо мне? И живы ли они в принципе? Разыскать их я так и не сумел, сколько ни пытался.

Неожиданно мне в плечо ударился какой-то лёгкий предмет, с глухим стуком отскочил от наплечника и упал со звоном на испещрённый трещинами асфальт. Алюминиевая банка из-под дешёвого пива, которое с пеной теперь разбрызгивалось из вскрытого лепестка. Она медленно докатилась, грохоча, до ливневой канализации, защитная решётка которой была сбита, и исчезла в её наверняка доверху забитых аналогичным мусором недрах. Я не обратил на произошедшее никакого внимания. Мы с напарником просто-напросто двигались дальше.

Что случилось с людьми… Мы создаём мусор, копим его, живём в отбросах. Нечистоты, фантики и банки, грязь… Из уроков истории я помню, что некогда людей за серьёзные, по мнению окружающих, провинности забивали камнями. Сегодня же, судя по всему, закидывают мусором. Хорошо, что всё это отребье вокруг нас не видит моей улыбки под затемнённым забралом шлема. Не знаю отчего, но мне на самом деле вдруг стало смешно, я едва сдерживался от того, чтобы не издать смешка, ведь тогда я уверен, что начал бы просто-напросто хохотать на всю улицу. Хотя, говорят, смех бывает не только от весёлых и радостных мыслей. Бывает ведь и истерический хохот. А ситуация вокруг была вполне себе напряжённая и малокомфортная, как раз подходящая для нервного срыва.

В любом случае хорошо, что у моего напарника не слетела крыша из-за этой треклятой банки. Мысленно я уже хвалил его, но тем не менее не успели мы сделать и двадцати шагов, как я осознал, что, видимо, поспешил радоваться его благоразумию.

– Стоять! – внезапно заорал он, пружиня ноги и, молниеносно вырвав из кобуры пистолет, выставил вперёд руки, целясь в кого-то, маячившего вплотную к дому метрах в пятнадцати от нас.

– Чёрт, что за…

Выругавшись, я тут же последовал его примеру, но пистолет направил не в ту же сторону, что напарник, а держал, направив дулом вниз, и наблюдал за реакцией группок, толкущихся на тротуаре сзади. Все они, разумеется, с интересом и накапливающейся злостью теперь смотрели на нас двоих с пистолетами наперевес. Мне представилось, что они, как самоназвавшиеся судьи, решают, являются ли наши действия обоснованными – и тогда можно будет просто повозмущаться, покричать, покидать в нас мусором, ведь мы в любом случае «плохие». Или же нет. При таком раскладе все эти разношёрстные ублюдки превратятся в одну сплошную массу, чьей единственной целью будет разорвать нас на мелкие кусочки. Не знаю, что там такого произошло, но всё же почему-то я был уверен, что мой напарник полез зря. Грёбаный сорвиголова, он весь день всё порывался ввязаться в конфликт на совершенно пустяковой основе. Я поклялся себе, что если начнётся полная жесть, из которой мы всё же сумеем выбраться живыми и здоровыми, то я точно дам ему пару приводящих в чувство и светлый разум оплеух. В этот момент мне до безумия захотелось оказаться дома рядом с Наташей и Лизой… Двумя моими любимыми девочками, в венах одной из которых текла моя кровь, пусть и только наполовину. Обнять их, сказать, как я их люблю. Попросить прощения за все те моменты, когда был излишне раздражён или замкнут в себе…

– Положи нож на землю, затем повернись к стене и заведи руки назад! – приказным тоном, отчеканивая каждую букву, прокричал мой напарник.

Бросив короткий взгляд в ту сторону, куда смотрел напарник, я успел разглядеть долговязого белобрысого паренька, с округлым, как казалось на первый взгляд, совершенно детским лицом. Только вот почти вся его левая сторона – от подбородка до виска – была забита какой-то странной татуировкой, а глаза, которые парень не сводил с напарника, пылали неподдельной яростью. В руках он ловко и монотонно крутил запрещённый к ношению нож-бабочку.

– Я повторяю! Брось нож на землю. Сейчас же! Вы будете арестованы в соответствии со статьёй пятой Уголовного кодекса «Ношение оружия». Не оказывайте сопротивления!

Паренёк даже не шелохнулся. Я понимал, что ситуация накаляется. В его глазах буквально читалось желание броситься на нас с напарником, попытаться всадить в наши сердца этот проклятый нож. Чёрт возьми, мы же могли пройти мимо, сделав вид, что не видим ножа в его руках… Щелчком предохранителя я перевёл пистолет в режим стрельбы дротиками с транквилизаторами. Всего в обойме их было два.

– Если после третьего предупреждения не бросает, я стреляю дротиком, – предупредил я напарника по голосовой связи, встроенной в наши шлемы. – Статус?

– Подтверждаю, принял, – бросил напарник, после чего вновь крикнул, обращаясь к парню: – Я считаю до трёх! Раз! Два!..

Его голос утоп в свисте и улюлюканье сгрудившихся вокруг нас и паренька с ножом людей. Бутылки, банки и проклятия полетели в нашу сторону. Дело плохо – судя по всему, «судьи» близки к тому, чтобы вынести окончательный вердикт: наши действия совершенно необоснованны. Пропади ты пропадом, анонимный, мать его, напарник! Я стиснул зубы изо всех сил, стараясь побороть уже начавшую охватывать меня панику. Такое со мной бывало совсем редко, но зато в самые неподходящие моменты. Симптомы просты: резко усилилось сердцебиение, стало так жарко, словно вокруг теперь правила не холодная промозглая весна, а сорокаградусная жара. И самое плохое – упала концентрация. Раскрасневшиеся, орущие на нас лица десятков людей начали затемняться и смазываться в единое, путь и разноцветное мерцающее пятно. Их крики приглушились, словно у меня заложило уши. Я сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться, прийти в себя и вновь обрести контроль над своими эмоциями и собой в целом. Я прекрасно знаю, откуда взялась эта проблема… Помню тот день из детства так ярко и точно, будто он был вчера, а не лет двадцать назад. Многие наши психологические, да и не только, проблемы имеют корни именно в нашем детстве.

– Три!

Глава 2

23 года назад

За окнами стояла прекрасная тёплая погода: по синему небу медленно плыли белые перистые облака, ярко светило солнце, буквально заливая окно школы своими мягкими лучами. Бабье лето – последняя возможность понежиться в тепле перед тем, как погода будет становиться с каждым днём всё хуже и хуже, портясь до той критической точки, как вдарят тридцатиградусные морозы с пронизывающим насквозь ледяным ветром и дополняющиеся, словно вишенкой на торте, нескончаемыми грязными снежными сугробами. Но мы сидели в классе, притом совершенно молча, застыв в ожидании. Из динамиков, расположенных по углам, уже лилась тревожная, хоть и в чём-то мелодичная музыка заставки начинающихся утренних новостей на центральном федеральном канале. На интерактивную доску было выведено изображение, пока что напоминавшее знаменитую картину Малевича «Чёрный квадрат». Пожилая учительница стояла у первой парты, склонившись над проектором, и нажимала поочерёдно кнопку за кнопкой в тщетных попытках наладить видеоизображение.

– Здравствуйте, в эфире утренние новости, в студии с вами Дмитрий Войкович. В сегодняшнем выпуске… – наконец прозвучал из динамиков голос диктора.

Проектор же не сдавался, потому лица говорившего мы не видели. Но лично я и так уже прекрасно знал, как он выглядит. Ведь уже два месяца – с самого начала года – каждое утро перед занятиями мы смотрели пятнадцатиминутный выпуск утренних новостей. После пели гимн нашей страны – но это не нововведение, это мы делали аж с прошлой зимы. «Утренник патриотического воспитания» – так написано в общешкольном расписании перед всеми занятиями, самой первой строчкой. Мне всегда было интересно, зачем это придумали. Директор на школьной линейке долго объясняла, что нынче тяжёлое время, что нашими умами спят и видят, как бы овладеть, сплошные иностранные агенты и внутренние диссиденты. Хотят обмануть нас, запутать, настроить наши ещё податливые умы против нашей же страны. Говорила, что мы должны научиться отделять правду от лжи, ведь последней переполнен интернет, который мы так любим, – и что правильно поступает заботящееся о нас же правительство, ограничивая доступ к «неправильным» ресурсам. К слову, последние полгода я пытаюсь выучить английский язык, прибегая к различным способам и методикам. И вот буквально на днях я не смог зайти на сайт, где публикуются в свободном доступе различные зарубежные книги самиздата, – вместо главной страницы открывалось предупреждение о том, что сайт заблокирован по решению суда… Но ведь в книге, что я читал, не было ни слова о политике! В ней были описаны приключения моего ровесника – юнги, ставшего волею судьбы пиратом. Мне оставалось прочитать последние две главы. А по словам директрисы, эти утренники должны воспитать в нас истинные чувства патриотов и обучить политической грамотности и пониманию тяжёлой обстановки в стране и в мире. Что самое забавное – я не знал в классе, да и во всей школе, ни одного ученика, кто бы испытывал к этим дополнительным, пусть и непродолжительным занятиям хотя бы толику положительных эмоций. Уверен, что все были бы рады скорее остаться невеждами, чем слушать из утра в утро эту музыкальную заставку и затем этот монотонный, уже сидевший в печёнках голос диктора утренних новостей.

– Лиза, помоги мне, пожалуйста, – тихонько попросила учительница девочку с длинными косичками, сидевшую за второй партой прямо за проектором, вытянувшись в струнку и сложив, как подобает учащемуся, руки на столешнице одна поверх другой.

Несколько мгновений, и теперь вместо чёрного квадрата на интерактивной доске виднелась студия канала, а камера медленно приближалась к ведущему, снимая его крупным планом. Низкорослый, толстоватый, с жабьим обвисшим лицом, уже покрытым потом, отчётливо блестевшим в свете студийных ламп. Как и всегда, он плавно, но крайне напыщенно жестикулирует руками – как называет это отец одним словом, пыжится, – и зачитывает текст новостей бархатным глубоким голосом. Он рассказывает сначала о каком-то решении какого-то заграничного совета о введении новых санкций (я не до конца понимаю, что это значит, но, видимо, что-то плохое) в отношении нашей страны. От констатации сухих фактов диктор переходит к личной оценке – говорит о том, что это решение подло, мерзко и принято лишь для того, чтобы ослабить нашу сверхдержаву. Я с интересом всматриваюсь в его лицо. Несмотря на неприятную, даже отталкивающую внешность, из-за сочетания мимики, какой-то особой харизмы и силы, уверенности голоса диктору будто хочется верить. Хочется согласиться с ним, начать хаять и ругать на чём свет стоит этих иностранцев, чьей первой и единственной целью является уничижение и даже уничтожение нас. Но тут перед моими глазами проносится сцена того, как отец в один из вечерних выпусков, которые проводит этот же диктор, чертыхался и не мог понять, как из некогда либерального журналиста Войкович превратился, по словам отца, в верного пёсика, читающего по подсунутой ему под нос бумажке. Я спросил отца тогда, что означает «либеральный журналист». На что тот, посмотрев на меня грустным уставшим взглядом, ответил, что раньше Войкович был честным и писал и говорил действительно важные и, что более ценно, правдивые вещи, зачастую даже идущие вразрез с линией правящей на тот момент партии.

Тема новостного выпуска после короткой музыкальной паузы сменилась: нам показали череду изображений, на которых то какие-то парни-студенты напрыгивали на шеренгу полицейских, стоящих за прозрачными пуленепробиваемыми щитами, то двое полицейских пытались надеть наручники на явно сопротивляющегося мужчину. Затем с интерактивной доски на нас снова грустно посмотрел Войкович и, уже привычно медленно жестикулируя руками, продолжил:

– В воскресенье вечером вновь прошли массовые беспорядки, организованные соратниками арестованного в начале прошлой недели оппозиционного деятеля, фамилию которого мы по понятным соображениям называть не будем. Напомним, благодаря чёткой и организованной работе спецслужб была раскрыта связь этого деятеля с иностранными дипломатами. На его офшорных счетах были обнаружены непонятно откуда взявшиеся средства, исчисляющиеся миллионами долларов. Благодаря скоординированной работе и отваге правоохранительных органов, незаконные митинги, сопровождающиеся погромами и порчей как государственного, так и частного имущества, удалось прекратить. В столице, по подсчёту независимых экспертов, в акциях участвовало от двух с половиной до трёх тысяч человек. В ходе почти двухчасовой акции пострадало порядка полутора тысяч человек, тридцать из которых полицейские, по долгу службы пытавшиеся прекратить беспорядки…

– Ага, как же… у меня брат вчера в больницу попал, – раздался шёпот с одной из задних парт. – А он никого не бил, ничего не ломал. Как он говорил – хотел выйти на улицу, показать, что он против… происходящего. Его избили эти доблестные полицейские. Дубинками. А он безоружен был, просто шёл по улице – это все подтверждают. Родители говорят, что будет чудо, если он снова сможет играть в футбол. Я не понимаю, за что…

– А я слышал, что наш информатик это… тоже там был, в общем. Что поэтому у нас сегодня информатики не будет. Уволили его, а сейчас он в изоляторе. Вот, смотри, его страница в ВК. Он, когда их везли, успел выложить, – вторил ему столь же тихий мальчишеский голос из-за соседней парты.

– Мамочки! Что с Петром Васильевичем… – раздался вскрик моей одноклассницы, Марины.

– Тишина в классе! – хоть и негромким, скрипучим, но командным тоном приказала учительница, и весь класс вновь затих. Лишь продолжила без умолку звучать монотонная речь диктора утренних новостей.

Далее прошёл уже заключительный видеоряд, на котором также демонстрировались «зверства» толпы: полицейских в защитных чёрных костюмах, смахивающих на скафандры космонавтов, вооружённых дубинками и щитами, сдерживала шеренга людей, сцепившихся руками и что-то одинаково кричавших, судя по одновременно открываемым и закрываемым ртам (слова были заглушены). Резкий переход, и теперь на интерактивной доске мы увидели, как какой-то парень отталкивает полицейского, который, правда, едва ли даже пошатывается от этого слабого толчка, больше похожего на действие, вызванное, кажется, безысходностью, чем на попытку убить полицейского, – хотя голос диктора за кадром говорит именно об экстремистском нападении на сотрудника правоохранительных органов. Глаза парня потухшие, а с виска на подбородок стекает алая струйка крови. После чего «агрессора» тут же жестоко придавливают к земле и заковывают в наручники, выворачивая ему руки.

– Твари… – вновь раздался шёпот с последней парты. – Бабушка с дедушкой говорят, что все, кто теперь идёт в полицию, идут грабить и избивать. Что у них какая-то не такая… психика. Вон, посмотри, сидят эти. Двое. Наверняка считают, что всё это правильно. Их папочки же этим и занимаются, ещё, небось, и хвастаются дома, рассказывают, скольких побили и как защитили родину от своих же. Просто твари!

Я сидел не шелохнувшись, несмотря на то что прекрасно понимал, что речь идёт и обо мне тоже. Обо мне и ещё о Диме, сидевшем в правом ряду через два места от меня. Я старался изо всех сил делать вид, что ничего не слышал, но тело меня подводило: мышцы словно одеревенели, а по спине стекла холодная струйка пота. Я знал, чем это может закончиться. После прошлых беспорядков, после очередных зверств полиции нас с Димой окружили в рекреации и кричали, толкали. Казалось, что вот-вот изобьют… нас спас звонок на урок и учительница, спешившая в класс. Но за что! Я никогда не понимал и не понимаю до сих пор… Да, мой отец работал в полиции, но его задача – противодействие терроризму. Он сапёр. Он не разгонял демонстрации и протесты, не избивал никого в тюрьмах, даже не работал в них. Да и Димин отец – хоть он лейтенант полиции, работавший в участке, но он не выглядел зверем, садистом или даже убийцей. В любом случае, даже если что-то там и происходило за закрытыми дверьми, в чём виноваты мы с Димой? Я буквально ощущал, как взгляды одноклассников просверливали мою спину. В классе становилось как-то уж слишком жарко, тыльной стороной ладони я протёр выступившую на лбу испарину и, чтобы скрыть этот жест, сделал вид, что поправлял волосы.