Змий из 70 IV

Глава 2

Время в операционной сжалось до размеров одной тяжелой, соленой капли пота, которая медленно ползла по лбу Альфонсо Змиенко.

Четыре минуты. Двести сорок секунд абсолютной клинической смерти. Именно столько отмерила физиология человеческому мозгу до того момента, как нейроны начнут необратимо распадаться от гипоксии, превращая жестокого диктатора в пускающий слюни овощ. Таймер в голове хирурга отсчитывал секунды с безжалостной, метрономной четкостью.

Свет бестеневых ламп бил по глазам, безжалостно выхватывая каждую деталь развороченной грудной клетки. Это больше не был человек. Это был сломанный биологический механизм, кратер из сломанных костей, разорванных фасций и темной, стремительно густеющей крови.

Альфонсо работал на пределе человеческих возможностей. Его длинные, аристократичные пальцы в окровавленных латексных перчатках порхали над раной с пугающей, почти демонической скоростью.

— Расширитель! Сильнее тяни, мать твою, я не вижу дугу аорты! — рявкнул Ал, не поднимая фиалковых глаз от месива плоти. Его голос, обычно бархатный и расслабленный, сейчас лязгал хирургической сталью.

Пятница, стоящий по ту сторону стола, был похож на призрака. Лицо мавра приобрело пепельно-серый, землистый оттенок. Он вцепился в рифленые рукоятки реберного расширителя Финокьетто побелевшими пальцами, изо всех сил раздвигая грудину Мбасы. Хруст хрящей и чавканье тканей стояли у Пятницы в ушах. Его мутило от густого, железистого запаха крови и вскрытых внутренностей, но животный, парализующий ужас перед Змиенко держал выпускника Сорбонны на ногах лучше любого адреналина.

— Давай сюда кофр. Живо! — скомандовал Ал, отбрасывая в лоток перепачканный зажим. Звон металла о металл резанул по нервам.

Пятница, сглотнув подступившую желчь, одной рукой продолжал удерживать расширитель, а второй, дрожащей, подтянул к краю стола тяжелый свинцовый чемодан.

Внутри, на ложе из серого поролона, покоился триумф советской радиационной медицины. Искусственное сердце. Оно было идеальным. Гладкий, матово-черный корпус из пиролитического углерода поглощал свет ламп. Внутри этого мертвого, холодного механизма спала абсолютная, вечная энергия изотопов плутония-238.

Контраст был чудовищным. С одной стороны — гниющая, слабая, уязвимая человеческая плоть Африки, истекающая кровью на алюминиевом столе. С другой — стерильный, математически выверенный радиоактивный бог, созданный в закрытых лабораториях Москвы.

Альфонсо с мрачным, хищным восхищением погрузил руки в кофр и извлек тяжелый черный насос.

— Двести секунд, доктор Змиенко, — голос Виктора Крида прозвучал из густой тени у входа в палату.

Бессмертный куратор стоял абсолютно неподвижно, сложив руки на набалдашнике трости. В своем тяжелом драповом пальто, наглухо застегнутом под самым горлом, он игнорировал удушающую жару бункера. На его мраморно-бледном лице не было ни капли пота, ни тени волнения. Он наблюдал за операцией не как человек, переживающий за пациента, а как инженер, оценивающий стыковку деталей.

— Заткнись, Витя. Я считаю, — процедил сквозь зубы Ал.

Он аккуратно, но жестко погрузил плутониевое сердце в зияющую пустоту грудной клетки диктатора. Механизм встал на место удаленного миокарда с тихим, влажным хлюпаньем.

Началась самая жестокая, ювелирная часть магии. Анастомоз. Синтетические гофрированные трубки клапанов импланта нужно было намертво, герметично сшить с живой, скользкой человеческой аортой, полыми и легочными венами. Если Алфонсо ошибется хоть на миллиметр, если дрогнет игла — чудовищное давление плутониевого насоса при запуске просто разорвет сосуды Мбасы изнутри, забрызгав потолок бункера радиоактивной кровью.

Игла замелькала в свете ламп. Алфонсо шил непрерывным обвивным швом. Его идеальная песочная рубашка давно прилипла к спине, пропитавшись холодным потом напряжения. Он матерился — тихо, грязно, по-русски, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы, чтобы поддерживать ритм дыхания.

— Пинцет! Нить! Отсос, Пятница, убери кровь из перикарда, я не вижу нижний край! — короткие, рубленые команды летели одна за другой.

В этот момент Альфонсо Змиенко не был циничным бабником или плейбоем. Он был богом в своей кровавой стихии. Он чувствовал сопротивление тканей, упругость синтетики, он вязал узлы вслепую, доверяя только мышечной памяти, вбитой тысячами часов в анатомичках.

— Двадцать секунд, — снова ударил по нервам ледяной голос Крида.

— Готово, твою мать! Контур закрыт!

Алфонсо яростно затянул последний, двойной хирургический узел и одним резким движением отсек остаток нити. Он бросил иглодержатель на стол и тяжело, со свистом выдохнул, упершись окровавленными руками в края операционного стола. Грудь ходила ходуном.

Плутониевое сердце сидело в теле диктатора как влитое, стянутое с артериями черными синтетическими нитями.

— Пятница, отпускай расширитель и отойди, — хрипло скомандовал Ал, не сводя фиалковых, горящих безумным азартом глаз с черного механизма. — Сейчас мы узнаем, Франкенштейн я или просто мясник.

В операционной повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь натужным гудением старых советских кондиционеров и монотонным, непрерывным писком кардиомонитора, который всё еще фиксировал клиническую смерть. Прямая зеленая линия на пузатом экране безжалостно резала пространство палаты.

Пятница, повинуясь приказу, медленно, трясущимися руками ослабил винты реберного расширителя. Инструмент со скользким металлическим лязгом поддался, и развороченная грудная клетка диктатора слегка осела, обнимая своими краями инородный, матово-черный предмет.

Плутониевый насос лежал в кровавой колыбели перикарда. Он выглядел как артефакт инопланетной цивилизации, брошенный в первобытную грязь. Никакой пульсации. Никакого тепла. Абсолютная статика пиролитического углерода.

Альфонсо Змиенко не сводил глаз с анастомозов — мест, где черные синтетические гофры клапанов намертво переплетались с желтовато-багровой человеческой аортой. Швы были идеальны. Он знал это. Но сейчас в игру вступала беспощадная физика.

Хирург протянул правую руку в окровавленной перчатке. Указательный палец медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление пространства, скользнул по гладкой холодной поверхности импланта. Там, в небольшом углублении на боковой панели, находился микроскопический тумблер стартера. Физический триггер, высвобождающий тепловую энергию изотопов плутония-238 и преобразующий ее в кинетическую мощь.

Альфонсо затаил дыхание. В этот микросекундный зазор между жизнью и смертью даже его железобетонный цинизм дал трещину. Если московские инженеры ошиблись в расчетах гидродинамического сопротивления хотя бы на долю процента, мощнейший толчок искусственного желудочка просто порвет гниющую плоть Мбасы в клочья, и Альфонсо захлебнется радиоактивным фонтаном.

Змиенко хищно оскалился, глядя на серое лицо мертвеца.

— Ну, с богом, товарищ полковник. Добро пожаловать в будущее.

Палец с силой вдавил тумблер.

Секунду не происходило ровным счетом ничего. Абсолютное ничто. Прямая зеленая линия на мониторе продолжала свой равнодушный бег. Альфонсо почувствовал, как по спине, прямо между лопаток, поползла ледяная капля пота. Не сработало? Брак?

А затем бункер содрогнулся.

Из самых недр вскрытой груди диктатора раздался звук. Это не было похоже на мягкое, влажное человеческое сердцебиение — привычное «тук-тук, тук-тук». Это был тяжелый, индустриальный, пневматический удар, сменившийся низким, зловещим гудением трансформаторной будки.

КЛАЦ-ш-ш-ш. КЛАЦ-ш-ш-ш.

Мощнейший гидродинамический толчок ударил по сосудам. Огромное, безжизненное тело Мбасы вдруг страшно дернулось на алюминиевом столе. Спина диктатора выгнулась дугой, словно через его позвоночник пропустили несколько тысяч вольт. Ремни, фиксирующие его запястья, жалобно скрипнули.

Черный углеродный насос в груди ожил. Он дергался с пугающей, механической ритмичностью, безжалостно проталкивая литры загустевшей крови по старым, изношенным магистралям.

Альфонсо впился взглядом в швы. Аорта мгновенно вздулась, наливаясь тугой, пульсирующей мощью, но синтетические нити выдержали. Ни единой капли мимо контура. Давление было колоссальным, но советская хирургическая сталь и гений Змиенко оказались сильнее законов природы.

Серый, землистый цвет лица Мбасы начал исчезать прямо на глазах. Мертвенная бледность стремительно сменялась багровым, яростным приливом крови к капиллярам. Губы диктатора порозовели. Грудь, повинуясь искусственному кровотоку, конвульсивно дернулась, втягивая в парализованные легкие порцию спертого бункерного воздуха.

В этот же момент непрерывный, давящий на уши писк кардиомонитора захлебнулся. Аппарат издал странный хрип, электроника попыталась осознать новые вводные, и вдруг зеленая линия сломалась.

Она взмыла вверх острым, как бритва, пиком. Затем опустилась. И снова взмыла.

Пип… Пип… Пип…

Это был ритм. Но ритм пугающе идеальный. Математически безупречный, лишенный любых человеческих микроаритмий, эмоций или дыхательных пауз. Это был пульс машины, запертой в клетке из плоти. Бесконечные, абсолютно идентичные зубцы на экране свидетельствовали о том, что биологический Франкенштейн только что сделал свой первый вдох.

Альфонсо медленно отстранился от стола. Его плечи опустились. Звериный, первобытный адреналин, который последние двадцать минут жег его вены, начал стремительно отступать, оставляя после себя звенящую эйфорию. В фиалковых глазах хирурга загорелся огонь абсолютного превосходства.

Он сделал это. Он, Альфонсо Змиенко, только что отменил смерть. Взял ее за горло, вышвырнул из этой грязной комнаты и поставил на ее место вечный советский двигатель. Комплекс бога накрыл его с головой гигантской, теплой волной.

Тишину, нарушаемую лишь мерным лязгом плутониевого сердца, разрезал сухой, бесцветный голос Виктора Крида.

Бессмертный куратор медленно вышел из тени, его тяжелые ботинки бесшумно ступали по кафелю. Он подошел к самому краю операционного стола и склонил голову, разглядывая пульсирующий черный механизм с таким же отстраненным любопытством, с каким энтомолог изучает интересного жука.

— Впечатляющая механика, — ровно произнес Крид, не повышая голоса. — Идеальная интеграция. Знаешь, доктор Змиенко…

Крид медленно перевел свой пустой, архаичный взгляд на стоящего у стены Пятницу. Мавр трясся мелкой дрожью, его глаза были вытаращены, а руки судорожно сжимали край металлической раковины.

— … я тут подумал, — продолжил Крид абсолютно серьезным, ледяным тоном. — Изотопы плутония-238 генерируют колоссальную тепловую энергию. Если советские инженеры допустили микротрещину в графитовом замедлителе, и эта капсула сейчас даст критический сбой… произойдет термоядерная детонация малой мощности.

Бессмертный обвел взглядом серые стены палаты.

— Хорошо, что мы находимся в бетонном бункере глубоко под скалой. Радиационный фон не выйдет на поверхность, и мы не загрязним экологию джунглей. Нас с вами, Альфонсо, просто мгновенно испарит. Безболезненно.

Крид снова посмотрел на Пятницу, который в этот момент перестал дышать.

— Правда, нашему африканскому другу, стоящему у двери, повезет меньше. Взрывная волна размажет его биологический материал по этим прекрасным кафельным плиткам. Придется вызывать взвод големов, чтобы соскребать его остатки шпателями и обрабатывать стены хлоркой. Ужасная антисанитария.

Мозг выпускника парижской Сорбонны, Жана Поля Нгуду Тамси, попытался обработать эту информацию. В его голове смешались вскрытая грудная клетка диктатора, мерзкое клацанье искусственного сердца, лужи крови на полу и абсолютно серьезное, лишенное малейшей иронии лицо бессмертного монстра, рассуждающего о термоядерном взрыве и шпателях.

Система не выдержала. Предохранители перегорели.

Пятница издал тихий, сдавленный писк, похожий на звук сдувающегося шарика. Его глаза закатились под лоб, обнажив белки, колени подогнулись, и он тяжелым, безвольным мешком рухнул на твердый кафельный пол. Раздался глухой стук затылка о плитку. Мавр погрузился в спасительный, глубокий обморок, отключившись от этого радиационного ада.

Альфонсо уставился на распластанное тело своего переводчика, затем медленно перевел взгляд на каменное лицо Крида.

Тишина бункера снова сжалась до предела.

И вдруг Альфонсо прорвало.

Сначала это был короткий, фыркающий смешок. Затем плечи хирурга затряслись, и он захохотал. Это был не его фирменный, бархатный смех плейбоя. Это был грубый, лающий, абсолютно истеричный гогот человека, который только что прошел по лезвию бритвы над пропастью и выжил.

Ал смеялся до слез, сгибаясь пополам и опираясь окровавленными руками о край стола. Он пытался вытереть пот со лба, размазывая по лицу свежую кровь полковника, и не мог остановиться. Контраст между его собственной адреналиновой эйфорией, чудовищным напряжением последних минут и этой ледяной, социопатичной шуткой Крида был слишком невыносимым.

— Витя… мать твою… — выдавил из себя Змиенко, задыхаясь от безумного смеха и указывая дрожащим пальцем на лежащего в отключке Пятницу. — У тебя… просто отвратительное чувство юмора! Самое мерзкое, какое я только встречал в своей жизни!

Виктор Крид даже не улыбнулся. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Он молча смотрел на согнувшегося в истерике хирурга, ожидая, пока биологические реакции смертного придут в норму.

— Зашивайте его, доктор Змиенко, — ровно и безапелляционно скомандовал куратор Двадцать восьмого отдела, разворачиваясь спиной к операционному столу. — И приведите себя в порядок. Нам нужно выпить.

Крид медленно направился к выходу из операционной, оставляя позади себя хохочущего хирурга, упавшего в обморок мавра и ритмичный, безжалостный лязг черного сердца, отсчитывающего секунды новой, искусственной эпохи для целого континента.

Соседний отсек подземного бункера служил полковнику Мбасе личным кабинетом. Тяжелая дверь из мореного дуба с глухим, изолирующим щелчком закрылась за спиной Альфонсо, отсекая хирургическую реанимацию, вонь вскрытой плоти и мерзкий, безостановочный лязг плутониевого насоса.

Здесь царила совершенно иная атмосфера. Воздух был густым, прохладным и неподвижным. Пахло дорогой кожей массивных кресел, застарелым сигарным дымом, оружейным маслом и параноидальной, удушающей властью. Под низким бетонным потолком лениво, с тихим шелестом вращались широкие лопасти вентилятора.

Змий брезгливо стянул через голову испорченную шелковую рубашку, ткань которой намертво прилипла к лопаткам. Скомкав пропитанный чужим потом и кровью диктатора кусок некогда дорогой ткани, хирург небрежно швырнул его прямо на расстеленные по столу секретные штабные карты. Оставшись обнаженным по пояс, Змиенко подошел к небольшому медному умывальнику, встроенному в нишу между книжными шкафами.

Хромированный кран сухо скрипнул. Ледяная вода ударила в металлическую раковину.

Альфонсо подставил под струю дрожащие ладони. Дикий, первобытный адреналиновый шторм, который последние полчаса держал нервную систему на пределе, начал стремительно отступать. На его место приходила звенящая, сосущая пустота и чудовищная физическая усталость. Мышцы спины и плечевого пояса ныли от неестественного напряжения.

Схватив кусок жесткого, серого хозяйственного мыла, Змий принялся остервенело тереть руки по самые локти. Густая пена мгновенно окрасилась в нежно-розовый цвет, смывая биологические следы сложнейшей в истории Африки операции. Вода уносила в сток остатки чужой жизни, пока кожа хирурга не заскрипела от чистоты.

Вытирая лицо и торс грубым вафельным полотенцем, Альфонсо повернулся к кабинету.

Виктор Крид уже находился здесь. Бессмертный куратор неслышно просочился в помещение и теперь сидел в самом глубоком кожаном кресле, почти сливаясь с мраком угла. Наглухо застегнутое драповое пальто, трость с тяжелым набалдашником, зажатая в бледных пальцах, и абсолютно прямая спина. Крид не откидывался на спинку. Он не искал комфорта, потому что его древняя физиология в нем не нуждалась. Он просто находился в пространстве, замораживая его своим присутствием.

Змий бросил влажное полотенце мимо раковины и целенаправленно направился к массивному бару, стилизованному под антикварный глобус.

— Людоед явно не отказывал себе в маленьких радостях, пока его страна гнила заживо, — баритон хирурга прозвучал чуть хрипло.

Откинув верхнюю полусферу глобуса, Змиенко удовлетворенно цокнул языком. Внутри тускло поблескивал хрусталь и стекло. Игнорируя французские коньяки, хирург безошибочно выхватил самую неприметную, пузатую бутылку из темного стекла. Никаких бумажных этикеток. Только сургучная печать на горлышке и толстый слой вековой пыли. Настоящий карибский ром дистилляции тех времен, когда по океану еще ходили парусные фрегаты, а сахарный тростник рубили рабы. Напиток не для продажи, а для закрытых контрабандных сделок.

Альфонсо ловко сбил сургуч, вытащил зубами пробку и плеснул тягучую, черную, как нефть, жидкость в два тяжелых граненых стакана с толстым дном.

Схватив оба бокала, Змий подошел к столику, разделяющему два кресла, и с размаху опустился на мягкую кожу напротив Крида. Один стакан он небрежно придвинул по полированному дереву к бессмертному куратору.

В кабинете повисла вязкая, тяжелая пауза. Два хищника, оказавшиеся на вершине пищевой цепи чужого континента, молча восстанавливали силы. Один — молодой, дерзкий, наслаждающийся каждым глотком воздуха и биением собственного сердца. Второй — архаичный монумент, для которого эпохи, войны и людские страсти давно слились в одну монотонную, серую линию.

Змиенко поднял свой бокал. Граненый хрусталь поймал тусклый свет настольной лампы.

— За советскую радиационную инженерию, — мрачно усмехнулся Альфонсо, и, не дожидаясь ответного жеста, молча чокнулся своим стаканом о стакан Крида. Звон стекла разрезал тишину, как выстрел.

Хирург сделал большой, жадный глоток.

Ром оказался феноменально жестоким. Он обжег гортань жидким, концентрированным огнем, прокатился по пищеводу и взорвался в пустом желудке, моментально разгоняя по венам горячую, тяжелую волну расслабления. Вкус был грубым, смолистым, с отчетливыми нотками жженого дуба, патоки и… пороха. Идеальная анестезия после вскрытия грудной клетки диктатора.

Крид медленно, с грацией ожившей статуи, поднял свой стакан. Его бледные, лишенные тепла губы коснулись края хрусталя. Бессмертный сделал глоток, но его лицо, как и всегда, не дрогнуло. Невозможно было понять, чувствует ли архаичный метаболизм вкус этого пиратского пойла, пьянеет ли от крепости, или алкоголь просто бесследно сгорает в черной дыре его организма.

Альфонсо со стуком поставил полупустой стакан на стол. Ром начал действовать. Эйфория от удачно проведенной операции смешалась с алкоголем, вымывая остатки осторожности и возрождая фирменную, дьявольскую самоуверенность Змия.

— А знаешь, куратор… — Альфонсо вальяжно закинул ногу на ногу, откинувшись на спинку кресла. Его фиалковые глаза насмешливо блеснули в полумраке. — Анастомоз получился абсолютно безупречным. Ни единого подтека. Давление плутониевого желудочка колоссальное, но синтетика села на аорту так, словно Мбаса с ней родился. Даже если эта черная обезьяна решит завтра пробежать марафон или лично возглавить штыковую атаку, клапаны выдержат. Я чертов гений, Витя. Тебе придется это признать.

Хирург потянулся к бутылке, чтобы плеснуть себе еще, наслаждаясь звуком собственного голоса и триумфом.

Виктор Крид опустил свой стакан. Его взгляд, холодный и пустой, как высохший колодец, медленно сфокусировался на лице Змиенко. Температура в кабинете, казалось, упала на несколько градусов.

— Твоя гордыня всегда опережает твою полезность, Альфонсо, — голос бессмертного прозвучал ровно, без единой эмоциональной окраски, стирая самодовольную улыбку с лица врача. — Гениальность — это инструмент. Сегодня твой инструмент сработал исправно. Механизм запущен. Изделие тестируется. Это единственное, что имеет значение для Двадцать восьмого отдела. Твое тщеславие оставь для московских балерин.

Змий замер с бутылкой в руке. Резкая, осаживающая холодность Крида мгновенно сбила градус самолюбования. Хирург медленно долил черную жидкость в свой бокал, чувствуя, как алкоголь начинает развязывать язык, требуя ответов на куда более глобальные вопросы, чем качество наложенных швов. Настало время прояснить правила игры на этом проклятом острове.

Алфонсо с глухим стуком опустил пузатую бутылку на столешницу. Темный карибский ром тяжело плескался в граненом хрустале. Этанол уже пробил гематоэнцефалический барьер, расширяя сосуды и разгоняя по телу хирурга горячую, агрессивную волну.

— Ладно, анастомоз мы обсудили, — Ал сделал жадный глоток и вальяжно откинулся в кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Его влажные волосы прилипли ко лбу, а на обнаженном торсе всё еще виднелись бурые мазки чужой крови. — Теперь давай препарируем твою сделку, куратор. Весь остров? Серьезно?

Хирург насмешливо фыркнул, обводя стаканом мрачный полумрак кабинета.

— Посмотри на меня, Виктор. Моя эндокринная система работает на совершенно конкретном топливе. Я люблю шелковые рубашки, красивых женщин, дорогие рестораны и скорость. Я чистый, стопроцентный адреналиновый наркоман. Мой кайф — это держать скальпель в миллиметре от сонной артерии. Какого черта ты решил подарить мне этот гниющий кусок джунглей? Зачем мне власть над миллионом дикарей?

Ал подался вперед, опираясь локтями о колени. В фиалковых глазах плясал хмельной, вызывающий огонь.

— Я не хочу быть королем папуасов! Трон, солдаты, экономика — это бюрократия. Это энтропия, от которой у меня начнут отмирать синапсы. Твой бартер с Мбасой — бред сумасшедшего.

Виктор Крид слушал эту тираду в состоянии абсолютного термодинамического покоя. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Он позволил хирургу выговориться, позволил выбросу дофамина завершить свой цикл.

Затем бессмертный медленно опустил свой стакан. Хрусталь соприкоснулся с полированным дубом с тяжелым, глухим стуком.

— Ты лжешь сам себе, Альфонсо, — голос Крида прозвучал сухо, как треск ломающихся костей. Никаких эмоций. Только хирургически точная констатация факта. — Твоя картина мира слишком примитивна. Ты думаешь, власть — это сидеть в кресле и отдавать приказы идиотам с автоматами? Это иллюзия для биологического мусора вроде нашего пациента.

Куратор чуть наклонился вперед. Свет лампы не отразился в его пустых, мертвых глазах.

— Тебе не нужен трон, потому что ты уже перерос эту стадию эволюции. Вспомни свои физиологические реакции десять минут назад. Что ты делал за той дверью?

Крид указал бледным пальцем в сторону операционной, откуда доносился мерный гидравлический лязг.

— Ты держал человеческую жизнь в своих руках. Ты вырвал гниющий, некротический миокард и хладнокровно засунул на его место ядерный реактор. Ты отменил базовые законы биологии. Ты заставил мертвую плоть дышать, используя плутоний и синтетику.

Холодный тон бессмертного выдавил из кабинета остатки кислорода и хмельной самоуверенности Ала.

— У тебя уже есть власть. Абсолютная власть над смертью. Для этих людей с автоматами ты больше не врач. Ты — божество. А этот остров… — Крид равнодушно скользнул взглядом по военным картам на столе. — Мадагаскар — это всего лишь логистика. Огромный, закрытый от внешнего мира изолятор. Здесь нет ни женевских конвенций, ни этических комитетов. Территория, где ты сможешь резать, сшивать, синтезировать яды и создавать новых Франкенштейнов для отдела в любых масштабах.

Крид сделал едва заметную паузу, позволяя словам впитаться в кровь хирурга.

— Это не трон, Альфонсо. Это твой личный испытательный полигон. Твоя новая религия. И ты будешь молиться в ней скальпелем.

Альфонсо замер, так и не донеся стакан до губ. Наглая, циничная ухмылка медленно растворилась, оставив на лице лишь напряженную маску. Слова Крида ударили по его нервной системе с парализующей точностью. Ал вдруг с пугающей ясностью осознал, что этот ледяной монстр абсолютно прав.

Алкоголь перестал греть. Хирург вспомнил тот дикий, ни с чем не сравнимый спазм эйфории, когда прямая зеленая линия на мониторе превратилась в машинный пульс. Это чувство прошило его спинной мозг острее любого наркотика, мощнее любого секса. Воскрешение диктатора было актом чистого, дьявольского творения.

Ал молча опрокинул в себя остатки рома. В его груди зарождался новый, холодный и страшный голод. Спорить с Кридом было бессмысленно — древний ублюдок видел архитектуру человеческих пороков насквозь.

Алфонсо сделал большой глоток. Ром обжег пересохшее горло, упал в пустой желудок, но ожидаемого кайфа не принес. Адреналин отпускал, оставляя после себя только гудящие мышцы спины и липкий пот.

— Слушай, Витя, — Ал со стуком поставил стакан на стол и поморщился. — Твоя идея с островом — херня полная. Ты же понимаешь, что эта железяка в груди Мбасы глобально ничего не решит?

Крид молча смотрел на свою трость.

— Французы свалили, тут всё разваливается по швам, — продолжил хирург, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Они резали друг друга до нас, будут резать и после. Тут ничего не приживется. Местные всё сгноят. Мясо портится быстрее, чем я успеваю его зашивать.

— Ты рассуждаешь как турист, Ал, — спокойно ответил куратор. Без театральных пауз, ровным, глухим голосом. — Французы тут вообще ни при чем. Я видел эту землю до того, как в Европе научились мыть руки.

Змиенко хмыкнул, потянувшись за бутылкой. Он знал, что шеф — биологическая аномалия, но масштаб этой аномалии всегда оставался где-то в закрытых медкартих отдела.

— Это когда? При Иване Грозном, что ли?

— В Темные века, — так же ровно сказал Крид. — На севере тогда дохли от чумы. А здесь была просто дикая бойня. Никаких государств. Только голодные племена, грязь и каннибализм. А мне… мне нужна была тишина, чтобы работать.

Алфонсо замер с бутылкой в руке. Хмель как-то резко выветрился. Он посмотрел на бледное, невыразительное лицо начальника и вдруг понял, что тот не преувеличивает.

— И как ты добился тишины? — спросил Змиенко уже без издёвки. — Раздал всем успокоительное?

— Я их выстроил. — В глазах Крида не было ни садизма, ни гордости. Он говорил об этом как о рутинной логистике. — Тех, кто не понимал простейших команд, я просто вырезал. Под корень. Мы залили кровью половину континента, Ал, чтобы вторая половина чисто на рефлексах, от животного страха, научилась ходить строем. У меня здесь была огромная, рабочая империя. От океана до океана. Никто не смел даже пискнуть без приказа.

Ал молчал. Одно дело — резать людей на операционном столе ради адреналина, и совсем другое — сидеть в бункере и пить ром с существом, которое буднично рассказывает, как уничтожило миллионы.

— И где она? — хрипло спросил хирург. — Что-то я не видел твоих пирамид по дороге.

— Сгнила, — Крид кивнул в сторону тяжелой двери, за которой монотонно лязгал плутониевый насос. — Люди — бракованный материал. Срок годности слишком короткий. Стоило мне уехать на север по делам, как у них взыграли гормоны и жадность. Перерезали друг другу глотки за два поколения. А джунгли просто сожрали всё, что мы построили. Природа всегда переваривает слабаков.

Бессмертный медленно, опираясь на трость, поднялся с кресла. Он посмотрел на Змиенко сверху вниз пустым, тяжелым взглядом.

— Мясо всегда разочаровывает, Альфонсо. Оно гниет, боится и предает. А плутоний — нет. У изотопов нет эмоций. — Крид сухо поправил воротник своего драпового пальто. — И если ты хочешь, чтобы твоя новая база на этом острове не сдохла через год, научись вырезать из людей их слабости так же легко, как ты сегодня вырезал из полковника его сердце.

Алфонсо сидел в кресле, сверля взглядом дно пустого стакана. Хмель выветрился окончательно, оставив во рту гадкий привкус жженого сахара и пепла.

— На север, значит, — медленно проговорил он, нарушая тяжелую тишину кабинета. — И куда тебя понесло из твоей африканской утопии?

Крид стоял у стола, всё такой же прямой и наглухо застегнутый.

— В Британию, — буднично ответил бессмертный. — Отвратительное место. Вечная слякоть, туманы и грязь по колено. Я пытался навести порядок там, когда мне окончательно наскучили джунгли.

Ал усмехнулся, хотя вышло откровенно криво.

— И как успехи? Построил еще одну пирамиду, только в луже?

— Нашел одного местного князька. Точнее, сам его слепил из того, что было под рукой, — Крид брезгливо поморщился, словно вспоминая испорченный костюм. — Способный был парень, не спорю. Но сентиментальный идиот. Помешался на чести, рыцарстве и прочей чепухе. Звали Артуром.

Хирург замер. Он медленно поднял фиалковые глаза на начальника.

— Артуром? — переспросил Ал. Голос прозвучал неожиданно глухо. — Ты сейчас издеваешься, да? Типа… тот самый король?

— Для тебя — сказка из книжки. Для меня — впустую потраченные десятилетия, — сухо отрезал Крид, опираясь на трость. — Он так и не смог удержать власть. Бабы, идеалы, сопли. А еще с ним вечно таскался этот мелкий уродец с тягой к дешевой пиротехнике и химии. Кажется, его звали Мерлином. Всё пытался намешать порох из серы и птичьего дерьма. Жалкое зрелище. В конце концов мне просто надоела их возня в грязи, и я ушел. Оставил их вариться в собственном соку.

В кабинете повисла плотная, давящая тишина. Слышно было только монотонное гудение вентилятора и глухой, ритмичный гидравлический лязг из-за стены — плутониевое сердце Мбасы качало кровь по новым венам.

Альфонсо перевел взгляд на свой песочный пиджак, небрежно брошенный на спинку соседнего стула. Во внутреннем кармане лежала ампула с «Абсолютным нулем». Яд, останавливающий регенерацию клеток. Его личный шедевр. Он синтезировал его в тайне от всех, чтобы однажды всадить в шею этого бледного ублюдка и занять его место.

Сейчас эта стекляшка казалась ему детской хлопушкой. Дешевой игрушкой с ярмарки.

Как, мать твою, убить того, кто пережил Темные века, вырезал полконтинента и нянчился с королем Артуром? Какой химией можно отравить саму вечность? Ал впервые за свою дерзкую, самоуверенную жизнь почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он не был богом операционной. В пустых глазах Крида он был просто очередным Мерлином с его жалкими фокусами и ампулами.

В тяжелую дубовую дверь сухо постучали. Три коротких, одинаковых удара.

Алфонсо вздрогнул, стряхивая оцепенение, и рывком поднялся с кресла.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял голем. Бледное, лишенное эмоций лицо, советский автомат на плече. На его форме виднелись свежие, еще влажные брызги крови — видимо, охрана Мбасы всё-таки пыталась сунуться в реанимацию, пока врачи пили ром.

— Объект пришел в себя, — доложил клон мертвым, механическим голосом. — Давление в норме. Полковник кричит и требует доктора.

Виктор Крид сухо кивнул и развернулся к выходу.

— Идемте, Альфонсо, — бросил бессмертный куратор, не оглядываясь. — Ваша паства проснулась. Пора забирать этот проклятый остров.

Ал криво усмехнулся. Он подошел к раковине, плеснул в лицо ледяной водой, накинул на плечи пиджак с бесполезным ядом и шагнул за ним в коридор. Новый день в Африке только начинался.