Знак ветра

Eduardo Fernando Varela

La marca del viento

Перевод с испанского Натальи Богомоловой

© Eduardo Fernando Varela, 2019.

This edition c/o SalmaiaLit, Literary Agency

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО “Издательство Аст”, 2026

Издательство CORPUS ®

Трасса извилистой лентой пересекала степь и бежала среди холмов и впадин. Она поднималась по склонам вверх или спускалась вниз, и линия горизонта кренилась то в одну, то в другую сторону, а потом вдруг на многие километры застывала в одном положении, словно паря в воздухе. Ближе к Кордильерам материк выгибал хребет, как тигр перед прыжком, а ближе к океану огромное плато изо всех сил пыталось соединиться с небом. Ветер, прилетая с ледников, нервно и ласково теребил траву на пастбищах, будто ему вздумалось растрепать их зеленую шевелюру. А когда его порывы сталкивались с теми, что неслись с океана, огромные песчаные спирали начинали неспешно сверлить воздух.

Грузовик, забравшись в такую даль, становился частью пейзажа и двигался вперед, раскачиваясь и подчиняясь ритму, прораставшему из самых недр планеты. Мягкие изгибы рельефа заставляли машину вести себя с бережливой осторожностью, какая отличает ленивых змей, поэтому ход грузовика иной раз напоминал скольжение или даже течение по наклонной плоскости.

Паркер сидел за рулем, не отрывая глаз от дороги и почти не моргая, при этом одну руку он положил на спинку соседнего кресла, как если бы обнимал невидимого спутника. Долгие часы одиночества, а также неспешная и безостановочная езда погружали его в гипнотический транс, поэтому он ни о чем не думал и позволял таким вот дорожным качелям убаюкивать себя. Со всех сторон, куда ни глянь, не было ничего, кроме огромной пустыни, которая где-то там, неведомо где, граничила с остальной планетой, а здесь, посреди безлюдья и безмерности, подчинялась лишь собственным законам и прихотям.

Паркер возил фрукты по заказу некой весьма подозрительной транспортной фирмы – забирал их на плодородных долинах и доставлял в далекие порты Атлантического океана, где завершались последние морские маршруты Южного полушария, ведущие на восток. Там корабли под флагами далеких стран, которых вроде бы давно уже и нет на свете, разгружали дешевые товары и отправлялись в обратный путь, набив трюмы фруктами и замороженным мясом. Паркеру приходилось долгими часами, а то и днями напролет сидеть за рулем, и тогда он воображал, будто находится в космической капсуле. В кабине вокруг него валялись одежда, книги, бутылки с пивом, термосы с кофе, музыкальные кассеты и обрывки дорожных карт, из которых, как из деталей головоломки, приходилось складывать нечто целое, чтобы проверить, не сбился ли он с пути. К стенке кабины были приклеены фотографии, а на потолке лихо болтались словно ничего не весившие безделушки и сувениры. На соседнем сиденье застыл черный футляр с саксофоном – это была одна из тех немногих вещей, которые Паркер сумел сохранить от своей прошлой жизни, и саксофон стал единственной его компанией в дальних поездках, хотя уже редко удавалось извлечь из него достойные звуки. Время от времени водитель менял позу и смотрел в боковое стекло, пытаясь уловить в бегущем рядом пейзаже едва заметные перемены, по которым можно было бы лишний раз убедиться, что пройден еще один километр, так как равнина окрасилась в новые тона, или за склон холма зацепилась тень уже другой тучи, или в высокой траве молнией метнулся какой-то зверь. Порой рядом появлялась стая нанду, весьма похожих на страусов, и долго неслась вдоль трассы, словно конвоируя грузовик, но потом скрывалась в густых зарослях кустарника. Паркер не столько ехал, сколько плыл и, когда дорога бежала прямо, позволял себе на несколько секунд закрыть глаза и положиться на интуицию, а заодно и проверить, не утратил ли он внутреннего чувства пространства. При этом ему казалось, что слабый шум мотора вдруг сменялся сначала едва заметным пыхтением, а потом и вовсе угасал, наступала полная тишина, и только ветер что-то глухо нашептывал, скользя вдоль стенок кабины. Когда Паркера обволакивала подобная пустота, колеса мягко отрывались от асфальта, и он поднимался над пожелтелой равниной. Воздух сразу уплотнялся, возникало ощущение невесомости, а дорога при взгляде сверху казалась убегающей вдаль смазанной линией. По мере того как Паркер взлетал все выше и выше, небо становилось ослепительно-синим, а внизу вычерчивались русла пересохших рек – как глубокие шрамы на морщинистой поверхности планеты. Любые детали теряли резкость, прошлое затягивалось туманом, будущее виделось в призрачном сиянии, и вокруг Паркера оставалось только летучее и невещественное настоящее, полное загадок, невнятных желаний и сладкой дремы, – что позволяло Паркеру словно в забытьи блуждать во времени и пространстве. В таком шатком состоянии он мог пребывать часами – будь то днем или ночью, – так как никакого твердого распорядка или графика его работа не предполагала: ему назначались лишь даты отбытия и прибытия в указанные пункты, и сроки зависели от не всегда предсказуемого расписания кораблей, ожидавших разгрузки и погрузки. Иногда, если особой спешки не было, Паркер позволял себе застрять где-нибудь на несколько дней, а в других случаях приходилось гнать и гнать, останавливаясь лишь по необходимости – чтобы заправиться или принять душ на какой-нибудь захудалой придорожной заправке.

Для Паркера как закат, так и восход могли означать, что пора устроить привал. Тогда он готовил свой воздушный корабль к посадке, сбавлял скорость и приглядывал на обочине шоссе подходящее место, по возможности ровное, без рытвин. Грузовик тяжело тормозил, подняв тучи пыли. Водитель выпрыгивал из кабины с таким чувством, будто его ноги несколько месяцев не касались твердой почвы. Он осматривался по сторонам, проверяя, не ошибся ли с выбором площадки для стоянки и найдется ли рядом достаточно хвороста для костра. К его грузовику было приделано нечто вроде подъемника с поворотной стрелой, и это самодельное устройство помогало выгрузить то, что когда-то давно было частью дома Паркера. Из прицепа медленно выплывали деревянный стол, несколько стульев, потертый кожаный диван, старый холодильник, торшер, большой ковер, шкаф, кровать и тумбочка с ночником. Хватало часа, чтобы расставить на ковре мебель, – и получалась настоящая гостиная под опрокинутым над степью небом. С приближением сумерек стоянку Паркера можно было принять за макет города в миниатюре – так четко она вырисовывалась на фоне буйного багрянца облаков, а по ночам, благодаря электрическому освещению, соперничала с Млечным Путем. Безлюдную степь Паркер считал для себя не только предпочтительной средой обитания, но и своей последней родиной, которая только и осталась у него после того, как за минувшие годы он умудрился потерять столько других. А еще степь была единственным местом на свете, где Паркер чувствовал себя уютно, но главное – в полной безопасности. Здесь он испытывал настоящее счастье, и это давало ему ощущение внутренней эмиграции, оберегавшей от любых земных бед. Здесь, в окружении безымянных просторов, он порой устраивал себе долгий отдых.

Часто Паркеру приходилось намеренно удлинять свой маршрут, выбирая второстепенные трассы и кружные маршруты, так как они позволяли максимально растянуть состояние блаженства, в которое он погружался, пока добирался от пункта отправления до пункта назначения. Правда, любые задержки приводили в бешенство старика Констанцо, хозяина небольшой фирмы грузоперевозок, которая обслуживала огромные территории от Кордильер до морских портов. Паркер работал у него не столько из-за выгодных условий, сколько потому, что это было ему удобно. С Констанцо он познакомился в придорожной гостинице, где начиналась степь, протянувшаяся до самых фьордов Магелланова пролива и островов Огненной Земли. Паркер покинул столицу, убегая от своего бурного прошлого, и надеялся, что здесь, на южном краю континента, прежние знакомые потеряют его след. Водитель маленького мебельного фургона довез Паркера до мотеля, но там же и бросил вместе с его скудными пожитками, которые удалось спасти после последней жизненной катастрофы. Бросил по простой причине: у беглеца закончились деньги, то есть платить за транспортные услуги он больше не мог и поэтому в ожидании непонятно чего застрял в мотеле. А его вещи были кучей свалены прямо на краю дороги. Констанцо и Паркер, который искал способ добраться до юга, познакомились в ресторане. Хватило короткой беседы, чтобы старик, хорошо разбиравшийся в людях, понял, что может положиться на этого угрюмого, необщительного и опасливого типа. Поэтому он согласился забрать оттуда Паркера и дать ему работу – поначалу портового грузчика. Хозяин кормил его и платил кое-какие деньги, а также позволял жить в прицепе грузовика, за руль которого Паркер вскоре и сел. Констанцо чувствовал себя слишком старым и больным, чтобы продолжать работать на трассах, и уже через пару недель рискнул доверить машину новому знакомому, быстро убедившись в его честности и добросовестности. А для себя выбрал жизнь оседлую – ведь он ее вроде бы заслужил после долгих лет, проведенных в дорожных передрягах.

С Паркером старику безусловно повезло, так как тот не задавал лишних вопросов, трудился считай что даром и желал только одного: чтобы никто не совал нос в его личные дела. Первое время отношения между ними складывались ровно, без трений, но в последний год Констанцо пристрастился к игре и выпивке, а потому основательно забросил дела фирмы. Паркер, в свою очередь, не слишком ему доверял, поскольку тот водился с контрабандистами и часто оказывал им услуги, помогая перевозить незаконные товары. Именно поэтому Констанцо требовал, чтобы Паркер выбирал второстепенные дороги – там за порядком присматривала только местная полиция, более сговорчивая и падкая на деньги, чем жандармы, которые хозяйничали в основном на главных трассах. Иногда Паркеру приходилось разгружаться и загружаться под покровом ночи у каких-то заброшенных складских помещений и возить загадочные ящики с якобы дешевым ширпотребом. Короче, он знал, что в любой момент может попасть в неприятную историю, и тем не менее наслаждался такой жизнью – полулегальной, рискованной, зато гарантировавшей ему анонимность. Он парил над привольными просторами – в них растворялось все его существо, а прошлое смешивалось с пылью и ветром. Паркер гнал грузовик по суровым дорогам, похожим на стрелы, запущенные в степь, и делал остановки в нищих деревушках, чтобы запастись едой и бензином, словно и сам тоже готовился уйти в море из какой-нибудь забытой богом гавани. Он успевал переброситься парой-тройкой слов разве что с заправщиком на станции и снова пускался в путь. А потом целыми днями разговаривал сам с собой, слушал музыку или изобретал для себя нехитрые развлечения, помогавшие заглушить скуку. Любимой его забавой стало своего рода лото: он записывал на картонные карточки номера всех встречных машин, и заниматься этим можно было долго, не одну неделю, так как за сутки ему порой попадалось их всего две или три.

Проведя в здешних глухих краях несколько лет, Паркер научился различать даже легкие перемены в пейзаже. Иногда достаточно было одного поворота – и чуть иным становился цвет почвы, а стоило спуститься по склону вниз – и кусты уже тянули ветки в другую сторону, потому что здесь в другую сторону дул ветер. Иногда появлялись новые растения, как это случилось, скажем, и сейчас: словно подчиняясь капризу природы, вдоль дороги вырос желтоватый колючий кустарник, какого он не видел никогда прежде. “Езжай все время прямо, вон туда, в четверг поверни налево, ближе к ночи – снова налево, и тогда рано или поздно пренепременно окажешься у самого моря”, – объяснили ему дорожные рабочие, но наступила пятница, солнце уже садилось за тучи, а дорога бежала только вперед. Жаркий закатный свет удлинял тень грузовика, но не было видно ни одной развилки, ни одного намека на возможность куда-то свернуть, как и ничего, что обещало бы близость океана. Откинувшись на спинку сиденья, не отрывая взгляда от асфальтовой ленты, Паркер сунул в рот сигарету, глубоко затянулся и стал наблюдать за уходящим солнцем. Пальцы его отбивали на руле ритм звучавшей в кабине мелодии, и он тихо запел с полузакрытыми глазами. К дороге выбежало стадо диких гуанако с детенышами, и пришлось резко сбавить скорость. Они двигались, грациозно вытянув шеи, и время от времени застывали на каком-нибудь холмике, чтобы с любопытством посмотреть на чужака, посягнувшего на их владения, а потом со старомодным изяществом перепрыгивали через натянутую вдоль дороги проволочную сетку и мчались дальше, пропадая вдали. Паркер ехал совсем медленно и провожал взглядом стадо со смесью удовольствия и тревоги, так как слишком хорошо знал, что произойдет, если какой-нибудь неопытный юный гуанако плохо рассчитает свой прыжок. Последствия ему доводилось видеть десятки раз. Вот и теперь один из таких приготовился прыгнуть, но выбрал не самое удачное место для толчка, правда, в самый последний миг вроде бы осознал собственную оплошность и резко притормозил. Потом растерянно отступил назад и снова взял разбег. Паркер понял, что вот-вот случится непоправимое, и закрыл глаза. Гуанако рванул вверх, и передняя часть его тела одолела преграду, а вот задние ноги зацепились за проволоку, так что острие столба, на котором она крепилась, проткнуло ему бедро – животное повисло на нем как тряпичная кукла. Гуанако старался освободиться, трепыхался и бил копытами в воздухе. Паркер остановился неподалеку, но мало чем мог ему помочь: теперь несчастному грозила медленная многочасовая агония. Скоро над ним начнут кружить стервятники, опускаясь все ниже и ниже, пока не настанет время устроить пир. На защитном ограждении сохранилось много скелетов и шкур, вычищенных изнутри птицами и лисами, а снаружи выдубленных нещадным солнцем Патагонии. В самый последний миг, резко дернувшись, гуанако все же сумел соскочить с ограды и оказался по ту ее сторону, чтобы как ни в чем не бывало помчаться следом за стадом. Паркер с облегчением вздохнул, посчитал такой финал хорошей приметой и двинулся дальше, но уже очень скоро настроение его испортилось: разреженный предвечерний свет и неизбежный набег ночи отзывались в душе тоской, которая растекалась по всему телу и от которой все внутри сжималось. Линия горизонта, еще недавно сулившая безмерные пространства и таившая за собой такие же безмерные надежды, теперь выгнулась дугой, словно повторяя кривизну планеты. Именно таким образом в этих широтах подкрадывался к земле вечер. Дым от сигареты немного покружил по кабине и быстро вылетел в окно. Паркер раздумывал над причинами сбоя в своем настроении, виня в нем то ли вечерний час, то ли слишком медленную музыку, то ли собственную эмоциональную неустойчивость… Впрочем, ответ он прекрасно знал, однако изменить ничего не мог, поскольку стрелки его внутренних часов были накрепко вставлены именно в такой космический циферблат и сам Паркер был прикован именно к такому настоящему и к такой земле. Единственным доступным ему средством сейчас была смена музыки. За часы, дни и километры, проведенные на трассах, он усвоил, что никакие попытки выровнять такие перепады душевного состояния добром не кончаются. Поэтому просто протянул руку и не глядя стал нащупывать в беспорядочной куче вещей какую-нибудь кассету. А выбор доверил случаю. Надпись на кассете разобрать было уже трудно – оставалось дождаться, пока зазвучат первые аккорды. Музыка поплыла по кабине, мысли водителя стали обретать относительную стройность, и внутри у него что-то оживилось. Некая забытая радость, которая до поры до времени пряталась в тайных закоулках памяти, смягчила его взгляд, а потом она же, слившись с мелодией, помогла избавиться от острого штыря, державшего Паркера пленником на том самом циферблате времени и пространства. Такие необъяснимые светлые мгновения служили потайной дверцей, ведущей к чему-то похожему на счастье. Он улыбнулся, почти приструнив свою хандру, которая самовольно накатывала в те предательские часы, когда остатки дневного света убегали, покорно уступая равнину ночному мраку. Очень скоро Паркер почувствует себя лучше, а потом – и совсем хорошо. Этот миг был межевым знаком – или складкой, или трещиной – на ледяной поверхности времени. Перемену требовалось отпраздновать, то есть чего-нибудь хлебнуть. Паркер достал из походного холодильника бутылку пива, но как только вооружился открывалкой, прикрепленной к приборной доске, раздался мерзкий скрип, от которого его передернуло. С музыкой что-то случилось. Он резко выкрутил руль, на что грузовик отреагировал прыжком в сторону. Потом швырнул сигарету в окно и собрался извлечь кассету, но пленка запуталась где-то внутри и теперь свисала из щели дурацкими петлями. Он легонько потянул за нее – она тотчас обмоталась у него вокруг пальцев, но все же поддалась. Пришлось подкрутить ее карандашом. Снова полилась мелодия – чистая и прозрачная, однако вскоре снова захлебнулась, теперь уже с предсмертным стоном. Что означало непоправимую катастрофу. Паркер чуть слышно ругнулся и бросил распотрошенную кассету в окно. В считаные секунды ветер украсил коричневой лентой придорожные кусты, но и настроение Паркера тоже клочьями повисло на одном из кустов, правда, на том, что рос где-то у него внутри, и до конца дня не было никакой возможности навести в душе порядок.

Так и текло время Паркера – уязвимое для каких угодно неожиданностей. Он был бы и рад поверить в существование озорного дорожного бесенка, который притаился в степи и только дожидался случая, чтобы дерзко поиграть с ним, но на такую веру Паркер, к сожалению, не был способен, хотя и пытался слепо вжиться в мифы и легенды, рассыпанные по дорогам Патагонии, принять – а главное перенять – здешний магический и наивный взгляд на мир как форму слияния с землей. Ему мешал собственный закоренелый и непрошибаемый рационализм. Во время встреч с местными жителями он слышал про фантастические существа и явления, с которыми они якобы жили бок о бок. Им эти выдумки помогали хотя бы отчасти расцветить скупую и суровую природу. Легенды рождались ночами у костров на обочинах дорог – под гитарные переборы, пение и выпивку. Так узнал Паркер истории про живших в солончаках каннибалов-тринитариев, про загадочные подводные лодки, которые иногда появлялись у берегов Атлантики, и про устроенные в горных кратерах базы космических кораблей, а также про призраков, обитавших в заброшенных шахтах. Однако, проведя много ночей за рулем и разъезжая по самым пустынным местам, он так ни разу и не встретил ни призраков, ни инопланетян, ни каннибалов, а потому с недоверием относился к подобным сказкам.

Из всего вышеназванного больше всего Паркера привлекали легенды про тринитариев, про то, как во времена завоевания Америки некий испанский галеон попал в шторм и потерпел крушение у здешних берегов. Немногих выживших съели индейцы – но не по злобности своей, а только чтобы утолить голод. И с тех самых пор на потомстве тех дикарей лежало жестокое проклятье: все их отпрыски лицом напоминали астурийцев либо эстремадурцев, то есть выходцев из Испании, и часто включали в свою речь непонятные слова, произнося их с акцентом, в котором знатоки могли уловить отзвуки старинного испанского языка. Кроме того, их вдруг одолевали воспоминания об Иберийском полуострове, его обычаях и традициях. Они, например, предпочитали тамошние блюда, танцевали танцы и пели песни, прежде неведомые местным племенам. Но главным было другое – они испытывали тоску по далекой стране, где родились люди, съеденные их предками. Согласно легендам, сами индейцы считали все эти странности божьим наказанием и, опасаясь распространения заразы, стали держать соплеменников, одержимых загадочным недугом, в темных глубинах горных шахт, хотя кое-кто утверждал иное: будто всех “неправильных” сородичей они изгоняли не туда, а в белые солончаковые пустыни. За прошедшие века мало кто из тех испанцев, перевоплотившихся в индейцев, – или индейцев, в которых вселились души испанцев, – выжил и приспособился к новым условиям. Многие умерли от голода и болезней, но до самой смерти сохраняли любовь к человечьему мясу.

Итак, в ту ночь в кабине Паркера больше не было музыки, хотя непонятно, чьи это были козни, и он решил побеседовать сам с собой, чтобы услышать хотя бы собственный голос после многих дней, когда ему не довелось ни с кем перекинуться ни словом. Такой разговор давал ощущение, будто рядом кто-то есть, будто в кабине неожиданно появился старинный друг или даже друг детства. Поначалу Паркеру было непросто подбирать подходящие темы для беседы, но постепенно, войдя во вкус, он стал произносить не только отдельные и случайные слова, но и связные фразы, а позднее и долгие монологи. Как ни странно, пение или разговор с самим собой оказались еще и отличным способом рефлексии, давая ни с чем не сравнимую возможность выплеснуть наружу все, что скопилось на душе. Правда, в тот раз Паркер был не слишком расположен к монологам и после двух-трех безуспешных попыток предпочел пение. Он закрыл глаза, чтобы окинуть мысленным взором весь свой песенный репертуар и выбрать что-нибудь более соответствующее нынешнему настроению. Ему на ум приходили самые разные ритмы и мелодии – от тех, что пелись еще в школе, до тех, что составляли музыкальный фон уже взрослых лет, но все они были либо слишком печальными, либо в них можно было обнаружить дурные предвестия. И тогда Паркер решил воспользоваться радио, которое только для подобных случаев, собственно, и существовало. Аппарат сам начал искать сносную станцию из тех немногих, которые здесь ловились. Сначала раздался писк на длинных и коротких волнах, отвоевавших себе место в эфире, потом прорезался металлический треск, но и он то и дело обрывался, словно натыкаясь на новые и новые помехи. Разозлившись, Паркер решил, что виной нынешних бед и срывов – от дурного настроения до непокорного радио – были придорожные кусты, как если бы к их колючкам намертво прилипли все напасти вместе с обрывками бумаги и пластиковыми пакетами, принесенными ветром. Паркер ненавидел эти густые заросли, считал их обманчивыми и коварными и, хотя отказывался верить в проказливых дорожных дьяволят, никогда не сомневался в предательской зловредности местных сухоруких кустов. Поэтому ночами с кровожадным удовольствием старался сжечь их как можно больше на огромных кострах, которые осыпали ночную темень трескучими брызгами.

Потерпев неудачи во всех развлекательных попытках по очереди, Паркер решил найти применение своим техническим навыкам и, зажав руль между колен, по пояс высунулся в окно и соединил радио с антенной на крыше кабины. Аппарат смолк, а потом сразу же послышались голоса – целый хор разрозненных голосов, обсуждавших последние гороскопы или пользу от веры в Бога. Люди обменивались приветствиями и сообщениями, предлагали что-нибудь купить, запускали фольклорную музыку, беседовали или вступали в диалоги, лишенные всякого смысла, – это были радиостанции сопредельных стран, сигналы которых непонятно как доходили сюда, принося заодно спортивные новости и прогнозы погоды.

Паркер позволил этому болтливому миру несколько раз пролететь мимо него, но ничем конкретным не заинтересовался. Когда аппарат завершал свой поиск, дойдя до края шкалы настройки, голоса исчезали, чтобы тотчас возникнуть на противоположном ее краю и повторить все сначала. Паркер с досадой выключил приемник и глянул в свой оракул – зеркало заднего вида, к которому взывал лишь в самых безнадежных ситуациях. Он не злоупотреблял общением с ним, не просил совета по всяким пустякам, но теперь почувствовал в этом насущную потребность.

“Зеркальце, зеркальце…” – начал Паркер, искоса глядя на свое отражение, и тотчас увидел многодневную щетину, рыжеватую шевелюру, поредевшую и слегка выцветшую, длинные пряди, падавшие на изрезанное преждевременными морщинами лицо, и глаза, воспаленные после долгих часов, проведенных за рулем. Он повторил свой призыв, но оракул по-прежнему ничего не отвечал, так как, по всей вероятности, был занят каким-нибудь другим, более важным делом, поэтому Паркер решил больше к нему не приставать, а снова взял бутылку пива, нарезал прямо на приборной панели сыр и салями и позевывая покатил дальше, пока степь не утонула в тугом полуночном небе.

“Кажется, мы заблудились”, – вдруг раздался голос из зеркала. Паркер снизил скорость, а потом и вовсе остановился у обочины, прорезав мрак светом мигающих фар. Он взял компас и спрыгнул на землю. Его сразу поразила необычная тишина: впервые за последние недели почти не было ветра, это давало ощущение покоя и позволяло услышать легкое позвякивание звезд. Паркер стал отыскивать созвездия, с которых обычно, как стеклярусные нити, свисали знаки-ориентиры и которыми он пользовался в подобных случаях: одинокая Бетельгейзе, непременный Южный Крест, Пояс Ориона, указывающий на Альдебаран, и Млечный Путь, ласкающий своими серебряными перстами оба полушария. Но в ту ночь небо было затянуто плотными тучами, поэтому звезды не помогли Паркеру. Пришлось воспользоваться компасом и несколько раз обойти вокруг грузовика, чтобы установить стрелку в правильном направлении, однако и тут что-то не заладилось. В итоге единственным, на что он мог положиться, чтобы понять, где же, черт побери, находится, были его инстинкт и чутье. Стоя на обочине, Паркер задрал голову и стал принюхиваться к ветру, долетавшему сюда с гор. Ветер был прозрачным, как дно озера, и впитал в себя аромат лесов, а также чистоту ледников. И этого Паркеру хватило, чтобы сориентироваться, поскольку, зная, с какой стороны находятся Кордильеры, можно было еще несколько дней ехать, не мучась сомнениями, – до тех пор, пока в воздухе не появится тяжелый запах селитры.

Паркер добрался до порта с опозданием в несколько дней – и буквально за считаные часы до того, как капитан судна, с нетерпением его ожидавший, отдал приказ отчаливать. Выгрузив фрукты, дальнобойщик снова двинулся на северо-запад – обратно на их постоянную базу в центральной долине. Там старый Констанцо ждал его с новым заданием, а также с авансом, который на самом деле был не платой вперед, а просроченным долгом за минувшие четыре месяца. Очень скоро набитый под завязку грузовик двигался на восточный берег Южного Конуса, но по пути Паркеру предстояла важная встреча, и ее он относил к числу тех немногих своих обязательств, которые всегда выполнял, словно речь шла об одном из природных циклов или о чем-то непреложном, иногда непредсказуемом и, вопреки всему, все-таки исполнявшемся. Приближение этой странной встречи Паркер угадывал совершенно необъяснимым образом. Вот и теперь он точно знал, что она должна произойти в самом скором времени и непременно где-то в тех местах. Ему следовало только ждать, поэтому он остановил грузовик, огляделся, вполне допуская, что может застрять здесь надолго, и принялся за непростое дело – надо было успеть до наступления темноты оборудовать себе стоянку. У него имелась поворотная стрела с крюком, который по очереди вытаскивал из прицепа разные предметы мебели и опускал на землю. Он расставлял их недалеко от грузовика и занимался этим, как рачительная и привыкшая к уюту хозяйка: тут надо поместить буфет, рядом – столик с кухонной плиткой, следом – стеллаж с несколькими книгами, тетрадями и парой-тройкой безделушек. Потом настал черед двуспальной кровати и покрывших ее без единой морщинки простыней и одеял. У кровати появилась тумбочка с ночником. На ковре он разместил стол со скатертью, на нем – вазу с искусственными цветами и пепельницу. Вокруг стола – стулья. Под конец было найдено место для нескольких ламп, подключенных к генератору. Если погода портилась, Паркер сооружал навес из кусков брезента и полиэтиленовой пленки, если нет, то над головой не было ничего, кроме глубокого и словно затвердевшего неба. Такие остановки он позволял себе лишь в определенное время года, в сезон, который можно было назвать более или менее милосердным, то есть позволявший прожить какое-то время в голой степи. Только вот бóльшая часть года была здесь суровой и мрачной, холодной и неприветливой, и Паркер вел себя так, как того требовал климат: на ночь запирался в кабине грузовика, словно залегал в логово, то есть, можно сказать, впадал в зимнюю спячку, с трудом пробуждаясь, чтобы приготовить себе горячую еду. В редкие светлые часы он мог выйти прогуляться, завернувшись в пончо из овечьей шерсти, в котором был похож на дикаря или пещерного человека. Ему приходилось то и дело поглядывать на небо, чтобы убедиться, что грузовик в ближайшее время не будет занесен снегом или пепельным дождем, извергнутым одним из ближних вулканов. А удостоверившись, что мир не переменился и еще существует, Паркер возвращался в кабину, где на несколько суток опять погружался в сон. И при этом цепенело не только его тело, цепенел и мозг, так что в голове на долгие часы застывала какая-либо одна четкая картинка, которую потом на какую-нибудь другую сменяла таинственная, но вялая рука, словно речь шла о показе слайдов.

Наконец Паркер развернул свой лагерь, набрал хворосту, развел костер, положил на решетку несколько кусков мяса и стал терпеливо ждать, пока оно поджарится. А еще он накрыл стол на две персоны. Потом сел в кресло, закурил и принялся листать старую пожелтевшую газету. Тут до него донесся далекий шум с трассы. Паркер резко поднял голову и, как собака-ищейка, повернул ее боком, чтобы лучше настроиться на источник звука. Потом встал и пошел к шоссе, так и не выпустив из рук газету. У него был вид человека, который у себя дома направляется к дверям, чтобы поглядеть, кто там пожаловал. Он замер посреди асфальтовой ленты и уставился туда, где пара огоньков словно замерла, поскольку в местных просторах любое движение порой кажется замедленным и почти неуловимым. Но вскоре свет фар почти навис над ним, однако автомобиль почему-то проехал мимо, с глухим стоном рассекая воздух. Паркер проводил машину взглядом и по привычке покосился на часы, хотя толку от них было мало, так как точностью они уже давно не отличались. Значит, ему придется ждать всю сегодняшнюю ночь и, возможно, еще несколько следующих, прежде чем приедет тот, кто должен приехать. Паркер вернулся к столу, откупорил бутылку вина и зажег свечи в подсвечнике. Потом принялся жевать уже остывшее мясо. Последняя встреча с человеческим существом случилась у него четыре дня назад – или шесть, или семь, – и он уже не мог припомнить, с кем именно. Дальнобойщик достал из футляра саксофон, сел на диван и попытался извлечь из инструмента какую-нибудь мелодию, но прозвучали лишь нестройные и фальшивые ноты, вяло поплывшие по воздуху. Паркер махнул рукой, отгоняя их от себя, будто мух, в то время как последние лучи солнца удлиняли тень грузовика, и она накрывала лагерь мягкой вуалью и продолжала свое движение, все ниже припадая к земле, пока окончательно с ней не слилась. Ни одно облако не нарушало небесную беспрерывность, а потом, точно в срок, опустилась на степь ночь. Паркер взял свой блокнот и при свете свечей стал описывать все случившееся за минувший день. Он никак не мог докопаться до причины, но в последнее время что-то шло неправильно, что-то слегка разладилось и перекосилось в порядке окружавших его вещей и явлений. Что-то заело в механизме, который давал ход каждой минуте и каждому часу, отчего детали и шестеренки в этом механизме начали с натужным скрежетом искривляться. Паркер встал и отошел подальше от грузовика, заснувшего ленивым и безмятежным сном, как домашний питомец. Ему хотелось отыскать на небосводе объяснение наметившемуся раздраю. Взгляд утонул в черном провале вселенной, но там вроде бы все оставалось спокойным: Пегас как ни в чем не бывало отдыхал, занятый самим собой и уперев длинный хвост в Андромеду, а Беллатрикс искала защиты в объятиях Персеид. Паркер вернулся в кресло и заснул, укрывшись одеялом, что сделало его похожим на толстое огородное пугало. Он попытался увидеть сны, считая это последним спасительным средством в подобных обстоятельствах, только вот здесь, на самом краю континента, сновидения не отличались пунктуальностью, и часто приходилось буквально приманивать их, изобретая какую-нибудь уловку. А те немногие, что добирались в такую глухомань, спешили спрятаться в свои логова, едва появлялось солнце, то есть вели себя как ночные животные. И все равно дневной свет сразу же вырывал их из мрачного убежища и рассеивал. В районе сороковой параллели они были такими же скудными и ненадежными, как и вся здешняя земля, поскольку уже в самый момент зарождения порывистый ветер перекручивал их, и потом они, точно так же как степной кустарник, боролись за выживание в некой вымышленной реальности, порой все же касаясь настоящей земли концами своих сухих веток. В этой бесплодной пустыне, где даже падаль куда-то мгновенно исчезала, сны не могли подпитываться ни дневными человеческими желаниями, ни отголосками дневных событий и в лучшем случае ненароком находили на дорожных ограждениях клочки оброненных кем-то воспоминаний, похожих на умирающих животных, – и прикидывались полинявшими грезами. Природа здесь была сродни ненасытному водовороту, который затягивает все подряд и опустошает сознание любого, кто через эти места проезжает, поэтому Паркер всю ночь корчился, хватаясь руками за все подряд, так как боялся, что и сам тоже будет закручен в бездну. А его тщательно простерилизованная память становилась барьером, который не позволял заглянуть за пределы того дня, когда Паркер собрал остатки наличных денег и покинул Буэнос-Айрес, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Позади была непроглядная пропасть, где продолжали существовать женщина и ребенок, теперь больше похожие на призраков. Позади были места, где он стал чужим, поскольку они принадлежали тому человеку, которым Паркер давно перестал быть.

Неделю спустя, когда золотистые утренние тона окрасили грузовик и лагерь, где все еще был накрыт стол на двоих и дымился костер, Паркер, завернувшись в одеяло, читал книгу, но вдруг с юго-востока до него донесся, нарастая, слабый шум. Он опять глянул на часы, лишь бы на что-нибудь глянуть, опять вышел на двойную желтую линию и замер с таким видом, словно был вождем местного племени. Непонятное расплывчатое пятно постепенно превратилось в заляпанный грязью автомобиль с багажом на крыше. Поднимая тучи пыли, он стал тормозить, а к Паркеру подъехал уже со скоростью пешехода. Водитель собирался остановиться, но как раз в этом месте начинался легкий спуск, и машина, не удержавшись, скользнула мимо, по инерции снова набирая скорость. Из нее на ходу выпрыгнул высокий тощий мужчина с седыми всклокоченными волосами, в длинном плаще и линялом шарфе. Он забежал вперед и своим телом попытался притормозить автомобиль.

– Да помогите же, чего вы стоите! – крикнул он.

Паркер наблюдал за происходящим так, как если бы сцена ему пригрезилась, но тут схватил с обочины камень, подбежал и сунул его под переднее колесо. Машина вздрогнула и замерла, а мужчина быстро сунул камни и под другие колеса, после чего распахнул руки и с улыбкой двинулся к Паркеру. Их объятие длилось ровно столько, сколько понадобилось туче пыли, чтобы осесть на дорогу.

– Что случилось, журналист?

– А… Тормоза… Каждый раз, чтобы остановиться, надо заземлять колеса. Буквально на днях чертовы тормоза вдруг стали чудить.

– Да я не об этом. Мы ведь с вами договорились встретиться, если не ошибаюсь, еще на прошлой неделе, – не без досады напомнил Паркер.

Встречи Паркера с его другом журналистом, как правило, не имели конкретной цели и были, можно даже сказать, случайными, хотя приятели всегда заранее намечали для них конкретный день и конкретный пункт. Но было практически невозможно выполнять какие-то договоренности в этих краях, больше похожих на своевольный океан, где течения могли по своему усмотрению унести человека в морские просторы или выбросить на берег. В результате свидания двух приятелей хотелось назвать именно так: случайным и непредсказуемым пересечением тел, которые время от времени ненароком сталкиваются, не всегда это даже замечая.

– Мне пришлось останавливаться на ночевки, ведь я в дороге уже не одни сутки. Сами знаете, каковы здешние трассы, – принялся оправдываться журналист. – И нет ничего хуже, чем спать в чистом поле, – добавил он, усаживаясь за стол и поглядывая на прозрачное утреннее небо.

– Уж мне-то вы можете такие вещи не объяснять, – ответил Паркер, наливая ему кофе.

– Ага, а вот и прошлогодние новости! – воскликнул гость, беря в руки брошенную на столе газету и мельком взглянув на дату.

– Я ее купил, когда в последний раз попал в город, но до сих пор так и не дочитал до конца.

– Нет, Паркер, вы просто сумасшедший. В каком мире вы живете?

Но тот лишь обвел взглядом пустынный пейзаж и покрутил поднятым вверх указательным пальцем:

– Здесь не существует ни времени, ни дат, и только поэтому так хорошо спится.

– Зато мне даты необходимы – это моя работа.

– Как продвигается ваше расследование, обнаружили что-нибудь новое?

– Я нашел место, где они выгружались.

– Кто?

– Как кто? Вы что, не помните, о чем я рассказывал вам в прошлый раз?

– Более или менее помню. Это было как-то связано с войной, да?

Журналист сходил к своей машине и вернулся с пыльной кожаной сумкой. Достал карту, разложил на столе и ткнул пальцем в некую точку:

– Вот тут, в этом заливе. Именно здесь происходила высадка.

Паркер наклонился над картой и с притворным интересом уставился на указанное место:

– И как вы это узнали? Разве любые их операции не были строго засекречены?

– Были, и очень даже строго засекречены, но с тех пор прошло шесть десятков лет. Я поговорил со свидетелями, порылся в нужных книгах и документах… – начал объяснять журналист. – Вот тут были замечены подводные лодки, да, тут, и аж несколько лодок. Какие-то предпочли сдаться, какие-то исчезли навсегда – о них нет вообще никаких сведений.

– А зачем они сюда приплыли, тут ведь ничего нет?

– Именно потому и приплыли, что тут ничего не было. Ничего и никого, кто мог бы их отследить. Они выгружали золото и документы, потом переправляли все это в горы, в тайные убежища. И я уже почти написал следующую книгу. Вот посмотрите. – Он вытащил из сумки внушительных размеров папку и положил на стол. – Толстая, правда? Вполне хватит на Пулитцеровскую премию.

Паркер взял папку и взвесил на руке:

– Если судить по тяжести, то вам, пожалуй, дадут даже Нобеля. Короче, вы хотите сказать, что нацистские трофеи попали сюда?

– Разумеется! Говорят, что сам Гитлер побывал где-то тут, но это я еще должен доказать, чем нынче и занимаюсь.

– И вы полагаете, будто кто-то согласится опубликовать весь этот бред?

– Ну, не вам судить, бред это или нет. Вы живете совсем в другом мире.

– Да и вы тоже, если говорить откровенно.

Журналист пропустил его реплику мимо ушей и снова кивнул на карту:

– В этом заливе могут сохраниться следы кораблекрушения, например, U-745, и я ищу эти следы вот уже несколько лет.

– U-745? А что это такое? Автобусная линия?

– Не валяйте дурака! U означает Unterseeboot, то есть по-немецки подводная лодка.

– И что, Гитлер приплыл сюда прямо на этой самой U?

– Вполне возможно, были организованы специальные засекреченные рейсы, чтобы доставить сюда беглецов и деньги. А потом те лодки затопили, чтобы замести следы.

– Ага, только вместо того, чтобы заметать следы, они их оставляли.

– В конце войны у Мар-де-Лобос всплыли U-530 и U-977, так как решили сдаться властям, но там же были замечены еще несколько других. Среди них могла находиться U-1206, которую считали потопленной в Северном море в апреле сорок пятого.

Паркер откровенно зевнул и уставился куда-то в сторону горизонта. Пока его гость говорил, он выстраивал для себя дальнейший маршрут и подсчитывал, сколько дней ему придется катить до конечного пункта, да еще наверстывая неделю, потраченную на ожидание журналиста. А тот между тем сыпал деталями:

– …Рядом с местечком Сан-Альфонсо на протяжении нескольких дней видели перископы и башенки, и, возможно, это были U-326 или U-398, хотя считалось, что они пропали в водах Шотландии. Но я ищу следы U-745, которую в последний раз заметили в феврале сорок пятого в Финском заливе и которая могла всплыть здесь, в Песчаной Гавани, несколько месяцев спустя, – завершил свой рассказ журналист, все больше распаляясь. Он немного помолчал, чтобы отдышаться, а потом уставился на Паркера: – Ну скажите, разве это не поразительно?

Паркер сделал глоток кофе и недоверчиво покачал головой:

– Вы уже давно стали слишком большим мальчиком, чтобы играть в морской бой, пора от этой забавы отказаться. Уж лучше поставьте в лотерею на цифру семьсот сорок пять – вдруг что-нибудь да выиграете.

– А вы не просто любите валять дурака, вы еще и большой циник. Да будет вам известно, что уже существует много исследований на эту тему.

– В нашем мире стало слишком много людей – их хватает на всё.

– Еще бы не хватало! – Журналист обвел взглядом лагерь и грузовик Паркера, а потом пристально посмотрел на приятеля, хотя тот сделал вид, что этого не заметил.

Оба немного помолчали, попивая кофе и куря.

– Никак не могу вас понять, какой-то вы странный… Вы ведь не местный, правда? – спросил журналист.

Но Паркер опять с гордым высокомерием смотрел вдаль. Его гость перевел взгляд на футляр с саксофоном, стоявший на кресле, и ждал ответа.

– А здесь никого нельзя считать местными, все откуда-нибудь понаехали. Местных уже просто не осталось.

– К тому же вы, сдается мне, такой же дальнобойщик, как и моя бабушка. Настоящие дальнобойщики не играют на трубе.

– Да, не играют, а очень жаль.

– Вы называете себя Паркером[1] именно из-за вот этой трубы?

– Это саксофон, а не труба.

– Что только хуже.

– Нет, из-за авторучки. Еще в школе я выиграл ручку Parker в лотерею, чем на какое-то время и прославился.

– А откуда и куда вы едете теперь?

– Везу фрукты из долины в порт, но стараюсь держаться подальше от человеческих существ, как я вам уже тысячу раз объяснял.

– Значит, меня вы не относите к числу человеческих существ? Это мне льстит.

– Вы исключение, хотя я и сам до сих пор не понял, почему так решил. Но когда начинаете занудствовать, выносить вас бывает трудно.

– Не слишком доверяйте внешнему впечатлению, на самом деле я гораздо хуже, чем кажусь. – Он попытался поймать уклончивый взгляд Паркера, который продолжал изучать степь, потом поставил чашку на стол и чуть наклонился к нему: – А не скрываетесь ли вы от кого-то?

Паркер мотнул головой в сторону папки:

– Да, вполне можно допустить, что я внук Гитлера, так и запишите где-нибудь там, у себя. Но потом половину гонорара отдадите мне.

Журналист снова стал разглядывать Паркера, который курил с равнодушным видом. Тот несколько дней не брился, а одеяло, которым он накрылся, плохо скрывало заметный живот.

– Если бы вас сейчас увидел ваш дедушка Адольф, он бы решил, что напрасно старался.

Паркер тоже бросил на него такой взгляд, словно оценивая с головы до ног:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду его теорию высшей расы.

Теперь Паркер смотрел на журналиста с недоумением:

– А что вас не устраивает в моей расе?

– Ничего, ничего, просто…

– Не слишком доверяйте внешнему впечатлению.

– Да, вы правы, вы ведь, надо полагать, как и я сам, хуже, чем кажетесь поначалу.

Их взгляды встретились, и теперь двух мужчин будто накрепко связала прозрачная нить.

– Пожалуй, мы с вами действительно чем-то похожи.

– Возможно, но в таком случае я не знал бы, радоваться этому или срочно звать кого-нибудь на помощь.

– Лучше радуйтесь, поскольку здесь на помощь к вам уж точно никто не придет.

Паркер и журналист опять замолчали, потом с ленцой поднялись и стали медленно прогуливаться.

– Иногда я вам завидую. Только оставаясь в одиночестве среди таких просторов, можно по-настоящему оценить свободу, – сказал журналист.

Паркер ответил не сразу:

– Да, в этом что-то есть.

– Однако уверенности в вашем голосе почему-то не чувствуется.

– Дожив до таких лет, я уже мало в чем бываю до конца уверен.

– Хотя и не похоже, чтобы вы из-за этого сильно страдали. То есть из-за того, что оказались здесь.

– Нет, сильно я не страдаю, просто мне платят слишком мало – да еще и черным налом, контора едва сводит концы с концами, на хозяина нельзя ни в чем положиться, у меня нет надежных документов, и я не знаю, сколько еще сможет пробегать старый грузовик.

– Ну, это все мелочи. Вы ведь горожанин, сразу видно. И как вам удалось приспособиться к такой жизни?

– Привык к открытому небу и уже не смог бы жить в городском шуме, видеть вокруг тучи машин, терпеть каждодневную рутину, заниматься своим домом, наблюдать изо дня в день лица соседей… В городе я чувствовал бы себя как в тюрьме.

– И что, готовы протянуть вот так до конца жизни? Берегитесь, на самом деле это может оказаться хуже, чем тюрьма.

– А почему бы и не протянуть? Такая же жизнь, как многие другие. Можно наняться в другую фирму, получить другой грузовик и…

Журналист ткнул его локтем в бок, по-прежнему прикрытый толстым одеялом:

– …а еще можно раздобыть новые документы.

– Вы слишком любите выдумывать всякие истории! Надеюсь, вам за это хотя бы прилично платят.

– Нет, это называется хорошим нюхом, а у вас, как подсказывает мне мой нюх, имеются некие проблемы с законом.

Паркер остановился, все больше раздражаясь:

– А вам-то какое до этого дело?

– Не сердитесь и поймите меня правильно: если вам нужны чистые бумаги, я вам могу поспособствовать, и стоить они будут недорого. Оказывая такие услуги, я и зарабатываю деньги на свои расследования.

– Беда в том, что мои проблемы, они не столько с законом, сколько с преступным миром.

– А вот это уже хуже. Подкупить мафиози бывает труднее, чем судью.

Когда они вернулись к столу, журналист порылся в сумке и вытащил пачку документов, которые развернул в руке веером:

– Смотрите, сколько у меня тут всяких личностей – говорят, это признак шизофрении.

– Главное, не пользоваться всеми сразу.

– Хотите одолжу одно удостоверение?

– Мне больше всего нравится то, что соответствует охотнику на нацистов, но им уже пользуетесь вы сами.

– Да, тут вышла осечка, выбирайте любое другое.

– Скажите, а вы всегда занимались поиском подводных лодок?

– Нет, раньше я искал инопланетян.

– Тогда той личностью я и мог бы воспользоваться, если вы не против.

– Вряд ли она вам подойдет, теперь пришельцев осталось гораздо меньше, чем было прежде. С некоторых пор летающие тарелки приземляются в Сибири.

– Неудобное место, слишком далеко от всего, а значит, будет мне точно не по пути, куда бы я ни собрался, если только не в Антарктиду, – с грустью в голосе прокомментировал Паркер.

– С географией шутки плохи, – заметил журналист таким тоном, словно изрек великую истину, и снова стал рыться в сумке.

Паркер смотрел на него нахмурившись, а тот вытащил новую пачку документов и начал их перебирать.

– У вас один бред следует за другим.

– И это большое счастье, так как все это – звенья одной цепи.

После обеда Паркер лег на кровать, решив устроить себе сиесту, а журналист развалился в кресле. Но как только тень грузовика стала удлиняться, быстро вскочил на ноги, собрал со стола свои вещи, вынул из кармана пальто календарь и положил рядом с картой:

– Мне пора. Увидимся через тридцать дней вот здесь, на двести седьмом километре дороги номер двадцать шесть. Да, вот тут. Недалеко от Оленьего Холма.

Паркер повернулся на бок и, не открывая глаз, заговорил:

– Договорились, только не заставляйте меня ждать столько же, сколько в этот раз.

– Я буду пунктуален, а вы не перепутайте снова дорогу.

Журналист вытащил из кармана красный бархатный футляр, а из него – старинный инструмент, позолоченный и сверкающий.

– Что это – астролябия?

– Ничего-то вы не знаете, это секстант.

– Куда хуже, когда путают трубу с саксофоном.

– Да, только секстант может спасти вам жизнь, а труба – нет. Я вам его дарю, чтобы вы не заблудились на этих просторах, а заодно – чтобы нашли наконец свое место в жизни.

– У меня есть компас.

– Не вздумайте сравнивать компас с секстантом, который дает возможность ориентироваться в пространстве не только на ровной местности.

Паркер взял подарок в руки и стал восторженно его разглядывать.

– Пользуйтесь на здоровье. Итак, мы встретимся через тридцать дней у Оленьего Холма. Разожгите заранее костер, а я привезу мясо и вино.

Паркер и журналист какое-то время смотрели друг на друга, и оба не без усмешки, в которой тем не менее сквозило безусловное доверие. Их освещенные солнцем силуэты вырисовывались на фоне темных туч, осевших на горизонте. Они обнялись на прощание, уже стоя на шоссе, на двойной сплошной. Журналист вытащил камни из-под колес и сел за руль.

– То, что я рассказывал про подлодки, – это секрет, никому про них не говорите… А также известите меня, если сами заметите что-нибудь необычное, – сказал он, высунув голову из окошка.

– Непременно. Если встречу хотя бы одного нациста, тотчас вам сообщу.

Журналист сорвался с места, опять подняв облако пыли. Паркер вернулся на свою стоянку. Потушил костер и снова погрузил мебель в прицеп с помощью того же устройства. Очень скоро грузовик двинулся в путь, со скрипом одолев придорожную полосу гальки.

Паркер вел машину, сунув в рот сигарету и держа в руке бутылку пива, в то время как за стеклами мирно текла пустыня. Идеальным сопровождением для такого пейзажа была строгая и незамысловатая музыка. Ленивые звуки виолончели разлетались по степи и подчиняли своему ритму движение грузовика, задевая самые глубокие струны в душе Паркера и погружая его в состояние полного покоя. У него была в запасе еще почти пара недель, чтобы доставить груз в очередной порт, то есть времени было достаточно, и он решил без спешки поколесить по сухим асфальтовым рекам, изрезавшим континент. Он вообразил все рассветы, ожидавшие его на трассах, в том числе и те, что как раз в этот миг просыпались где-то очень далеко отсюда, над морскими волнами или среди горных вершин. Вообразил, будто они принадлежат только ему одному и означают космическое торжество, устроенное в его честь, чтобы он мог созерцать сей дар собственными глазами. Вселенная разворачивалась перед ним, пока он сидел за рулем, и при этом строго следовала раз и навсегда заведенному порядку: сперва рассвет, потом закат, а потом утыканное звездами небо. И небо было для Паркера пределом видимого, пределом познаваемого и даже пределом сверхъестественного, поэтому его не интересовало, что может существовать где-то там, дальше, или еще дальше. Зато с очевидностью существовал куда более близкий и каждодневный мир, тоже полный загадок и тайн: этот мир состоял из гаек и болтов, которые казались планетами, вращающимися по своей орбите, а также из шестеренок, цилиндров, поршней и винтов, которые все вместе воплощали образцовый механический замысел, положенный в основу мотора. И Паркер был убежден, что открыть капот значит дерзко бросить вызов Пандоре или силам творения… Вот почему он опять испытал потрясение, когда, переключая скорости, услышал непривычный скрип, шедший из этой скрытой от глаз системы и прозвучавший как предупреждение, посланное ему непонятно кем и откуда. Что-то начало скрежетать в маленьком мире, существовавшем у него под ногами, что-то угрожающе трепыхалось, и его руки ощущали этот трепет через рычаг коробки передач. Все чувства Паркера сразу напряглись, он изготовился к обороне, потушил сигарету и швырнул в окно бутылку с недопитым пивом, которая с подскоками покатилась по асфальту и нашла свой конец на обочине. Паркер несколько раз пытался переключить скорость и столько же раз слышал, как неприятный хруст только усиливается, при этом дрожь двигателя тотчас передавалась телу водителя. Он продолжал дергать ручкой, пока мотор не издал зловещий звук и не принялся опять судорожно вздрагивать. Паркер почувствовал себя всадником, сидящим на норовистом коне. Он перешел от ласковых уговоров к угрозам и пообещал поджечь мотор, но тот никак не желал браться за ум. Тряска и скрип сменились жалобными стонами, долетавшими, казалось, до самого края пустыни.

Несколько часов понадобилось издыхавшему грузовику, чтобы добраться до поселка, который, если верить картам, носил название Терновый Сад и располагался на берегу высохшей реки – она приносила сюда глинистую воду раз в три-четыре года и хорошо если на пару дней, по случаю чего жители устраивали грандиозный конкурс для рыбаков. Так как нужного знака при въезде в поселок не обнаружилось, Паркер, чтобы убедиться, что попал именно в Терновый Сад, обратился к старику, который сидел на камне, курил и смотрел в никуда. Любезно с ним поздоровавшись, он спросил:

– Скажите, это Терновый Сад?

– Нет, сеньор, это Суккулент.

– А не могли бы вы подсказать, где находится Терновый Сад?

– Да прямо вот здесь он прежде и находился, сеньор.

Паркер повторил свой вопрос, старик повторил тот же ответ, но дальнобойщик опять ничего не понял.

– Все очень просто: раньше здесь был Терновый Сад, а теперь это Суккулент.

Паркер огляделся по сторонам в надежде найти кого-нибудь, кто был бы в своем уме, хотя и не испытывал особой охоты разбираться в неожиданной головоломке. К тому же рядом, как назло, все равно никого и не было, поэтому он опять обратился к старику, но теперь уже из праздного любопытства:

– А как мне попасть в Терновый Сад?

– Никак, сеньор, потому что это никак невозможно. Никто и никогда больше не сможет попасть в Терновый Сад, даже мы, кто здесь родился.

Оба надолго замолчали и разглядывали друг друга со смесью непонятного интереса, но и с непонятной заносчивостью. Паркер решил, что должен подыграть старику, если хочет что-то выяснить:

– А куда все-таки подевался Терновый Сад? Что с ним случилось?

Старик отвернулся и снова с серьезным и важным видом уставился в пустоту.

– А случилось с ним то, что ему придумали новое название, сеньор. И теперь он называется Суккулент. – После короткой паузы он заговорил уже не без гордости: – Такое обещание дал перед выборами наш мэр, и он его выполнил. После чего поселок прямо сразу стал процветающим и благодатным. А Терновый Сад был совсем бедным и не знал, что такое хорошие урожаи.

Паркер поблагодарил его за разъяснения и доехал до ближайшей заправочной станции. Там он взобрался на крышу кабины, чтобы обозреть пустынный остров, куда волны занесли его после кораблекрушения. Ему было страшно даже подумать, что по той или иной причине можно застрять в таком поселке до конца своих дней. Паркер не раз бывал здесь, но никогда не задерживался, так как терпеть не мог подобные места, напоминавшие залы, которые арендуются кем угодно для разного рода мероприятий или праздников. Тут собиралась дорожная фауна: туристы, дальнобойщики, водители автобусов, пассажиры и коммивояжеры. Тут они отмечали сначала встречи, а потом расставания. Он знал, что должен поприветствовать знакомых, обсудить с ними свои проблемы, попросить помощи, а самым любопытным дать хоть какие-нибудь объяснения. Нет, выдержать столь ужасные испытания он готов не был. Едва оглядевшись по сторонам, он почувствовал глубокую тоску и возмечтал об одинокой смерти в любом из самых пустынных уголков планеты, хотя надежды на такую удачу оставалось все меньше. Несколько грузовиков стояли на огромной площадке, прямо за которой начиналась степь. Площадка имела квадратную форму и была огорожена стеной вроде тех, что когда-то давно служили защитой для караванов первых колонистов. Здесь же водители обычно ели и пили, рассевшись вокруг костра, на котором жарилось мясо. Обменивались забавными историями, играли на гитарах – и продолжалось это порой до рассвета. Паркер презирал такую манеру общения, когда люди из кожи вон лезут ради того, чтобы поддержать совершенно бессмысленные разговоры, смеются вымученным шуткам и заезженным анекдотам, словно слышат их в первый раз. При этом дорожное братство весьма ревниво следило за исполнением подобных ритуалов и требовало, чтобы каждый вновь прибывший подчинялся им под страхом быть жестоко осмеянным. И Паркеру тоже случалось присоединяться к такому веселью, а различались они лишь составом участников и местом, хотя сценарий всегда оставался одним и тем же. Поэтому Паркер бежал от них как от чумы, научившись ловко оберегать собственное отшельничество – то единственное пространство, где он ощущал себя отгороженным от шума и суеты. А еще он научился не задевать при этом чужого самолюбия, поскольку давно усвоил: когда ты постоянно находишься на трассе, жизнь подстраивает тебе неожиданные пакости, и тут уж никак невозможно сохранить полную независимость от других.

Вот и сейчас он решил покинуть стоянку поскорее, пока его не заметили, иначе будет трудно отклонить приглашение поучаствовать в вечернем пиру, а он сейчас нуждался в помощи – и в очень серьезной помощи. Тут надо добавить, что любые поломки на дороге становились поводом для немедленного проявления солидарности со стороны коллег-водителей: помощь полагалось оказывать во что бы то ни стало, хотя порой это давало повод заодно и сунуть нос в чужую жизнь, сойтись с пострадавшим поближе и задать нескромные вопросы. Паркер легко вообразил, как они станут обсуждать случившуюся у него поломку, качать с преувеличенным сочувствием головой и наперебой давать советы. Как соберутся вокруг грузовика: один притащит инструменты, другой – выпивку, кто-то захочет щегольнуть своими липовыми техническими познаниями, и все будут изображать искренний интерес и желание быть полезными. Но Паркеру был нужен опытный механик, а не дружелюбно улыбающиеся дальнобойщики, которые обрушат на него волны своей симпатии, а ему будет трудно ответить на это равноценным образом. Спускаясь с крыши кабины, Паркер через окно скользнул внутрь и медленно поехал, стараясь остаться незамеченным, хотя неполадки в моторе превратили грузовик в грохочущую жестяную коробку. Тем не менее ему удалось найти место для парковки поодаль от остальных, на поляне – вернее, на свалке среди раскуроченных автомобилей, старых шин и уже ни на что не годных деталей. Эта свалка напоминала огромный музей под открытым небом или даже поле боя. Он пересек поляну и увидел старый трейлер, на котором была прикреплена уже давно переставшая светиться вывеска: “Механик”. Паркер сначала настойчиво похлопал в ладоши, потом несколько раз постучал в дверь, но ответа не дождался. И тут из туалетной кабинки, сооруженной из фанеры, появился мужчина средних лет, давно не бритый, с таким лицом, словно он только что проснулся. Механик вытер руки тряпкой, потом застегнул замасленные брюки. Теперь оба стояли друг против друга, и между ними повисло тяжелое молчание – ни один не желал заговорить первым. И в этом ожидании чувствовался с той и другой стороны откровенный вызов. Паркер понял, что именно сейчас будут установлены принципы их дальнейших взаимоотношений: если проявит слабину он, то тип посчитает себя победителем, и тогда играть придется по его правилам. Именно так строились человеческие связи в тех краях, населенных людьми суровыми и не слишком привыкшими к вежливости и пустым церемониям. Вот и теперь водитель и механик мерили друг друга взглядами, и ни один не желал уступить. Но наконец механик не выдержал:

– Вы ко мне?

Паркер огляделся по сторонам и чуть помедлил с ответом. В небе стремительно летели тучи, а внезапно нагрянувший ветер поднял такую пыль, что вокруг за считаные секунды стемнело. Первый же порыв чуть не сбил Паркера с ног, второй погнал песок вверх по его ноге. И ему показалось, что буря явилась сюда намеренно, решив за что-то поквитаться лично с ним – во всяком случае, у механика не шелохнулся ни один волосок на голове. Паркеру захотелось куда-нибудь спрятаться. Но он спросил:

– Это автомастерская?

– Нет, это собачья парикмахерская.

Паркер понял, что проиграл первый раунд.

– Вы здесь, гляжу, все сплошь шутники…

– Не знаю, я не здешний, – сказал механик, пожав плечами и по-прежнему словно не замечая диких наскоков ветра. Потом указал куда-то вдаль: – Сам я вон оттуда, из поселка Мертвый Мул.

Паркер посмотрел в ту сторону, приставив ладонь козырьком. И увидел в открытом поле пять приземистых домиков, сооруженных из необожженного кирпича и крытых жестью. Окружал дома рахитичный забор из проволочной сетки, усеянный зацепившимися за него полиэтиленовыми пакетами и потому похожий на терновый венец.

– Вон те дома – они и есть Мертвый Мул? Что ж, значит, сегодня у меня счастливый день, – нанес ответный удар Паркер.

Механик скорчил обиженную рожу:

– Нет, вы ошибаетесь. Это Старый Мул. А Мертвый Мул, он дальше, отсюда не видать.

– Один черт! Мне в этих ваших мулах ни в жизнь не разобраться.

– А ведь дело вовсе не в том, чтобы что-то увидеть, просто надо рассуждать логически. Прикиньте сами, какой мул должен быть первым – мертвый или старый? Вот вы, человек городской, как бы тут рассудили?

Паркер посмотрел на механика так, словно тот говорил на чужом для него языке, и поэтому счел за лучшее вообще не отвечать.

– А ведь тут все яснее ясного: сначала Старый Мул, а сразу за ним – Мертвый. Или у вас в Буэнос-Айресе бывает наоборот?

Паркер воззвал к небесам, чтобы они послали ему нужное терпение, потом опять огляделся по сторонам. Потом уставился на механика, не находя что ответить, а когда наконец придумал, вышло только хуже.

– Это зависит от того, с какой стороны ехать, – выпалил он с победным видом.

– Нет, не зависит, поскольку ехать всегда можно только вот отсюда. К тому же после Мертвого Мула больше уже вообще ничего нет – ни жилья, ни дорог, ни мулов. Прямо там все и обрывается, – объяснил механик с философской обреченностью в голосе.

– Может, все и обрывается – зато начинается ничто, – раздумчиво произнес Паркер в том же тоне, словно заразившись его простой и стихийной мудростью.

Но тот решил наконец перейти от рассуждений к делу и выжидательно посмотрел на Паркера, который по-прежнему старался хоть как-то защититься от ветра.