Золото Каралона

По долине несется громкое «Эге-ге-е!» Вдоль реки бредут двое. К табору подходят Кузьмин и Зверко. Молодой парень по кличке Кузя, едва присев у костерка с подвешенным на треноге котелком, спрашивает:

– Поисковик, как дела? Небось, спал тут с утра до ночи…

Цукан молчит.

Сорокалетний хохол Зверко с перстнями наколок на левой руке, правило «меньше знаешь – крепче спишь» – усвоил хорошо.

– Чайку, Федорыч, плеснешь?

– Так нету, Василий. Брусничник с шалфеем варю. Росомаха, тварь поганая все сожрала!..

– Так у меня есть. Щас запарим.

– Сварите чай. Палатку скатаю, перекусим и пойдем, чтоб успеть засветло.

Цукан отходит к реке, присев на корточки, ожесточенно трет песком миску, ложку и продолжает думать о самородке.

– Ты, Кузя, Федорыча не задирай. Он зам у Бурханова. Мужик крутой. Он и врезать может. Не смотри, что худой, правой рукой завалит на раз и два.

Навьючили рюкзаки. Увязали ремнями проходняк, инструмент.

– Вперед, по одному… А ты, Кузя не отставай. Росомаха с дерева прыгает, когти страшенные.

– Пугаешь, да? Пацана, что ль нашел? – Кузя головой крутит, рыская глазами по долине. – Еще скажи, что эта тварь золото стережет.– Громко хохочет: – Злой дух Куранаха…Ха-ха-ха.

Алдан, поселок Кучкан, база артели «Звезда».

В конторе, сооруженной из строительных вагончиков под одной общей крышей, Цукан кидает на стол холщовый мешочек.

– По моим замерам до двадцати грамм на куб, когда попадаешь в струю. Богато! Такое и на Колыме в редкость…

Бурханов выходит из-за стола.

– Молодец, Аркаша! Русло жирное нашел, задел на следующий сезон нам обеспечен. Но о результатах никому ни слова.

На карте прибрасывает курвиметром расстояние до табора на реке Куранах. Трет руки, словно от холода.

– Отлично! Почти под боком, двенадцать кэмэ. А в управлении убеждают, что там нет перспектив…

– Я неделю мантулил вхолостую. Думал пустышка… Потом на левой стороне у прижима, поставил проходняк и сразу поперло. Так и шел вверх.

Бурханов приоткрывает дверь, кричит.

– Маня, позови Снегирева.

Входит крепыш похожий на тяжелоатлета с бобриком седых волос.

– Дмитрий, технику нужно готовить на Куранах. Начнем мыть в этом году.

– У нас нет разрешения?

– Я договорюсь с геологами. Оформим, как разведочные работы по запасам. И будем оформлять допуск на производство работ.

Разные люди заходят и выходят. Ведут разговоры. Цукан спит, откинувшись в дерматиновом кресле. Входит краснолицый одышливый мужчина. Громко здоровается. Цукан вскидывает голову. Смотрит недовольно.

– Привет, Виктор Борисыч, голосистый ты мужик. А твою фетровую шляпу и массивный живот, за версту видно.

– Ты, Цукан простак. Не понимаешь, финансист – лицо предприятия, должен солидно смотреться. А глядя на твою бандитскую рожу и грязный бушлат, чиновник не возьмет подарок, не окажет артели содействие.

– При твоей министерской зарплате, нужно еще на шею цепь золотую повесить для солидности.

– А тебе завидно. Я в Госплане работал. Но Бурханов уговорил, я согласился.

– Аркадий, что с тобой! Мы же на правлении артели обсуждали. Я едва уговорил Виктора Борисовича переехать из Москвы, а ты хамишь. Тебе, что денег мало!

Бурханов пристально смотрит, всем видом показывая недоумение. Цукан встает, торопливо выходит из конторы.

– Выйду, перекурю…

– Дурит, что-то твой заместитель.

– Пройдет. Мужик характерный. Мы с ним начинали на Колыме на горно-рудной проходке. Много лет его знаю. Спец незаменимый, у него чуйка на золото.

– Но ведь пьет.

– Было. Уходил в запой после ссоры с женой. Уезжал из артели, но я принимал. Потому что знаю, Аркадий не продаст. Видишь шрам вдоль черепа?

Бурханов приподнимает волосы на голове.

– Давнее дело. Застряли во время пурги под Омсукчаном. Снегу по пояс. Чтобы пробиться, стали продергивать ЗИС лебедкой. Почти вылезли из низины, когда трос оборвался, пробил мне черепушку. Цукан тащил на самодельной волокуше к трассе полдня. В больнице врач пульс не нашел и говорит:

– Зачем сюда притащил. Тащи в морг. Я не волшебник, трупы оживлять не умею.

Цукан насел на доктора. Кричит:

– Меня чуть не похоронили после взрыва в шахте, а я выжил.

Короче, расшумелся, задергал всех. Вкололи мне две ампулы адреналина. Сделали открытый массаж сердца. Подключили аппарат искусственного кровообращения…

«Я не волшебник – трупы оживлять не умею», – ту фразу наши орелики по сей день вспоминают. Смеются.

– Вы что с ним в одном лагере сидели?

– Было дело, на Хатаннахе. Позже в пятьдесят шестом меня реабилитировали, а его нет. Хотя Аркадий ходил юнгой на грузовом судне. Они обеспечивали доставку десанта на Курилы в августе сорок пятого, ему вручили медаль за победу над Японией. Но удостоверение не сохранилось… Поэтому я ветеран ВОВ, а он шпана безродная.

– Я думал, ему и полтинника нет!

– Живчик. В позапрошлом году уехал из артели с большими деньгами. Навсегда. Через полгода вернулся с таким видом, словно совершил побег из тюрьмы.

– Алексей, я через знакомого в Москве пробил лимиты на бульдозер и экскаватор. Но старателям не положено по закону выделять новую технику. Надо договариваться с ГОКом. Они получат через министерство, а мы у них возьмем как бы в аренду.

– Я договорюсь. Струмилин – мужик понятливый. Оформляй договора, Борисыч. И на Цукана зла не держи. Это бзык. От жены и сына писем давно нет. Переживает…

Входят члены Совета артели «Звезда». Обсуждают, кто будет заниматься подготовкой полигонов, ремонтировать технику и перебрасывать ее на новый участок.

– Добыча золота упала на треть… – говорит Бурханов, оглядывая каждого. Цукан вновь, настаивает на поиске месторождения на Зимнояхе.

– Да его ни на одной карте нет… Снегирев вскакивает со стула

– Нет на карте, значит, нужно порыться в архивах!

– Какие архивы? Забудь про это видение и гору Шайтан. Бабу тебе, Аркаша нужно сисястую, чтоб дурью не маяться.

– Ты, Димка молод, чтоб меня высмеивать. Читай больше. Вон в журнале «Наука и жизнь» статья есть, что многие видения подтверждаются по жизни.

Бурханов гасит конфликт между своими заместителями, обещает покопаться в документах управления геологоразведки…

– А пока нужно доделать ремонт в больнице.

Цукан возмущается.

– Сколько можно! Дорогу к прииску бесплатно, ремонт даром. Оседлали артель…

– Ладно, мужики, не обеднеем. Зато вонизма и упреков будет меньше. Зарплата наша не дает им покоя.

Утром в кармане бушлата Цукан обнаруживает куранахский самородок. Его можно продать за большие деньги, построить в Уфе дом, обустроиться и таким образом загладить вину перед женой, сыном… Цукан нянчит в руке самородок, на лице гримаса. Он натягивает бушлат, застегивается, идет к выходу и вдруг останавливается в дверях. Снова усаживается на кровать. Его одолевают сомнения… На столе неотправленное письмо Анне Малявиной со словами: «Что случилось! Полгода нет от вас писем?..» Он запирает входную дверь. Прячет самородок. Смотрит на себя в зеркало и укоризненно выговаривает: «Эх, Цукан, Цукан!»

Поезд Владивосток-Москва.

В купе Аркадий Цукан мужчина горбоносый, лицо обветренное, смуглое, кисти рук крупные рабочие, листает альбом для рисования. Смотрит эскизы: двухэтажный коттедж, деревенский рубленый дом с широким крыльцом и навесом, немецкий фахверк с черепичной крышей. Попутчик, молодой парень, заглядывает в альбом. Спрашивает:

– А вы что – архитектор?

– Нет, я дом буду строить.

– Так это же дорого, хлопотно… Проект нужен.

– Я за последние годы все продумал. Жена рассказывала, у ее деда в поместье под Уфой дом стоял большой с мансардой, окна огромные с лестницы мыли, а по всем комнатам водяное отопление. И веранда просторная с оранжереей. Вот я такой же хочу. И еще чтобы мастерская…

– Я жил в деревне, скучно там… Вот еду в Челябинск на завод.

– А я в Уфу. Люблю этот город. Вещи сдам в багаж и на Гоголя, там чайхана, там настоящий лагман, учпочмак… Эх, прямо пальчики оближешь.

Он откидывается на перегородку, представляет свой приезд в Уфу.

Нижегородка. Пригород Уфы: одна улица вдоль, две поперек. Внизу лента реки. Грунтовка. Деревянные заборы. Палисадники с черемухой, разноцветная мальва, вымахавшая к осени под два метра.

Малявины запоздало обедают. Анна поднялась из-за стола, поздоровалась и ни намека на улыбку. Цукан свалил сверток с подарками на пол у стены, разулся. Анна упрямо молчит.

– Семь суток добирался. Торопился. На вокзале таксиста едва уговорил, везти в Нижегородку… В этот раз большие деньги заработал в артели. Не веришь, Аня? – Бросает на стол деньги. – Бери. У меня еще есть.

Анна садится и, как бы, не замечая денег, сдвигает кастрюлю с картошкой, миску с поджаркой.

– С какого числа, Ванюша на работу?…

– Двадцатого выезжаем, суточные выдали, на проезд!

Аркадий кидает на лавку под вешалкой, новенькую фетровую шляпу, идет к столу с бутылкой шампанского.

– Ты же любишь шампанское, Аннушка. Я помню…

Разливает шампанское в чайные чашки. Пить ему приходится одному раз и другой.

– Это, Ванюха тебе. Японскую куртка выменял на песцовые шкурки. Примерь.

– Мне завтра в командировку в Чишмы…

В комнате тоскливая поздняя осень. По телевизору фигурное катание.

– Давай, Ваня, выйдем покурить? – предлагает Аркадий с заискивающей интонацией.

– Не пойду!

– Но куртку-то хоть примерь…

– Нет, не буду.

Отводит глаза от яркой куртки-трехцветки, брошенной на спинку стула. Бурчит дерзко:

– Шел бы ты!..

– Как смеешь мне, отцу?!

– Где ты был раньше! Где! Теперь я сам зарабатываю…

Аркадий голову вскинул, повернулся к Анне, а она молчит. Встал напротив сына, который, на полголовы выше. Худой, шея цыплячья, но смотрит с наглым вызовом.

– Зря ты так! – говорит Аркадий от двери негромко, но внятно. – Пожалеешь вскоре.

Слепо тыкается в калитку, толкает в обратную сторону. Когда распахнул, то заспешил от дома не улицей, а глухим переулком.

Два года назад Анна сказала: «Всё, Аркаша, последних разов не будет!» А он не поверил ей, решил – перемелется, деньги на стол и всё образуется. Бросил ненавистную работу на фабрике и вместе со старателем из Рязани, снова уехал в Якутию, оправдывая себя тем, что деньги почти на исходе… Думал на сезон, а вышло два и, снова кругом виноват. В тот давний приезд Аркадий ощущал себя королем в уфимской Нижегородке, куда прикатил от вокзала на такси.

Он сразу уцепил глазами домик в два окна с оторванной ставней, скособоченные ворота, даже выпавшие кирпичи у трубы на верхней разделке углядел. Эх, тудыт-растудыт! ободрил себя возгласом с матерком.

Стучит в дверь, она отворяется изнутри. Аркадий входит в дом – свой не свой, но и не чужой, как ему представляется.

Так вот, значит, прибыл… Здравствуй, сын!

Опасался, еще как опасался… Но аж зазвенело в ушах.

Отец! Ты надолго?..

Погоди, хоть разденусь… Я теперь насовсем. Хватит. Мы теперь заживем

во-о! Аркадий выбрасывает вверх большой палец

А мы тебя так ждали в прошлом году! Потом мать говорит: Все! На крыльцо не пущу… Но ты не бойся, это она сгоряча.

С деньгами вышла промашка, не удалось в прошлом году приехать. Ты, Ваня, чайку поставь. С дороги ведь я…

Оглядывается.

– Сезон этот провальный, но тысчонка-другая имеются.

Телик нужно купить! Еще бы кровать новую. А лучше диван.

Купим, Ваня! Купим. Мы теперь заживем.

Это заварка, что ли? удивляется Аркадий. Смотри. Полпачки высыпаем. Кипяточку. Кусочек сахару и на плиту подпарить, но не дать кипнуть. Ты же колымчанин! Колбаски, сыру к чаю давай… Нет, говоришь? Придется тушенку открыть. Якутская. Высший класс. Доставай луковицу, устроим быструю жареху. А уж балыки, икорку на вечер оставим, как Анна придет.

Ваня крутится волчком, старается угодить большерукому лысеющему мужику, которого отвык называть отцом.

– Что это у тебя с рукой?

– Обморозил зимой по пьяни. Перчатку потерял.

– Эх, ядрена вошь! Лук у вас, прямо глаза выест. На-ка, Ванюша, дорежь, я покурить выйду.

Аркадий Цукан снегом обтирает лицо. Закуривает, не может успокоиться: обрубок мизинца на маленькой ладошке, как гвоздь, сидит в нем.

– Эх, дал промашку.

Анна Малявина сидит за столом усталая, не желает спорить, ругаться и гнать его из дому, как грозилась. А он смотрит на нее удивленно: уезжала бойкая миловидная женщина лет на сорок пять, а теперь постаревшая грузная баба. Северных денег, что дал Цукан, хватило на покупку маленького дома с печным отоплением в пригороде Уфы. Устроилась работать станочницей на заводе деталей и нормалей. Анна ловит его взгляд, раскрывает ладони.

– Не отмываются. Графитовая смазка.

Убирает со стола руки.

– Я деньги вон положил… Ванька, говорит, телевизор нужно купить.

– Хорошо бы. Люблю смотреть фигурное катание. – На ее лице впервые обозначается улыбка. – Плечо, рука болит – сил никаких нет. Пропарить бы…

– Ну и сделаем баню. Я прямо завтра начну.

– Да кто же зимой?

– Какая это зима! Вот в Якутии как жахнет под пятьдесят!.. Ты ведь знаешь по северам.

– Ох, лучше б не поминал! Если ты, еще хоть раз!..

– Аннушка, милая, ты что? Я ведь понимаю, как вам тут без меня. Бурханов председатель наш говорит: положи, Аркаша, деньги на аккредитив, целее будут. Но надо в другой конец поселка топать. Заторопился, машина попутная подвернулась на Тынду. Уехал чин чинарем, семь тысяч при мне было.

– Семь тысяч рублей? – перебил, не удержался Ваня.

– Так не копеек же. За полный сезон выдали! Из Якутска улетел я удачно на Красноярск, а дальше стопор. Нелетная погода, туман. Меня зудит, терпения нет. Решил ехать поездом… Подхожу на вокзале к кассе, а там этакая фифа сидит, губки крашены скривила:

– Только эсве, в спальном вагоне.

И форточку свою закрыла, морда моя небритая не понравилась. Стучу снова в окошко.

– Мне целиком купе, – говорю ей.

А она: что, мол, за глупые шутки? Тут меня бес под ребро и толкнул. Достал я из потайного кармана пачку четвертаков и говорю ей этак небрежно:

Я не только купе, весь вагон могу закупить.

Сунул билет в карман, решил малость расслабиться. Купил в буфете коньяк, курицу, за столик пристроился. Бутылку допить не успел, подходят двое в милицейской форме с оловянными глазами. Распитие в общественном месте! Пройдемте. Я деньги сую. А они свое: нет, пройдемте! А глазенки у одного, вижу, кошачьим хвостом прыгают.

– Удостоверение ваше позвольте взглянуть? – прошу деликатно и вежливо.

А он меня коленом в пах. Круги перед глазами, дыхание перехватило.

– Хочешь пятнадцать суток схлопотать!

На улице темнота, а эти двое толкают, ведут непонятно куда. Вдруг машина высветила обыкновенного ухаря, который машет рукой – сюда, мол, сюда. Одного я оттолкнул, другого с ног сбил, побежал.

– Ты же отец такой здоровый?

– Против лому нет приему. Железякой сзади по голове достали. Всего выпотрошили. Даже унты сняли. Только чемодан мой обтрепанный с инструментом остался.

– Снова поедешь в артель?

– Нет. Теперь аллес капут. Новая жизнь… Почем нынче доска, Аня, ты не знаешь? Сделаю баньку, а там и пристройку к дому.

Аркадию не спится, он лежит на поскрипывающей раскладушке, выходит на кухню, отодвигает печную заслонку, курит. Подсаживается на кровать, отгороженную гардиной, получает тычёк в бок.

– Ишь выискался… Ложись, где постелено.

Бурчит в ответ обиженно: «Тоже мне принцесса».

Нижегородка. Цукан в охотку делает работу по дому подбить-поправить крыльцо, доску заменить. Обкапывает столбик у ворот, вгоняет туда кусок рельса, берет на проволочную скрутку. Мужики-железнодорожники подвезли красного кирпича. Цукан отдает им деньги и бутылку водки. Подзывает Ваню.

– Вот тебе три рубля. Хошь сам, хошь с приятелем, но чтоб кирпич сложил в штабель.

Зашла соседка. Знакомится. Внимательно смотрит и тут же, усмешки своей не скрывая:

– Из иностранцев, что ль?

Анна, слегка смутившись, укоряет:

– Что ты выдумываешь, Нина?

– Так ведь чудно. Ар-кадей и ко всему еще Цукан. Фамилия вроде немецкой, а сам на араба похож.

Соседка смеется и в смехе ее проглядывает что-то призывное, как у молодой кобылицы и одновременно бабское завистливое, что вот ведь сама замухрышка, а такого ладного мужика отхватила. Анна это улавливает и с несвойственной для нее грубоватостью выпроваживает соседку подобру-поздорову, укоряет едва слышно: «Приперлась. Шалава нижегородская…»

– Пап, а чего пацаны говорят, что твоя фамилия не Цукан, а Цукерман?

– Тупые они, как валенки. Книг не читают, только бы на гитарах бренчать. А фамилия наша русская. Предки староверы были, цокальщиками их дразнили… Ты мне с баней-то поможешь?

– Да мне к занятиям надо готовиться…

Анна смотрит с укоризной на Цукана.

– Он и так троечник. Без стипендии остался, а так и вовсе…

– На танцплощадке вечера проводить время есть! Портвешок, девочки…

– С чего ты взял?

– Анна, я не слепой. Сам видел в парке с патлатыми охламонами – пьют из горла. Червонец у меня попросил на брюки. А брюк так и нет…

– Да я это, самое…Я учебники купил.

Анна отводит глаза в сторону, ей понятно, что сын врет, как врал ей не раз.

– Ладно. Давай так. В субботу-воскресенье работаем – три рубля денщина. Согласен?

Ваня смотрит недоверчиво, складывает в уме трешницы.

– Я могу и после занятий. Мне гитару надо купить. Как у Гайсина…

В субботу с утра Ваня месит раствор, таскает кирпичи, Цукан сноровисто гонит кладку. Во время перекура Ваня разглядывает отцов инструмент: гибкий удобный мастерок из нержавейки, зубастую с широким полотном ножовку, ей Цукан легко перепиливает подтоварник, сооружая подмости. Молотки с ухватистыми буковыми ручками. В футляре лежит стеклорез с алмазом…

– Небось, дорого стоит?

– Да уж не дешево, – поясняет Аркадий. Стеклорез с футляром прячет в нагрудный карман. – Это я в Мирном на обогатительной фабрике разжился.

Говорит так, будто речь идет о покупке селедки. Тут же прикрикивает:

– Давай, не сачкуй, веселее перемешивай раствор!

Ваня и без того мокрый от пота. Только присел.

– Команды перекуривать не было.

Собирает битый кирпич, обрезки досок, сгребает мусор, Цукан возится с обрешеткой на крыше. Иван тяготится этой уборкой, но возразить отцу боится. Скидав все, садится передохнуть. Когда отец окликает, вскидывается, хватает снова совковую лопату.

– Всё, сын! Пошабашили. Вот твои честно заработанные деньги. На гитару-то хватит? Или добавить?.. Ниче, мы еще с тобой поработаем. Вот и будет мое воспитание.

Когда он так говорит, посматривая на сына, то глаза его светлеют, а вместе с ними лик его жесткий, горбоносый заметно смягчается. Цукан огребает сына правой рукой, встряхивает от полноты чувств. Он не замечает, что сын кривится, пытается отстраниться и не слушает рассказ о старательской артели, золотоносных песках, Якутии. Он торопится к нижегородским приятелям, идет по дороге и бормочет песню группы Битлз”, перевирая английские слова и мотив. Нижегородские парни встречают его появление радостными воплями.

– Ванька, ништяк! Зашибись, седня заполотновских мочить будем…

Аркадий Цукан в кабинете директора кондитерской фабрики Таранова. Инженер – молодой парень, кладет на стол подписанные наряды.

– Я всё проверил. Замечаний нет.

Не может сдержаться, говорит восхищенно.

– Впервые такое вижу. Кладка супер! Разуклонка на полах в идеале…

– Хорошо, Володя. Иди, занимайся…

Таранов достает из шкафчика коньяк, стаканы, подсаживается ближе к Цукану. Наливает в фужеры.

– Будем здоровы!.. Колбаску бери. Может, всё же останешься?

– Нет, не могу, Петрович. Весна, сезон начинается. Артель большая, молодежи много. Душа болит, как они там без меня…Председатель звонил, просит со шлангами высокого давления помочь на уфимском заводе.

Таранов поднимает фужер с коньяком.

– Жаль. Но просьбу мою не забудь… Хотел я зубной протез обновить, а протезист, моей жены брат родной – говорит, что золото из фондов выделять перестали. Думал кольца купить обручальные в переплавку, так только по свидетельству из ЗАГСа. Абсурд. Выручи. Сам хорошо заработаешь, по семьдесят рэ за грамм возьму хоть полкило…

– Заманчиво конечно. Эх, бяда! Домик у жены, как сараюшка… Подумаю. Обещать не буду.

Таранов провожает к выходу. Подзывает водителя.

– Доставь товарища в лучшем виде… Сверточек возьми для жены, сыну.

Обнимает, словно близкого друга.

Уфа, холл гостиницы «Башкирия».

Директор кондитерской фабрики Таранов оглядывается. Затем по широкой лестнице, застеленной ковровой дорожкой, поднимается на третий этаж. Входит в номер. Едва отдышавшись:

– Здорово, Аркадий! Привез…

Цукан вскидывает вверх кулак, прижимает палец к губам. Таранов сконфузился, умолкает.

– Пойдем ужинать. Тут рядом через дорогу лагман готовят с бараниной, высший класс.

Молчком выходят на улицу Ленина. Так же, молча, усаживаются в кафе у дальней стены, внимательно рассматривают друг друга.

– Все толстеешь, Виталий?

– Работа такая на фабрике. Гости разные, то в погонах, то на черных Волгах, всех надо уважить. Ну, рассказывай, не томи.

– С металлом-то порядок, как договаривались. А вот с Анной у меня полный капут…

– Эх, дура-баба! А с виду ладненькая… И сколько же у тебя на продажу?

– Триста двадцать грамм! Не надорветесь?..

Принесли лагман, хлеб, водку.

– Давай определимся по цене. Больше пятидесяти рублей за грамм не получится.

– Нет. Мы договаривались по семьдесят

– Вы сдаете государству – по девяносто копеек, я же знаю.

Цукан не спорит. Работает ложкой. Молчит, нахмурился. Таранов хватает за ладонь.

– Мы же друзья, Аркадий, всегда можем договориться. Обсудим. Дай что-то показать протезисту.

Цукан достает жестянку с леденцами, выуживает приплюснутую горошину самородка. Подает.

– Только не тренди лишнего, Виталий. Остерегись. Мне-то не привыкать на Севере. А ты год в лагере не протянешь.

Лицо у Таранова кривится, как от клюквы, он мотает головой:

– Да не мальчик, всё понимаю. Деньги соберем. Всё решим в ближайшее воскресенье.

– Отлично. Тогда приготовьте сберкнижки равными долями «на предъявителя».

Таранов вылепляет на лице крайнюю степень удивления.

– Аркадий, ты мне не доверяешь!

– Виталий, не суетись. Так проще. Пересчитывать, потом таскать их по городу…

– Но золото нужно проверить.

– Твой знакомый, я уверен, знает – азотная кислота или пробирный камень. Пару минут и нет вопросов. Приезжайте на такси. Встретимся в холле гостиницы в двенадцать.

Цукан едет на трамвае к вокзалу. Выходит на площади перед вокзалом, резко останавливается, пропускает вперед мамашу с ребенком. Молодой парень налетает сзади. Цукан поворачивает голову, встречает пристальный взгляд в упор, следом улыбка торопливая: «Извините, извините…» Цукан оглядывает начищенные до блеска, как у военных ботинки, отутюженные брюки, серое полупальто. Приостанавливает шаг. Перед багажным отделением сворачивает к пригородным кассам, пытаясь разглядеть «начищенные ботинки». Покупает билет до Дёмы.

Сходит с электрички на первой же остановке. Стоит на платформе Правая Белая, оглядывая молодых парней, что сошли с электрички, мужчину в лыжной вязаной шапочке… Пытается поймать такси, но все проезжают мимо. Останавливается частник на «Москвиче».

– Давай на вокзал. – Смотрит на часы – 11.40. – Нет. Друг, сворачивай на улицу Ленина, к гостинице «Башкирия».

Радиоприемник над администратором пропикал сигналы точного времени. В дверях Таранов с приземистым мужчиной лет шестидесяти. На мужчине пальто с цигейковым воротником, из-под шляпы выбиваются седоватые кудри, в тон воротника, что у Цукана вызывает улыбку.

– Это Арон Семенович, родственник моей Симы. Мы все приготовили, как ты просил.

Покупатель с улыбкой, цепко оглядывает Цукана от шляпы до импортных ботинок на толстой каучуковой подошве.

– Я оценил ваш умный подход со сберкнижками… Всё при мне.

– Вопросы по металлу есть?

– Нет. Высокотемпературный расплав показал, что процент содержания золота девяносто два и шесть десятых.

– Тогда порядок. Рад знакомству, – говорит Цукан, пытаясь вылепить на лице ответную улыбку.

– Виталий, ты забыл у меня в номере.

Вытаскивает из кармана очечник, протягивает. Боковым зрением видит молодого человека в начищенных ботинках. Успевает шепнуть: «Виталий, атас!..» Следом левое запястье обхватывает чужая ладонь.

– Спокойно, Аркадий Федорович! Спокойно…

Его подхватывают с двух сторон, ведут к выходу из гостиницы. Следом ведут Арона Семеновича с лицом, как у линялой белой рубашки, потом Таранова. Сажают в разные машины.

В изоляторе временного содержания тщательный обыск одежды, осматривают рот, вставляют аноскоп в задний проход. Затем Цукану выдают подушку, матрас, отводят в камеру.

– Дайте наволочку и полотенце, – требует Цукан.

– Подследственным не положено, – отвечает надзиратель. – Вот осудят лет на двадцать, тогда получишь. И магазин разрешат, начнешь шиколад лопать.

Смех надзирателя напоминает лай собаки.

Одиночка без окна, тусклая лампа «в наморднике» под потолком, металлическая шконка, умывальник в углу у двери. Подобие унитаза без смывного бачка. Смыв вручную с помощью алюминиевой миски. Цукан осматривается и на выдохе:

– Таранов, сучара, продал!

Следственная группа из трех человек обыскивает гостиничный номер Цукана. Вспарывают чемодан, кожаную сумку, смотрят в ванной комнате, в смывном бачке унитаза. Простукивают полы, мебель. Пусто. Капитан Ахметшахов дает указания.

– Подоконник осмотрите…

Он старается не показать беспокойство.

– Васин, надо найти. Об операции уже доложили наверх.

Сотрудник разводит руки в стороны.

– Похоже, Тимур Фаридович мы «облажались», как любит повторять наш начальник.

Ахметшахов меряет шагами комнату из конца в конец, все еще не веря, что золота нет, а должно быть.

ИВС, административный корпус, узкая камера с канцелярским столом и табуреткой, привинченной к полу. Сотрудник КГБ Васин и Цукан смотрят друг другу в глаза.

– Мы все равно найдем золото…

– О чем вы? Не понимаю.

– Таранов дал признательные показания.

– У вас под палками немой заговорит…

– Глупости, городишь. Не тридцать седьмой. Факты налицо. Сберкнижки. Если минимально по рыночной цене, это пятнадцать тысяч рублей.

– Там что – есть моя фамилия?.. Нет. Ни денег, ни золота в глаза не видел. Дайте лист чистой бумаги, напишу заявление прокурору.

– Кончай цирк. У тебя расстрельная статья. Но если сознаешься, честное слово, переквалифицируем на статью 167 УК, нарушение правил разработки недр и сдачи драгметаллов государству. А это лет пять, не больше… Затем выйдешь по двум третям. Мы поможем.

– Это ошибка! Я настаиваю на незаконном задержании.

Васин хватает Цукана за грудки, встряхивает с исказившимся от злости лицом. Цукан вопит так истошно, словно всадили в грудь нож. Васин отскакивает.

– Ты это… ты свои лагерные штучки брось!

– А ты, начальник не борзей. Я тебе не пацан. Почему меня на прогулки не выводят? Это нарушение режима.

– Ладно, я переговорю с начальником изолятора. Но ты подумай. Хорошо подумай. Мы церемониться не будем.

Начальника оперативно-розыскного отдела уфимского управления КГБ, капитан Ахметшахов просматривает документы, собранные на Аркадия Федоровича Цукана. Рядом на стуле старший лейтенант Васин старательно морщит лоб, выписывая рапорт на имя начальника.

– Цукан с виду прост, но продумАн!… Анну Малявину трудно заподозрить. Я с ней беседовал.

Ахметшахов убирает документы в сейф. И тут же резко, напористо выговаривает Васину.

– На обыск в доме поедете с металлодетектором. Вот пособие для следственных работников: «Проведение обыска по делам о хищениях, скупке и перепродажи промышленного золота». Тебе знакомо?

– Нет. Впервые слышу.

– Вот и плохо, ознакомься. Читаю рапорт наружки: поездка Цукана на вокзал, потом пригородный поезд, остановка Правая Белая и снова гостиница… И не пойму, какой-то замкнутый круг. Зачем перед сделкой ехать на электричке?

– Может быть, он заметил наружку?

– Разумно. И тогда ушел к электричке. Но зачем на вокзал. Или у него там подельник. Приятель?

Звонит телефон.

– Да, понял, товарищ полковник. Через пять минут буду… Всё, Васин, работайте.

– Вазелин, не забудь… – Васин ухмыляется, делает непристойный жест.

Начальник управления КГБ кивком показывает на стул. Жестко стиснутые губы и барабанная дробь на столешнице, выдают крайнюю степень недовольства.

– Когда будет результат по незаконному обороту драгметалла?

– Директор кондитерки дал признательные показания. Но главный фигурант дела Цукан упрямо молчит. Тертый калач. Отсидел в лагерных зонах на Колыме.

– По какой статье проходил?

– Юнга на флоте, при заходе в порт Сан-Франциско вошел в контакт с иностранцем. При обыске обнаружили американские открытки, валюту.

– Сколько валюты обнаружили?

– Десять долларов… Осудили по тридцать второй статье УКа – восхваление американской техники.

– Какие дальнейшие действия?

– После обысков, допросов подозреваемых, и анализа данных служб оперативного наблюдения, наметилась версия: золото спрятано в багажном отделении или в автоматических камерах хранения… Разрешите, применить специальные методы дознания?

Полковник разглядывает Ахметшахова. Встает из-за стола.

– Риск существенный. В курсе, что случаются летальные исходы, что подозреваемые иногда несут чепуху?

– Знаю. Но пятьдесят на пятьдесят… Тут риск оправданный.

– Пробуйте. Только один сеанс, и всё под контролем врача. Из Якутска пришло сообщение, что артель «Звезда», где работал Цукан в разработке. Есть подозрение, что идет поиск канала сбыта драгметаллов. Надеюсь, Тимур Фаридович ты понимаешь глубину заплыва?

– Задача ясна, товарищ полковник.

Голос бодрый, костюм отглажен, ботинки начищены, любо дорого смотреть на такого сотрудника и думать о том, что за раскрытие преступления медаль не дадут, но похвалу выразят.

Тюремный санитарный блок.

Цукан сидит голый по пояс, на левом плече наколка: якорь и гюйсы школы юнг во Владивостоке. Рядом человек в белом халате.

– Вши не беспокоят? Покажи пах… У тебя прыщи на спине. Смажу йодом.

– Доктор, почему мне не выдают полотенце и наволочку?

– Хорошо. Я договорюсь. Пока сделаем укольчик…

Надзиратель прижимает Цукана к кушетке. Врач вводит в вену дозу барбамила. Входит Ахметшахов.

– Где спрятал золото?

– Сволочи! Не мучайте, я не виноват. Не виноват!.. Из-за острова на стрежень, на простор волны морской, выплывают расписные Стеньки Разина челны…

Цукан продолжает петь. Ахметшахов смотрит на доктора. Доктор пожимает плечами.

– Реакция непредсказуема…

– Зачем ездил на вокзал?

– Выпустите меня, выпустите!

– Где спрятал вещи, Цукан?..

– И за борт ее бросает…

– Где лежит золото?

– Обидела ты меня Анна, ох как обидела!

– Где золото? Номер ячейки!

– Ящик сто сорок девять… Я же люблю тебя, а ты!

Цукан плачет навзрыд. Изо рта слюни, пена. Тюремный врач вкалывает успокоительное. Дознание прекращают.

Оперативная группа выезжает на железнодорожный вокзал.

Цукан пошатываясь, ходит по камере-одиночке. Трет голову, морщится от головной боли. Ложится на матрас, вскакивает. Снова ложится. Перед глазами лицо сына и крик:

– А где ты был раньше! Раньше, раньше…

Цукана переводят в общую камеру. Камера небольшая – четыре шконки. Цукан бросает матрас на свободную – верхнюю. Оглядывает подследственных. Знакомится неторопливо с татарином Айдаром, недомерком лет сорока. Сергей молодой, разбитной парень, предлагает белый хлеб, сало.

– Спасибо. Изжога замучила. Пока потерплю…

– А по какой статье чалишься, брат?

– Я тут случайный пассажир. Обвинения нет. Мутят следаки что-то. Вешают на меня драгметаллы…

– Может помочь чем-то?

Цукан отнекивается, запрыгивает на шконку, всем видом показывая, что не до разговоров. Лежит, смотрит в потолок. Тычок в бок.

– Слышь, мужик! Тема одна есть. Можно водяры через надзирателя купить.

– Парнишка, схлынь. Я зону топтал, когда ты под стол ходил. Не суетись, отдыхай…

Шепчет давнюю присказку: «Жить стало веселей, шея стала тоньше, но зато длинней». Снова перед ним лицо сына, сведенные к переносице брови. «Я, Ванюшка, не по своей воле срок отбывал. Да и потом всякое было. Ты вспомни, как мы на Колыме жили………………………………….».

Колыма, рудник Колово.

Большой северный барак, с высокой засыпной завалинкой, построенный в начале пятидесятых добротно и основательно, разделен перегородками на шестнадцать комнат. Договорников в бараке три человека – Анна, «Малявка» за малый рост, сварщик Зюзя – Игорь Зузяев, послевоенный недокормыш с куском булки в кармане. Учительница начальных классов Альбина, приехавшая на поиски мужа. Остальные спецпереселенцы, либо лагерники, вышедшие на свободу в пятидесятых. «Каждой твари по паре», все мечтают поднакопить денег и расстаться с « чудной планетой».

– Отец, расскажи, как ты плавал на судне?

– Плавает говно… А я ходил на торговых судах. Чуть старше тебя был, когда меня морячки подобрали во Владивостоке. Подкормили на «Либерти», а потом капитан приказал отвести в школу юнг. Во-о такой мужик был! – Вскидывает вверх большой палец. – В сорок пятом на судно «Двина» взял палубным. Мы на Аляске грузы забирали, в Америке. В сорок восьмом кто-то телегу накатал, меня в Находке в порту повязали. Капитан ходатайство написал. Заступался…

Стук в дверь.

– Открыто.

На пороге замер Асхаб – звероватый крепыш с густой черной бородой.

– Алкаша, дай три рубль до получка.

Анна Малявина берет с этажерки кошелек, вытаскивает деньги, подает.

Асхаб с презрительной миной на лице, не глядя ей в глаза, выхватывает трешницу, молча выходит.

– Странный Ингуш. Говорят, он сидел за бандитизм…

– Сидел. Как многие из нас… За брата убитого отомстил, когда они жили в Казахстане на поселении. А уж Райка-то к нему сюда на Золотую Теньку приехала добровольно. Он бы давно уехал с Колымы, но на нем кровь.

Ваня дружит с сыном Асхаба Кахиром. Ингуши живут в дальней угловой комнате. На полу у них войлочная кошма, цветные половички и накидки на самодельных табуретках.

– Да ты не бойся, – говорит Кахир. – Он не дерется. Но Ваня, увидев Асхаба, торопливо выскакивает из комнаты. Ему помнится отцово – «на нем кровь».

Забежал за приятелем. Мать Кахира плачет, уронив лицо в ладони. Тут же утерлась, говорит с виноватой улыбкой:

– Кахирчика нет, отправила в магазин. Возьми вот, еще теплая, – сует в руки кусок лепешки.

Кахир стоит в очереди за хлебом. Пожилая женщина в душегрейке и клетчатом платке говорит:

– Чернушки мы наелись. Ты нам, Томка больше пшеничного заказывай.

– Да кажный раз заказываю. Не везут черти полосатые, – отбивается, как может продавщица. – Икорки возьмите, бабы. Выручайте.

В одном углу стоит бочка с тихоокеанской селедкой – ее берут охотно. В другом углу фанерная бочка с красной икрой, ее накладывают деревянной лопаточкой в банки.

– Мне две буханки.

– А деньги?

– Потерял.

– Ладно, потом занесешь.

Они идут к дому, отламывают запашистую корочку у буханки.

В центре барака тамбур и большая кухня с дровяной печкой здесь сидит на табуретке мужик, неторопливо точит топор.

– Что топор острый, дядя Кудым?

– Для кого Кудым, а для тебя, сопля зеленая, дядя Савелий. – Протягивает вперед топор. – На-ка, глянь.

Топор сверкает под лампой. Во взгляде и лице Кудыма клубится мрак. На общую кухню заходит женщина в халате лет сорока.

– Савелий, ты чего застрял? Суп остывает…

– Ладно, иду. Мне сегодня на ночное дежурство.

Полночь. Полутемный барак. Кудым, выходит из чулана, где сидел на старых телогрейках. Проходит к своей комнате и осторожно лезвием ножа приподнимает дверной крючок. Распахивает дверь. Бьет топором по спине Асхаба. Стаскивает с кровати, бьет в грудь. Замахивается на жену. Жена швыряет под топор подушку, белой куницей проскальзывает в дверь. Босая в ночнушке бежит через поселок в лесистый распадок.

Утром Кудыма двое ведут к милицейской машине. Он не сопротивляется. А у машины приостанавливается, смело оглядывает соседей, ищет глазами жену…

– Пусть помнит. Я вернусь.

Ингушка Рая отправила Кахира по бараку исполнять «суру». Он заходит к однокласснице Томке, сует ей в руки кулек с конфетами и печеньем. Выходит. Дверь плохо прикрыта, доносится громкий голос Томкиной матери:

– Добегался ингуш паскудник! Так и надо… И ты, Вовка, смотри у меня, добегаешься.

Кахир караулит на крыльце соседку, опрокидывает ей под ноги ведро с помоями.

– Гаденыш! – Томкина мать ловко хватает его за плечо, звонкая затрещина сбивает Кахира с крыльца:

– Нарошно облил, стервец. Да?

Кахир отбегает к дороге. Губы стиснуты, черные широкие брови калачиком, чтобы пересилить подступившие слезы, кидает пустое ведро и гонит его пинками к помойке.

Зима, рудник Колово.

Собрание рудничного коллектива в клубе. На заднике сцены большой портрет Вождя. Под портретом президиум. Докладчик обильный телом и лицом пожилой мужчина, красномордый, бровастый, – директор рудника стоит у трибуны. Оглядывает зал.

Член президиума отлепляет задницу от стула.

– Будут вопросы к докладчику?

Из первых рядов поднимается Цукан, встает в пол-оборота к залу.

– Товарищ Потапов, скажите. Почему у проходчиков зарплату срезали на треть?

– Расценки были завышены. ПТО провел хронометраж рабочего времени, мы упорядочили цены за куб.

– Получается, чем больше работаем, тем меньше получаем! Вы бы, директор, разок в шахту спустились, чтоб понять.

Из зала выкрики.

– Да он в ствол не пролезет… Разъелся, под ним клеть рухнет.

– Хамить, товарищи, не надо. Что вы там прячетесь за спины…

Выходит молодой парень, встает рядом с Цуканом.

– Я не прячусь, я тоже против уравниловки!

– Полюбуйтесь…

Директор обращается к президиуму.

– Развели демагогию. Я не позволю вам мутить народ. Давно лагерной баланды не хлебали, да?! Не нравиться – держать не будем.

Усаживается в президиум.

– Товарищи, еще есть вопросы?

Цукан после собрания ведет сына по поселку к магазину. Покупает водку, папиросы. Бутылку лимонада отдает сыну.

На деревянных ящики из под вина, импровизированный стол. За столом трое мужчин, всем за сорок. Выпивают.

– Как дела, Динамит?

– Дела у прокурора. У нас зарплату срезали. Только надбавки спасают…

– Возьми, Динамит в бригаду. Я помощником взрывника в штреке пластался.

– Аркаша, я рад бы. Но нас трое на весь рудник осталось и то сидим без работы…

– А ты, Зюзя, что скажешь?

– Полная задница! Жену сократили из электроцеха. Меня переводят на Транспортный. Чтоб им!

– А денег-то хоть займешь?

– Что за базар, Аркаша! С собой три рубля… Пойдем, мою Ленку раскулачим.

– Да есть у меня червонец… Взрывник Трехов по кличке Динамит, протягивает десять рублей. – Ванька иди, чокнемся. Тост говорить умеешь?

Ваня подходит к мужикам с бутылкой лимонада.

– За нашу победу!

Мужики смеются. Хвалят.

– Правильно, пацан. Нас имут, а мы крепчаем.

Подходит, запыхавшаяся Анна Малявина.

– Я по соседям бегаю. Ванюшку ищу… Они расселись, выпивают.

– Вот тебе десять рублей, Анна. С получки перешлю денег. Ваньку возьму с собой.

– И где он там?

– У кореша Маркелова побудет месячишко. У него там две дочки. Не пропадет. И о твоем трудоустройстве на Теньке похлопочу.

Трехов протягивает ей стакан с водкой: «Не побрезгуй, Аня».

Потом они молча идут к бараку. Каждый думает о своем.

Рудник Колово. Аркадий Цукан, как никогда веселый, перебирает вещи, упаковывает рюкзак. Анна Малявина чистит картошку. На плитке парит кастрюля

– И чего ты добился своими протестами?

– Не могу больше в дураках! Мы там силикоз наживаем, а эти суки! Нашли клоуна. Водителем тоже хрень собачья, сто тридцать оклад. Я на прииске Алексея Бурханова встретил. В артель зовет… Бурханову нужны надежные люди. Старатели – это хозрасчет. Говорит: «Сколько заработаем, столько получаем. Хоть по тысяче рублей в месяц!»

– Это кто еще?

– Помнишь, рассказывал. Мы с Бурхановым на Хатаннахе бедовали, лес валили для шахты. Голодно. Лошадь охромела, вот мы ее и сожрали. Начальник лагерного пункта приехал – где кобыла? Алексей говорит: да она в лес убежала. Искали, искали… Видать, медведь задрал.

Алексей человек верный. Ниче, заработаю денег у старателей, съездим на материк.

– Ох, скорее бы! – Анна улыбается. Воспоминание о материке ее согревает, словно южное солнце пробилось в комнату сквозь ситцевые занавески. – Сначала к моим в Уфу.

– Оглядимся, там видно будет, – говорит Цукан с легкой усмешкой, чтобы не разрушать лишний раз комсомольскую веру жены в социалистический рай.

– Мама прислала письмо. Пол огорода оттяпали. Отец негодует: опять раскулачивают, как в тридцать втором. Они там картошки накапывали до сотни пудов. Картошка у них знатная, разваристая…

Цукан кивает, а сам думает о своем: «Вот он твой коммунизм…»

– Шерстяные носки забыл… Эх, картошечки бы, да с молоком. Сто лет не ел настоящей картошки.

Стук в дверь. Входит Шуляков, ему тридцати пять лет, его недавно назначили главным инженером на руднике.

– Здравствуй инженер! С чем пожаловал?

– Разговор есть, Аркадий. Я человек новый, стараюсь разобраться с расценками.

– Спасибо. Но плетью обуха не перешибешь. Потапов начинал командиром конвойного взвода. Потом обзавелся дипломом ВПШ. Он не горняк. Он охранник, тупица.

– Проходчиков опытных не хватает, план горит…

– Нет, не останусь, Владимир Ильич. И тебе мой совет. Беги от Потапова, беги. Он прииск Радужный развалил. А теперь и рудник похерит…

Шуляков торопливо прощается. Уходит.

Золото всюду: на фабрике, в разговорах отцов и матерей, в газетах, в глазах, в приговорах судов.

Ваня лежит на кровати, под глазом синяк. На столе учебники за 8-й класс. Вскакивает. На замороженном стекле карябает ногтем усатое лицо, подпись «отец». Входит мать. Листает тетрадь, дневник. Иван садится на кровать с кислой миной на лице.

– Ты опять не был в школе? Выпороть бы тебя!..

– Дай мне адрес отца?

– Зачем?

–Уеду к нему артель…

– Да ты!.. Я тебя!.. Я участкового приведу.

Ваня хватает с вешалки пальто. Бежит улицей. Поскальзывается на снежном раскате. Падает. Встает. Бежит дальше неизвестно куда.

Апрель. Цукан приехал из Якутии в Колово. Вечером сыну за ужином рассказывает о Якутии, старателях. О сказочной Шайтан горе.

– Я осенью в Кыреньге оленину закупал у охотника… – Он поправляет пальцем короткую щетку усов. – Прошка – занятный старик. Выпили мы с ним крепко. Он мне загнул историю, как гнался за соболем и забрался в дебри глухие у Шайтан горы. С трудом к стойбищу вышел. Жалуется. Люди ему говорят, радуйся, что живой остался.

– Почему же?

– Якобы, эту гору стережет злой дух Харги, то соболем прикинется, то горностаем и скачет по ложбинам. А когда усталый охотник заснет, жилу становую прокусит и всю кровь до последней капли высосет… Я, естественно, посмеялся над сказочкой и забыл. Но вскоре ночью, вижу, как наяву: сидим мы с Прошкой у костра. Он глухаря потрошит. Потом голову поднял, спрашивает: у тебя водочка есть? «Найдется», – говорю ему. Он обрадовался, улыбается. Желудок глухариный разрезал, а там камушки мелкие золотистые. Протягивает их мне на ладони. «На Зимнояхе таких камней много».

Утром лежу, думаю, привидится же такое. А когда оделся, полез в карман за спичками, а там – бляха муха! Самородочки, как горох – три штуки…

– Что дальше-то?

– Дальше, сынок спать надо.

И не понять Ване так было или всё это придумал отец.

Анна Малявина, настроилась на отъезд с Севера. Укоряет Аркадия.

– Не забивай ему голову бреднями о золоте. Школу нужно закончить, в институт поступить… Мой родственник поможет тебе с работой в Уфе.

– Ага, за полторы сотни подай-принеси. Знаю эту глупость. В артели я сам себе командир. Ты, Анька, мне душу не рви! Я тебе две тыщи даю на обустройство. И еще буду присылать. А если отыщу новое месторождение на Зимнояхе, то хватит всем и Артели и нам… И сын пойдет не ПТУ, а в университет!

– Причину ищешь – Зимнояха, месторождение… сам, небось, бабу там в Алдане завел и не хочешь с нами ехать в Уфу.

Цукан с исказившимся от злости лицом, хлопает дверью, выскакивает из барака, выговаривая: «Вот дура баба!»

Анна Малявину моет в тазике посуду, сливает воду в помойное ведро. Ее замучила барачная жизнь, морозы, сушеные овощи. Приехала зоотехником договорником, а подсобное хозяйство сократили, стала уборщицей. Но больше всего она ненавидит старательскую артель, где Цукан работает месяцами без выходных в далекой Якутии. Она не хочет больше ждать. Она повторяет снова и снова: « Много-то не прошу, хочу чтобы муж был рядом, как у других».

Отвилок трассы Сусуман-Магадан. Автобусная остановка. Огромные горы снега. Легкий морозец. Стоят три чемодана, большой баул, увязанный ремнями. Игорь Зюзяев, Николай Маркелов и Аркадий Цукан с удовольствием принимают из стакана «на посошок». На чемодане мясная нарезка, хлеб. Анна Малявина и Лена Зюзяева стоят, обнявшись, на глазах слезы. В сторонке Кахир Баграев, Саша Шуляков.

– Это тебе Кахир. Зажигалкой, знаешь, как удобно костер разводить… А тебе, Сашок – «Капитан Сорви-голова», это моя любимая книжка. Как приедем в Уфу, я вам напишу. Чур, уговор – сразу отвечать…

– Аркадий, может, хватит наливать, еще полдня до Магадана трястись.

– Во-о, мужики, командирша. Всё будет зур якши, Анютка.

Она подходит вплотную, смотрит Цукану в глаза.

– Аркаша, ну, давай с нами до Уфы. Бог с ними с деньгами. Выкрутимся.

– Нет, Аня. Я слово дал Бурханову. Последний сезон и баста!

Подъезжает сине-белый ЛИАЗ. Они грузят вещи. Прощаются. Женщины плачут навзрыд.

Уфа, улица Коммунистическая.

Серое многооконное здание Управления КГБ. Просторный кабинет с зашторенной картой оперативной обстановки, экран для просмотра видеосъемки, иконописные портреты вождей революции на стене.

– Ты же у нас специалист по золоту? – Начальник смотрит в упор, сарказма своего не скрывает. – Облажались, провалили нелегальный сбыт золота, а я вот отдуваюсь.

Полковник Степнов выходит из-за стола. Низкорослый с короткой щеткой седых волос, он быстро состарился после пятидесяти.

– То ажиотаж создавали из-за каких-то сраных писателей, вместо того, чтобы заниматься государственной безопасностью страны. Теперь на совещании в Главке цитируют слова члена Политбюро: у нас что – старатели коммунизм будут строить!

Ахметшахов, смотревший на темно-синюю штору, упирает удивленный взгляд в полковника.

– Я не понял?

– Теперь требуют с регионов оперативников для укрепления Якутского КГБ, для борьбы с незаконным оборотом драгоценных металлов.

– Хотел подать рапорт…

– Погоди с этим рапортом. Не ломай жизнь. Поработаешь временно в Якутии. Здесь утрясется. Вытащим обратно. Получишь майора, всё пойдет, как положено.

– Но жена…

– Перетерпит. Там тебе год за полтора, плюс северные надбавки…

Полковник Степнов говорит ободряющие слова, что в диссонанс с его хмуроватым лицом, и грубыми разносами, которые он учиняет сотрудникам в этом кабинете. На столе верещит черный эбонитовый телефон. Полковник стремительно выхватывает трубку, склоняется над аппаратом, и подает правой рукой пассы капитану – «свободен».

Ахметшахов вытаскивает из кармана аккуратно сложенный рапорт, держит на весу. Выходит из кабинета.

Уфа, следственный изолятор.

Лязгает металлическая кормушка. Хриплый крик баландера:

– Шлюмки давай!..

– Мужик, на тебя кашу брать?

Цукан спрыгивает со шконки. Подходит к проему с миской. Оглядывает комок пшенки. Получает в кружку теплой воды, подкрашенной жженым сахаром. Садится. Неторопливо ест. Морщится. Айдар с Сергеем едят сало.

– Тебе ж нельзя, – подкалывает Сергей.

– На воле я мусульман, здесь все безбожники.

Цукан съедает предложенный кусок хлеба с салом.

– Эх, чифирку бы запарить?

– Так сделаем вечером, – откликается Сергей. И улыбается.

«Ишь, какой щедрый… Может я зря вызверился?»

Сергей протягивает пачку сигарет «Опал». Цукан вытаскивает сигарету. Удивленно смотрит – фильтр не обломан. «Положено при досмотре обламывать… Прокололись, ребята». Закуривает.

– Сергею, ништяк. Он завтра на свободу…

– Че хорошего. Дело не закрыли. Три года светит…

– Аркадий, ты напиши маляву. Сергей передаст, он парень надежный.

Цукан хватает Айдара за оба уха, прижимает лицом к столу.

– Сученок, у меня эти басни не прокатят!

Отдернул голову, увернулся от удара сзади. Встречным кулаком в подвздошье. Следом ногой. Сергей заваливается на бетонный пол. Назад к Айдару. Татарин жмется к стене.

– Не бей! Мне срок обещали скостить…

– Мудак! Ничего не скостят. По камерам пустят. А блатные просекут, сразу голой жопой на бетон кинут. Будешь до конца дней кровью ссать.

Сергей подполз к двери. Барабанит.

Загрохотали запоры. В проеме двое – надзиратель и дежурный по корпусу.

– К стене! Не двигаться! В карцер хочешь?

Пластиковая дубинка уперлась в живот.

– За что? Пацан мутит на побег. Надзирателя мочкануть хочет… Так ведь, татарин?

Молчит Айдар, голову опустил.

Цукан в фетровой шляпе и осеннем пальто, стоит у ворот тюрьмы. Оглядывается. Справа старый заснеженный центр города с домами дореволюционной постройки. Слева виднеется железнодорожный мост, улица, уходящая вниз к вокзалу. Он идет пешком, приподняв воротник пальто. Заходит на почту. Пишет короткое письмо. Надписывает на конверте адрес: Нижегородка, Малявиной А.А.

Знакомый вокзал с неистребимым запахом жареных беляшей. Присаживается на скамью в зале ожидания. У Цукана в руках билет до Красноярска. Подходит милиционер.

– Ваши документы? Менты, менты…

Он молчит, он снова видит перрон, вокзал в Красноярске, вереницу людей с чемоданами и себя у кассы…

Городская квартира. Кухня. За столом Анна Малявина и симпатичная женщина с обесцвеченными волосами, ей «немного за сорок». Обедают.

– Умничка, что выбралась, а то не дозовешься.

– Сын вернулся из армии, одежду подбирали, устраивали на работу. Потом с Аркашей моим… Прогнала его насовсем.

– Да ты сбрендила!

– Приехал по осени на такси с большими деньгами, словно на базар лошадь покупать. Ни цветов, ни слов ласковых. Короче, взыграло мое бабское упрямство, выставила вещи ему на крыльцо. А сын мою сторону принял. Нахамил. Нехорошо получилось.

– Сумасшедшая! Что творишь?.. Ты на меня погляди. Цукан хоть наездами, да бывает, а я как монашка, десять лет без мужика, как погиб Сережа. Ссохлась вся моя лодочка.

Помолчали.

– Я недавно подцепила в кафе, что на площади Ленина, видного мужичка интеллигентного вида. Подпоила. Домой привела. А он, скотина, упал на диван и в храп.

– Ох, Валька озорная ты баба!

– Я ему и яйца подмыла, и массаж и то и сё, а этот гусь храпит и ноль эмоций. Утром ни здрасьте, ни как зовут. Дай похмелиться… Я на кухню. Схватила ковшик эмалированный и на него: «Щас похмелю». Так он в одних носках на площадку выскочил. Ботинки вдогон отправила… Во-о, тебе Анна смешно. А я ковшик бросила и в рёв.

– Мне на днях письмо принесли от Цукана. Вот послушай. «Виниться не буду. Я честно хотел оякориться навсегда. В Ключарево участок купил под строительство дома, как ты хотела. Хотел тебе помогать, сыну. Но ты выбор сделала, что теперь рассуждать. Больше не потревожу. Прошу выслать фото Ванюхи, да напиши как у него там с работой. Вышли по адресу: Якутская АССР, Алдан, до востребования.

И еще просьба. Забери на Озерной 75, у Петьки Сафонова – это наш колымчанин, сумку с подарками.

Не поминай лихом. Аркадий». – И слово придумал – оякориться. Такого-то, небось, в русском языке нет. Ох, и чудила наш Аркаша… А я дура, дура, что наделала!

– Письмо в ответ отправь, придави гордыню свою.

Выпили по рюмке самогонки.

– Самогонка у тебя Валюха забористая. Ты огурчики-то мои попробуй.

– Хрустят. Высший сорт. Если письмо напишешь, то фото туда вложи… Помнишь, в палисаднике весной племяш фоткал. Ты там под цветущей черемухой, прямо как барыня.

Она наливает по второй

– А ты подарки-то забрала?

– Да, ездила на Озерную, это в Нижегородке. Платок вот шерстяной. Потрогай, какой тонкий, тонкий.

– Ой, красота! Синий. К твоим глазкам подбирал. Импортный.

– Еще нож охотничий с наборной костяной ручкой и ножнами из моржовой кожи. Я знаю, такие делают на Чукотке. Нож – это понятно для Вани. Любит Аркаша инструмент. Бывало, кухонные ножи наточит – берегись, можно полпальца оттяпать. А вот будильник зачем – понять не могу. Раньше сын опаздывал на занятия, а теперь-то мне пенсионерке спешить некуда. Хожу одна по дому из угла в угол – жуть! Я теперь поняла, какая же я дура! Позвал бы Аркадий, хоть в Магадан…

– Давай, Анна еще по одной на прощанье. Вернется Аркадий, вот помяни мое слово, вернется.

Анна распустила на лице морщины. Она верит, что так и будет.

Нижегородка. Анна Малявина смотрит в мутную черноту окна. Фары выхватывают заснеженную дорогу, угол соседского дома Агляма, покосившуюся огорожу и снова непроглядная зимняя темнота. На льняной скатерти – клеенок не признавала – лежит золотой самородок, а она не ощущает ни радости, ни страха. Что странно. Хорошо помнила, как допытывался осенью следователь с броской фамилией Ахметшахов. Почему и запало: «Капитан Тимур Ахметшахов», – произнесенное им веско с нажимом.

– Покажите вещи, какие оставил Аркадий Федорович Цукан.

Он беззастенчиво прохаживался по дому. Взял в руки шкатулку с затертой палехской картинкой… «Эх, да на тройке, да с бубенцами! Старинная?»

– Да. Дедова… Аркадий вещей никаких не оставлял…

– И самовар-то какой у вас знатный. С медалями. Вы не торопитесь, Анна Алексеевна, подумайте, может сыну что-то передавал? Вам?

– Сыну куртку подарил трехцветку японскую. Продукты привез, так мы их и съели потом. Деньги мне в руки совал, так я не взяла. А вещи Аркашины я летом упаковала в коробку. А как приехал по осени, так и всучила всё до последней картонки. Да и вещей-то у него – кот наплакал.

– А в октябре?

– В октябре приезжал, да… Хотел помириться. Но дальше сеней не проходил. Я ему сразу коробку с письмами и фотками отдала и ауффидерзейн, как сам он любил повторять.

– Вы хоть знаете, что статья ему светит расстрельная, – продолжает наседать сотрудник КГБ. – А вы пострадаете за пособничество. Оно вам надо?

Анна подобралась, спину выпрямила.

– Не надо меня пугать. Я пятнадцать лет отработала на Колыме и золота перевидала не в пример вашему. Нет у меня ничего, и не было. Аркадий хоть с придурью, но сына своего любит, и подставлять бы не стал.

Ахметшахов смеется, скрывая смущение, и торопливо записывает свой телефон: «На всякий случай…»

На том и расстались спокойно, без лишних угрызений совести.

В холщовой сумке, похожей на торбу, что она забрала у знакомого колымчанина, помимо ножа и платка, она вынула будильник. Вертит в руках и не может понять, зачем этот большой старый будильник. Выставила часовую стрелку, попробовала подкрутить заводной механизм, но не получается. «Видно стопорок слетел у пружины», – решила она. Принесла из мастерской отвертки, раскрутила. Вместо пружины и шестеренок, внутри лежал самородок.

Что это золото – она определила на глаз и по весу. Насмотрелась в свое время на Колыме. Будь оно неладно это золото! Занозой сидело теперь в голове: как быть и что делать?