Мы молчали.
Она долго рылась по карманам и сумкам, отыскивая злополучный рубль, а мы с Зинкой стояли у порога и с замиранием сердца следили за ее полными, мясистыми руками. Наконец она сунула мне какой-то серый мятый комок, и, провожаемые ее недобрым взглядом, мы очутились за калиткой.
Разжав руку, я разгладила измятую бумажку. Мы увидели, что это и в самом деле рубль. Самый настоящий рубль, хотя очень старый и мятый, с оторванным углом и вообще грозивший рассыпаться на клочки. Сразу исчезло чувство мучительной неловкости, которое мы испытывали, пока стояли, как нищие, у порога, и нас с Зинкой охватил безудержный восторг.
Сейчас, через несколько минут, мы за него получим долгожданную пеструю коробочку - настоящее сокровище!
Мы летели по городу не чувствуя под собой ног и с разбегу - вот невезение! - сунулись в закрытую дверь магазина. Еще не понимая, что случилось, Зинка изо всей силы дергала за ручку, а я торкалась носом в стекло, чтобы заглянуть внутрь. И тут я увидела наклеенную на стекло изнутри бумажку, на которой было написано: "Переучет".
Мы с Зинкой долго стояли как в столбняке и с ужасом смотрели на бумажку. Этого не может быть!
- И главное неизвестно, сколько он может продолжаться, - растерянно сказала я.
- Может, неделю, а может, и скоро откроют, - пожала плечами Зинка.
- Давай подождем, - предложила я.
Мы уселись на крыльцо и стали ждать. Морозец тотчас начал прокрадываться к нам под пальто, тонкими иголочками покалывать в пальцы на ногах. Когда становилось нестерпимо холодно, мы вскакивали и топали ногами, как солдаты на посту. Поминутно, приплюснув носы к стеклу, заглядывали внутрь. Там все было свалено на пол и продавщицы перекладывали товар с места на место. Карандашей не было видно. "Может, распродали все", - с тревогой подумала я.
- Ну что им стоит вынести нам одну коробочку? Минутное дело! - сказала Зинка.
- Правда, мы бы даже и не заходили туда, а в щелочку, - поддержала ее я. - Мы им рубль, - а они нам карандаши, без сдачи...
Но на нас никто не обращал внимания, и мы топтались возле магазина до самого вечера. Когда уже начало темнеть, продавщицы ушли домой. Высокий мужчина вышел последним и закрыл дверь на висячий замок. Взглянув на наши посинелые носы, он спросил:
- Вы что хотели, девочки?
- К-карандаши, - едва выговорила непослушными губами Зинка.
- Закрыто у нас, - сказал он, как будто мы сами не видели, и шагнул с крыльца.
- А... завтра вы откроете? - рванулась за ним я.
- Завтра еще нет, послезавтра приходите, - сказал мужчина.
Все пропало! Послезавтра мы уже будем в деревне. Все наши мытарства, хитрости и унижения оказались напрасными. Мы с Зинкой плелись по улице, едва переставляя одеревенелые ноги. Я готова была зареветь, но так продрогла, что казалось, будто и слезы у меня все вымерзли.
- А пошел он, этот дяденька! - сказала вдруг Зинка. - Может, он и не самый главный, может, он даже сам ничего не знает...
- И правда, придем завтра, - а магазин открыт! - обрадовалась я.
Окрыленные надеждой, мы зашагали быстрее. В клуб уже, конечно, идти было нечего, и мы направились домой.
Возле нашей калитки маячили две маленькие закутанные фигурки. Мы догадались, что это внучки хозяйки - Маша и Катя.
Увидев нас, девочки бросились навстречу.
- А где вы были? - заглядывая нам по очереди в лицо, спросила старшая, Маша.
- По делам, - не очень вежливо буркнула Зинка.
- А вас мама искала, сердится, - сообщила Катя.
- Вы завтра выступать будете, а мы смотреть пойдем, - сказала Маша.
- У нас в садике выходной, - доложила Катя.
ТОЛЬКО СНЕГ СТОЛБОМ...
Когда мама утром нас разбудила, Маша и Катя уже сидели умытые и причесанные и с нетерпением посматривали на нас. Мы с Зинкой вскочили и заторопились.
- В клуб еще рано, - сказала мама. - Я по делам пойду, а вы собирайтесь и часа через два придете...
У нас тоже были "дела", и мы с Зинкой мешкать не стали. Наскоро связав в узел костюмы, мы собрались уходить.
Заметив, как я торопливо запихивала в узел свою юбку и передник, хозяйка сказала:
- Куда она годится такая мятая? Выгладить надо...
Она разогрела утюг и даже помогла мне погладить.
- А она ничего, оказывается, эта бабка, - удивленно сказала Зинка, когда мы вышли на улицу.
- Ничего, ничего, - передразнила я ее. - Только мы сейчас из-за нее опоздаем. Да эти еще... хвостики, - кивнула я на шагавших позади Катю с Машей.
Но я волновалась зря - мы никуда не опоздали. Магазин был закрыт, и не было заметно никаких признаков, что его собираются открывать. Расстроенные, мы отправились в Дом культуры. Мама, встретив нас, велела переодеться и ждать. В зале было довольно холодно, и я набросила пальто. "Хорошо Зинке, с завистью подумала я, - она в своем волчьем костюме не замерзнет". Но, взглянув на нее, я увидела, что она вся дрожит.
- Ты чего? - удивилась я.
- С-страшно, - призналась Зинка. - А ты разве не боишься?
Мне почему-то вовсе не было страшно, и я беспокоилась больше за то, как бы там без нас не открыли магазин. Когда я сказала об этом Зинке, она тоже заволновалась.
- Надо сбегать посмотреть, - сказала она.
- Давай ты, - предложила я, - а то мне пальто одевать не хочется.
Зинка положила рядом со мной на стул волчью маску и, сунув в карман рубль, побежала.
Через несколько минут она влетела в зал и, едва переводя дух, сказала:
- Понимаешь... собаки, увязались за мной, еле ноги унесла...
Представив себе, как она мчалась по улице в своем вывернутом наизнанку кожухе, в котором должна была изображать волка, а за ней неслась целая стая собак, я не выдержала и громко расхохоталась.
На нас зашикали.
- А магазин закрыт, - наклоняясь ко мне, прошептала Зинка.
Мы сидели в зале довольно долго, и нас никто не вызывал на сцену.
- Может, там уже открыли, - сказала Зинка, которой, как и мне, это мысль не давала покоя.
- Пойду посмотрю, - решила я и, быстро надев пальто, не застегиваясь, выскользнула из клуба.
Собаки не обратили на меня никакого внимания, зато люди начали оглядываться. Заметив, что на меня смотрят, я пошире распахнула пальто и шла, гордо поглядывая на прохожих.
Книжный магазин был по-прежнему закрыт, но мой необычный костюм придал мне смелости, и я решила непременно выяснить, откроют его сегодня или нет. Повертевшись возле двери, я постучала.
- Скажите, пожалуйства, когда будет открыто? - спросила я, когда ко мне вышел вчерашний дяденька.
- Завтра, - сказал он.
- А... сегодня не откроете? - допытывалась я.
- Нет.
Я тоскливо посмотрела на захлопнувшуюся за ним дверь и медленно пошла назад. Возле церкви, где стояла бабка с грушами, задержалась и, разжав ладошку, нерешительно взглянула на пригревшийся в руке серый бумажный комок. Осторожно развернула его и начала разглаживать мокрыми пальцами, стараясь придать бедному рублю более солидный вид. И вдруг одна его половинка как-то незаметно отползла в сторону и, соскользнув с моей ладони, плавно опустилась на тротуар. Я ахнула, бросилась ее поднимать. Потом и так и этак прикладывала разорванные половинки одну к другой, но ничего у меня не получалось. Вместо рубля на ладони лежали два жалких клочка.
- Ну-ка, покажи, - услыхала я вдруг.
Подняв глаза, я увидела бабку, торговавшую грушами. Она внимательно рассматривала обе половинки.
- Ишь, как его... разделали... - сказала она неодобрительно.
- Вот... только сейчас... порвался, а то был совсем целый, - сказала я чуть не плача.
- Ну ладно, куда тебе сыпать-то? - спросила бабка, пряча обе половинки в карман.
Я уставилась на нее, еще не веря неожиданному счастью. И вдруг сообразила, что она не шутит, сдернула с головы свою красную шапочку и подставила бабке.
В клуб я влетела вся сияющая и довольная, что все так хорошо кончилось. Но Зинка, к моему великому огорчению, и не думала радоваться. Взглянув на мерзлые дички с торчащими в разные стороны хвостиками, она поджала губы и молча отвернулась.
- Так ведь сегодня не откроют! - доказывала я ей. - Я узнавала...
- Ну и что? - уставилась на меня Зинка.
Уже чувствуя, что сделала глупость, я смущенно сказала:
- И потом, ведь он совсем порвался... пополам. Нам бы за него все равно ничего не дали...
- Бабке небось дадут, - сказала Зинка.
Я еще хотела что-то сказать, но в это время подбежала Катя и сказала, что мама велела нам идти на сцену. Я сунула шапку с грушами под пальто и, прижимая ее локтем, двинулась за Зинкой.
В маленькой комнатке за сценой мама подозвала какого-то паренька с гармошкой.
- Может, ты им подыграешь, Саша? Им выступать скоро...
Саша солидно кивнул и, усевшись на стул, растянул меха гармони. При первых звуках знакомой песни мое сердце радостно дрогнуло. Я запела, и вдруг... умолкла на полуслове, растерянно поглядывая вокруг. Вместо звонкой песни изо рта у меня вырывались какие-то булькающие звуки, как будто горло было заткнуто дырявой пробкой. Откашлявшись, я попробовала еще раз, но... результат был тот же.
- Ой! - испуганно схватилась я за живот, чувствуя, как вместе с шапкой из-под полы пальто поползли груши.
И в ту же секунду они с деревянным стуком рассыпались по комнате.
Маша с Катей удивленно вытаращили глаза, Зинка нахмурилась, а я стояла, опустив голову, и сосредоточенно рассматривала торчащие вверх носы собственных валенок.
- Так. Все ясно. Можете идти домой, - с убийственным спокойствием сказала мама.
Подавленные и несчастные, мы вышли на улицу. Все было кончено. Зинка в своем вывернутом наизнанку кожухе хмуро молчала. Позади шествовали верные Маша с Катей. У Кати в руках была ненужная уже волчья маска. Маша несла мою корзиночку, которую дед Сашка сплел для Красной Шапочки.
- Вот, я собрала, - протягивая мне корзиночку, сказала Маша.
Скосив глаза, я увидела в корзиночке груши.
- Можешь взять себе, - сказала я.
Корзиночка мне была теперь не нужна, а груши я просто ненавидела, как будто они одни были виноваты во всем случившемся. И вообще мне казалось, что я самая несчастная девчонка на всем свете.
И вдруг прямо перед собой я увидела Устеньку. Она стояла на тротуаре в своем белом пушистом платке и, глядя на нас, улыбалась.
- Устенька! - бросилась я к ней, и горячие слезы посыпались ей на руки.
- Ты чего это? - заглядывая мне в глаза, удивленно спросила Устенька.
Не в силах произнести ни слова, я плакала все громче и громче. Когда, наконец, Зинка рассказала, что случилось, Устенька, закусив губу, несколько минут молчала.
- А нельзя ли вместо песни - танец? - сказала она вдруг. - Ведь танцевать и без голоса можно.
- Я... "веревочку" не умею, - всхлипывала я.
- Ну, это пустяки, - сказала Устенька. - Давайте попробуем...
Мы зашли за чей-то сарай и принялись за дело. Слезы мои высохли, и я старалась так, что только снежные вихри разлетались во все стороны.
- Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре, - хлопая в ладоши, считала Устенька.
Зинка в своем полушубке запарилась так, что у нее на лбу выступил пот. Маша с Катей сосредоточенно и строго следили за нашей работой. Прибежала чья-то огромная тощая собака и, вытянув морду, несколько минут в недоумении смотрела на нас. Потом возле нас остановилась старушка, постояла, повздыхала и ушла.
Мы, не обращая ни на кого внимания, все плясали и плясали. И вдруг я почувствовала, что злополучная "веревочка", которую я дома никак не могла научиться делать, получилась. Ноги мои не мешали одна другой и, несмотря на усталость, летали легко и складно.
Потом мы во весь дух мчались в Дом культуры. Впереди бежала Устенька, поминутно оглядываясь и подбадривая нас взглядом. Мы с Зинкой старались не отставать, а позади семенили Маша с Катей. Катя прижимала к себе оскаленную волчью морду, а у Маши в руках была корзиночка с грушами, которые она, боясь рассыпать, придерживала рукой. Вслед нам оборачивались удивленные прохожие, а растревоженные собаки провожали нас громким лаем.
В клубе мы с Зинкой стояли у порога и напряженно смотрели, как Устенька, отозвав маму в сторону, что-то горячо ей говорила. Наконец мама обернулась и кивнула нам. Мы едва успели раздеться и немного отдышаться, как на сцене объявили, что исполняется танец "Красная шапочка и злой Волк". Уже знакомый нам Саша улыбаясь растянул меха гармони, и мы вылетели на сцену. Я неслась, не чуя под собой ног от страха, а Зинка-волк топала возле меня вприсядку. Потом она, склонив голову набок, наступала на меня, а я, делая "веревочку", испуганно пятилась назад и защищалась рукой от ее страшной оскаленной пасти. В зале послышались возгласы одобрения. Мельком глянув туда, я успела заметить в первом ряду Машу и Катю с широко раскрытыми восхищенными глазами и улыбающуюся маму. Мне вдруг стало так легко и радостно, что я, наперекор злому волку, вырвалась вперед и закружилась, размахивая корзиночкой с грушами, которую мне впопыхах сунула Катя. За сценой взволнованная Устенька, сложив ладони рупором, шептала:
- Волк, волк, уходи первым... Слышишь, волк?
Зинка кивнула и начала отходить. Она петляла вокруг меня, удаляясь все дальше, и, наконец, зарычав на прощание, скрылась совсем. В зале раздались дружные аплодисменты. Нас с Зинкой вызывали, требовали повторить, но мы, смущенные и счастливые, только раскланивались и убегали за кулисы. При всем своем желании мы не могли повторить этого танца, потому что его и не было вовсе. Мы танцевали как умели и как подсказывала нам Устенька и наша фантазия.
Вечером мы уезжали.
Возле калитки стояла наша хозяйка, вышедшая нас провожать, а рядом с ней Маша и Катя. У Кати под мышкой была зажата волчья маска, которую Зинка ей подарила. Катя собиралась показать ее ребятам в садике.
Приехавший за нами дед Сашка топтался возле саней, устраивая там что-то поудобнее. И вдруг, когда он уже взялся за вожжи, я выпрыгнула из саней, бросилась к Маше и сунула ей в руки свою крошечную корзиночку, с которой выступала. (Груши мы еще раньше разделили на всех и съели, даже Зинка не отказалась от своей порции.) Усевшись в сани, я первым делом пощупала карман, где лежало мое сокровище - двенадцать цветных карандашей, среди которых был даже розовый. Такая же точно коробка покоилась у Зинки за пазухой. Это была наша премия, которую мы получили за танец.
Прижавшись друг к дружке, мы с Зинкой перебирали в памяти события прошедшего дня. Таяли в снежной дымке городские огни, и я радовалась, что мы едем домой.
ВЕСЕННИЙ ПЕРЕЗВОН
Нынешняя весна совсем не была похожа на ту, которую мы встречали на хуторе. Там она пришла к нам с нежным перезвоном капель, с искринками в засахаренном снегу, мягкая, тихая, немного задумчивая. Мы с Ленькой одиноко бродили вокруг дома, с тоской поглядывая на потемневшие крыши деревни. Казалось, что там, в деревне, настоящая весна, а до нас дошли только слабые ее отголоски.
Зато сейчас мы были в центре весенних событий. Весна хлынула в деревню сразу, со всех сторон, наполняя ее хрустом прозрачных сосулек, скрипом телег, хлюпаньем воды под ногами и звонкими голосами людей.
У нас в доме она появилась в образе Таньки со сбившимся платком на голове и мокрыми до колен ногами.
- Господи! - всполошилась бабушка. - Ведь она вовсе простудится...
Танька всегда ходила простуженная, поминутно вытирала рукавом нос, но никогда не простуживалась "вовсе". И мама, и бабушка пытались за нею присматривать, сушили ей валенки, отогревали на печке, но приручить ее было невозможно. Она, как дикий зверек, смотрела на всех искоса и чувствовала себя хорошо только тогда, когда ее оставляли в покое. Ее отец, худой, весь заросший рыжеватой щетиной, носился по деревне в своих расползшихся сапогах. Он все хлопотал, чтобы Заречье присоединили к нашему колхозу.
- Ведь не о себе я стараюсь, о людях, - доказывал он. - Нам одним не подняться - пропадем...
Встретив по дороге Таньку, он останавливался и растерянно говорил:
- Ну куда ты идешь? Ведь мокрая вся. Сидела бы лучше дома...
- Не буду я одна дома сидеть, - угрюмо отвечала Танька.
- Иди хоть к кому-нибудь в дом, побудь там, - говорил он, беспомощно оглядываясь по сторонам. - К Елене Сергеевне пойди или к Павлику в школу.
- Ладно, - соглашалась Танька и направлялась в школу, но потом передумывала, поворачивала в другую сторону и снова шла по своим делам.
Наш Ленька все чаще присоединялся к ней, и они с утра до вечера бродили по деревне.
Вечером, забравшись к отцу на колени и обхватив его рукой за шею, он просил:
- Папка, прими в наш колхоз Таньку с Павликом, а то они пропадут совсем...
Отец терпеливо и серьезно объяснял, что, если б это зависело от него, он бы давно принял. Но ведь в колхозе есть правление, и как оно решит - еще неизвестно, потому что не все согласны.
- А кто там у вас, в этом правлении? - вмешивалась в разговор я.
- Тетя Маша, Коля, Федин отец... - перечислял папа.
- И они против? - удивлялась я.
- Видишь ли, - говорил отец, - наш колхоз сам едва начал на ноги становиться, вот некоторые и боятся, что Заречье его снова назад потянет...
- Значит, пусть они там, в Заречье, пропадают?! - возмутилась я.
- Танька вот возьмет простудится и умрет! Что тогда? - дрожащим от обиды голосом воскликнул Ленька.
Отец задумчиво ходил по комнате.
- Пропасть, конечно, мы им не дадим, - сказал он.
Его ответ меня почему-то не успокоил, и я весь вечер просидела, обдумывая все эти дела.
"Ну как же это так, что наш отец, такой справедливый и сильный, не может им помочь? Ну, хотя бы Таньке, Павлику и Алексею Ивановичу. Ведь им так плохо живется! И неужели ничего нельзя сделать, чтоб им стало полегче?.."
И вдруг мне в голову пришла одна мысль, которой я решила поделиться с Зинкой. Назавтра мы с нею шептались во время занятий, и Серафима Ивановна пригрозила выставить нас за дверь. На четвертом уроке она привела свою угрозу в исполнение.
Очутившись на улице, мы нисколько не огорчились - ради того дела, которое мы задумали, можно было и пострадать.
Мы отыскали Таньку и, утопая в грязи, отправились в Заречье. Дорога мне показалась не близкой, и я удивилась, как это такая маленькая Танька каждый день ходит в нашу деревню.
В Заречье старые почернелые избы смотрели на нас подслеповатыми окошками, и только один бывший кулацкий дом возвышался над ними. Казалось, он высосал из них все краски, оставив один серый цвет, потому и стоит такой светлый и нарядный. На улице было пустынно, и даже весеннее солнце не скрашивало унылого вида.
Когда мы вошли во двор Алексея Ивановича, на нас с громким лаем набросился Волк.
- Ты что это, Волк, старых друзей не узнаешь, - сказала я, на всякий случай отступая назад. Но Волк меня тут же узнал. Он приветливо замахал хвостом и, пристыженный, пошел за нами.
Танька, пошарив под крылечком, достала ключ, и мы вошли в дом.
- Да-а! - сказала Зинка, оглядываясь по сторонам.
В доме было такое запустение, что мне стало как-то не по себе. Но Зинка не растерялась.
- Где у вас метла? - обратилась она к Таньке, снимая платок.
- Метла? - удивленно переспросила Танька.
- Ну да! И ведро с тряпкой, да поживее, - командовала Зинка.
Через несколько минут работа закипела. Раздевшись и подоткнув подол платья, Зинка веником терла пол. Я, высунув от усердия язык, скребла ножом некрашеные доски стола с черными кругами от чугунов и сковородок. Растерянная Танька сперва молча наблюдала за нами, а потом, забравшись на табуретку, начала мокрой тряпкой протирать цветы.
Мы работали почти до вечера. Когда все было готово, Зинка удовлетворенно потерла руки:
- Ну вот, теперь порядок.
Я, окинув взглядом блестевшие в лучах заходящего солнца умытые окна, помолодевшие фикусы и желтый выскобленный пол, сказала:
- Скатерть бы еще на стол...
- А у нас есть, мамкина еще, - бросилась Танька к сундуку.
Она достала белую скатерть, вышитую крестом, и подала мне. Я в нерешительности взглянула на Зинку. Скатерть была совсем новая. Чувствовалось, что ее берегли.
Порывшись еще в сундуке, Танька достала фотографию на толстом картоне и, протянув ее мне, сказала:
- А вот моя мама. А это тятька, - ткнула она пальцем в молодого бравого парня, в котором трудно было узнать нынешнего Алексея Ивановича. Он стоял, опершись о стул, на котором сидела светловолосая женщина с ребенком на руках.
- Это Павлик, - пояснила Танька. - Меня еще не было, потому и не сфотографировали, - вздохнула она.
Я смотрела на улыбчивое лицо Танькиной матери, на ее широко открытые глаза и думала: "Она, наверно, была добрая и веселая, и ей, наверно, было бы приятно, что в доме красиво и чисто..."
Не раздумывая больше, я постелила на стол скатерть.
- И где это Павлик болтается? - уныло проговорила Танька, заметив, что мы собираемся уходить.
- Тебя, наверно, ищет, - сказала я.
- Мы его домой пошлем, если увидим, - добавила Зинка, - а ты пока тут сама похозяйничай.
- Как только они с тятькой заявятся, я им скажу, чтоб ноги вытирали, оживилась вдруг Танька. - И картошки сейчас наварю, а то Волк тоже есть хочет...
Мы с Зинкой шли и молчали. Перед моими глазами стояла Танька, совсем маленькая, одна в пустом доме, и даже то, что у нее там сейчас все убрано и помыто, не утешало. В голове вертелись разные мысли. Вдруг я остановилась.
- Послушай-ка, Зинка, а что если...
Я выложила свою новую идею и по оживившемуся Зинкиному лицу поняла, что затея ей понравилась.
Дойдя до перекрестка, где одна дорога поворачивала на ферму, мы остановились. Со стороны леса надвигались сумерки. Из деревни тянуло дымком, заливались лаем собаки.
- Поздно уже. Может, лучше в другой раз? - нерешительно сказала Зинка.
Несколько минут мы спорили и наконец все же повернули на ферму.
Там шла вечерняя дойка коров. Весело позванивая подойниками, пробегали по двору девушки. Спрятавшись за угол, мы с Зинкой выжидали, пока все разойдутся. Было слышно, как звонкими струйками ударяется о подойники молоко, мерно дышат коровы. В приоткрытую дверь коровника я увидела тетю Машу. Она сидела на маленькой скамеечке и доила рябую корову.
Мы стояли долго. Доярки разошлись, в маленьком домике зажегся свет. Заглянув туда сквозь марлевую занавеску, мы увидели тетю Машу. Она что-то записывала в тетрадь.
- Пошли, - сказала Зинка.
Мы долго скреблись у двери - никак в темноте не могли отыскать клямку. Тетя Маша открыла изнутри.
- Кто тут? - спросила она и, вглядевшись, удивленно добавила: - Что за поздние гости пожаловали?
Мы растерянно молчали. Мне стало неловко, и я подтолкнула Зинку говори, мол. Но Зинка будто проглотила язык. Тогда я выпалила:
- Тетя Маша, мы пришли просить вас, чтобы вы вышли замуж за Алексея Ивановича, зареченского председателя.
Тетя Маша в первую минуту не могла сказать ни слова.
- Это... кто же вас послал? - спросила она наконец строго.
- Никто. Мы сами, - сказала я виновато.
Тетя Маша облегченно вздохнула, но лицо ее осталось строгим.
- Хозяйка им нужна, - проговорила Зинка.
- А Танька... она такая маленькая, - сказала я звенящим от подступивших слез голосом.
- Мы сейчас у них были, убрали там все...
Тетя Маша обняла меня за плечи и притянула к себе. Другой рукой она обхватила упиравшуюся Зинку. Уткнувшись носом в тети-Машино плечо, я почувствовала, как что-то теплое поползло у меня по щеке.
- Ничего, ничего, девочки, все будет хорошо, - сказала тетя Маша, ласково поглаживая меня по голове.
- А он, Алексей Иванович, красивый даже... На фотографии. Не верите? Спросите у Зинки, - сказала я.
Приподняв голову, я осторожно взглянула на тетю Машу. Она улыбалась, и две прозрачные слезинки дрожали у нее на ресницах.
- Когда-нибудь такая жизнь наступит, что никакого горя на земле не будет, - задумчиво сказала она.
Я радостно встрепенулась.
- Ну, пошли, Зина, а то уже поздно.
- Не боитесь? Может, проводить вас? - живо поднялась тетя Маша.
- Дойдем, - по-взрослому солидно сказала Зинка.
Захлопнув дверь домика, мы с Зинкой сразу окунулись в темноту. Подморозило. Под ногами с легким хрустом ломались тонкие льдинки.
На душе у меня было празднично, как будто тетя Маша своей ласковой рукой сняла с меня невидимую тяжесть.
НАРЯДЫ
Земля впитала в себя весенние ручьи, и всё вокруг зазеленело. Над оврагом лозы развесили прозрачную занавеску. Сплетенная из тоненьких листьев на голубом фоне неба, она покачивалась от легкого ветерка и казалась кружевной. Склонив голову набок и прищурившись, я прикидывала на глаз, какое бы из нее получилось платье.
Стоит только оглянуться вокруг - и бери себе какие хочешь наряды. Можно сшить платье бархатное - из зеленой муравы, что устилает всю площадь посреди деревни, можно голубое с белыми разводами облаков, а лучше всего из розовой зари, что склонилась к лесу.
- Какое тебе больше нравится? - спрашиваю я у Зинки.
- Мне мама обещала, когда подрасту, сшить из своего шерстяного платка, - говорит она.
У моей мамы нет такого платка, и мне нечем похвастаться, но я назло Зинке говорю:
- Жди еще, пока подрастешь! А вот мне мама на лето перешьет свое, которое серыми "яблоками".
- А мне скоро новую рубаху сошьют, сатиновую, - хвастает Петька.
- А... меня тятька подстрижет, - нерешительно говорит Павлик.
- Тоже нашел чем хвалиться, - скривив губы, говорит Петька. - Меня к каждому празднику стригут.
- Ну и проваливай отсюда. Нечего тебе стриженому с нами, нестрижеными, сидеть, - говорит Зинка.
Петька обиженно сопит, но не уходит. Все молчат. Подходит высокая кареглазая женщина и, глянув на Петькино насупленное лицо, говорит:
- Пойдем, Петя, домой. Пойдем, сыночек...
Петька нехотя подымается. Отойдя немного, женщина обхватывает его рукой за плечи и что-то говорит, заглядывая в глаза. Петька, дернув плечом, сбрасывает ее руку и вразвалку идет дальше.
- Еще обнимает, такого индюка! - возмущается Зинка.
- Он же ей сын, - говорю я.
- Я бы такого сына и знать не захотела, - ворчит Зинка.
- А что, разве она... не кулачка? - спрашиваю я.
- Ничего у нее своего нет. Век на Лещиху работает. Та на ней верхом ездит, - говорит Зинка.
Я задумчиво гляжу вслед матери с сыном. Мне не совсем понятно, как это Лещиха "ездит верхом", но я чувствую, что в словах Зинки есть какая-то правда. У Петькиной матери большие грустные глаза, и я часто вижу, как она, стоя на крыльце Лещихиного дома, с тоской провожает взглядом женщин, идущих на работу в колхоз.
"Ушла бы от этой Лещихи и все!" - думаю я. Однако я уже знаю, что не все в жизни так просто, как кажется. Вот, например, тетя Маша: живет совсем одна и почему-то не выходит замуж за Алексея Ивановича. Тогда, весной, когда мы с Зинкой пришли к ней на ферму, мне показалось, что она была согласна с нами. Правда, она ничего не обещала, но мне почему-то думалось, что все скоро решится. Однако прошло вот уже больше двух месяцев, а она живет себе как и жила. При встречах с нами она улыбается по-прежнему, а мы с Зинкой отводим в сторону глаза и, быстро поздоровавшись, спешим уйти. Ни я, ни Зинка не возвращаемся к тому разговору.
Танька все бродит беспризорная, хотя Заречье уже давно присоединили к нашему колхозу. Алексей Иванович теперь не председатель, а бригадир. Почти каждый вечер он босиком спешит по залитому водой лугу в правление колхоза, и вид у него оживленный и бодрый.
А в деревне цветут сады. От самого центра до конца деревни тянется колхозный сад. Прислушиваясь к гудению пчел, стоят молочно-белые яблони. Изо всех палисадников выглядывают кудрявые вишенки, которых и не видно было раньше, когда они стояли без своего убора.
Даже унылое Заречье принарядилось - там ведь тоже весна! У нас с ними теперь одна весна, общая. Наш старенький, поминутно чихающий трактор вспахивает зареченское поле. Ровными рядами ложатся темные пласты земли, которые скоро начнут зеленеть. Хорошо им! Уберутся в зеленый наряд, потом сменят его на желтый. Осенью жнивье ощетинится колючей шубой, а к зиме снова поле укроется стегаными пластами вспаханной земли. И нет у него никаких забот о нарядах, не то, что у тетки Поли, которая целыми днями дежурит возле сельпо.
- Вот ситчику Фене на платье набрала, - говорит она, показывая маме синенький в белые цветочки материал. - Как, ничего? - спрашивает она.
- Красивый. Фене пойдет, - говорит мама.
- Очередь там огромадная. Да вы бы пошли, вам без очереди отпустят, говорит тетя Поля.
Я выжидательно смотрю на маму.
- Нам, собственно говоря, ситец... не очень нужен, - смущенно отвечает мама, взглянув на меня. Я опускаю глаза. Я понимаю, почему она так говорит: у нас нет денег. Тетке Поле как-то удается кое-что скопить, а нам нет.
Однажды тетка Поля принесла отрез голубого шелка на платье.
- Девчата лен полют, а тут шелк привезли. Фене платье будет, довольная, рассказывала она.
Взглянув на материал, моя мама тоже всполошилась.
- Поля, есть у вас еще деньги? - спросила она.
- Вот, все что осталось, - ответила тетка Поля, протягивая на ладони несколько бумажек. - На отрез мало...
- Спасибо. Вечером отдам, - сказала мама, пересчитывая деньги.
- Тоже еще молодая, нарядиться охота, - глядя ей вслед, сочувственно вздохнула тетка Поля.
Я обрадовалась, что у мамы будет новое платье. Тогда она, пожалуй, отдаст мне то самое, с серыми "яблоками", о котором я мечтала.
Мама пришла домой часа через два.
- Полдеревни обегала, пока денег достала, - сказала она весело. - Ну, зато Устенька рада будет...
- Так это ей?! - воскликнула тетка Поля.
- Ей, конечно, - сказала мама. - Вы вот своей Фене купили, а дед Сашка не догадается. Мужчина, что с него взять!
- Стоило так ради кого-то стараться! - удивлялась тетка Поля.
Я бросилась к маме и крепко поцеловала ее. Потом помчалась к Зинке, чтобы поделиться радостью: у Устеньки будет нарядное платье.
К НАМ ЕДУТ ГОСТИ
Окончились занятия в школе, и мы уже несколько дней носились по деревне вольные, как птицы.
Белыми мотыльками разлетелись цветы яблонь, и на их месте появилась первая завязь. Яблочки были еще такие маленькие и незавидные, что их даже не караулили. Мы попробовали было на зуб, но потом долго отплевывались горькие.
А у Петьки в огороде наливался соком прозрачный крыжовник. Петька ходил важный и даже близко никого не подпускал к своему огороду.
- Лопнешь от жадности, буржуй несчастный, - говорила Зинка, и мы, задрав носы, проходили мимо.
- Грачи голодные, - шипела нам вслед Лещиха. Мы не обращали на нее внимания. Крыжовника, конечно, хотелось, но у нас были дела и поважнее.
Возле нашего дома на фанерках стояли изделия из глины. У нас там был целый завод. Глину мы брали в овраге и месили в старом жестяном тазу. Каждый лепил, что умел: Ленька по большей части зверей, а мы с Зинкой посуду.
Из-под Зинкиных пальцев выходили горшки, кувшины и миски, я лепила сервизы и вазы. Крошечные чашечки с ручками были как настоящие. Сначала мы держали свои изделия в тени, чтобы не потрескались, а потом сушили на солнце. Когда это занятие надоедало, мы бежали играть в "Казаков-разбойников". И так каждый день с раннего утра до самой темноты. Волосы у меня выгорели, лицо было обветрено так, что я, к своему удовольствию, почти не отличалась от Зинки. И вот однажды моей привольной жизни наступил конец. Забежав как-то днем на минутку домой, я увидела в руках у мамы письмо.
- Вот, Оленька, к нам едут гости, - сказала она, - твоя двоюродная сестра и тетя...
- А сестра большая? - спросила я.
- Пожалуй, такая, как ты, - прикидывая в уме, сказала мама.
Я обрадовалась и побежала разыскивать Зинку, чтобы сообщить ей неожиданную новость. Вечером мама сказала отцу:
- Письмо получила из Витебска - твоя сестра Ульяна с Алей собираются к нам...
- Да ну?! - удивился отец и, взглянув на меня, как-то неопределенно улыбнулся. Я не понимала, почему он как будто нисколько не обрадовался. Ведь он, наверно, соскучился по своей сестре, потому что, сколько я помнила, он никогда не ездил к ней в гости и она не приезжала к нам.
Несколько дней у нас в доме шли приготовления к приему гостей. Мама с бабушкой все стирали и убирали, я срочно лепила новый сервиз в подарок своей сестре. Глядя на всю эту возню, отец посмеивался:
- Леньке бантик на рубашку не забудьте нацепить, а Ольга чтоб умела делать реверанс...
Мама сердито отмахивалась, но, когда отец уходил, она тревожно спрашивала меня:
- Оленька, я надеюсь, ты не разучилась вести себя прилично?
Я молчала, потому что никак не могла припомнить, чтобы вообще когда-нибудь проходила эту науку. Отец и сама мама всегда учили меня быть правдивой. Я привыкла говорить в глаза все, что думала, а потом вдруг как-то так обычно получалось, что я, оказывается, плохо себя вела.
Мама до сих пор не могла простить мне тот рубль, который мы с Зинкой с таким трудом отвоевали. Она говорила, что я ее просто опозорила, хотя мне и сейчас казалось, что не отдавать долг гораздо хуже, чем просить.
Тетю Ульяну я никогда не видела, она ничего нам не была должна, и мне казалось, что у мамы нет никаких оснований волноваться. Ну, а с сестрой мы уж, наверно, поладим, независимо от того, умею я себя прилично вести или нет.
Я с нетерпением ожидала ее приезда и мечтала о том, как буду ходить с нею вместе на речку, играть и, может быть, даже спасу от какой-нибудь опасности, как когда-то Зинка спасла меня от волка, хотя и не настоящего. Зинка, разумеется, тоже будет с нами, и мы будем дружить втроем. Только бы поскорее она приехала!
И вот однажды, влетев в дом с полными карманами ранеток, которыми меня угостила Зинка, я замерла. Посреди комнаты стояла незнакомая худощавая женщина в белой блузке и черной юбке, подпоясанной кожаным поясом, и смотрела на меня строгими темными глазами. Я растерянно улыбнулась.
- Ну, подойди сюда, - сказала она, поманив меня пальцем.
Я подошла.
- Почему же ты не здороваешься? - сказала женщина.
- Здравствуйте, - сказала я с опозданием и покраснела.
- А ты знаешь, кто я? - спросила она.
- Знаю, - улыбнулась я.
- Кто же?
- Папина сестра, тетя Ульяна! - обрадованно выпалила я.
Темные брови гостьи полезли вверх, и она, бросив укоризненный взгляд на маму, снова уставилась на меня. Мне вдруг стало не по себе.
- Меня зовут тетя Люся, - чеканя слова, сказала женщина. - Запомнила? Тетя Люся. Повтори!
- Тетя Люся, - сказала я покорно.
Тетя Люся, взглянув на мой облупившийся на солнце нос, поцарапанные ноги и непослушные, вихрастые волосы, сказала:
- Пойди умойся, переоденься и можешь погулять со своей сестрой Алей.
Только сейчас я заметила у окна тоненькую рыжую девочку в коротеньком нарядном платье, тихую и бледную, похожую на перышко зеленого лука, который прорастал у бабушки в мешке, за печкой. Я попробовала было ей улыбнуться, но девочка, приоткрыв рот, смотрела на меня без улыбки, и я, повернувшись, пошла выполнять приказание тети Люси.
- Яблоки выбрось, - сказала она мне вслед, - они еще зеленые.
Выйдя на крыльцо, я не без сожаления зашвырнула совсем спелые и сладкие ранетки в огород и с ожесточением принялась скрести ноги, которые оказались недостаточно чистыми для знакомства с моими новыми родственниками. Спустя несколько минут я предстала перед тетей Люсей в своем самом лучшем, уже порядком выгоревшем голубом платье, в белых растянутых носках и сандалиях, которые были старательно зашиты мамой. Критически оглядев меня, как бы прикидывая, можно ли мне доверить мою сестру, тетя Люся сказала:
- Хорошо. Можете идти. Только не уходите далеко, не бегайте быстро и не подходите к собакам и коровам... Возьми Алю за руку, - приказала она мне.
Потеряв всякую волю, я покорно исполнила ее приказание, и мы, как два деревянных болванчика, сошли с крыльца. Увидев вдали ребят, с любопытством глядящих в нашу сторону, я потянула Алю за руку:
- Побежим!
- Нет, - сказала она, боязливо оглядываясь назад.
- Ну и стой тут одна, как столб, а я побегу. Мне мама бегать не запрещает, - раздраженно сказала я.
Она вытаращила на меня свои голубые глаза, в которых уже стояли слезы. Потом повернулась и молча пошла назад.
СТО НЕПРИЯТНОСТЕЙ
С этого дня неприятности посыпались на меня, как горох из дырявого мешка. За все, что бы ни случилось с Алькой, я должна была отвечать. Мне поминутно ставили ее в пример, и я даже шагу не могла ступить, чтобы мне не дали почувствовать, какая я плохая и невоспитанная девочка. Тетя Люся взялась за меня не на шутку и не теряла надежды на мое исправление. Она всеми силами стремилась переделать меня по образу и подобию своей дорогой Али, а я меньше всего хотела быть похожей на нее. Я терпеть ее не могла, и мне даже было стыдно перед ребятами, что она моя сестра. Играть ни в "Казаков-разбойников", ни в лапту она не умела, и стоило кому-нибудь ее задеть, сразу начинала плакать или бежала жаловаться. Один раз, когда Аля мне вконец надоела, я просто-напросто удрала от нее. Она нажаловалась дома, что я ее бросила и она чуть не заблудилась. Тетя Люся меня за это так долго отчитывала, что я устала стоять. Сначала я слушала молча, а потом стала оправдываться и сказала, что оставила ее почти у самого дома и что она никак не могла заблудиться.
- Ты совершенно невоспитанная девчонка. Старшим не возражают, сказала мне тетя Люся. После этого я еще добрый час выслушивала, какая я плохая и что мне нужно делать, чтобы исправиться.
Чем дальше я слушала, тем яснее понимала, что толку из меня не будет. Ни один ребенок, разумеется, кроме Али, не мог выполнить всего, что требовалось, чтобы заслужить звание "воспитанного". Поэтому я с видом полной безнадежности смотрела в потолок и придумывала для Альки кару за все муки, которые мне из-за нее приходилось терпеть. Я мечтала о том, чтобы она когда-нибудь и в самом деле заблудилась и не пришла домой или чтобы ее хорошенько потрепал Павликов Волк.
Но, к моему огорчению, ничего такого с Алькой не случалось, а неприятности сыпались на меня одна за другой. Однажды, когда мы вышли с ней во двор, я увидела Зинку. Она издали делала мне какие-то знаки, а я стояла возле Альки, как пришитая, и даже носа не смела высунуть за калитку, чтобы узнать, в чем дело. Тогда, оглянувшись по сторонам, я подбежала к забору, подтянулась на руках и выглянула на улицу. Но Зинки уже и след простыл. И вдруг рядом со мной послышалось кряхтенье, потом над забором появилась Алькина рыжая голова.
- Что там, а? - наваливаясь всей грудью на планку, спросила она.
- Ничего. Слезай долой! - заорала я в страхе, что она сорвется и мне снова придется отвечать.
Однако Алька и не думала слезать. Осмелев, она болтала в воздухе свободной ногой, и ветер пузырил ее широкое розовое платье.
- Кому говорю, слезай! - кричала я, но Алька в ответ только щурилась и улыбалась.
Я дернула ее за ногу. Раздался треск... Когда я опомнилась, Алька уже лежала на земле, а в нашем заборе, как у Таньки в передних зубах, зияла дыра. Подол Алькиного нарядного платья украсился треугольным клином, который болтался, как собачье ухо.
На крыльце появилась тетя Люся.
- А ну-ка, поди сюда, - кивнула она мне.
Зная, чем все это кончится, я, не раздумывая, юркнула в выломанную Алькой дыру и пустилась наутек.
- Куд-кудах, тах-тах! - вытянув шею, тревожно закричала мне вслед курица. Я, не оборачиваясь, неслась прочь. Возле оврага остановилась и, переводя дух, оглянулась назад. Погони не было, и я немного успокоилась. Постояла, подумала и решила идти разыскивать Зинку. Не успела я дойти до сарая, где жила наша Буренка, как наткнулась на тетю Люсю. Она схватила меня за руку и молча поволокла в дом.
- Вот, полюбуйтесь! - торжественно объявила она, подталкивая меня к маме.
- Что ты натворила? - сердито спросила мама.
- Ничего, - сказала я.
- А почему через забор удирала?
Я молчала. Подошла Лиля и, засунув в рот палец, молча уставилась на меня.
- Вынь изо рта палец! - строго сказала ей тетя Люся.
Лиля перевела глаза на маму, как бы спрашивая: вынимать или нет? Мама, занятая мною, не обратила на нее внимания, и она, успокоившись, засунула палец еще глубже. Я улыбнулась.
- Еще и улыбается! - возмутилась тетя Люся. - Как вам нравится? Из-за нее ребенок чуть не убился, а она улыбается!
- Это она ребенок? - кивнула я на заплаканную Альку.
Та исподтишка показала мне язык.
- Ябеда она, а не ребенок! - выкрикнула я. - Ее никто не звал на забор. И вообще... вы мне надоели!
- Что?! - остолбенела тетя Люся.
В ту же секунду мама хлопнула меня по щеке. Слезы брызнули у меня из глаз, и я бросилась вон. Ничего не видя вокруг, я мчалась прочь от дома и остановилась только возле реки. Наша небольшая тихая речка как бы в дреме лежала на пестром лугу. Вода в ней казалась неподвижной и зеленой. В нее, как в зеркало, смотрелись склонившиеся лозы. Я помочила обкрапивленные по дороге ноги и, подставив их солнышку, села в густую траву. Ноги горели, как в огне, но еще больнее обида жгла сердце. Я всхлипывала, роняя слезы в подол. Монотонно жужжали пчелы, и меня начало клонить в сон. Я закинула руки за голову, легла на траву и не заметила, как уснула. Проснулась, когда вода в речке стала розовой от вечернего заката. Вскочила на ноги и вдруг увидела на лугу Леньку. Его светлая голова, едва возвышаясь над рослой травой, плыла в мою сторону. Я обрадованно замахала рукой.
- Оля, тебя мама ищет. Сказала, чтобы ты шла домой, - закричал он, заметив меня.
- Не пойду, - отрезала я, стараясь не подать и вида, что очень обрадовалась.
- А... что же ты тут будешь делать... одна? - спросил он растерянно. Скоро уже ночь...
Я молчала.
- А знаешь, - сказал он вдруг, - мне Алю жалко.
- Вот как! Тогда иди и жалей ее, и нечего было сюда приходить, сердито буркнула я.
- Нет, правда, Оля, она какая-то бедненькая... Ну, в общем, не такая, как все... - пытался он мне объяснить.
Я не стала его слушать и, быстро скинув платье, бросилась в воду.
Розовая гладь дрогнула и разошлась кругами. Я погрузилась в воду по самую шею и замерла. Вода казалась теплой, как будто подогретой.
- Вылезай, пойдем! - настойчиво сказал Ленька, но я плеснула на него водой, и он обиженно отошел. Спустя минуту его светлая макушка с задорно торчащим хохолком была уже далеко. Мне тут же расхотелось купаться, и я вылезла на берег. Сразу стало холодно. Щелкая зубами, я натянула платье. Оно неприятно липло к мокрому телу. Я села на траву и, обхватив колени руками, пыталась согреться. Холодные капли, скатываясь с мокрых волос, падали за шиворот. Обида подступала к сердцу. "Альку ему жалко, а меня нет, - думала я. - Она в нарядных платьях ходит и - бедненькая. А меня по щекам... из-за нее..." В носу защекотало, и я тряхнула головой, чтобы отогнать подступившие слезы.
Темная кромка леса вдали на светлом фоне неба стала похожа на зубчатую крепостную стену. Подтянув колени к подбородку, я смотрела туда, и мне казалось, что я и в самом деле вижу перед собой старую волшебную крепость. Может быть, в этой крепости живут сильные и справедливые люди, и они не обижают своих детей понапрасну. А может, там даже живет храбрый Орлик. Если идти в ту сторону долго-долго, то, должно быть, можно дойти до этой крепости...
Вдруг впереди я увидела какую-то фигурку, скачками приближающуюся ко мне.
- Ж-ж-их, ж-ж-их, - послышался свист рассекаемой на бегу травы, и рядом со мной оказался... Ленька.
- Все! Я убил Альку! - сказал он, тяжело дыша.
- Что?! - вскочила я. - Как это ты ее... убил?
- Я не хотел... Я нечаянно, - сказал он и в отчаянии сел на траву.
Меня обдало жаром. Опустившись рядом с Ленькой, я тихо спросила:
- Как же... ты ее?
- Я пришел домой, - начал рассказывать Ленька, - а она сидит на крылечке и такая грустная-прегрустная... Ну, мне стало жалко, и я решил ее развеселить...
- Ну, дальше, - торопила я.
- Я взял картошину, - продолжал Ленька, - воткнул в нее перо от нашего петуха, а снизу - гвоздик. Помнишь, как Павлик делал? Ну и запустил... Алька смотрела и смеялась, а картошина прямо ей в голову... гвоздиком...
- И что же? - не выдержала я.
- Сразу насмерть, - всхлипнул Ленька.
- Откуда ты знаешь? - воскликнула я.
- Так ведь она упала и не шевелится, - развел руками Ленька.
- Пошли! - решительно поднялась я.
- Нет, не пойду, - безнадежно сказал Ленька, но я не стала его слушать, а, схватив за руку, потянула за собой.
Мы притаились возле Буренкиного сарая и стали наблюдать, что делается у нас дома. В окнах горел свет, и все было тихо. Потом скрипнула дверь, и на крыльцо вышла бабушка.
- Оля! Леня! - вглядываясь в темноту, приглушенно позвала она. Мы бросились на голос.
- Пошли домой, - обнимая нас, ласково сказала она.
- Бабушка, а что Леньке теперь будет? - прижимаясь к ней, спросила я.
- Уши надерут, - сказала бабушка.
Стараясь заглянуть ей в лицо, Ленька тревожно спросил:
- Бабушка, а что Аля?
- Лежит, - сказала бабушка, - с компрессом на голове.
- Жива! - воскликнул Ленька.
- А чего ей неживой быть, ведь не из пушки в нее выстрелили, - сразу успокаиваясь, сказала я. - А перо рыжее от нашего петуха ей даже подходит. Под цвет волос...
- Нечего смеяться-то, - сердито сказала бабушка и легонько толкнула меня в плечо. - Она, горемычная, и так уж натерпелась, обижать ее - грех...
Я сконфуженно замолчала.
Возле двери бабушка остановилась и, нагнувшись к нам, прошептала:
- Вы как заявитесь, так сразу просите прощения. Мать покричит на вас для острастки и все. Больше ничего не будет, не бойтесь.
КРЫЖОВНИК И ВАЗА С ЦВЕТОЧКАМИ
Через несколько дней от Алькиной "смертельной" раны и следа не осталось. Она снова гуляла во дворе и назойливо приставала к нам с Зинкой. У меня так и чесались руки надавать ей хорошенько, чтоб не лезла, но я решила больше с ней не связываться. Не обращая на нее внимания, мы с Зинкой в углу двора снова лепили посуду.
- Я тоже хочу, - канючила Алька.
- Лепи. Кто тебе не дает? - сказала я, отделяя ей кусок глины.
Алька неуверенно мяла в руках глину, с завистью поглядывая на мой новый сервиз, который уже сушился на солнце.
- Дружок твой пришел, - сказала ей Зинка, заметив за забором Петькину сатиновую рубаху.
- Повадился сюда! - сердито сказала я.
В самом деле, последнее время Петька вечно шнырял возле нашего дома. Однажды тетя Люся поманила его к себе и, оглядев с ног до головы, спросила:
- Как тебя зовут, мальчик?
- Петя, - сказал он смущенно.
Петькино смущение покорило тетю Люсю, и она решила, что это вполне подходящий товарищ для Али.
- Ее зовут Аля, - сказала она, кивнув на стоявшую рядом Альку, можешь с ней поиграть, если хочешь...
Еще бы он не хотел! Когда все от тебя отвернутся, будешь рад любой компании. С этого дня у них с Алькой завязалась дружба. Петька даже приглашал ее к себе в сад и угощал крыжовником.
Зайти во двор Петька побоялся. Они о чем-то пошептались возле калитки, потом Алька сбегала в дом, - видимо, спросить разрешения у тети Люси, и они исчезли. Мы с Зинкой успели испортить не по одному куску глины, а Алька все не возвращалась.
- Интересно, куда они делись? - задумчиво сказала я.
- Наверно, у Петьки в саду, - пожала плечами Зинка.
- Пойдем посмотрим, - предложила я.
Мы бросили свою глину и пошли.
- Смотри, смотри! - прошептала Зинка, когда мы поравнялись с Лещихиным забором.
Я поднялась на цыпочки и увидела Альку. Она сидела на скамеечке и, болтая ногами, ела крыжовник, который был насыпан у нее в переднике. Петька стоял рядом и воинственно размахивал тонким прутом.
- Ишь, красуется! - хихикнула Зинка.
И вдруг я увидела Таньку.
- Смотри-ка, и Танька там!
- Что она там делает? - не меньше меня удивилась Зинка.
- Крыжовник собирает... кажется...
Танька и в самом деле собирала крыжовник. Одна рука у нее была занята спелыми, прозрачными ягодами, и она, держа ладонь лопаточкой, двигалась осторожно, чтобы не рассыпать их. Петька, ухмыляясь, наблюдал за нею.
- Может, уже хватит? - сказал он.
- Сейчас, Петя, сейчас, - заторопилась Танька, - еще немножечко...
Она сорвала пару самых спелых ягод и осторожно положила их поверх остальных. Золотистый крыжовник пирамидкой возвышался на Танькиной ладони. Видя, что больше не поместится, она вздохнула и, взглянув на Петьку, сказала:
- Ну, Петя, все...
- Становись сюда! - приказал ей Петька, показывая на ровное место перед скамеечкой. Танька, боязливо моргая ресницами, встала перед Петькой. Алька перестала есть и уставилась на Таньку. Мы с Зинкой удивленно переглянулись, не понимая, что за представление там происходит. Петька не спеша закатывал правый рукав своей новой рубахи. Взглянув на него, Танька робко сказала:
- Петь, а может, лучше там, за калиткой? Я уж тогда сразу и пойду...
- А ты не сбежишь, с крыжовником? - недоверчиво спросил Петька.
- Честное слово, не сбегу! - тараща глаза, заверила Танька.
- Ну ладно, пошли! - согласился Петька.
Алька подобрала рукой передник с ягодами, и все трое отправились на улицу. Мы с Зинкой присели возле куста. Не доходя до калитки, Танька приостановилась и, взглянув на Петьку, жалобно сказала:
- Петь, а может, я пойду, а?
- Э, нет! - заявил Петька. - Сразу не надо было соглашаться, а теперь расплачивайся...
Танька пересыпала крыжовник в пригоршню и, повернувшись к Петьке спиной, закрыла глаза. Он, воровато оглянувшись вокруг, быстро размахнулся, прут свистнул в воздухе и...
- А-а-а-а! - закатилась Танька, хватаясь руками за то место, по которому пришелся удар. Ягоды, подпрыгивая, покатились по дорожке.
- Эй, Танька, а крыжовник? Крыжовник подбери! - крикнул уже вслед ей струсивший Петька. Но Танька даже не оглянулась.
- Ах ты, гад проклятый! - Зинка, вся бледная от возмущения, рванулась к Петьке.
Мы сшибли его с ног...
Закрывая руками голову и давя рассыпанные Танькой ягоды, он катался по дорожке. Потом, изловчившись, юркнул к себе в калитку, и перед нами осталась одна перепуганная насмерть Алька.
- Я... я ее не трогала, - лепетала она.
Я было шагнула к ней, но Зинка, остановив меня, спросила:
- Это за что он ее так?
- Танька попросила ягод... Ну, он разрешил, только с уговором: пусть берет крыжовника, сколько унесет в руках, а он за это... один раз... прутом... Танька сама согласилась, - сбивчиво рассказывала Алька.
- А ты тоже крыжовник ела? - нахмурясь, спросила Зинка.
- Ела, - едва слышно сказала Алька.
- А прутом не получила? - допытывалась Зинка.
- Нет, - глядя на нее округлившимися от ужаса глазами, прошептала Алька.
- Значит, тебе тоже положено? - прищурив глаза, сказала Зинка.
Я готова была тут же восстановить справедливость, но Зинка, не обращая внимания на мой воинственный вид, сказала Альке:
- Эх ты, жаба! Убирайся отсюда, чтоб я тебя не видела...
Алька, вытряхнув из передника остатки крыжовника, быстро зашагала прочь.
- Эх, зря не дали! Все равно ведь нажалуется! - глядя ей вслед, с сожалением сказала я.
Зинка бросила на меня хмурый взгляд и промолчала. Весь этот день я просидела у нее и решила пойти домой только когда уже совсем стемнело.
К моему удивлению, на меня никто не обратил внимания. Бабушка молча усадила меня есть, и лишь тетя Люся, изобразив на губах подобие улыбки, спросила, не с работы ли я так поздно. Алька за спиной матери делала мне какие-то знаки, но я показала ей кулак, и она, надув губы, обиженно отвернулась.
Утром, едва я вышла во двор, моим глазам предстала картина полнейшего разгрома на нашем глиняном заводе. Вся посуда была поломана и разбросана, как будто здесь ночью бушевал ураган. Мой новый сервиз, который вызывал зависть у Альки, превратился в бесформенные осколки.
В это утро наша Буренка не шла в поле чинно и важно, как и подобает всякой уважающей себя корове. Мне некогда было с ней церемониться, и я подгоняла ее вовсю. За поворотом я встретила Зинку, которая тоже выгоняла в поле свою рябую Лысуху.
- Алька у нас там все поколотила! Всю нашу посуду! - сказала я Зинке.
- С чего ты взяла, что это она? - спросила Зинка.
- Сама увидишь, - сказала я.
Коровы мчались галопом: Лысуха резво, с охотой, подхлестывая себя хвостом по облезлым бокам, Буренка - недовольно косясь на меня сердитым глазом. Наконец мы от них избавились и побежали к нам.
- Д-да, дела! - задумчиво сказала Зинка, глядя на учиненный погром. Я смотрела на нее, ожидая, что она скажет еще, но Зинка так ничего больше и не сказала. Мы сидели возле нашего дома на завалинке и молчали. Вдруг на крыльце появилась сонная Алька. Не замечая нас, она потягивалась, зевала, потом пошла через двор, осторожно ступая по земле босыми ногами.
Увидев разбитую посуду, ахнула и стала тревожно оглядываться по сторонам.
- Ишь ты - удивляется! Может, не она? - шепнула мне Зинка.
- Притворяется! Ты ее еще не знаешь, - уверенно сказала я.
По-прежнему не замечая нас, Алька нагнулась и стала собирать в кучу глиняные осколки.
- Ой, какие хорошенькие чашечки были! Так жаль их ужасно... - ласково приговаривала она.
- Видишь, видишь, хитрюга какая! Я ей ни на грош не верю, - прошептала я.
И вдруг Алька, как вспугнутая кошка, бросилась в дом.
- Чего это она? - удивилась Зинка.
- Причесываться, наверно, Петька появился, - хихикнула я.
Мы с Зинкой приподнялись, чтобы выглянуть на улицу, и, к великому своему удивлению, вместо Петьки за изгородью увидели конопатого Федю. Я уже хотела было позвать его во двор, но Зинка, нахмурив белесые брови, сказала:
- Постой, посмотрим, что тут дальше будет.
- А ты знаешь, и он последнее время что-то часто возле нашего дома стал вертеться, - подозрительно сказала я.
Зинка метнула на меня быстрый взгляд и еще больше нахмурилась.
В это время на крыльцо вышла Алька в цветастом сарафане и с огромным бантом в волосах. Федя неловко топтался возле калитки.
- Заходи, чего ты там стоишь? - сказала ему Алька.
Федя вошел и, смущенно переминаясь с ноги на ногу, протянул Альке крошечный букетик незабудок.
- Вот, шел возле речки, дай, думаю, нарву, руки не отсохнут... сказал он.
Мы с Зинкой просто замерли от удивления. Алька нюхала цветы и радостно тараторила:
- Ой, какие хорошенькие! Им надо вазу слепить из глины. Ты умеешь, Федя?
Федя важно кивнул и, засучив рукава, принялся месить нашу глину. Меня так и подмывало выскочить из своего укрытия и наделать шуму, но Зинка сердитым взглядом останавливала меня.
- Ой, Федя, ну что же ты лепишь? Это же не ваза, а кувшин, расстроилась Алька.
Федя старался изо всех сил.
- У вазы горлышко должно быть тоньше и длинннее... - объясняла Алька.
Наконец ваза была готова, и Алька сунула в нее цветы.
- Как красиво! - восхищенно сказала она. - Я видела точно такую вазу с цветами на открытке.
- Да-а, ничего себе, красиво, - подходя, сказала Зинка. - А так будет еще красивее... - наступая пяткой на вазу, добавила она.
Даже не глянув на растерявшегося Федю, она повернулась и пошла со двора. Я последовала за ней. Когда мы были уже за калиткой, со двора донесся отчаянный плач Альки.
КАЖДОМУ ПО ЗАСЛУГАМ
В тот день мы с Зинкой ходили печальные. Особенно тихой и задумчивой была Зинка. Я попыталась развлечь ее и начала изображать Альку с петушиным пером в голове, но Зинка даже не улыбнулась, и мне тоже расхотелось кривляться.
- Пойдем на речку, - предложила я.
- Пойдем, - вяло согласилась Зинка.
Усевшись рядом на бережку, мы молчали. Солнце жгло вовсю, но даже купаться почему-то не хотелось.
- Нет, это подумать только - цветочки Альке носит! - с возмущением сказала я. - Ну, предположим, Петька - это еще куда ни шло, а то ведь Федя!
Зинка только вздохнула. Ей, конечно, было вдвойне обидно, потому что она больше всех дружила с Федей. Они и снопы возили вместе, и лазили к Лещихе в сад, и доходами со "святого родничка" Зинка тоже делилась с Федей. Даже половину цветных карандашей, которые она в городе получила за танец, отдала Феде.
- Пусть себе, - сказала вдруг Зинка, - Алька-то ведь уедет, а мы останемся...
- Ничего, Федечка, будешь еще подлизываться, да поздно будет, сказала я, оборачиваясь и грозя вдаль пальцем, как будто Федя мог увидеть. Сказала - и замерла: по лугу шли Алька с Петькой в сопровождении тети Люси, а за ними, немного поодаль, тащился Федя. Вид у него был хмурый. Зато Петька так и юлил перед тетей Люсей. Он что-то рассказывал, размахивая руками и умильно заглядывая ей в лицо, а тетя Люся благосклонно улыбалась.
Мы с Зинкой юркнули за куст. Петька с Федей сразу же полезли в воду. Алька с завистью смотрела на них.
- Можешь и ты искупаться, - сказала ей тетя Люся, усаживаясь с книжкой на берегу.
Алька сняла свою соломенную шляпу, аккуратно сложила пестрый сарафан и, несмело ступая тонкими ногами, пошла к воде.
- Осторожно только, не утони, - сказала ей вслед тетя Люся.
Алька нерешительно остановилась.
- Тут неглубоко, смотри, - крикнул из воды Федя, становясь на дно и показывая глубину.
Повизгивая и ежась, Алька сделала несколько шагов. Петька нырнул и схватил ее под водой за ногу. Алька вскрикнула и брызнула на него водой. Петька хохочет и, сложив ладонь лодочкой, тоже обдает ее густым серебром брызг.
- Сейчас жаловаться побежит, - шепчу я Зинке.
Но, к моему удивлению, Алька и не думает жаловаться. Она брызжет на мальчишек водой, и ее полосатый купальник проворно мелькает в воде. Петька, изловчившись, снова ныряет и хватает ее за ногу. Алька плашмя шлепается на воду и хохочет. А Федя стоит в сторонке и только жмурится, защищаясь от брызг, летящих ему в лицо. Он не осмеливается ни брызнуть на Альку, ни дернуть ее под водой за ногу. Зинка насмешливо смотрит на него и, кивнув мне, говорит:
- Пойдем?
Мы раздеваемся и предусмотрительно обходим то место, где сидит тетя Люся. За поворотом - небольшой обрыв, и мы ныряем прямо с него. Проплыв под водой, я выныриваю под самым носом у Альки. Она испуганно отскакивает в сторону. Увидев нас с Зинкой, Федя хмурится, а Петька как ни в чем не бывало продолжает играть с Алькой, будто это не мы колотили его вчера возле его собственной калитки. "Ах так, расхрабрился под охраной тети Люси!" думаю я и снова ныряю. Приоткрыв глаза, пытаюсь разобраться, где чьи ноги, но в желтой колеблющейся воде они все кажутся одинаковыми, похожими на длинные щупальца. Так и не найдя Петькиных ног, я выныриваю, чтобы запастись воздухом, и вдруг прямо перед собой вижу тетю Люсю. Она стоит в воде в таком же, как и у Альки, полосатом купальнике и, подняв руки, закалывает на макушке косу. Я хватаю побольше воздуха и испуганно опускаюсь в воду. Возле меня мелькает рыжая Федина голова. Протянув руку, он дергает кого-то за ногу. И вдруг раздается визг. Вынырнув, я вижу, что визжит тетя Люся. Прямо перед ней стоит растерянный Федя. Мокрый чуб свисает ему на глаза, а на побледневшем лице еще ярче выступили веснушки.
- Ты что, с ума сошел? - наступает на него тетя Люся.
- Я... я... не хотел, - заикаясь, говорит он.
Бац! - на Фединой щеке остается красное пятно.
- Ну, говори, ты зачем меня за ногу дергал?
- Я... думал... эт-то Аля... - стуча зубами, бормочет Федя.
- Ах ты, хулиган! Ведь ты ее мог утопить! - еще больше расходится тетя Люся.
Бац! - вторую пощечину Федя уже получает за Алю.
- Невоспитанный мальчишка, - выносит ему окончательный приговор тетя Люся. - Чтоб я тебя близко возле нее не видела! А ты, Аля, играй только вон с тем, хорошим, мальчиком, - кивает она в сторону злорадно ухмыляющегося Петьки.
Мы с Зинкой хохочем.
- Что, Федечка, получил по заслугам? - насмешливо глядя на него, говорю я и вдруг умолкаю.
Тетя Люся уставилась на меня своими темными, колючими глазами, соображая, откуда я вдруг появилась.
- Так, - говорит она, сверля меня взглядом, - ты здесь? А тебя, голубушка, дома ищут. Получишь тоже сегодня... по заслугам... - ехидно добавляет она.
НЕОЖИДАННАЯ ССОРА
Если разобраться хорошенько, то мне, пожалуй, и нечего бояться. Я почти ничего не сделала. Вазу с цветами растоптала не я, да если б и я, то не такое уж это большое преступление. Алька перебила всю мою посуду и в ус не дует, а тут одна ваза. Подумаешь!
И все-таки домой идти я не решаюсь. Раз тетя Люся пообещала, что мне достанется, то она уж постарается. Я боюсь маминых упреков, но, главное, мне стыдно. Ведь я обещала не задираться больше с Алькой и, выходит, не сдержала слова. Я сижу и с ненавистью думаю про эту противную Альку, из-за которой у меня всегда неприятности.
- Уж лучше бы я ей надавала хорошенько, все равно отвечать, - мрачно говорю я.
- Побить ее не штука. Она, как воробей на тонких ножках... - задумчиво произносит Зинка.
Я таращу на нее глаза и не знаю, что сказать. И вдруг замечаю Федю. Он идет, понурив голову, и босой ногой подбивает валяющиеся на дороге камешки.
- Где же твоя подружка? - вприщур смотрит на него Зинка.
Вздрогнув от неожиданности, Федя останавливается.
- Эх ты, подлиза! Получил за свою Алю? - подливаю я масла в огонь.
Федя хмурит брови, но говорит спокойно:
- Вы ее лучше не трогайте, сороки, а то я вам хвосты повыдергиваю.
Мы с Зинкой на минуту немеем от изумления. И вдруг, круто повернувшись, Зинка бежит к оврагу. Я не поспеваю за ней. Уже с откоса вижу, что она лежит, уткнувшись носом в жесткую, пыльную траву, и плечи ее вздрагивают. Первый раз Зинка плачет при мне.
- Зина, не надо, - говорю я растерянно, - слышишь, Зина!
В ответ мне раздаются отчаянные всхлипывания. Я сажусь рядом. Немного погодя Зинка перестает плакать, и я слышу, как в траве, точно часы, стрекочут кузнечики.
Подогнув колени и положив на них подбородок, Зинка моргает слипающимися от слез ресницами и молчит.
Когда-то прозрачная, занавеска из лозы над оврагом стала такой плотной, что сквозь нее уже не просвечивается небесная синь. Только кое-где, как окошки, - голубые просветы. Вдруг в одном из таких просветов я замечаю пестрый Алькин сарафан. Ничего не говоря, срываюсь с места и бегу ей наперерез. Алька, конечно, не подозревает об опасности, идет, слегка пританцовывая, и что-то мурлычет себе под нос.
Передо мной на секунду встает Зинкино заплаканное лицо, и я решительно раздвигаю кусты.
- Ну, попалась!
Алька даже не пытается бежать и только испуганно оглядывается по сторонам.
- Не крути головой, никто тебе не поможет, - говорю я и изо всех сил толкаю ее в плечо.
Алька падает, шляпа слетает у нее с головы и катится по дорожке. Я быстро выдергиваю толстый стебель крапивы и, не обращая внимания на то, что моя ладонь горит, как в огне, хлещу Альку по ногам.
- Это тебе за Зинку, это за посуду, это за меня...
Алька вертится, стараясь прикрыть сарафаном ноги, и тихонько скулит. В заключение я наступаю ногой на ее шляпу, которая валяется на дороге, отчего она становится похожей на большой блин.
- Перестань сейчас же! - кричит Зинка, неожиданно появляясь возле меня. - Совсем с ума спятила!
Крапива - оружие мести - падает к моим ногам. Зинка поднимает Алькину шляпу, вертит ее в руках.
- Такая красивая была... Может... ее еще починить можно? - протягивая шляпу Альке, говорит она.
Алька молча берет шляпу, машинально нахлобучивает на голову и, не глядя на нас с Зинкой, идет прочь. Мы смотрим, как она поднимает на ходу то одну, то другую ногу и трет их руками. Потом вдруг присаживается прямо на дороге и, уткнув голову в колени, плачет.
- Зачем ты ее? - повернувшись ко мне, строго спрашивает Зинка.
- Заработала - и получила. И еще дам, если заслужит, - говорю я. - А тебя спрашивать не буду.
Несколько секунд мы молча мерим друг друга взглядом, потом так же молча расходимся в разные стороны. Нос у меня гордо поднят кверху, а в глазах, застилая свет, уже стоят готовые брызнуть слезы. Все вокруг расплывается, как будто я смотрю на мир сквозь стеклянные граненые шарики. Кажется, стоит стряхнуть их - и все станет на свое место. Я встряхиваю головой, шарики скатываются по щекам, но ничего не становится на прежнее место. Мир пуст, потому что от меня ушла моя лучшая подруга - Зинка.
ФИОЛЕТОВЫЕ ТУЧИ И БЕЛЫЕ ОБЛАКА
Я сижу за нашим сараем и смотрю, как по голубому небу плывут белые облака. Они такие легкие и пушистые, будто сделаны из ваты. Если бы взобраться на такое облако и улететь далеко-далеко! Жить больше здесь я не могу: мама меня поминутно ругает, бабушка жалеет только Лилю, а папа так занят колхозными делами, что ему и поговорить со мной некогда. Ленька куда-то исчезает с самого утра, и я его целыми днями в глаза не вижу. И вообще у меня в целом свете нет ни одного друга. Все меня бросили, и никому нет до меня дела. Я могу умереть с голоду, меня может покусать собака или убить гром, и никто меня не пожалеет. Всхлипывая от жалости к себе, я с нетерпением смотрю на ватные облака, из которых никак не дождешься грома. Лучше погибнуть, чем так мучиться. Моя обкрапивленная рука стала красной, на ней, как бородавки, выскочили белые волдыри.
"Интересно, есть ли у Альки такие на ногах?" Я вспоминаю, как здорово отхлестала ее, и, к своему удивлению, почему-то не чувствую от этого никакой радости.
А облака все плывут и плывут, белые и пушистые. И нет у них ни горя, ни забот. Постепенно небо передо мной становится сиреневым - это позади меня, за сараем, заходит солнце. Извилистые края облаков - все в ярком золоте. Есть хочется нестерпимо. "Догадался бы Ленька хоть хлеба кусочек принести", - думаю я.
Белые облака куда-то уплыли, и вместо них стали появляться темные. Над лесом, как огромное чудовище, нависла туча. Она медленно надвигалась на деревню.
- О-о-ля! - раздался тревожный голос бабушки.
Я замерла. Сердце мое отчаянно колотилось, и я едва сдержалась, чтобы не броситься к ней. Бабушка звала меня долго, но я не подавала голоса.
Когда она ушла, я представила себе, как Ленька сейчас уплетает молодую картошку, и проглотила слюну. Мне даже показалось, что я слышу запах укропа, которым посыпана картошка.
Сумерки сгущались, тучи становились фиолетовыми.
В сарае зашуршала солома, послышались грузные шаги - это Буренка пришла с поля. Потом я услышала, как, ударяясь, о подойник, тоненько зазвенело молоко. Бабушка почему-то все время вздыхала, и, поскрипывая, ей вторила маленькая скамеечка, на которой она сидела.
Когда бабушка ушла, тишина пробралась в сарай. Только мерно дышала Буренка, жуя свою вечную коровью жвачку.
Выглянув из-за сарая, я увидела, что в наших окнах горит свет. Горит как ни в чем не бывало, словно ничего не случилось и я сижу там вместе со всеми за столом. Вдруг в косом квадрате света, падавшего из окна, я увидела Леньку. Он стоял, вытянув вперед голову и напряженно всматриваясь в темноту.
- Ленька! - позвала я громким шепотом.
Он прислушался и торопливо подошел ко мне.
- Ты чего здесь?
- Что на ужин было? - не отвечая, спросила я.
- Картошка.
- А мне оставили?
- Оставили.
- Ну и напрасно. Я все равно не пойду домой... никогда... - сказала я дрожащим от подступивших слез голосом.
Ленька придвинул свой нос к моему лицу и, вглядываясь, удивленно спросил:
- Ты чего?
- Пусть у вас Алька живет... вместо меня, - всхлипнула я.
- Вы что, опять поссорились? - спросил Ленька.
- А... разве она не жаловалась? - удивилась я.
- Нет. Меня мама послала искать тебя, говорит, что вы с Зинкой совсем от рук отбились, домой не являетесь до темна...
Я была озадачена. Оказывается, дома ничего не знают. Как же так? А растоптанная Алькина шляпа, а крапива?..
- А тетя Люся что? - спросила я.
- Ничего. Книгу читает, - сказал Ленька. - А Аля ее длинный халат надела и на бабушкином сундуке сидит...
- И что?
- Ничего. Молчит и в угол смотрит... - сказал Ленька.
- Нет, не могу я идти домой, - подумав, сказала я. - Не могу, пока она спать не ляжет...
- У-у, книжища знаешь какая толстая! Она ее не скоро дочитает.
- Я не про тетю Люсю, я про... Альку, - сказала я. - Ты иди и лучше мне поесть принеси, чтобы только не видел никто...
- Ладно, - обрадованно согласился Ленька, который любил всякие секреты.
- Да смотри не говори никому, что видел меня, - крикнула я ему вслед.
Ленька умчался, и я снова осталась одна.
Там, куда ушло солнце, небо еще розовело, а у меня над головой оно было совсем темное, с чернильными тучами. Становилось неуютно и даже страшно, но идти домой я не могла. И вовсе я не тети Люси боялась, как подумал Ленька. Я знала, почему Алька сидит на сундуке, прикрывая ноги полами халата, и мне было тревожно и... стыдно. Вдруг острым зигзагом полыхнула молния. Послышался треск, как будто разлетелся вдребезги тот золотой ободок, который днем окаймлял белую тучку. Я прижалась к стенке сарая.
"Что-то Леньки долго нет. Еще, чего доброго, не выпустят его из дому в грозу", - невольно подумала я, но тут же услышала его таинственный шепот:
- Оля, где ты?
Я радостно бросилась к нему и при свете полыхнувшей молнии увидела, что он не один. Рядом с ним маячила еще какая-то закутанная фигура. "Это же Алька!" - догадалась я, заметив длинный, до самых пят, халат. Над головой у нас снова треснуло, и крупные капли дождя зашуршали о соломенную крышу. Я бросилась открывать задвижку сарая, Ленька дернул Альку за полу халата, и они юркнули в открытую дверь.
- Давайте сюда! - командовала я, пробираясь в угол, откуда шел густой аромат свежего сена.
Сарай был большой и дырявый. Днем его вкривь и вкось полосовали солнечные лучи. Они были похожи на реки, в которых купались золотые пылинки. В одной половине был свален хлам, который неизвестно когда и кому принадлежал, а рядом был отгорожен закуток для Буренки. В другой половине лежало сено, и крыша здесь была поплотнее.
Буренка фыркнула, видимо, удивляясь таким поздним гостям, а мы наощупь пробрались к сену и закопошились в нем, устраиваясь поудобнее.
- Ой, осторожней, Леня. Чуть всю картошку не опрокинул, - сказала Алька.
- Мы тебе есть принесли, картошки. Попробуй, теплая еще... - сказал Ленька.
- Мы ее утащили! - восторженно прошептала Алька, протягивая мне в темноте маленькую мисочку. - На, бери. Где твоя рука?
Я молчала.
- Меня одного не пускали, - сказал Ленька, - а Аля сказала, что мы на минутку выйдем...
Запах укропа перебивал даже запах свежего сена, и я, не выдержав, протянула руку за мисочкой.
Дождь разошелся вовсю. Мы сидели и молчали, как мыши, прислушиваясь к его озорной пляске.
- Шляпа моя бедная там, на огороде, мокнет, - сказала вдруг Алька.
Я поперхнулась картошкой.
- Что же ты ее там бросила? - спросил Ленька.
- Так, - уклончиво сказала Алька.
Я догадалась: она оставила ее там нарочно, чтобы не увидела тетя Люся.
Снова сверкнула молния, и я на секунду увидела расширенные от страха Алькины глаза.
- Двигайся сюда, ко мне, - сказала я.
Ленька тоже придвинулся, и мы все втроем закутались в платок. При каждом раскате грома Алька вздрагивала и еще ближе прижималась ко мне. Я чувствовала рядом с собой ее худенькое плечо, и мне было непонятно, как я могла ее когда-то обижать.
- Скорее бы дождь кончился, - прошептала она, - а то тетя Люся сердиться будет, что я ушла...
Я так и подпрыгнула.
- Почему ты на нее говоришь "тетя Люся", разве она тебе не мать?
- Нет. У меня мамы нету и отца тоже... - как о чем-то само собой разумеющемся сказала Алька.
- Тихо! Идет, кажется, кто-то, - прошептал вдруг Ленька. Высунув голову из-под платка, я прислушалась. Сквозь шум дождя было слышно, как кто-то осторожно открывал дверь сарая.
- Наверно, бабушка нас ищет, - прошептала я.
- Давайте ее напугаем, - предложил Ленька.
Мы замерли. Сверкнула молния, и в освещенном квадрате двери мы ясно увидели темную фигуру.
- А-а-а-а!
- Гав-гав-гав!
- И-и-и-и!.. - завизжали мы на разные голоса.
Резко хлопнула о стенку сарая дверь, фигура метнулась прочь, и тотчас же хлюпающие шаги смешались с шумом дождя.
С минуту мы сидели, онемев от удивления и страха, потом все вместе бросились вон и, разбрызгивая лужи, понеслись к дому, который мигал нам освещенными окнами.
Я - ДОЧЬ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ!
Зинка ко мне не приходила, и я тоже не шла к ней. Раньше я, может быть, и не выдержала бы, но сейчас дело другое - я целые дни проводила с Алей. Дружить с ней было легко и просто. Она всюду ходила за мной, преданная и послушная. Иногда мы садились где-нибудь в уголке, и она рассказывала, как они живут с тетей Люсей.
- Тетя Люся работает в библиотеке, - рассказывала Аля. - Я часто к ней туда захожу после школы. Там книг знаешь сколько! Целые полки от пола и до самого потолка...
Я не могла себе представить такого множества книг и с завистью смотрела на Алю, которая видела их собственными глазами.
- И дома у тети Люси тоже всякие книги, альбомы и разные безделушки, продолжала Аля. - По утрам я всегда вытираю с них пыль...
- А с кем ты дружишь? У вас там есть во дворе ребята?
- Есть. Только тетя Люся мне с ними играть запрещает.
- Почему?
- Она говорит, что они все ужасно невоспитанные и я тоже могу испортиться...
- И ты к ним не ходишь?
- Нет, - замялась Аля, - а они ко мне приходят иногда год окошко, и я им показываю свои книги и игрушки...
Я лежу, молчу, соображаю.
- А еще у нас с тетей Люсей есть Матрос.
- Кто это? - спрашиваю я.
- Это кот, - говорит Аля. - Он, знаешь, такой полосатый, пушистый и важный-преважный. Тетя Люся ходит на рынок и покупает ему легкое. Больше он ничего не ест.
- Даже картошку? - удивляюсь я. - А наша Рыска всегда ест картошку... и молоко...
Мне хочется спросить у Али про ее родителей, но я молчу. "Может, ей будет тяжело вспоминать об этом, лучше спрошу у бабушки", - решаю я. Теперь мне понятно, почему Аля сразу подружилась с Петькой. Ведь она никогда ребят возле себя не видела, откуда же ей было разобраться, что за тип этот Петька. Она еще совсем цыпленок, эта Алька, хотя и старше меня на целый год. "Я тоже была не лучше, когда сюда приехала", - вспоминаю я.
- Эта твоя тетя Люся совсем тебя завоспитывает. Ты ее лучше не слушай, - говорю я. - И вообще она ведьма...
- Нет, Оля, она добрая, - заступается за нее Аля. - Только так... немного странная. Это потому, что она все время читает...
- Моя мама тоже читает, но... - Заметив появившуюся на крыльце тетю Люсю, я умолкаю.
Ее темные колючие глаза, обшарив двор, останавливаются на мне, и сердце мое замирает в предчувствии очередной неприятности.
- Вот что, девочки, - подозвав нас, говорит она, - сходите-ка в сад, за яблоками.
- Как это... за яблоками? - не понимаю я.
- Очень просто: сходите и принесите хороших яблок. Ну, что же вы? удивленно поднимает она брови, видя, что мы все еще стоим на месте.
- А... нам дадут? - заметив мое замешательство, спрашивает Аля.
- Кто это посмеет отказать дочери самого председателя?! - недоумевает тетя Люся.
- Там сторож новый, с Заречья, он меня вовсе и не знает, - угрюмо говорю я.
- А ты скажи, нечего стесняться.
Бросив на нее хмурый взгляд, я поворачиваюсь и медленно иду к калитке.
- Что нам теперь делать? - растерянно говорит Аля.
- Не пойду и все, - решительно заявляю я.
Алины ресницы испуганно вздрагивают, и она с опаской оборачивается назад.
- Пойдем. Может, я как-нибудь... попрошу... - говорит она.
- Ты как хочешь, а я ничего не стану просить.
Я не могу себе представить, как это я приду в сад и скажу: "Здравствуйте. Я дочь председателя. Тетя Люся велела, чтобы вы дали нам яблок..." Да лучше сквозь землю провалиться!
- А может, там даже и сторожа нет? Придем и нарвем сколько надо, говорит Аля.
- Ладно, пойдем, - соглашаюсь я в надежде, что там, на месте, что-нибудь придумается.
Дойдя до сада, мы останавливаемся. Аля остается недалеко от входа, а я иду вдоль ограды посмотреть, есть ли сторож.
В саду солнечно и тихо. Белея стволами, стоят ровные ряды яблонь. Надувая розовые щечки, выглядывают из зеленой листвы яблоки. Они как бы поддразнивают меня. Я оглядываюсь - вокруг никого. "Пойду позову Алю. Пусть покараулит, а я полезу". Возвращаюсь ко входу и вижу, что Аля стоит и смотрит через щелку забора в сад. Когда я ее окликнула, она махнула рукой, чтоб я молчала, и снова приложилась к щелке.
- Ну что? - спросила я.
- Ходит он там.
Я тоже заглянула в щель и увидела сторожа. Совсем старенький и седой, он тихо шел по саду, а за ним, высунув язык, плелась желтая, похожая на облезлого льва собака. Конечно, можно было зайти с другой стороны и нарвать яблок, но мне почему-то вдруг расхотелось лезть в сад. Я смотрела на сторожа и соображала, как быть. Вдруг собака насторожилась и, вытянув морду в нашу сторону, залаяла.
- Побежим! - шепнула перепуганная Аля.
- Стой! - приказала я, зная, что от собаки лучше всего не удирать. Пока мы раздумывали, в щель, захлебываясь лаем, просунулась лохматая собачья голова.
- Э-гей, Полкан! Ты чего? - послышался голос сторожа. - Сейчас посмотрим, что ты там за разбойников поймал, - сказал он, подходя к забору.
- Мы... не разбойники... - пролепетала Аля.
- А кто же вы такие? Почему здесь околачиваетесь? - глядя на нас из-под седых бровей, грозно спросил дед.
- Она вот - председателя дочка, а я... сестра, - представилась Аля.
- Мы... в гости пришли, посмотреть, - бросив на нее свирепый взгляд, сказала я.
- Ну, коли в гости, тогда другое дело - милости просим. Вон там, в калитку, заходите, - улыбнулся дед. - Полкан, не пикни! - приказал он псу.
Мы с Алей направились к калитке. Полкан уже приветливо махал нам хвостом.
- Пошли, покажу вам сад, ежели интересуетесь, - сказал дед.
Вокруг нас звенели пчелы, и мы с опаской поглядывали по сторонам.
- Не бойтесь, - сказал дед, - пчела - скотина разумная. Ты ее не тронь - и она тебя не обидит.
Сам он словно не замечал пчел, и мы тоже понемногу осмелели. Оборачиваясь к нам, дед рассказывал:
- Вот это - антоновка. Яблоки большие, да еще не зрелые. Который несмышленый воришка дорвется, обколотит, да только перепортит товар. Сейчас они еще кислые, зато зимой, когда полежат, - первый сорт.
Мы с удовольствием слушали деда, и только когда он оборачивался к нам, я отводила глаза. Мне было стыдно, что я сама несколько минут назад собиралась оборвать первую попавшуюся яблоню.
- А вот эти яблочки с виду неказистые, зато сладкие, - сказал дед, подведя нас к яблоне с зелеными продолговатыми плодами.
Я незаметно нагнулась и подняла одно, валявшееся на земле. Оно было похоже на маленькую тыквочку: узкое сверху и расширенное книзу. Граненый рубчик перепоясывал его вдоль. Покосившись на деда, я незаметно надкусила яблоко.
- Брось! - строго сказал он. - С земли и прямо в рот, да еще червивое... Вот сейчас придем в шалаш - хорошими угощу.
В шалаше у деда было, как в овощной лавке. Яблоки кучками - и большими, и поменьше - лежали прямо на полу. Я заметила, что они рассортированы. С одной стороны свежие и сочные, а с другой разные: мелкие и зеленые. Кивнув на свежие, дед с сожалением сказал:
- Нападали ночью, когда гроза была... Ешьте сколько душе угодно, предложил он нам.
Мы с Алькой принялись угощаться.
- А эти, зеленые, зачем вам? - спросила я.
- Посушим. Зимой все сгодится, - сказал дед.
И тут только я заметила, что весь шалаш увешан связками подсохших яблок.
- Ой, сколько их у вас здесь! - воскликнула я.
- А сколько зазря пропадает! - сокрушенно сказал дед. - Где мне одному справиться с ними! Паданки по всему саду гниют. А ежели высушить да продать - сколько выручить можно! Колхозу сгодилась бы лишняя копейка...
- Дедушка, давайте мы вам поможем! - взглянув на Алю, предложила я.
- Мы сейчас, мигом все соберем, - подхватила Аля.
- Ну что ж, давайте, коли не лень, - улыбнулся дед.
Мы сорвались с места и, держась рядышком, запорхали по саду.
Полкан-лев, высунув язык, носился вслед за нами. Спустя какой-нибудь час во всем саду не было ни одного валявшегося яблочка.
- Ну вот, - сказал довольный дед, - мне бы одному и за сутки не справиться. А теперь я их помаленьку переберу все да порежу.
- Мы завтра еще придем, - пообещала я, направляясь вслед за Алькой к выходу, но дед вдруг задержал нас:
- Постойте, я вам яблочек с собой дам. Вот выберу которые получше... Ешьте на здоровье, - сказал он, накладывая нам в передники самых отборных и спелых.
- Спасибо, дедушка! - обрадованно сказала Аля.
Я тоже была довольна, что дед догадался предложить нам яблок.
- Где вы так долго пропадали? - встретила нас тетя Люся, прищурив свои колючие глаза.
- В саду, - сказала Аля.
- И что же вы там делали? Уж не землю ли пахали? - взглянув на наши грязные руки и испачканные платья, спросила тетя Люся.
- Нет, мы помогали сторожу собирать яблоки, - сказала Аля.
Тетя Люся только охнула и, указывая на меня пальцем, сказала:
- Полюбуйтесь на нее, пожалуйста - это дочь самого председателя колхоза! Да ведь ты позоришь своего отца!
Я стояла и спокойно смотрела на тетю Люсю в полной уверенности, что будь на ее месте мой папа, он бы этого не сказал.
ЗАБОТЫ
Наливаясь солнцем, желтела на полях рожь. Как-то отец, придя домой, озабоченно сказал:
- Жать скоро пора, не знаю как справимся... Жнеек пару дадут на несколько дней, а в основном придется своими силами...
- И что же, разве мало у вас этих "своих сил"? - иронически спросила тетя Люся.
Отец ничего не ответил. Он стоял и сосредоточенно глядел в окно, видимо, думая о чем-то своем. Потом вдруг, повернувшись к маме, сказал:
- Понимаешь, рук не хватает. Многие женщины не могут работать - детей не на кого оставить...
- А что если попробовать организовать ясли? Хотя бы на время уборки, говорит она.
- Думал уже об этом. Да где взять для них помещение? - хмуро говорит отец.
Мама тоже задумывается и вдруг, подняв на отца оживленные глаза, говорит:
- А если... в доме у Маши? Она замуж за Алексея Ивановича выходит, пожалуй, переедет в Заречье...
- А что, в самом деле, хорошая мысль, - обрадованно говорит отец. - Ты у меня просто гений.
Они оживленно обсуждают, как и с чего начинать, а тетя Люся стоит, приподняв брови, собрав в трубочку губы, и вид у нее такой, будто ее чем-то обидели.
Я вылетаю во двор. Новости, которые я только что узнала, так и распирают меня. Я должна ими с кем-нибудь поделиться. Тетя Маша выходит замуж, а в ее доме будут ясли - это же не шутка! Немедленно нужно бежать и все рассказать Зинке! "Но... ведь мы поссорились с Зинкой", - вспоминаю я. Я ее не видела уже давным-давно и даже не знаю, где она пропадает все время.
Мы с Алей все эти дни проводили в колхозном саду, помогая сторожу собирать и сушить яблоки. Сторож, дед Трофим, никогда не молчал за работой. Он рассказывал нам о пчелах, о муравьях, о деревьях и земле. Однажды за нами увязался Ленька.
- Я Полкана хочу посмотреть, - сказал он.
И Полкан, и дед Трофим так ему понравились, что Ленька тоже теперь не вылезал из сада. Однажды он привел с собой Федю.
- Это мой друг, - сказал он деду Трофиму, гордо указывая на длинного Федю.
Мы с Алей хихикнули, а Федя смущенно опустил глаза. Взглянув на него, дед Трофим подозрительно спросил:
- А не тебя ли, мой хороший, я на прошлой неделе спровадил отсюда? Сдается мне, твои пятки я уже видел, а?
У Феди на лице покраснели даже веснушки.
- Ой, дедушка, наверно это не он был, - вступилась за него Аля. - Федя хороший мальчик, а вот у нас Петька есть, так тот... плохой... взволнованно сказала она.
- Ну, тогда извиняюсь, ошибся, - развел руками дед Трофим и улыбнулся в усы.
Наша "Садовая бригада", как прозвал нас дед Трофим, увеличивалась. Работать в сад приходили многие ребята, и только одна Зинка не появлялась. Мне было скучно без нее, хоть я и не призналась бы в этом даже самой себе. А тут еще заболела Аля. У нее разболелся живот, и тетя Люся уложила ее в постель с грелкой. Я бродила возле дома, не зная, чем заняться. Бабушка собралась на речку полоскать белье, и я отправилась с ней.
- Бабушка, а почему у Али нет ни отца, ни матери? - вспомнила вдруг я.
- Убили, - вздохнула бабушка.
- Как убили? Кто?
Бабушка рассказала, что мать у Али была учительница и работала в деревне, а отец - брат нашего папы - был тоже коммунист. Они жили в школе. И вот однажды на школу напали бандиты и убили их. Маленькая Аля осталась жива случайно. Когда бандиты стали ломиться в школу, мать завернула ее в одеяльце и сунула под печь. Бандиты впопыхах ее не нашли. С тех пор она живет с тетей Люсей.
Мне сразу вспомнилась та тревожная ночь на хуторе: звон разбитого стекла, мычание Буренки и рваные клочья облаков, мечущиеся по небу... Сейчас в деревне тихо. Тех бандитов поймали и посадили, кулацкий дом в Заречье отдали двум бедным семьям. С тех пор как мы переселились в деревню, я почти никогда не вспоминала, как страшно было в ту ночь на хуторе. И вдруг этот бабушкин рассказ...
Весь остаток дня я с особым интересом присматривалась к Але. Живот у нее уже перестал болеть, и мы сидели на скамеечке. Мне хотелось спросить, знает она всю эту историю или нет, но я почему-то не решалась. Потом пришла тетка Поля и сообщила, что во дворе у Лещихи скандал. Мы с Алей незаметно выскользнули на улицу и побежали узнавать, что там произошло.
Возле калитки сидела Петькина мать и, уткнув лицо в ладони, плакала. На крыльце мы увидели Лещиху. Размахивая руками, она кричала, что не станет терпеть в своем доме дармоедов. "Это она, наверно, про Петьку", - подумала я. Но Петька стоял во дворе с таким видом, как будто все это его нисколько не касалось. Начали собираться люди. Петькина мать встала и, точно слепая, побрела прочь. И тут вдруг я увидела Зинку.
- Я бы ей весь дом разнесла! - сказала она, сердито глядя на Лещиху.
- За что это она ее? - провожая глазами Петькину мать, спросила Аля.
- Ни за что! Известное дело, кулачка, - проворчала Зинка.
- А тетя Маша замуж выходит, и в ее доме будут ясли, - невпопад сказала я.
- Знаю, - отрезала Зинка и, даже не взглянув на нас, зашагала в другой конец деревни.
Раздосадованные, притихшие, мы с Алей вернулись домой. Было жаль Петькину мать, да и Зинка не выходила у меня из головы. "Ну, что я ей сделала, что она так нос дерет?" - с обидой думала я.
Уже в сумерках к нам кто-то постучал.
- Войдите! - сказала мама, и на пороге неожиданно появилась Петькина мать. Она стояла, робко опустив глаза и прижимая к себе крошечный узелок.
- Вот, пришла до вас, Елена Сергеевна...
- Проходите, - сказала мама немного удивленно.
- Хоть я и не колхозница, а все ж таки... вот... к вам пришла... повторила Петькина мать, и губы у нее дрогнули. Она без сил опустилась на лавку и, уронив голову на узелок, снова расплакалась.
- Успокойтесь, - взволнованно сказала мама, присаживаясь возле нее, все обойдется. Она не имеет права отправить вас... вот так, с одним узелком. Ведь вы не один год на нее работали, да и сын у вас...
- В том-то и дело, что он... там остался... не пошел со мной... всхлипывала Петькина мать.
Нечаянно взглянув на Альку, я увидела, что она стоит вся бледная, не сводя расширенных глаз с Петькиной матери.
- Пойдем, - потянула я ее за руку.
Мы ушли в спальню. Аля вздрагивала, как будто ей было холодно, и я, обхватив ее за плечи, прижала к себе.
- Как он так может... Петька? - шептала она. - Если бы у меня была мама, я бы ее ни за что ни на кого не поменяла...
Мне сразу стало ясно, что Аля знает, как погибли ее родители, что, пожалуй, ей не так уж легко живется, несмотря на нарядные платья, игрушки и полки с книгами...
Все мои огорчения и обиды отступили далеко-далеко, и я показалась себе такой счастливой, что мне было просто неловко перед Алей. Я молча погладила ее по руке. Она с благодарностью взглянула на меня.
Мы сидели и прислушивались, как моя мама уговаривала Петькину мать. Потом она, набросив платок, пошла ее проводить.
- Ох ты господи, у каждого свои заботы, - вздохнула бабушка.
Я сразу догадалась, что она чем-то расстроена.
- Буренка заболела, ничего не ест, - сказала она маме, когда та вернулась.
- Ой, бабушка, ей, наверно, что-то сделали! - воскликнул молчавший до сих пор Ленька.
Я так и подскочила.
Мне сразу вспомнился тот вечер, когда мы все втроем сидели в сарае.
- Я знаю, ее отравили! - выпалила я.
Бабушка так и села на лавку.
- Да с чего вы это взяли! - тревожно глядя на нас, сказала она.
Перебивая друг дружку, мы все втроем стали рассказывать, что произошло тогда в сарае.
- Видно, кое-кто снова берется за старые штучки, - сказала мама. Нужно что-то делать...
- Поймать и голову открутить за такие дела! - горячо проговорила бабушка. - Ты это куда? - вдруг спросила она, взглянув на Леньку.
- Буренку сторожить, - заявил тот, надевая старую бабушкину кофту и подпоясываясь веревочкой.
- Ты вот что, лучше сбегай в правление за отцом, - сказала мама. - Не боишься один?
Покосившись на нас с Алей, Ленька покачал головой и решительно шагнул за порог.
ДЕЛА ВАЖНЫЕ
Перед отъездом в Заречье тетя Маша забежала к нам и, сияя счастливой улыбкой, пригласила на новоселье.
- Вот управлюсь маленько, тогда... Ивановича пришлю за вами, - сказала она.
- Это чего же ты туда решила? - поинтересовалась тетка Поля. - Твой-то дом получше будет, пусть бы они сюда перебирались.
- Алексей Иванович бригадир, ему там сподручней, - сказала тетя Маша. - А мне на ферму что отсюда, что из Заречья ходить - все одно. Да и дом мой тут сгодится, мы уж говорили с Егорычем...
Тетка Поля только пожала плечами.
- Не понимаю, как это люди своей выгоды не замечают? Такую обузу себе на шею взвалила! Шутка ли - семья целая! Да и дом еще бросает... - сказала она, когда тетя Маша ушла.
- А это оттого, что выгода у людей бывает разная: одни только о себе думают, а другие хотят, чтобы всем хорошо было, - сказала бабушка.
Тетка Поля, поджав губы, ушла, а я притянула бабушку за шею и поцеловала в щеку.
- Ну, ладно, ладно, не лижись, говори, что нужно-то, - отмахиваясь от меня, сказала бабушка.
- Ничего мне не нужно. Я просто так, безо всякой выгоды, - засмеялась я и побежала на улицу.
- Постой. На-ка вот, отнеси деду Сашке, а то ему теперь, бедному, и поесть некогда, - сказала бабушка, подавая мне узелок.
Я отправилась под навес, где дед Сашка мастерил низенькие столы и табуретки для будущих яслей. Наш Ленька целыми днями тоже пропадал под навесом. Когда я пришла, он с важным видом держал наготове какую-то палку, ожидая, пока она понадобится деду. В углу стояли готовые столы и маленькие табуреточки.
- Ой, сколько уже наделали! - воскликнула я.
- Помощник у меня мировой - вот и работа спорится, - сказал дед Сашка.
Ленькин нос так и полез кверху, но мне некогда было даже одернуть его, чтобы не задавался. Оставив деду узелок с едой, я побежала помогать маме. Все эти дни мы с нею и с Верой Петровной ходили по деревне, составляя список детей, которых нужно было принять в ясли.
Не успела я сделать и двух шагов, как налетела на Павлика.
- Ты куда?
- Так, в одно место, - смущенно сказал он.
- А почему к нам не приходишь?
- Да вот... некогда все. Дома надо, - сказал Павлик.
- Ну, ничего. Теперь тебе полегче будет, как тетя Маша к вам переедет, - успокоила я его.
Павлик, бросив на меня быстрый взгляд, раздумчиво сказал:
- Зинка тоже говорит...
- Зинка?! - встрепенулась я. - А ты... где ее видел?
- Она с тетей Машей к нам приходит, - сказал Павлик.
У меня все так и заныло внутри. "Ах, вот, значит, как! Раньше все вместе делали, а теперь я уже не нужна!.."
- Я тоже потом зайду. Сейчас вот список составляю, кого в ясли принимать, - помахала я перед носом у Павлика замусоленной бумажкой. Потом быстро повернулась и пошла.
Я знала, что Павлик стоит и с уважением смотрит мне вслед и что Зинка теперь уж обязательно узнает, каким важным делом я занимаюсь, и все же мне почему-то было обидно до слез. Моя истертая бумажка, в которую я крупными каракулями и в самом деле записала нескольких ребятишек, показалась мне жалкой и ненужной. Мне хотелось порвать ее на мелкие клочки и зареветь. Я уже было шмыгнула носом, но вовремя спохватилась, увидев идущую мне навстречу Алю.
- Знаешь, Аля, давай сходим с тобой завтра в Заречье, а? - сказала я.
- Тетя Люся не пустит, - безнадежно вздохнула Аля.
- А мы удерем!
Алькины печальные глаза загорелись озорным огоньком, и мы тут же принялись строить планы побега. А побывать в Заречье мне было просто необходимо. Я первая придумала, чтобы тетя Маша вышла замуж за Алексея Ивановича, и теперь, когда она туда переезжает, не могла допустить, чтобы Зинка там распоряжалась без меня.
Придя домой, я увидела бабушку с распухшим носом и красными от слез глазами.
- Буренке совсем плохо, - сморкаясь в передник, всхлипывала она.
Все эти дни отец с Ленькой ночевали в сарае, но ничего подозрительного так и не заметили. Буренка ходила вялая и плохо ела. Я была уверена, что ее болезнь связана с тем недобрым, темным человеком, что появился у нас в сарае тогда вечером, в грозу. Но как узнать, кто он?
РУСАЛКА
Буренка лежала в сарае, тяжело дышала и поглядывала на всех умными, влажными глазами. Возле нее хлопотала сгорбленная бабка Марта. Она поила ее разными отварами и настоями.
- Выживет ли? - тревожилась бабушка.
Бабка Марта пожимала плечами - она ведь не доктор. Да и Буренка не скажет, где у нее болит и отчего. Однако через несколько дней Буренке стало легче. Когда кто-нибудь заходил к ней в сарай, она вытягивала навстречу свою исхудалую шею с обвисшими складками кожи и тихонько мычала. Все повеселели. Мы уже собирались с Алей улизнуть наконец из дому и сходить к Павлику, но тут как раз пришел сам Алексей Иванович и пригласил нас всех к себе.
- Баню истопили, и моя хозяйка велела, чтоб без вас не возвращался, улыбаясь, сказал он.
Начали собираться, и я заметила, что, кроме свертка с бельем, мама положила в корзинку еще стеклянную вазочку и новую вязаную скатерть.
- Это зачем? Мы же в баню...
- Глупая ты, - улыбнулась мама. - Баня это так просто, а идем мы в гости, на новоселье. Вот и подарим им на счастье...
Несколько минут я стояла в раздумье, потом из-под кровати вытащила свою заветную коробку с игрушками. Резиновая куколка, которую мне когда-то подарила тетя Маша, лежала на самом дне. Увидев, что я завязываю куклу в узелок со всеми ее нарядами, Ленька насмешливо спросил:
- Ты что, решила ее в баню сводить?
- Глупый ты, - важно сказала я, - мы вовсе не в баню, а на новоселье.
Он хотел что-то ответить, но, махнув рукой, побежал догонять отца, который с Лилей на руках ушел с Алексеем Ивановичем вперед. Мы с мамой и Алей направились вслед за ними, а бабушка осталась присматривать за больной Буренкой. Тетя Люся идти с нами отказалась, и я радовалась, что мы с Алей хоть ненадолго избавились от ее надзора. Выйдя за деревню, мы разулись и с удовольствием шлепали босыми ногами по влажной земле. Я знала, что Зинка непременно будет там. Я только не могла решить, как мне держать себя с нею: разговаривать, как будто мы и не ссорились, или подождать, чтобы она заговорила первой?
- Баню натопили знатно, дух так и шибает оттуда, - оборачиваясь к нам, сказал Алексей Иванович.
- Вы нас только не зажарьте там, - рассмеялась мама.
- Не беспокойтесь. Поначалу, на первый дух, пойдут мужчины, а потом уж вы. В самый раз будет... - сказал Алексей Иванович.
Я заметила, что Алексей Иванович с весны здорово переменился. Он выглядел помолодевшим и главное - веселым. Остановившись посреди луга, они с отцом что-то обсуждали, и Алексей Иванович оживленно размахивал руками, как бы развертывая перед нами убегавшие к лесу поля. Я посмотрела вперед и вдруг увидела Зинку. Она стояла на мостике и, приложив руку к глазам, смотрела на нас. Сердце мое заколотилось, я нарочно немного замедлила шаг.
- Тетя Маша послала меня навстречу. Ждем не дождемся, - сказала Зинка, когда мы подошли.
Меня она как будто и не заметила. Обида горьким комком подступила к горлу, и я шла, опустив голову и сосредоточенно глядя на свои ноги. Они покорно шлепали по влажной черной земле, потом по теплым пыльным доскам мостика, по зеленой сочной траве. И вдруг под ногами у меня оказалась длинная узкая кладка. Я подняла голову и посмотрела вперед. Все идут гуськом друг за дружкой, а я, чуть не наступая на Зинкины пятки, тащусь последней. Кладка прогибается под ногами и почти касается зеленой плоской травы, которая покрыла все вокруг. Я распрямляю плечи, делаю героическую попытку обогнать вредную Зинку и... лечу в воду. Отчаянно барахтаясь, на секунду выплываю на поверхность и сквозь налипшие на лицо водоросли успеваю заметить расширенные от ужаса Алькины глаза и прижатые к бледному лицу кулачки. Что-то тянет меня вниз, и я снова погружаюсь в теплую грязную воду. Когда я снова оказываюсь наверху, то вижу рядом с собой Зинку. Одной рукой она держит меня за платье, а другой пытается ухватиться за жерди кладки. Губы ее плотно сжаты, и лицо почему-то все в зеленых веснушках. Сильные руки отца помогают нам влезть на кладку, под которой мелко дрожит зеленая ряска. На том месте, где мы только что барахтались, стоит черная вода и в ней плавают мои тапочки и узелок с резиновой куклой.
- Вы... как русалки... - говорит Аля, глядя на нас и пытаясь улыбнуться побелевшими губами.
Я растерянно оглядываю свое белое платье, которое, как и Зинкино лицо, стало все в зеленую крапинку. Ленька смотрит на меня, на Зинку, которая отряхивает с себя водоросли, и хохочет. Я невольно начинаю шмыгать носом.
- Ну ничего, ничего, успокойся, - говорит взволнованная мама, поглаживая меня по мокрой голове, - теперь уж все в порядке...
Я покрепче сжимаю губы, чтобы не разреветься, и, не поднимая глаз, иду вперед. Все пропало! С Зинкой мне уж теперь не помириться. Только добрая и мягкая Аля может дружить с такой дурой, как я...
ПОДРУГИ
Во дворе навстречу нам с громким радостным лаем выскочил Волк, но тут же, поджав хвост, шарахнулся в сторону: видно, ему еще не приходилось видеть таких зеленых чудовищ.
Я молча сунула вытаращившейся на меня Таньке мокрый узелок, который папа выудил палкой.
- Что... это? - удивленно спросила она.
- Подарок от русалки, - пояснил Ленька.
Мне стоило немалого труда сдержаться и не отодрать его за уши. В гостях это, должно быть, не очень красиво, да, кроме того, нужно было спешить в баню. Мы с Зинкой, нарушив весь распорядок, мылись первыми. Тетя Маша, ахая и удивляясь, как это мы не утонули совсем, выполоскала в корыте наши платья и повесила их сушить. Кое-как закутавшись в тети-Машины кофточки, мы залезли на печь.
Когда все перемылись в бане, тетя Маша пригласила к столу. Зинка разгладила руками свое ситцевое платье, которое уже почти высохло, и, одевшись, полезла с печки. Мое платье было еще мокрое, а после всех пережитых волнений есть хотелось нестерпимо.
- На тебе платок, слезай, - сказала мне тетя Маша.
- Ну, хозяюшка, дай-ка нам чего-нибудь горяченького, чтобы мы не простудились после бани... - сказал с улыбкой Алексей Иванович.
Тетя Маша поставила на стол бутылку и стаканы, нарезала хлеба и огурцов. Потом налила в две большие миски горячего борща.
- Ешьте, - придвигая одну миску ребятам, сказала она.
Мы усердно заработали ложками. Борщ был вкусный, и я, радуясь в душе своему проворству, с сожалением посматривала на Алю, которая плохо справлялась с большой деревянной ложкой. Когда ложки начали задевать дно, я придвинула к себе миску и выскребла все до самого донышка.
Сполоснув миску, тетя Маша налила в нее лапши с курятиной. Потом появилась тушеная картошка, а за нею блины со сметаной.
- Ешьте, ешьте, еще подложу, - приговаривает тетя Маша.
Ребята стараются вовсю. Даже Лиля с усердием возит блином по миске, и все смеются, глядя на ее измазанные в сметану щеки и нос. Аля тоже ест, клюет понемножку, как цыпленок, всего успела попробовать. А я гляжу на стол осоловелыми глазами и чувствую, что не могу проглотить ни кусочка.
Зинка, не обращая на меня ровно никакого внимания, пересмеивается с ребятами. Павлик, раскрасневшийся после бани, в чистой рубашке поглядывает на всех счастливыми глазами. И только я чувствую себя забытой и несчастной.
Когда тетя Маша ставит на стол миску со сладкими варениками, я не выдерживаю. Уткнувшись лицом в стол, я всхлипываю.
- Оленька, да что это ты?! - удивленно спрашивает тетя Маша.
- Я... я... борщом объелась.
Дружный смех покрывает мои слова.
- Ну и вылезай из-за стола, раз объелась! - сердито говорит мама. Расхныкалась, как маленькая.
Путаясь в платке, я лезу на печь.
- Да ты посиди, передохни маленько, а потом еще вареников поешь, ласково говорит тетя Маша.
- И в самом деле, Маша, что это ты гостей не предупреждаешь, сколько у тебя там блюд наготовлено, - раскатисто хохочет отец.
Несколько минут за столом все шутят и смеются, потом обо мне забывают, и кто-то затягивает песню. Тетя Маша тихонько поглаживает рукой забравшуюся к ней на колени Таньку, и лицо у нее задумчивое и счастливое. А со стены на всю компанию смотрит усатый портрет, который переселился сюда из тети-Машиного дома. Вид у него сейчас почему-то не такой грозный, как раньше, и мне кажется, что он улыбается из-под усов. Всем весело, даже портрету, и только я одна сижу и тихонько плачу. Слезы катятся по щекам не переставая, как будто я весь борщ, который съела, решила перевести на слезы. Теплая печка пахнет мокрой глиной, старым тулупом и еще чем-то, горьким, как полынь. Уткнувшись носом в старую овчину, я стараюсь не смотреть на вареники, которых мне все равно не суждено попробовать. Но я, конечно, не из-за них реву. Пусть мама не думает, я не маленькая. У меня на душе совсем другая обида, только я о ней никому никогда не скажу...
Пригревшись на печке, я незаметно засыпаю. Просыпаюсь уже в сумерки. Стол прибран, гости разошлись, только у окошка мой отец с Алексеем Ивановичем беседуют о колхозных делах. А в углу, под лавкой, сидит Танька и перебирает высохшие куклины наряды.
- Уро-одилася я девицей счастливой, - слышится ее тоненький голосок. Дальше этого она не поет: то ли слова забыла, то ли петь ей эту песню совсем неохота. Вдруг я слышу, что сзади, за моей спиной, кто-то шевелится. Я оборачиваюсь и вижу две темные фигуры в углу. Я сразу узнаю Алю и рядом с ней... Зинку!
- Оля, - наклоняясь ко мне, шепчет Аля, - ты как, уже можешь есть? Проголодалась?
- Тетя Маша тебе вареников оставила, на припечке стоят, - басит Зинка, и от этого ее грубоватого голоса мое сердце радостно замирает.
- А где все, ушли? - как можно спокойнее спрашиваю я.
- Твоя мама с Лилечкой домой ушла, а Леня с Павликом во дворе, говорит Аля.
С подойником в руке входит со двора тетя Маша.
- Что это вы огня не зажигаете? - говорит она.
Танька, выскочив из-под лавки, бросается зажигать лампу.
- Ну, а вы что летом на печь забрались? - подходит она к нам.
- Мы... греемся, - бросив на меня быстрый взгляд, говорит Зинка, и мне вдруг становится так хорошо и радостно, что я готова всех расцеловать.
Зинка, Зинка! Ведь это она, оказывается, ради меня сидела здесь на печке и ждала, когда я проснусь! И вареников мне принесла. Самая лучшая моя подруга! И Аля тоже...
Потом мы все вместе сидим за чистым, застланным белой скатертью столом и едим вареники со сметаной.
- Ты, Ольга, осторожней, а то домой еще не дойдешь, - подшучивает надо мной отец.
Все смеются, и мне тоже весело. Домой мы возвращаемся поздно. Узенький серп месяца выглядывает из-за леса, и по лугу расползается белый туман. Кажется, будто мы идем меж облаков. В пруду, в котором я сегодня так некстати искупалась, надрывно квакают лягушки. Кладка едва различима в темноте.
- Ну, русалка, давай перенесу, а то лягушки съедят, - говорит отец.
- Сама, - отмахиваюсь я и храбро шагаю по жердям.
Мы все благополучно перебираемся на ту сторону, даже Аля переходит сама. Отец с Ленькой уходят вперед, а мы немного отстаем.
- Ты знаешь, я теперь за вашей Бурушкой на ферме ухаживаю, - говорит вдруг Зинка. - Мы с тетей Машей ее на выставку готовим...
- А мы с Алей в саду, - говорю я, - помогаем деду Трофиму яблоки собирать.
- Я знаю, мне Федя рассказывал, - неожиданно говорит Зинка.
"Ага, значит, с Федей они помирились", - обрадованно замечаю я.
Мы останавливаемся возле Зинкиного дома, и она, уже взявшись за калитку, говорит:
- Приходите завтра на ферму, я Бурушку покажу. Аля ее еще не видела...
Глухо хлопает за нею калитка.
Мы идем дальше. Деревня уже спит, и только в наших окошках горит свет.
Выслушав от тети Люси положенную порцию упреков и поучений (досталось даже отцу), мы укладываемся спать. Аля ложится со мной, и я после минутного молчания спрашиваю:
- Аля, нравится тебе у нас?
- Сначала не нравилось, а теперь нравится... очень, - шепчет она.
- Знаешь что, - повернувшись, говорю я ей в самое ухо, - оставайся у нас насовсем! Тетя Люся пусть уезжает, а ты оставайся, а? Завтра скажем моему папе - и все...
Аля молчит, потом, вздохнув, говорит:
- Нет, тетю Люсю жаль... Она добрая, только так... странная немного... И у нее никого нет, кроме меня и... Матроса. Совсем никого...
Лунный свет бродит по комнате, скользя по обоям, которые когда-то были розовыми, а может быть, сиреневыми или голубыми...
Сейчас меня это мало занимает. Мой мир разросся, и ему тесно в этих облупившихся перегородках.
ДОЖИНКИ
Началась жатва, и теперь ни у кого не было свободной минуты. Мама с Верой Петровной возились в яслях с ребятами, которых там собралось порядочно. Зинка, Аля и я помогали бабушке, которой теперь приходилось управляться и дома, и в яслях. Она почти одна готовила на всех ребят, а мы приносили ей с фермы молоко, чистили картошку и мыли посуду. Но меня больше тянуло на поле, где стрекотала жнейка и посвистывали серпы. Когда ребята немного привыкли и с ними стало легче, мама отпустила нас в поле. Мы с Зинкой убежали, и возле бабушки осталась одна Аля, которую тетя Люся в поле не пустила. В поле работали все, кто только мог держать в руках серп. Вышла жать и наша соседка тетка Поля, и даже Петькина мать, которая жила теперь у деда Савелия и бабки Марты.
Мы с ребятами носили снопы и складывали их в бабки. Петьки среди нас не было. Последнее время он вообще не показывался на улице. Я исподтишка посматривала на его мать. Она была какая-то не такая, как все женщины. Все шутили друг с дружкой, пели, а она жала молча, надвинув на самые брови платок. Громче всех звенел на поле голос Устеньки. Я следила за ней и думала, что хочу быть непременно такой, как она: веселой, быстрой и... красивой. Заметив, что я смотрю на нее, она улыбнулась и помахала мне рукой. Я подошла.
- Устенька, дай я жать попробую, - заглядывая ей в глаза, попросила я.
- Что ты, еще палец отхватишь!
Я не отставала, и она в конце концов согласилась.
- Держи вот так, - показала она, - только смотри, осторожно...
Я зажала левой рукой пучок упругих стеблей и стала пилить их серпом. Стебли не поддавались.
- Ты не пили, а нажимай сразу, - сказала Устенька, - и пучок забирай поменьше.
Я попробовала, как она говорила, но у меня почему-то все время оказывались лишние пальцы и норовили попасть под серп. Я с досады закусила губу, капельки пота выступили у меня на лбу. И все-таки рожь сдалась. С жалобным звоном покорился первый пучок, потом второй, третий. Спустя несколько минут мне уже казалось, что не боли так спина, я вполне могла бы жать.
- Давай-ка серп сюда, а то нас обгонят, - глядя на меня, улыбнулась Устенька.
Зевать было некогда - рожь не ждала. Тяжелые колосья клонились вниз и готовы были брызнуть на землю золотым дождем. Заречье лежало ниже, и на его полях хлеб еще держался, поэтому бригада Алексея Ивановича работала на нашем поле. Мой отец летал на Громике из бригады в бригаду, и женщины, завидев его, говорили:
- Готовься, председатель, дожинки справлять, - скоро кончим...
Через несколько дней наше поле стояло, щетинясь жнивьем, как будто чья-то огромная рука подстригла его под машинку. На нем осталось не больше десяти женщин, которые дожинали в лощинах, а остальные ушли жать в Заречье.
Несколько дней Алексей Иванович вообще не показывался у нас в деревне, а потом вдруг пришел к нам домой вечером веселый и оживленный и доложил, что завтра, пожалуй, закончат.
Мы возили с поля снопы, и один раз, приехав с полным возом в деревню, я увидела Алю. Она, позабыв, видимо, наказ тети Люси не бегать, неслась куда-то сломя голову.
- Мы угощение готовим, - сообщила она мне по секрету.
- Какое угощение? Разве сегодня праздник? - удивилась я.
- Не знаю, - сказала Аля.
Так и не разузнав, в чем дело, я снова поехала в поле. По дороге я встретила незнакомого человека в белой рубашке и соломенной шляпе. Он приостановился, навел на меня фотоаппарат, щелкнул и, помахав рукой, пошел дальше. И тут только я вспомнила, что это корреспондент из газеты Сивцов, который приезжал в прошлом году. Когда я вернулась в деревню со следующим возом снопов, был уже почти вечер. Солнце клонилось к Заречью, как бы стараясь продлить там день, чтобы женщины успели дожать. Возле правления было оживленно. Сюда собрались освободившиеся от работы колхозники и ребятишки со всей деревни. Из раскрытого окна валил табачный дым. Заглянув внутрь, я увидела своего отца, трех бригадиров и еще кое-кого из мужчин. Не было среди них только Алексея Ивановича. Иногда кто-нибудь из мужчин выходил на крыльцо и всматривался в сторону Заречья. Было видно, что все чего-то ждут. Вдруг я увидела Павлика.
- Идут, идут! - кричал он, размахивая руками.
Вслед за ним появился Алексей Иванович и, шагнув к вышедшему на крыльцо отцу, доложил:
- Товарищ председатель, четвертая бригада колхоза имени Шестого съезда Советов закончила уборку хлеба.
- Ну, спасибо. Поздравляю, - пожал ему руку отец.
- Тебе спасибо, Егорыч, - взволнованно сказал Алексей Иванович, - да нашим женщинам... Слышите? - повернувшись в сторону Заречья, сказал он.
Оттуда слышалась песня. Веселая и звонкая, летела она по полю, приближаясь к нам. Песня слышалась все ближе и ближе, и вот уже показались женщины с серпами на плечах и с огромными венками из полевых цветов и колосьев. Сразу стало весело и празднично, хотя все были одеты по-будничному.
Зинкина мать вышла вперед и, поднявшись на крыльцо, одела моему отцу на шею золотистый венок. Все захлопали, а отец стоял, приложив руку к груди, и лицо у него было счастливое и смущенное. Ленька глянул на меня сияющими глазами, как бы говоря: "Вот какой у нас папка!" Такие же венки, только немного поменьше, одели и бригадирам. Когда подошли с венком к Алексею Ивановичу, он сперва попятился, но, взглянув на веселые лица колхозников, покорно подставил шею. Потом приосанился, сделал шаг вперед и встал рядом с другими.
И вдруг среди женщин пронесся шорох. Они оглядывались, разыскивая кого-то среди толпы. Чьи-то руки подтолкнули к крыльцу мою маму в стареньком платье и с передником, который она, выбежав из яслей, так и не успела снять. Устенька подбежала к ней и одела ей на шею самый яркий веночек из васильков.
- Спасибо, спасибо, - говорила мама, смущенно оглядываясь по сторонам и торопливо развязывая передник. - За что только мне, я ведь ничего не сделала...
Женщины окружили ее, обнимали, жали руки и улыбались. Сивцов, забегая со всех сторон, поминутно щелкал своим фотоаппаратом. И вдруг я увидела тетю Люсю. Она стояла в стороне и смотрела на всех растерянно-грустными глазами. Выражение у нее было такое, как будто она что-то потеряла. Мне стало жаль ее.
Я смотрела, не понимая, как можно быть такой одинокой, когда вокруг столько людей!
Вечером в яслях шел пир. За низенькими столиками сидели колхозники и угощались. В дверях, окошках и даже на печке торчали ребячьи головы. Растягивая меха старенькой гармони, задорно наигрывал плясовую Коля. Рядом с ним в новом голубом платье сидела Устенька. А в другом углу точно в таком же платье сидела наша соседка Феня.
- Устенька замуж за Колю выходит, - шепнула мне всезнающая Зинка.
Я взглянула на Устеньку, и сердце мое почему-то сжалось. "Как же так, а... Орлик?" Мне всегда казалось, что он непременно появится, этот храбрый Орлик, и наша красивая Устенька будет ему достойной невестой. "Но Коля ведь тоже красивый парень", - подумала я.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги