Зверь

1

Мадрид, 23 июня 1834 года

Под струями дождя, превратившего глинистую почву в трясину, голодный пес возился с детской головой. Ливень немилосердно обрушился на лачуги, бараки и убогие навесы, готовые рухнуть от малейшего порыва ветра. В ненастную погоду квартал Серрильо-дель-Растро, соседствовавший с мадридской скотобойней, всегда оказывался под водой.

Чтобы добраться до этой нищей, богом забытой части города, нужно было спуститься по крутому склону и преодолеть череду промоин; потоки воды низвергались в огромный овраг. Вода яростно хлестала по жестяным, соломенным и крытым ветками крышам, проникала в дома, собиралась лужами на площади, водопадами стекала вниз по склонам. Неудивительно, что в такую погоду никто не заметил собаку, которая, намертво вцепившись клыками в детскую голову, с ворчанием трепала ее.

Сквозь шум дождя внезапно прорвался истеричный вой: в ложбине возле перемазанного грязью трупа на коленях стояла старуха.

– Зверь придет за нами! Всех поубивает…

Доно́со никак не мог ее унять. «Зверь уже здесь!» – шамкала старуха как заведенная. Доносо осторожно съехал по склону и теперь осматривал останки, больше похожие на плохо разделанную тушу животного. Рука была вырвана из плеча, но еще держалась на тонкой жиле. Правая нога вроде бы уцелела, но на месте левой – ничего, лишь в проеме плоти белела тазовая кость. Все отсутствующие части тела были не отрезаны, а зверски вырваны. У шеи, несмотря на неровные края кожи, угадывались перегрызенные позвонки. Лишь по едва наметившейся груди можно было догадаться, что это труп девочки не старше тринадцати лет. Дождь почти смыл с него кровь, и казалось, что в грязи валяется сломанная кукла.

– Зверь среди нас!

Старуха все бубнила, ее голос звучал монотонно, будто жужжание прялки. Доносо оттолкнул ее от трупа:

– Шли бы вы домой, а не пугали людей!

Голова у него болела; ливень гремел по жестяным крышам, и он чувствовал, что сырость пробирает до костей. Убраться бы отсюда куда-нибудь подальше! В Серрильо-дель-Растро никто и лишней минуты не задерживался без крайней надобности, кроме последних нищих и оборванцев, которым больше некуда было деваться. Именно они построили эти трущобы своими руками с гордостью и отчаянием вечных бездомных.

И надо же было в праздник святого Иоанна случиться такой погоде! В другой год местные жители, приехавшие сюда из разных областей Испании и верные обычаям родных мест, разожгли бы ночью костры, плясали вокруг них да прыгали через огонь до рассвета. В Мадриде такого обычая не было: здесь несколько дней назад праздновали день святого Антония Флоридского[1] с ночными гуляньями и гаданием на булавках. Но сегодняшний дождь помешал бы любому празднеству – дождь и санитарные меры, запрещавшие скопление людей. В этом треклятом 1834 году все с самого начала пошло не так: холера, карлистская война[2], страшный ливень в ночь святого Иоанна, и в довершение ко всему этот неведомо откуда взявшийся Зверь.

Когда-то Доносо Гуаль служил в городской полиции, но на дуэли лишился глаза (дела сердечные), и был отправлен в отставку. Однако теперь, во время эпидемии, его снова призвали на службу – охранять городские ворота и оказывать посильную помощь властям. Доносо щеголял в старой форме: короткой красной куртке со стоячим воротником и синих штанах с красными лампасами. Эполеты из белого хлопка под дождем размокли и стали похожи на мокрых зверьков. Еще ему был положен карабин, пара седельных пистолетов и кривая сабля, но все оружие пришлось сдать, когда уходил в отставку, и ему до сих пор ничего не вернули. Если на него нападут, защищаться будет нечем. Поэтому он предпочел держаться от местной публики на расстоянии, лишь своим видом демонстрируя, что главный здесь именно он.

– Это же еще совсем ребенок! Куда вы только смотрите? Поймайте уже этого Зверя! Убейте его, пока он всех нас не уничтожил!

Старуха не прекращала голосить, и вскоре на ее вопли сбежались перепачканные глиной оборванцы. Они в этот день, из-за грозы превратившийся в ночь, напоминали растревоженную стаю ворон.

Доносо прикинул, когда наконец приедут за трупом. Он не был уверен, что сюда, в глухомань, доберется хоть какая-нибудь повозка, особенно сейчас, когда разверзлись хляби небесные. А вот кому приехать сюда не составило труда, так это Диего Руису. В газете ему платят за новости, и разве же он упустит такой лакомый кусок? В дорогу он отправился сразу, как только получил записку от Доносо, своего приятеля и собутыльника. Сейчас он пробирался сквозь кашу из грязи и нечистот, источником которых были окрестные халупы. Ему уже приходилось бывать здесь: несколько месяцев назад он написал о Серрильо-дель-Растро статью, в которой обвинял городские власти в равнодушии к нуждам бедняков, – редкий случай, когда редактор газеты позволил затронуть социальную тему. Впрочем, кварталу, похоже, оставалось недолго. Уже решено было сровнять его с землей, а жителей отправить как можно дальше за пределы вала Филиппа IV – стены, окружавшей Мадрид. В эпидемии холеры, добравшейся сюда из других областей Испании и Европы, власти винили бедняков. Именно их нечистоплотность убивает город, говорили в мадридских салонах.

Сквозь пелену дождя Диего уже мог разглядеть стоявшего поодаль Доносо. Он прибавил шагу, и напрасно: почти сразу поскользнулся и шлепнулся в грязь. Двое мальчишек лет семи-восьми покатились со смеху, широко разевая щербатые рты. Сохранить зубы тут удавалось далеко не всем.

– На задницу! Прямо на задницу! – хохотал один из мальчишек.

– А ну, брысь отсюда!

Размахивая руками, Доносо разгонял детей, пока Диего безуспешно пытался отряхнуть брюки, жилетку и фалды сюртука. Избавиться от грязи оказалось не так-то просто.

– Еще один труп? – спросил он.

– Уже четвертый. По крайней мере, так говорят.

Других Диего не видел: их похоронили, прежде чем кто-то из репортеров успел на них посмотреть. Тем не менее он написал о Звере, разрывавшем жертв на куски. Номер с его статьей разошелся хорошо, и по дороге в Серрильо Диего думал о том, что у него появился неплохой шанс выделиться на фоне других репортеров. Он собирался сообщить читателям о бесчинствах Зверя прямо с места преступления, но сейчас, увидев перед собой перемазанные глиной останки, понял, что не сможет подобрать нужных слов, чтобы описать этот кошмар. Тут даже его таланта не хватит.

– Сюда! Сюда! – донесся из оврага отчаянный женский крик.

– Голова! Собака ее сейчас сожрет!

Диего бросился на зов. Голова девочки лежала между лапами тощего, насквозь промокшего пса. Оголодавшая собака вцепилась в щеку, пытаясь выгрызть немного мяса. Кто-то из мальчишек швырнул в животное камнем и попал ему в бок. Пес жалобно взвизгнул и бросился наутек.

– Это Берта, дочка Хенаро.

Какой-то сухонький старичок наконец назвал ее имя: Берта. При виде головы с распахнутыми глазами, следами собачьих клыков на щеке и копной черных кудрявых волос, измазанных в грязи, у Диего сжалось сердце. На секунду ему вспомнилось изображение Непорочной Девы, ее отрешенный взгляд, устремленный в небо – в это черное небо, ни на миг не прекращавшее извергать воду. Можно ли представить, какие страдания испытала Берта? Люди галдели, наперебой вспоминая все, что знали: девочке было двенадцать лет, последние три-четыре года она жила со своим отцом Хенаро в одном из здешних бараков. Уже больше месяца о ней ничего не слышали. Однако ее останки уцелели, значит, погибла она совсем недавно. Если бы она умерла хотя бы днем раньше, животные, вроде этого голодного пса, успели бы обглодать труп до неузнаваемости.

– Зверь. Это сделал Зверь.

Причитания не смолкали. Диего не хотел верить в сказку о Звере – обладатель этого прозвища уже удостоился множества невероятных характеристик и описаний, которые плодили люди, выдававшие себя за свидетелей. Одни уверяли, что видели медведя, другие – ящерицу небывалых размеров, были и такие, кому померещился кабан. Но разве звери убивают ради удовольствия? Насколько Диего знал, все жертвы были растерзаны, но ни одну из них загадочное существо, рыскавшее вокруг Мадрида, не съело. Все эти невнятные мрачные россказни объединяло одно – леденящий душу страх.

Еще один местный житель громким криком привлек внимание собравшихся – он нашел пропавшую ногу. Толпа медленно перетекла к нему… Где-нибудь должна обнаружиться и вторая рука – возможно, вскоре так и случится. Беззубые мальчишки носились туда-сюда, стараясь ее отыскать: для них это было всего лишь игрой.

Колеса запряженной мулом повозки увязли в грязи, и возница громогласно сообщил Доносо, что тому придется самому тащить тело до повозки: подъехать ближе не получится. С новой силой зазвучал заунывный вой – из ближайших лачуг появились три плакальщицы. Какая-то женщина попыталась загнать мальчишек домой, но соблазн увидеть растерзанный труп оказался сильнее любых угроз, и дети даже не думали слушаться. Поиски тем временем шли полным ходом: куда могла запропаститься рука? Первый из мальчишек, кто ее найдет, получит право отвесить всем остальным щелбаны…

Диего видел и слышал происходящее так, словно находился в нелепом, кошмарном сне: зловещие пророчества старух, пугающая бессердечность маленьких детей, равнодушие мужчин, которые стояли возле трупа, но на него не смотрели. А сам он разве лучше? По дороге в Серрильо только и думал о том, сколько реалов сможет получить за эту новость. Даже успел представить заголовок «Зверь нападает снова» на первой полосе «Эко дель комерсио» и удивление всего Мадрида: да кто же такой, в конце концов, этот Дерзкий Кот? Так Диего подписывал свои репортажи. Но сейчас он чувствовал, что превратился в оголодавшую собаку, которая питается мертвечиной.

Монотонный дождь, словно не нужная больше декорация для драматической сцены, наконец стих, небо прояснилось, и страшная картина стала еще отчетливее: разбросанные части тела растерзанного ребенка.

Доносо собрал останки Берты и с помощью возницы сложил их в повозку.

2

Лусия была уверена: на улице Каррера-де-Сан-Херонимо можно встретить больше священников, монахов и монахинь, чем на любой другой улице мира. От площади Пуэрта-дель-Соль до бульвара Реколетос почти в ряд стояли монастырь Нуэстра-Сеньора-де-ла-Виктория, церковь Нуэстра-Сеньора-дель-Буэн-Сучесо, женская обитель Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон, часовня Итальянцев и монастырь Святого Духа. Были тут и жилые дома, но почти все они принадлежали церкви, и, по слухам, здесь в основном селились священнослужители. Однако величием храмов не скрыть городскую грязь: канализация работала плохо, по дорогам текли реки помоев. Летняя гроза разогнала местных жителей по домам, прервав привычное мельтешение священников.

Лусия спряталась от дождя под козырьком винной лавки. С крыши лился поток, напоминавший густой конский хвост, и Лусия представила, что затаилась в пещере за кристально чистым водопадом – прекрасное убежище для девочки четырнадцати лет, отважной, живущей в согласии с окружающим миром. Она выжала свою рыжую шевелюру, и у ее ног образовалась лужица. В любой момент к ней в пещеру мог заглянуть какой-нибудь голодный мальчик с просьбой спасти его родителей от холеры, ведь ей были известны все снадобья и волшебные отвары, какие только можно приготовить из соков тропических деревьев и паучьего яда.

Лусия могла долго предаваться фантазиям, бродить по волшебному лабиринту, но действительность всегда рано или поздно разрушает придуманный мир: на этот раз она предстала в виде хозяина винной лавки, уставившегося на девочку похотливым взглядом – ее мокрое платье прилипло к телу, подчеркивая контуры хрупкой фигуры. Лусия не собиралась бежать. Она ответила лавочнику презрительным взглядом черных глаз из-под огненно-рыжих кудрей: «Только посмей. Только попробуй подойти». Во время вылазок в город она успела усвоить: нельзя показывать, что боишься. Жители Мадрида чуяли страх и, как гиены, сразу бросались на жертву.

Виноторговец отвел глаза, и Лусия вздохнула с облегчением: значит, она хорошо научилась скрывать свой страх. Но, как любая девочка ее лет, она внутренне содрогнулась, подумав о том, что мог бы сделать с ней этот тип. Надо уходить, как бы ни хотелось остаться. Она не случайно забралась под козырек этой лавки: отсюда был прекрасно виден второй этаж дома напротив. Балконная дверь во время грозы осталась открытой, вода, очевидно, попала внутрь, но никто вот уже несколько дней не беспокоился о том, что происходит в квартире. Маленькая деталь, похоже, не замеченная другими. Но не Лусией.

Почти неделю назад она встретила на улице жильца этой квартиры, старика, которому уже перевалило за пятьдесят. Обратила внимание на нетвердую походку и бледную до голубизны кожу. Его приветливость и щедрость подсказали девочке, что перед ней священник в мирском платье, один из многих с Каррера-де-Сан-Херонимо. Старика сопровождал молодой мужчина – священник опирался на его руку, хотя и сам этот мужчина выглядел неважно: черты его настолько заострились, что лицо напоминало обтянутый кожей череп, а сам он – ходячий труп. Лусия шла за ними до самого дома, за которым теперь наблюдала, не сомневаясь, что хозяева больны холерой. Распахнутый в грозу балкон говорил о многом: за мокрыми, замызганными, развевавшимися на ветру занавесками наверняка лежали бездыханные тела. Там, в квартире, было множество ценных вещей, которые ни священнику, ни молодому человеку уже не пригодятся. Служители церкви живут богато, и сейчас, когда эти двое мертвы, их сокровища никому не нужны так, как ей: продав их, она сможет купить еду и лекарства для матери. Кандида тоже попала в сети холеры, и болезнь пожирала ее на глазах маленькой беспомощной Клары, сестренки Лусии, которая в свои одиннадцать лет не могла еще понять, что мать угасает и они ничего не могут сделать, чтобы хоть немного отсрочить ее уход.

Заметив, что дверь подъезда приоткрылась, – из дома выходила какая-то старушка, – Лусия перебежала улицу и проскользнула внутрь. Девочка поднималась на второй этаж. Ее сердце стучало так громко, что ей казалось: сейчас на площадку начнут выглядывать соседи, желая узнать, что происходит. Но никто не выглянул. Дверь в квартиру особых хлопот не доставила: всего несколько секунд ушло на то, чтобы открыть замок тонким металлическим пинцетом. В квартале Пеньюэлас, где росла Лусия, одной из любимых забав было открывать на скорость старые заржавевшие замки. Теперь этот навык поможет ей не умереть с голоду.

Войдя в квартиру, она почувствовала укол разочарования: обстановка казалась довольно скромной. Значит, даже в таком роскошном с виду здании не найти того, что ей так нужно. Повсюду громоздились горы книг, на небольшом столике стоял стеклянный ящик с проросшей рассадой. Прежде чем пройти вглубь квартиры, Лусия замерла и прислушалась, не донесется ли откуда-нибудь звук, однако дом, похоже, пустовал. Дождь намочил пол в гостиной, но Лусия не осмелилась закрыть балкон и обошла его так, чтобы ее не заметили с улицы. Нельзя было терять ни минуты: в восемь часов закроются Толедские ворота, через которые она должна вернуться домой.

В квартире не оказалось почти ничего ценного: канделябр, столовые приборы – возможно серебряные – да несколько монет… Лусия сложила все в найденную на кухне матерчатую сумку. Помимо запаха сырости, пропитавшего квартиру за время грозы, здесь чувствовался и другой: въедливый, всепроникающий. Запах смерти.

Она открыла еще одну дверь и увидела на неразобранной постели тело. Это был окоченевший труп полностью одетого юноши. Лусия слышала, что от трупа можно заразиться, но ей было все равно; она обыскала карманы мертвеца и нашла еще пару монет. На юноше не было ни часов, ни брелоков, только дешевый крестик, который она решила оставить мертвецу как пропуск на небо. В комнате тоже не оказалось ничего, что стоило бы забрать, лишь книги, снова книги, но Лусию они не интересовали: букв она почти не знала.

В другой спальне лежал священник. Не на кровати, как тот, первый, а на полу, в неестественной позе и с синюшным лицом, какое бывает у тех, кто умер от холеры. Лусия обыскала его и вновь не нашла ничего ценного. На вешалке висел жакет, вернее коричневый сюртук из шерстяного сукна. Подумав о маме, Лусия накинула его на себя, хоть он и был ей велик. Руки тонули в рукавах, полы сюртука свисали до пола, пока она обыскивала комнату в поисках чего-нибудь действительно стоящего. Наконец ей повезло: в резной деревянной шкатулке лежал золотой перстень-печатка с двумя скрещенными молотками.

И вдруг Лусия услышала, как хлопнула входная дверь и мужской голос позвал:

– Падре Игнасио!

Кто-то вошел в квартиру, и она поняла, что угодила в западню: выбраться незамеченной ей не удастся. Она нырнула под кровать за секунду до того, как внезапный гость ворвался в спальню. Лусия крепко прижала к себе сумку со скудной добычей: с монетами, золотым перстнем, серебряными ложками и еще кое-какими мелочами. Со своего места она видела пугающе неподвижное тело священника. Внезапно труп зашевелился и повернулся к ней, словно решил улечься поудобнее. Смерть нарисовала на его лице улыбку грустного паяца. Лусия с трудом удержалась от крика, догадавшись, что невидимый гость обшаривает труп в поисках какой-то вещи и повернул его на бок, чтобы обследовать карманы.

Лусия боялась вздохнуть. Она отодвинулась подальше, и в руку ей ткнулся какой-то предмет, похожий на черенок метлы. Она наделала шуму? Непонятно. До нее доносилось тяжелое прерывистое сопение, заглушавшее ее собственное едва уловимое дыхание испуганного зверька. Что-то коснулось ее ноги, и она взмолилась, чтобы это ей показалось или чтобы это была нога мертвеца, тело которого продолжал ворочать гость. Но нет: чьи-то пальцы стиснули ее щиколотку, потащили ее из-под кровати. Неизвестный гость ее обнаружил.

Лусия крепко сжала черенок метлы и изо всех сил ударила, целясь в руку или в лицо того, кто заглядывал под кровать. Крик боли подтвердил, что удар, нанесенный почти вслепую, попал в цель. Теперь у нее было всего несколько секунд, и она выскочила из-под кровати с другой стороны, продолжая сжимать палку от метлы в руках.

Выпрямившись, она увидела перед собой настоящего гиганта, мужчину ростом два метра. Половина его лица была обожжена и напоминала сырое мясо – скорее розовое, чем красное. Он прижимал ладонь ко рту, в который, по-видимому, и попала палка, и с дикой злобой смотрел на Лусию. Не раздумывая, она ткнула великана палкой в живот и, пока он корчился от боли, рванула к двери, прижимая к себе матерчатую сумку. Края сюртука волочились по полу, будто подол сбежавшей из-под венца невесты… Опрометью пролетев два лестничных марша, девочка выскочила на улицу, ни разу не обернувшись. Великан мчался за ней – его крики раздавались сначала на лестнице, затем разнеслись по всей улице:

– Держите ее! Воровка!

Кое-кто останавливался посмотреть, но на помощь ему никто не спешил. Лусия продолжала бежать.

– Сюда…

Мальчишка чуть младше Лусии махнул ей рукой из дверей угольной лавки. Это могло оказаться ловушкой, но выбора не было. Лусия протиснулась между грудами угля и выскочила на задний двор. Оттуда, перевалившись через забор, она попала в место, напоминавшее монастырский сад. Секунда – и вот уже вокруг покой и тишина, чистота и красота, посыпанные гравием дорожки, неподалеку журчит фонтан. Капли влаги висели в воздухе, наполняя свежестью воздух, в котором разливался аромат мокрой после дождя земли.

– Посиди тут, пока на улице людно. И кстати, от тебя не убудет, если скажешь: «Спасибо, Элой».

Лусия внимательно посмотрела на своего спасителя. У мальчишки были тонкие волосы, потертые штаны и очень живой взгляд.

– Я не успею пройти через Толедские ворота.

– Можешь переночевать в Мадриде, внутри городских стен. Я знаю много подходящих мест, есть даже пустые дворцы.

– Нельзя, мне нужно к матери…

Элой усмехнулся:

– Воруешь у мертвецов и боишься рассердить мамочку, колибри?

Он нахально взъерошил ее рыжую шевелюру. Лусия еле сдержалась, чтобы не отвесить ему оплеуху и не крикнуть ему, что ее мать умирает и вряд ли дотянет до утра, если дочь не принесет денег на еду.

Она ограничилась тем, что процедила сквозь зубы:

– Меня зовут Лусия, и никаких колибри я не знаю. И я не просила о помощи, так что благодарить не обязана…

– Я их отвлеку, колибри. – Элой как будто не слышал того, что она сказала. Достав из кармана шапку, он натянул ее на голову и добавил: – Сними ты этот сюртук, не то споткнешься, и тебя сцапают. Вот, возьми-ка, боюсь потерять… – Он протянул ей часы с цепочкой. – Только что свистнул у одного студента, не зря два часа вертелся на Пуэрта-дель-Соль. Отдашь мне их завтра, в двенадцать, на площади Ленья. Я их отвлеку, пусть гонятся за мной, а ты жми в другую сторону.

И прежде чем Лусия успела ответить, Элой перелез через монастырскую ограду, спрыгнул на улицу и помчался в сторону винной лавки, рядом с которой она пряталась от грозы. Сбив пирамиду выставленных в дверях бутылок, он привлек к себе внимание великана, который теперь стоял в компании двух гвардейцев.

– Вон он!

Лусия затолкала сюртук в сумку и, забравшись на ограду, сразу почувствовала резкий запах вина. Она видела, как удирает Элой, поднявший переполох, чтобы она могла сбежать по той же Каррера-де-Сан-Херонимо, но в другую сторону. В одной руке она сжимала сумку, украденную у жертв холеры, в другой – часы, которые ей доверил Элой. Завтра в полдень она придет на площадь Ленья, чтобы их вернуть.

3

Тело Берты, точнее, то, что от него осталось, все еще лежало в повозке, запряженной мулом: туловище с одной рукой и одной ногой; вторая нога лежала поперек живота, – там, куда ее положил возница; отрубленная голова подскакивала на тряском дне; по-прежнему открытые глаза мутными зрачками глядели на залитую солнцем грязь. Обитатели Серрильо расступались перед повозкой, кто-то крестился, кто-то плакал, а кто-то просто шел по своим делам. Несколько мужчин собрались в кружок и разглагольствовали об отмщении: они, мол, готовы отправиться на поиски Зверя. Как будто речь шла об охоте на крупную дичь! Пустая похвальба.

– Здесь все кончено. Пойдем? – позвал друга Доносо.

– Куда ее отвезут?

– В Главную городскую больницу, потом – не знаю. Где-нибудь зароют.

Доносо мечтал поскорей убраться из Серрильо-дель-Растро, переодеться в сухое, пропустить пару стаканчиков вина, а то и пару стопок чего покрепче, чтобы выгнать из костей озноб и до конца дня забыть о работе – нелюбимой и неинтересной. Но Диего заупрямился. Он хотел остаться, поговорить с кем-нибудь, кто знал маленькую Берту, дочь Хенаро.

– Ты иди. Если будешь торчать у меня под боком, мне никто и слова не скажет.

Даже совсем не воинственный Доносо, исполнявший свои обязанности полицейского с прохладцей, был все же одет в форму, а в бедных кварталах Мадрида людям в форме не доверяли.

– Ты уже не первый раз здесь, все знаешь. И помнишь, что местные плачут, только чтобы отвлечь тебя и стибрить твой бумажник, да?

– Иди, не беспокойся. Я еще загляну в больницу – узнаю, нет ли новостей, может, удастся добавить что-нибудь к статье.

Доносо ушел, тяжело ступая по грязи, – как всегда, чудовищно уставший. Диего продолжал ловить на себе взгляды обитателей Серрильо-дель-Растро: верный моде, газетчик носил широкие бакенбарды, красный кушак, черную накидку и брюки из полубархата; его кудри свободно рассыпались по плечам. Было сразу видно, что он не из тех кварталов, где живут одни бедняки, но и не богач с напомаженным коком и в сюртуке. Скорее, один из тех, у кого за поясом спрятан нож и кто при случае сумеет за себя постоять. Держался он уверенно, даже немного вызывающе, но его взгляд был меланхоличным, как у французского поэта, – неотразимое сочетание для женщин, за которыми он волочился чаще, чем позволял здравый смысл.

Расспрашивая то одних, то других, излучая сочувствие и обаяние (возможно, благодаря грязной одежде ему верили немного больше), он добрался до мальчишки, который божился, будто видел Зверя своими глазами:

– Ростом он с двух взрослых мужчин, не меньше, а глаза красные, как кровь… Видел его ночью за городской оградой. Он хрюкал, как свинья, а шкура у него – как у ящера.

– А мне говорили, он весь в шерсти, как медведь.

– Ну, так и есть. Шкура медведя, а зубы кабана.

Диего сразу понял, что мальчишку уносит поток фантазии и жажда славы. Портреты Зверя множились, один абсурднее другого… Старьевщик, нашедший один из предыдущих трупов, утверждал, что это четвероногое существо с человеческой головой и рогами, что-то вроде человекообразного оленя. Пытаясь найти в описаниях хоть одну повторяющуюся деталь, Диего вновь и вновь терпел неудачу. Если этот странный убийца не человек, то что за животное бродит за городскими стенами и так тщательно выбирает жертву? У его жертв как раз было много общего: ими становились только девочки, едва достигшие полового созревания. Если этот Зверь так силен, то почему выбирает самых беззащитных? Однако эти вопросы, похоже, беспокоили только Диего: он единственный из всех репортеров написал об этих убийствах, и не потому, что получил доступ к закрытой для других информации, а потому, что читатели газет ничего не желали знать об этом. Что им за дело до девочек, живущих в беднейших кварталах? В местах, где смерть была привычным гостем, приходившим рука об руку то с голодом, то с холерой, то с каким-то Зверем…

Диего остановился рядом с группой мужчин, которые, похоже, собирались устроить облаву.

– Кто-нибудь из вас знаком с Хенаро?

– Он тоже исчез, вскоре после дочки.

Человек с остекленевшим взглядом, которого словно покачивало на волнах выпитого алкоголя, рассказал Диего об отце Берты. Свои несколько монет тот зарабатывал продажей гуано. На это они с дочкой и жили, вернее, существовали.

– Отправляйтесь в Корраль-де-ла-Сангре, где он покупает гуано. Там вы его и найдете – хотя не знаю, захочет ли он услышать, что с его ребенком сотворил Зверь. Я бы точно не хотел ему об этом рассказывать.

Диего предпочел отправиться в больницу: перспектива сообщить Хенаро о смерти дочери не казалась ему заманчивой, еще меньше ему хотелось говорить об обстоятельствах этой смерти. Скоро новость, как холера, сама найдет отца Берты, и, если после этого Диего захочет о чем-то его спросить и убедится, что ворошить его воспоминания необходимо, тогда он, возможно, все же навестит отца убитой.

Городская больница находилась недалеко от улицы Аточа, почти рядом с домом Диего, на месте прежней лечебницы для бедных. Это была самая большая больница Мадрида, рассчитанная на полторы тысячи пациентов: девятьсот мужчин и шестьсот женщин, которым отвели двадцать четыре огромных зала. Туда-то и привезли останки Берты, но туда же свозили заразившихся холерой. Даже при своих огромных размерах госпиталь не справлялся с наплывом пациентов, и они лежали везде, от коридора до вестибюля. Многие были при смерти.

– Не следовало вам сюда приходить. У нас тут холерная лотерея. Сейчас в здании старой солильни обустраивают еще одну больницу – это на площади Святой Варвары, там, где тюрьма, – но она будет готова не раньше следующего месяца. А пока мы почти ничего не можем поделать. И – как будто нам своих пациентов мало – сюда везут еще больных из приемного пункта Сан-Каэтано. Их и класть-то некуда, среди персонала уже десятки заразившихся.

Благодаря настойчивым просьбам Диего тело Берты не закопали сразу, как трупы предыдущих жертв, а привезли на освидетельствование к врачу, пусть даже такому, как доктор Альбан, практиканту, желторотому юнцу, на которого опытные врачи перекладывали неприятную работу. Сейчас, в начале жаркого мадридского лета, в помещении, где лежал труп Берты, еще поддерживалась прохлада – в отличие от остальных палат. Однако ничто не могло подавить страшное зловоние, оглушившее Диего прямо с порога.

– Терпите, к этому запаху привыкнуть нельзя.

Единственная мертвецкая, о которой ему доводилось слышать, находилась когда-то в Гран-Шатле, в Париже. Там, в одном здании с судом, тюрьмой и полицейским участком, выставляли на всеобщее обозрение найденные на улицах трупы, чтобы желающие могли посмотреть на них и по возможности опознать. Хоть это и казалось неправдоподобным, еще не так давно тюрьма Гран-Шатле была для парижан едва ли не бесплатным театром. Но это помещение было совсем иным. Здесь стояли только два мраморных стола да еще имелся шланг для смыва отходов, надетый на водопроводный кран. На одном из столов лежал труп Берты.

– Я пока не успел как следует осмотреть тело. Это не так срочно, как в случае, если пациент еще жив. Однако могу показать вам одну вещь.

Доктор положил на раскрытую ладонь Диего золотую безделушку, похожую на нагрудный знак, – две скрещенные кувалды… или два молота.

– Что это?

– Не знаю. Нашел у девочки в глотке, было воткнуто позади увулы.

– Позади чего?

– Увулы. Обычно ее называют нёбным язычком. Как туда попал этот предмет – понятия не имею.

Диего внимательно осмотрел маленькую, не больше ногтя, вещицу. На булавке остался темный налет – следы крови Берты. Чья рука могла воткнуть этот знак девочке в горло? Был ли в нем какой-нибудь тайный смысл? Доктор Альбан, видимо заметив, как ошеломила Диего его находка, улыбнулся и предложил газетчику стул.

– Нет, в этом нет необходимости… Просто… я такого не ожидал. Все, что я до сих пор слышал о похожих убийствах, было связано с неким Зверем, существом скорее мифическим, чем реальным, но этот… значок… Выходит, убийца – человек.

– Правильно ли я вас понял? Вы сказали – «похожих убийствах»? Но разве были другие?

– Я написал в «Эко дель комерсио» заметку, но вы, наверное, не читаете эту газету – по крайней мере, не обратили внимания на краткую хронику событий на четвертой странице… Как минимум трех девочек нашли убитыми примерно в таком же состоянии. Было бы неплохо, если бы в Мадриде знали, что творится за городской стеной.

Взгляд Альбана обратился к останкам Берты, разложенным на мраморном столе. Он не спеша подошел ближе и стал осматривать труп совсем иначе. Ощупал отрезанную руку. Провел пальцем по ссадине, кольцом охватившей безжизненное запястье.

– Не знаю, как именно происходила эта кровавая расправа, но видите ссадину на запястье? Девочка была привязана.

– Доктор, я представляю, что творится в больнице и скольких пациентов вам еще нужно обойти, но… не могли бы вы более тщательно обследовать ее раны? Возможно, нам удастся узнать что-нибудь о том, кто мог совершить такое.

– Постараюсь найти время, – пообещал доктор Альбан. – Я верю словам священников: Бог выбирает тех, кому суждено заболеть холерой. Надеюсь, Всевышний позаботится о том, чтобы заразить исчадие ада, способное на подобное зверство.

4

Квартал Пеньюэлас, расположенный по другую сторону городской стены, едва ли чем-то отличался от квартала Серрильо-дель-Растро. Он находился не более чем в ста метрах от бульвара Акасис и площади Эмбахадорес, но при этом казался другой планетой. Лусия, Клара и их мать Кандида жили в доме с вестибюлем и аркой, через которую можно было попасть в трапециевидный двор. Галереи вокруг двора были разделены на убогие клетушки, в каждой из которых, хоть это и казалось невероятным, ютилось по пятнадцать-двадцать человек. Но семье Лусии повезло: они жили только втроем. До сих пор Кандида работала прачкой на реке и могла платить за жилье, но теперь она, как и многие в этом муравейнике, заболела. Здесь не было ничего: ни воды (за ней приходилось идти на площадь к четырем водокачкам), ни мощеных улиц, едва освещенных несколькими стоявшими в случайном порядке газовыми фонарями. Отхожие места в некоторых домах были устроены под открытым небом, помои выплескивали прямо под окна. Единственная канализационная труба во всем районе проходила между улицами Лабрадор и Лаурель, и вокруг нее текли целые реки нечистот. Это были настоящие трущобы, но даже в них имелось три добротных здания – мастерская по изготовлению кроватей сеньора Дуту, дом семейства Лаорга и мукомольная фабрика Лоренсале.

Когда Лусия толкнула дверь в свою каморку, на улице еще не стемнело. Ночь святого Иоанна – самая короткая в году. Немолодая дама, сеньора де Вильяфранка из Благотворительного комитета, сидела у постели ее матери и поила ее из стеклянной бутыли снежной водой[3]. Элегантное клетчатое платье с корсетом и лайковые перчатки говорили о том, что сеньора де Вильяфранка в этом квартале всего лишь гостья. Она была одной из дам, которые жертвуют десятину и совершают добрые дела во славу Божию; иногда она приносила им еду и поношенную одежду. Испуганная Клара держала голову матери, чтобы той было легче глотать. Грязные пряди светлых, почти белых волос закрывали лицо Кандиды, но, заметив Лусию, она слабо ей улыбнулась.

– Мне нужна чистая прохладная вода и тряпки. Необходимо сбить жар.

– Тряпок нет, их унесли гвардейцы, – объяснила Клара.

Это было очередное распоряжение властей, которого никто не понимал: гвардейцы обошли трущобы и унесли всю ветошь – якобы она способствовала распространению холеры.

Сеньора де Вильяфранка достала надушенный платок и привычными движениями обтерла тело больной разбавленным винным уксусом, хотя, как и в случае со снежной водой, никто не был уверен, что это помогает.

– Завтра я принесу порошки аристолохии.

– Это ее называют змеиным корнем? Говорят, ее невозможно достать.

– Я знаю, где ее купить.

Конечно, подумала Лусия, средство от холеры недоступно бедным, но не таким важным дамам, как сеньора де Вильяфранка. Девочка гордо вытащила из матерчатой сумки пригоршню монет:

– Я могу заплатить.

– Убери, они тебе пригодятся. Не знаю, сколько вы еще проживете в этом квартале: говорят, его собираются снести.

Такие слухи ходили уже несколько дней. Обвинения в распространении холеры летели в адрес обитателей квартала, как комья грязи, поэтому дома решили уничтожить, а людей – прогнать от стен Мадрида. Властям мало было запирать городские ворота и контролировать вход в Мадрид, они мечтали отправить бедняков как можно дальше. Лусия была уверена: их всех просто хотят уничтожить.

– Я оставлю вам немного уксуса. Растворяйте по капле в горячей воде и давайте ей пить, чтобы вызвать рвоту. Завтра ей станет лучше.

Кандида с трудом приподнялась на постели и обняла сеньору. Это казалось проявлением благодарности, но на самом деле было прелюдией к отчаянной мольбе. Прерывающимся голосом Кандида с трудом прошептала сеньоре на ухо:

– Не оставляйте моих дочек.

– Ты поправишься, Кандида, нужно верить.

– Они еще совсем дети. Позаботьтесь о них, ради бога! У них больше никого нет.

Сеньора де Вильяфранка пальцами расчесала соломенные волосы больной. Прежде чем уйти, она поцеловала ее в лоб. Клара смотрела на мать мокрыми от слез глазами. Она догадывалась, что это прощание, но не могла его принять.

– Я не хочу, чтобы обо мне заботилась сеньора, матушка. Хочу, чтобы обо мне заботились вы.

Кандида попыталась улыбнуться Кларе, но вместо улыбки получилась странная, болезненная гримаса. Кандида без сил повалилась на матрас. Лусия вынула из сумки украденный сюртук и укрыла мать.

– Матушка, у меня есть деньги на еду, хватит на несколько дней.

Кандида прикрыла глаза, свернувшись под теплым сюртуком. Лицо Клары прояснилось.

– Где ты их взяла?

Лусия улыбнулась:

– Нашла в Мадриде волшебный фонтан. Бросаешь в него «блинчиком» мелкие камни, и они превращаются в реалы.

– Но тогда все были бы богачами!

– Нет, дело в том, что камни нужно бросать сразу после дождя, когда они еще блестят от воды. И обязательно в тот миг, когда солнце выглянет из-за туч и его лучи окунутся в фонтан. К тому же никто, кроме меня, этого секрета не знает.

– Ты должна и меня научить!

– Мне не нравится, что ты воруешь, дочка, – прошептала Кандида сквозь болезненную дрему, и волшебство вмиг развеялось.

Лусия поджала губы. Такой разговор происходил у них не впервые. Мать упорно хотела, чтобы Лусия заменила ее в прачечной «Палетин» на берегу Мансанарес. «Будь порядочной женщиной, – всегда твердила она, – не связывайся со всякой шушерой, не ходи в город, в Мадриде нас ничего хорошего не ждет». Кандида повторяла эти наставления день за днем, но что толку быть порядочной? Даже если бы Лусия получила место матери, ей все равно не удалось бы заработать достаточно, чтобы прокормить семью. Зачем горбатиться, отстирывая дерьмо богачей? И помирать не только с голоду, но и от усталости, как мать. Лусия обычно прислушивалась к ее наставлениям. К тому же ее пугал пример соседок по Пеньюэласу, которые искали заработка в Мадриде и рано или поздно становились проститутками, постоянно подвергавшимися побоям и изнасилованиям, больными, с целым выводком детей. Но сейчас жизнь сделала крутой поворот: Кандиду убивала холера и доставать пропитание приходилось Лусии. Поэтому она решила как следует изучить город. Поискать денег не в волшебном фонтане, а в домах умерших. Именно этот секрет она открыла для себя. В богатых домах оставались ценные вещи вроде перстня, который она нашла сегодня, и они только ее и дожидались.

Когда мать снова погрузилась в беспокойный горячечный сон, Клара и Лусия съели по кусочку хлеба. Сегодня им повезло: сеньора де Вильяфранка принесла еще и репчатый лук.

– Хлеб с луком! Не думала, что это такая вкуснотища, – засмеялась Клара.

– Завтра купим мяса.

– Мяса? Это ты из фонтана достала столько денег?

– На целого кролика хватит. Налопаемся до отвала. Смотри… – Лусия показала сестре перстень с двумя скрещенными молотами. – Золотой.

– Какой красивый! И блестит! Его ты тоже из фонтана достала?

– В другой раз расскажу.

Девочки вскоре заснули – в одной комнате с больной матерью, под звуки ее тяжелого дыхания и стонов, время от времени срывавшихся с ее губ. Мерное тиканье часов укачивало сестер, словно волны, но рассвет взорвался рыданиями, грохотом и криками:

– Вон отсюда! Убирайтесь!

Больше сотни солдат городской гвардии ворвались в квартал, шлепая сапогами по лужам, и принялись вышибать двери. Впрочем, много сил на это не требовалось: двери оказались такими хлипкими, что их достаточно было слегка толкнуть.

Лусия выглянула в окошко. Кто-то из соседей кричал; женщины, стоя на коленях, молили о пощаде, вцепившись в косяки дверей. В угловой каморке жили грузчики, больше десяти человек; они оказали солдатам сопротивление, и один из гвардейцев колотил дубинкой налево и направо. На стены галереи брызнула кровь. Мариана из седьмой комнаты, у которой было пятеро детей, вышла во двор с младенцем на руках. Наверное, рассчитывала смягчить сердца солдат. Но один из них крикнул ей, чтобы убиралась, пока галерею не подожгли.

– Мы должны уходить? – спросила разбуженная криками Клара.

Лусия, отойдя от окна, начала собирать вещи – глиняный горшок, черпак, три оловянные миски, кое-что из столовых приборов. В этот же узел засунула картошку, лук, кусок сыра и ломоть черствого хлеба.

– Бери все, что сможешь, Клара. Быстрее!

Девочка побросала в соломенную корзину все их имущество: два платья, шаль, длинную юбку, пару башмаков, простыню и пару одеял. Едва они закончили сборы, как дверь с грохотом распахнулась. Сестры в панике уставились друг на друга. Кандида пошевелилась в горячечном бреду. В дверном проеме возникли двое гвардейцев.

– Квартал опечатан до новых распоряжений. Выметайтесь!

– Наша мать больна, будьте милосердны, – взмолилась Лусия.

Гвардеец даже не посмотрел на нее. Его внимание было сосредоточено на свернувшейся под сюртуком Кандиде. Он схватил ее за плечо и потряс:

– Поднимайтесь! Даю вам пять минут, чтобы очистить помещение.

Лусия бросилась на гвардейца и укусила его за руку. Вопль солдата привел Кандиду в чувство, и она испуганно села – растерянная, не понимающая, что происходит. От затрещины гвардейца Лусия полетела на пол.

– Сука вшивая, я тебя убью!

– Не тронь ее! – крикнула Клара.

– Девочки, прошу… – молила Кандида со слезами страха, злости и бессилия на глазах.

Порядок восстановил второй гвардеец. Он утихомирил товарища, который собирался избить Лусию, и отдал последние распоряжения сам:

– Мы будем сжигать все дома. Можете оставаться, если хотите.

Гвардейцы ушли. Клара помогла матери встать, обуться и накинуть сюртук. Лусия обвела взглядом помещение, которое с рождения было ее домом: деревянный табурет, на котором Кандида чистила картошку и мыла горох, глиняную лохань для умывания, матрас с блохами, на котором они, обнявшись, спали втроем. Главное сейчас – не забыть что-нибудь важное. Вчерашнюю добычу, золотой перстень, часы Элоя с цепочкой… Все это можно рассовать по карманам. Лусия взяла еще свечу, спички, ведро, чтобы ходить утром за водой, и проволочную мочалку, чтобы растирать обморожения. Такой груз был ей по силам, но ни матрас, ни маленький столик, сделанный из найденного на свалке листа жести и четырех досок, приклеенных к столешнице смолой, она бы не унесла. К тому же Лусия должна была помогать больной, едва стоявшей на ногах матери. Нужно брать только самое ценное!

Когда они оказались на улице, Лусия поняла, что поступила правильно, не прихватив лишнего. Она видела соседей, едва передвигавшихся под грузом пожитков. Женщина волокла за собой ребенка и сундук, на плече у нее висела огромная сумка, а другой рукой она ухватила две кастрюли. Под такой тяжестью бедняжка в конце концов рухнула в лужу. Из нескольких бараков уже поднимались к небу языки пламени. Угрозы гвардейцев не были пустыми: Пеньюэлас горел. Какой-то обезумевший парень кружился, словно дервиш, посреди дороги и распевал во все горло, как на празднике святого Иоанна. Собаки лаяли и метались взад-вперед, вертясь под ногами у тех, кто тронулся в путь. Среди хаоса, потасовок, свиста дубинок и треска подожженных домов тек ручеек из горемык. Они брели друг за другом с угрюмым, подавленным видом, с поклажей и детьми на плечах, в покорном, сонном молчании, – ручеек обездоленных людей, направлявшихся неизвестно куда. В этот ручеек влились Лусия, Клара и Кандида, которая почти висела на плечах дочерей и судорожно хватала воздух ртом. Квартал позади них уже пожирал огонь, хлипкие дома рушились в реве пламени и снопах искр, как во время праздника костров в самую короткую ночь года.

Лусия, Клара и Кандида вслед за остальными перешли Йесериас, Палос-де-Могер… Но они двигались слишком медленно и вскоре отстали. Неподалеку находились пещеры, в которых раньше жили люди. Лусия в детстве там пряталась, но, чтобы попасть туда, нужно было перейти овраг и вскарабкаться по склону. Дожди размыли землю, и преодолеть подъем с умирающей женщиной на руках было нелегко. Клара была готова опустить руки, но Лусия упорно двигалась вперед: никогда не сдаваться – это она усвоила твердо. Они спустились в овраг, оступаясь на скользком склоне. Лусия тревожно посматривала на мать. Теперь нужно было взобраться по откосу и найти пустую пещеру. Но тут жалобный крик Клары заставил старшую сестру остановиться. Девочке в ногу вонзилась щепка.

– Потерпи, Клара. Мы почти пришли.

Клара, сдерживая слезы, двинулась дальше. Первую пещеру занял какой-то человек, измученный не меньше, чем они, и с трудом приходивший в себя; его вещи были разбросаны по земле, их обнюхивала крыса. Вторая пещера казалась пустой, но Лусия заметила в самой глубине несколько пар глаз, блестевших, как перламутровые бусинки. Поднявшись еще на несколько метров, она нашла то, что искала: эта пещера была очень маленькой и больше напоминала нору, выкопанную, наверное, тысячи лет назад каким-нибудь кочевым племенем. Здесь теперь и будет их дом. Они сбросили поклажу на землю и уложили больную возле стены.

– Все, матушка. Мы пришли. Теперь вам нужно отдохнуть.

Кандида ответила еле слышным вздохом облегчения и благодарности и бессильно закрыла глаза. Клара плотнее закутала ее в сюртук.

– Давай осмотрим твою рану, – сказала Лусия.

Клара села на землю. Между пальцами ноги у нее торчала щепка, обломок сосновой ветки. Лусия рывком выдернула ее и улыбнулась, довольная сестрой. Той, конечно, было больно, но хныкать она не стала. Показалась кровь, и Лусия залепила ранку глиной.

– Завтра все пройдет.

– А ты куда?

– Я быстро. Побудь здесь с мамой.

Лусия выбралась на склон, покрытый острыми камнями, пучками травы и редкими кустами. Она нарвала травы, собрала охапку сосновых веток и опавшей листвы, которую ветром вымело из зарослей каштанов, нависших над оврагом.

– Почему так долго? – встретила ее Клара, когда она вернулась.

– Помоги мне сделать лежанку для матери.

Себе девочки постелили на земле.

– Мы будем здесь жить?

– Пока – да. Потом найдем что-нибудь другое.

– Думаешь, мама умрет?

Лусия стала перебирать волосы сестры, заплетала ей косы, снова расплетала, стараясь выглядеть спокойной и уверенной.

– Мама больна, она заразилась холерой. Ей очень плохо.

– Что мы будем делать, если она умрет?

– У тебя есть я, а у меня – ты. Никто и никогда нас не разлучит.

– Но у нас нет денег.

– Есть. И я достану еще.

– Ты оставишь меня одну.

– Но ты будешь под охраной.

– Под какой?

Теперь уже Клара потянулась к волосам сестры. Она всегда так делала, когда волновалась. Она дергала Лусию за волосы, иногда – довольно сильно, словно хотела на них повиснуть.

– Помнишь ураган два года назад, когда наш дом затопило?

– Да. Тогда затопило все дома в квартале.

– Не все. Два остались целы – те, у кого на дверях висел оберег из двух скрещенных палок. Каждый дурак знает, что их спас оберег.

– Ты веришь в такие штуки?

– Конечно верю! Столько историй рассказывают о том, как они спасают жизнь и защищают людей.

Клара снова дернула Лусию за волосы.

– Ты повесишь у входа в пещеру две скрещенные палки?

– Нет. Я сделаю кое-что получше.

Она порылась в кармане и достала золотой перстень. На печатке красовались скрещенные молоты. Лусия отдала перстень сестре.

– Амулет! – восхитилась Клара.

– Да. И он твой. Он тебя защитит.

– Правда?

– Ну конечно! Береги его как зеницу ока, с этим перстнем ты будешь в безопасности. Его колдовская сила укроет тебя, как броней, и никто не сможет причинить тебе зло. Это особенный амулет, их на свете всего несколько, остальные хранятся у разбойников, которые живут в горах, и никто не может их поймать.

Клара взяла перстень и поцеловала сестру. Сидя у Лусии на коленях и надевая перстень, она что-то тихо прошептала. Лусия вдохнула запах ее волос, напоминавший аромат леса. Притихшая Клара закрыла глаза, словно теперь ей в самом деле не грозила никакая беда. Из пещеры было видно, как от пылающих бараков Пеньюэласа поднимается в небо столб дыма. Постепенно он таял, как и сам квартал, и наконец совсем исчез.

5

Как и большинство газет, «Эко дель комерсио» состояла из четырех страниц – по пять колонок на каждой, и заметки теснились так плотно, словно им приходилось расталкивать друг друга локтями. Первая страница была посвящена национальной и международной политике; две следующие – местным новостям и историям с продолжением; на четвертой печатали происшествия, светскую хронику и отзывы о спектаклях. Неудивительно, что, затерянные среди коротких сообщений, заметки Диего Руиса, Дерзкого Кота, не получали отклика, о котором он мечтал. Издательство занимало помещение в доме главного редактора и владельца газеты Аугусто Морентина. Находилось оно на улице Хакометресо, над типографией, также принадлежавшей Морентину, где газету и печатали.

– Ты слышал, кто умер от холеры? Падре Игнасио Гарсиа, – этими словами встретил его издатель.

– Понятия не имею, кто это.

– Теолог и целитель, раскрывший средневековые тайны лечения травами. Выдающаяся личность. Его дом на Каррера-де-Сан-Херонимо ограбили. Надо написать заметку о мародерстве в домах умерших от холеры.

– Вас удивляет, что ограблен дом священнослужителя? Народ зол на духовенство, ведь святые отцы продолжают винить бедняков в распространении холеры.

– Боюсь, не без оснований.

– Вы с Церковью заодно? С амвонов твердят, что холера – кара Господа за то, что народ от Него отвернулся. Признайтесь, уж не карлист ли вы?

– Напиши о том, о чем я сказал.

– Напишу, обещаю. Но сейчас я принес другую заметку, поважнее: Зверь вернулся и на этот раз оставил следы, по которым его можно будет найти.

Аугусто Морентин – хороший журналист, хороший руководитель и энтузиаст своего дела – обладал прекраснейшим, с точки зрения подчиненных, качеством: платил щедро и без проволочек. Морентин мечтал превратить свою газету в такое же успешное и престижное издание, как «Обсервадор», где печатался сам Мариано Хосе де Ларра, знаменитый мадридский журналист. По мнению Диего Руиса, у Морентина был лишь один недостаток: его вообще не интересовали новости из жизни низших слоев общества.

– Я уверен, что за пределами городских стен у нас нет ни одного читателя. Приди в себя, Диего, – или хочешь всю жизнь проторчать на четвертой странице? Разве ты не понимаешь, что кровавые подробности этой жуткой истории никому не интересны?

– Прочтите! Вот увидите, вас это заинтересует.

Диего постарался вложить в заметку о гибели Берты весь свой пыл и использовать все профессиональные навыки, которые, как он знал, ценил издатель.

– Золотая эмблема в гортани?

– Два скрещенных молота. Теперь надо узнать, были ли подобные знаки на телах других жертв. Если таких сведений нет, можно потребовать эксгумации трупов. Найденная улика сводит на нет доверие к домыслам, что мы имеем дело с каким-то фантастическим созданием. Зверь – это человек.

Морентин не ответил. Он продолжал читать, время от времени покачивая головой.

– Убийца, разрывающий девочек на куски?

Издатель встал с кресла, достал из коробки сигару. Раскурив ее, он несколько раз свирепо затянулся. Его лицо исчезло в клубах дыма.

– Последняя статья о Звере, которую ты написал…

– О девочке, найденной у ворот Лос-Посос.

– Да, так вот, та статья еще представляла какой-то интерес. Мне запомнилось, как один из свидетелей описывал Зверя: воющий олень с лицом человека.

– Мы оба прекрасно понимали, что это не может быть правдой.

– Послушай, Диего, одно дело – мифический зверь, свирепое животное, медведь, олень или еще бог весть кто… Тому, в кого невозможно поверить, какому-нибудь персонажу из романа с продолжением самое место на последней странице нашей газеты. Но совсем другое дело – если мы пишем о свирепом убийце, который рвет детей на куски и отрезает им головы прямо в Мадриде. И к таким выводам вы пришли на основании, в общем-то, пустяка – найденной на трупе эмблемы?

– Но разве она не доказывает, что преступления совершены человеком?

– В тяжелые времена никому не нужны слухи, способные напугать людей еще больше.

– Это не слухи, а реальность, дон Аугусто! Я видел жертву своими глазами. Эта девочка, Берта… Возможно, если бы вы были там вчера…

– Не этого ждут от нас читатели. А ведь мы пишем именно для них, пишем то, чего они хотят.

– И чего же они хотят?

– Понимания. В городе свирепствует холера, дома умерших грабят, карлисты продолжают наступление на Мадрид, королева-регентша заперлась в Ла-Гранхе. Многие потеряли близких и боятся, что смерть постучит в их двери. Наша газета должна показать людям: они не одиноки, мы понимаем, какие страдания выпали на долю мадридцев.

– А кто скажет родным убитых девочек, что и они не одиноки?

– Если захочешь написать о медведе, который бродит вокруг стен города, – пожалуйста! Да хоть о гаргулье, оживающей в полнолуние. Легенды – такое мне нравится! Но убийства девочек – нет. Очень жаль, но это не для моей газеты.

– Потому что вас больше волнует спокойствие благополучных семейств, чем моральный долг перед жителями предместий, – заключил Диего с горечью и оттенком сарказма.

– Если хочешь и дальше со мной работать, не строй из себя умника. – Издатель ткнул в сторону Диего сигарой. – Забудь ты этого Зверя и напиши-ка некролог отца Игнасио Гарсиа. Не так много в этой стране выдающихся людей, и одного из них мы потеряли.

Диего вышел на улицу. Он был рассержен, но спорить с главным редактором смысла не имело: газета принадлежала Морентину, и только он решал, что печатать. Да и ссора Диего была не нужна: у него были долги, ему требовались деньги, чтобы заплатить за квартиру. Он и так задержал оплату на несколько недель. Работа в Эко дель комерсио стала его последним шансом занять свое место в профессии и привнести в довольно бурную жизнь немного стабильности. По вечерам он часто напоминал себе: моральные принципы хороши для обсуждения с друзьями, но в холода ими не согреешься.

Пока он шел по Хакометресо, ему вдруг пришло в голову: что-то странное было в упорстве, с которым Морентин отказывался публиковать его заметку. Единственное, чем Диего мог похвастать, так это умением разбираться в людях. Ему достаточно было встретиться с женщиной глазами, и он уже понимал, готова ли она принять его ухаживания. По решительным шагам в подъезде он узнавал обманутого мужа, который явился, чтобы навести о нем справки и призвать к ответу, и предчувствовал, кто из соседей его выдаст. Он мог представить себе внутренний мир человека. Когда он впервые увидел Аугусто Морентина, в его голове мгновенно сложился образ честного малого и прирожденного журналиста. Трудно поверить, что такой человек откажется от статьи о Звере. Пусть главный редактор и правда опасался напугать читателей, но подчеркнутая беспечность, с которой он упускал такую тему, настоящую золотую жилу, казалась Диего необъяснимой.

Все это подтолкнуло Диего к решению: он продолжит расследование. И найдет столько доказательств, что Морентину придется опубликовать статью. Если бы Диего обладал более практическим складом ума, он засел бы у себя в комнате и стал писать некролог почтенному священнослужителю, но безрассудный, романтический характер был его проклятием с юных лет. Именно он заставил Диего направиться в сторону Корраль-де-ла-Сангре, что в самом начале Камино-Реал-де-Андалусиа, – в грязное, зловонное место, отравлявшее воздух нескольких кварталов вокруг. Управлял им некий француз, скупавший кровь забитых на скотобойне животных. В его заведении кровь смешивали с другими компонентами (в основном с птичьим пометом), изготавливая гуано – ценное удобрение для огородов.

Вонь, мухи, привязанный к столбу мул, котелок, в котором булькала кровь… Дышать было нечем, и Диего ощутил рвотный позыв. Француз же только смеялся, наслаждаясь своей невосприимчивостью к невыносимому зловонию.

– Хенаро? Да, хороший был покупатель. Толковый парень: однажды я узнал, куда он сбывает товар.

– И куда же?

– В монастыри. Монахи и монахини обожают ухаживать за своими садами. А в Мадриде полно монастырей. Вот он и ездил из одной обители в другую, продавая гуано.

– Почему вы говорите о нем в прошедшем времени? Что с ним случилось?

– Мы в Мадриде, mon ami[4]: тут холера… Он заболел, и его увезли в лазарет Вальверде. У тех, кто туда попадает, остается не много времени. Не знаю, застанете ли вы его живым.

6

Пробираться в Мадрид с каждым днем становилось все труднее. Власти считали, что запертые городские ворота помешают болезни проникнуть на каждую улицу и площадь, в каждый дом. Арка Портильо-де-Хилмон, через которую Лусия входила в город накануне, сегодня была уже закрыта, Толедские ворота тоже. Ворота Святого Винсента еще стояли открытыми, но входить в них имели право только слуги королевского двора да прачки. Проповеди священников возымели действие: многие поверили, что холера – нечто вроде казни египетской, невидимый убийца, посланный Господом Богом в наказание за то, что беднейшие жители города перестали видеть в Церкви единственную мать, хотя эта мать никогда не заботилась о том, чтобы накормить их. Но кому есть дело до того, что творится за городской стеной? Духовенство указало виновного: это бедняки, и власть решила от них избавиться. Запретить им входить в город. Пусть помирают, но за его пределами.

Бывший сосед Лусии по Пеньюэласу заметил, что она ищет способ обмануть охрану, и пришел ей на помощь:

– Пойдем со мной, тут уже вырыли туннель.

Сосед был здоровенным беззубым детиной, немного не в себе. Лусию удивило, с какой решимостью он повел ее к Толедским воротам. Там, в безлюдном месте, у самой городской стены была замаскирована нора.

– Я не пролезу, – улыбнулся сосед, а потом зашелся гортанным хохотом: – А уж ты-то протиснешься!

Лусия стояла, ожидая привычно неприятного поворота дела: платы, которую этот человек попросит за помощь. В ее собачьей жизни бескорыстных благодеяний не существовало. Но она ошиблась: бывший сосед лишь пожелал ей удачи.

– Береги свою матушку, хорошая она женщина. Я бы давно помер с голоду, если бы не Кандида.

Туннель, не больше двух метров в длину, оказался очень узким, а грязь, скопившаяся в нем после вчерашней грозы, сделала его еще теснее. Лусия ползла на животе, почти без помощи рук, боясь застрять и задохнуться. Она волокла за собой сумку с небогатой добычей – все, что стащила в доме священника: столовые приборы, канделябр… Когда она вылезла по другую сторону стены, то была вся в глине, даже ее рыжие волосы потеряли цвет под слоем грязи. Отплевываясь, Лусия убедилась в том, что охрана ее не заметила. Прежде чем идти в город, нужно было привести себя в порядок. У нее оставалось еще два часа, чтобы добраться до площади Ленья, где Элой назначил ей встречу, – всего в двух шагах от Пласа-Майор.

Во время своих вылазок Лусия кое-что узнала: например, к каким людям можно обращаться, а каких лучше обходить стороной. Она обнаружила, что священники и монахи – ее главные враги. Что есть женщины, которые ищут на улицах клиентов, желающих получить доступ к их телу. Такие женщины называются «уличными», они выбирают самые укромные уголки, чаще всего неподалеку от церкви. К таким девочкам, как Лусия, они обычно добры и тоже избегают встреч с полицией. Если попросить уличную женщину о помощи, она, наверное, не откажет.

– Куда это ты собралась в таком виде, детка? Да тебя упрячут в каталажку сразу, как увидят!

Лусия с первого взгляда распознала уличную женщину и вошла вслед за ней в крошечный, почти незаметный сквер рядом с монастырской стеной, где журчал небольшой фонтан.

– Разденься и вымойся. Здесь тебя никто не увидит. Уж я-то знаю: сколько раз сюда клиентов приводила.

Пока Лусия смывала грязь, женщина попыталась хоть немного отчистить ее одежду.

– Красивое у тебя тело, и волосы рыжие. Мужчины думают, что с рыжей грешат вдвойне, так что ты могла бы иметь успех. Глядишь, и взяли бы тебя в какое-нибудь шикарное заведение, вроде дома Львицы. Почему бы тебе не сходить на улицу Клавель? А внизу они у тебя такие же рыжие?

– Я не стану себя продавать.

– О гордости ты быстро забудешь, дорогуша. Если станешь здесь ошиваться и воровать, тебя поймают, и ты мигом скумекаешь, что улечься в постель с клиентом гораздо приятнее, чем провести ночь в каталажке.

– Меня никто не поймает.

Уличная женщина присела на край фонтана и улыбнулась наивности Лусии.

– Попомни мои слова: единственное, что есть у нас, бедняков, – это наше тело. Если не будешь дурой, сможешь взять за свое – а оно у тебя красивое – приличную цену. Даже я, в мои-то годы и с такими сиськами, и то заработаю на тарелку похлебки. Пользуйся, пока молодая.

Церковные колокола возвестили, что до двенадцати остается всего четверть часа. «Каково это – лечь в постель с мужчиной?» – думала девочка, попрощавшись с проституткой. В Пеньюэласе одни говорили, что это больно, другие – что вообще никак. Лусия до сих пор не могла понять, что в ее теле способно привлечь мужчину. Она много раз ловила на себе мужские взгляды, а то и чувствовала прикосновения. Неужели слова уличной женщины – правда и единственная ее власть заключена в ее теле? Но тут она отогнала глупые мысли, словно испугавшись, что мать может их подслушать.

Площадь Ленья только так называлась – на самом деле она представляла собой кривой переулок рядом с площадью Старой Таможни и улицей Карретас. Искать Элоя долго не пришлось: Лусия заметила его в компании таких же карманников. Шапка, смуглая кожа, оживленный вид – его было видно издалека. Лусия с удивлением заметила, что глаза у него ярко-синие. Слишком беспокойный вчера выдался денек, раз она разглядела это только теперь.

Увидев ее, Элой оставил приятелей.

– Я знал, что ты придешь, колибри.

– Вот твои часы. Тебя не сцапали?

– Удалось смыться. Повезло, а то хорошенько отмутузили бы.

– При тебе не было ничего краденого.

– Все равно бы избили – за бутылки из винного магазина. Я их немало расколотил.

– Хозяин магазина это заслужил. Ты бы видел, как он на меня пялился! Я принесла вещи, которые вчера украла. Не знаешь, где их можно сбыть?

– У Калеки. Я тебя отведу: мне тоже надо толкнуть часы.

Заведение Калеки находилось неподалеку от Анча-де-Сан-Бернардо, на улице Посо; по легенде, здесь некогда обитали два василиска. По дороге к лавке скупщика Лусия вспоминала рассказ матери о девушке по имени Хуста, которая заглянула в колодец на этой улице и за любопытство была обращена в пепел. Кандида любила рассказывать дочерям всякие поучительные истории. Впрочем, судя по тому, где теперь оказалась Лусия, толку от этих историй было немного.

Часть магазина, открытая для посетителей, выглядела неопрятно: она представляла собой что-то вроде склада, куда старьевщики из квартала Лас-Инхуриас свозили на продажу одежду, выброшенные вещи и шерсть из старых матрасов – из нее делали бумагу для газет. Встретившему их работнику Элой решительно объявил:

– Мы к Калеке.

– Что принесли?

– Ишь какой шустрый. Что принесли, ему и покажем, а не тебе.

Маленькая дверца в глубине магазина вела во двор, через который можно было попасть на другой склад. Хранившиеся здесь вещи казались ценными; тут был даже огромный колокол, еще недавно украшавший колокольню одной из церквей. За столом сидел лысый сутулый старик в рубашке, которая когда-то была белой. Лусия сразу поняла, почему его прозвали Калекой: вместо левой руки из рукава торчал кожаный чехол, прикрывавший культю.

– Что там у тебя, Элой? Опять какой-нибудь мусор?

– Это ты платишь мне как за мусор, а вещь, между прочим, хорошая.

Орудуя правой рукой, Калека внимательно осмотрел часы на цепочке, которые ему протянул мальчик.

– Шесть реалов.

– Ты же знаешь, они стоят дороже.

Калека равнодушно вернул часы Элою:

– Вот и отнеси их туда, где платят больше.

– Ладно, шесть реалов.

– А у тебя что?

Лусия получила пятнадцать реалов за столовое серебро и канделябр из дома падре Игнасио. Золотой перстень, который остался у сестры, стоил бы, наверное, вдвое больше. Но жаловаться не приходилось: за пятнадцать реалов она могла купить лекарство для матери и еды на неделю.

Они вернулись на площадь Ленья.

– Я здесь каждое утро, колибри. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

– Почему ты называешь меня колибри? Ладно, не важно, мне пора.

– Как будешь выбираться из города?

– Под стеной у Толедских ворот есть туннель. А если его уже засыпали, можно проползти по сточной трубе, как контрабандисты.

– Будь осторожна, смотри в оба. Городские патрули строго следят за тем, чтобы никто из предместий сюда не пробрался.

Лусия беззаботно кивнула, давая понять: она отлично знает, как увернуться от патрулей. Но не успела она пройти и нескольких шагов, как снова услышала голос Элоя:

– Однажды я был посыльным у королевского министра и зашел в его особняк. Там во дворе была уйма диковинных птиц из Азии и Америки. В одной клетке сидела малюсенькая птичка, и головка у нее была красная как огонь. Горничная сказала, это колибри. Тебе бы она понравилась – она так быстро махала крыльями, что зависала в воздухе в одном месте, а потом раз – и оказывалась совсем в другом. Ее почти невозможно было разглядеть.

Лусия выслушала Элоя с любопытством. Только теперь она заметила в его голосе смущение.

Два часа спустя, выбравшись из города и подходя к месту, где еще вчера стоял их дом, Лусия продолжала думать о птице. Она представляла, как садится на корабль, чтобы переплыть океан, и попадает в джунгли, где живет это крошечное огненное создание. Птичка порхала вокруг изумительно красивого лилового цветка и собирала пыльцу, которую Лусия затем ссыпа́ла в пузырек, чтобы приготовить для матери целебный эликсир.

Она подняла глаза – их дом, как и другие дома Пеньюэласа, превратился в черное пепелище. Кругом обломки рухнувших зданий и все еще тлевшие костры – никто даже не пытался их погасить. Власти постарались сделать это место непригодным для жизни. Лусия ускорила шаг, стараясь побыстрее убраться отсюда. Она направлялась в поселок Малявки Рамона, цыгана, к которому это прозвище прилипло с детства; теперь Рамону было далеко за тридцать. Цыган торговал козлятиной и сыром собственного изготовления. Лусия купила у него по куску того и другого. Ей хотелось сварить матери суп из мяса, картошки и лука. Она пересекла овраг и вскарабкалась по каменистому откосу, покрытому пучками травы и изрезанному черными ртами пещер. Грязь подсохла, и до норы, ставшей их домом, теперь можно было добраться без труда.

Войдя, она поняла, что мать цепляется за жизнь из последних сил – словно хотела дождаться Лусию, чтобы не оставлять младшую дочь одну. Ее голова лежала на коленях у Клары, девочка тихо плакала и теребила волосы умирающей, крошила пальцами засохшие комья грязи. Побелевшие губы, голубоватый оттенок щек, отстраненный взгляд Кандиды – все предвещало ее скорую кончину. Но Лусия не желала сдаваться. Во взгляде Клары она прочла страх и отчаяние, поэтому сама постаралась держаться уверенно.

– Бери ведро и ступай к колонке за водой. А я разведу огонь.

– Но, Лусия, кажется, она умирает.

– Делай, что тебе говорят.

Она была уверена, что Кларе нужен глоток свежего воздуха и возможность размять ноги, но главное – ей было необходимо заняться делом, отвлечься от боли, в которую она погрузилась. Сама Лусия принялась собирать ветки, листву, шишки и камни, чтобы соорудить очаг. Когда сестра вернулась, припадая под тяжестью ведра на одну ногу, Лусия налила в горшок воды, поставила на огонь, бросила в него луковицу, две картофелины и кусок мяса. По пещере поплыл густой аромат – запах рагу, которое Кандида столько раз им готовила.

– Я думаю, мама умерла. – Клара прижала ухо к груди матери, потрогала ее щеки, коснулась губ, чтобы уловить дыхание, а потом взяла ее руки в свои.

– Запах еды оживит ее. Вот увидишь.

Лусия помешала рагу, втянула носом аромат. Поднимавшийся от горшка пар словно растопил ее сердце, и по щекам побежали два ручейка. Она смахнула их тыльной стороной ладони. Нельзя, чтобы сестра видела ее слезы, нужно быть сильной. Но Клара и не могла ее видеть: она лежала съежившись, положив голову на плечо матери, вжавшись в нее, – прощалась.

– Говорят, запах вкусной еды помогает умершим вознестись на небо. – Лусия справилась со слезами, и ее голос прозвучал твердо.

– Кто говорит?

– Малявка Рамон.

– Он-то откуда знает?

– Он знает. Цыгане много знают про смерть. Душа не выходит из тела, если вокруг воняет какой-нибудь дрянью или крысами. А если запах хороший, то выходит.

Клара несколько секунд молчала; слышно было только, как трещит огонь и булькает бульон. Девочка словно обдумывала услышанное. Наконец она села и взглянула на сестру сквозь дрожащую пелену пара. Ей показалось, что в глазах Лусии она заметила влажный блеск.

– Тогда давай подвинем ее поближе к очагу.

Подняв тело матери под мышки, они подтянули его ближе к еде, усадили ее, как тряпичную куклу, поддерживая с обеих сторон. Лусия приподняла ей голову, чтобы вкусный аромат быстрее достигал ноздрей. Украдкой она следила за выражением лица сестры.

– Лусия, а куда девается душа, когда выходит из тела?

– Летит на небо и превращается в птицу. Вот и мама превратится в яркую птицу, крошечную, но такую красивую, что все, кто увидит ее полет, повалятся наземь от изумления. Она всегда будет летать над нами, но мы не сможем ее увидеть, потому что нас будет слепить солнце. Но она будет тут. Будет порхать на своих маленьких крылышках.

Клара улыбнулась и выглянула из пещеры, чтобы посмотреть на небо, на узоры облаков, к которым возносились запах рагу и душа Кандиды, готовая превратиться в яркую птичку. Лусия знала, что ей удалось немного унять боль Клары, но также она знала, что завтра наступит новый день. Горе со временем утихнет, но не голод. Пятнадцать реалов уйдут на оплату клочка песчаной почвы на Сан-Николас, ближайшем к Пеньюэласу кладбище. А на что они будут жить потом?

7

Когда-то давно фантасмагорией называли искусство вступать в контакт с мертвецами. Постепенно этим словом стали называть страшные зрелища с использованием волшебного фонаря. На театральный задник проецировались жуткие изображения скелетов, демонов и привидений. Но настоящий расцвет жанра фантасмагории наступил, когда подобные представления стали достаточно интригующими и романтичными, чтобы прийтись по вкусу дамам. Фантасмагорические представления стали популярны в Мадриде в эпоху французского господства; чтобы посмотреть на призрачные картины, зрители собирались в театрах на улицах Виктория и Фуэнкарраль. Однако представления давали в темноте, это вызвало недовольство Церкви, и они прекратились. После того как Трибунал инквизиции был упразднен, мадридцы почувствовали себя свободнее и фантасмагории успешно возобновились на улице Кабальеро-де-Грасиа. Возможно, теперь им опять грозило закрытие (и не только им), но уже по причине холеры.

Мадридский театр фантасмагорий обзавелся собакой, снискавшей у зрителей чрезвычайную популярность. Она умела отвечать на простые вопросы, кивая, если ответ был положительный, и колотя хвостом по сцене, если отрицательный. Америку открыл Колумб? Земля круглая? Но гвоздем программы была та часть, когда на сцену выходили добровольцы, готовые выслушать предсказания собаки об их судьбе: «Вступлю ли я в этом году в брак? Преуспею ли в делах?» С момента открытия театра Доносо Гуаль стал его рьяным поклонником и редкий вечер проводил вне его стен. На сей раз Доносо появился здесь в компании Диего Руиса, который использовал такие встречи, чтобы получить от бывшего полицейского информацию.

– Золотой значок в глотке мертвеца?

– Два скрещенных молота.

– Это какая-то абракадабра, Диего. У тебя в голове больше фантасмагорий, чем в этом театре.

– Ты ничего об этом не слышал от других полицейских?

– Моя задача – охранять ворота Мадрида. Где же я могу что-то услышать?

– Ну, может, кто-то из бывших коллег что-нибудь сболтнет. Держи меня в курсе.

– Если бы кто-то нашел на трупе золотую эмблему, то непременно присвоил бы ее и продал, уж не сомневайся. Я именно так и поступил бы.

Загадка не давала Диего покоя. Четыре девочки, найденные убитыми и растерзанными, пропали задолго до того, как их трупы оказались на улице, причем всякий раз останки были недавними. Это, а еще ссадины, которые доктор Альбан и сам Диего видели на запястье Берты, означали, что кто-то неделями держал девочек в плену, прежде чем убить. Но зачем?

– Не знаю, Диего, ведь это животное, медведь… Ты знаешь, почему медведи делают то или другое? Я, например, не знаю.

– Да забудь ты эти басни. Их убивает такой же человек, как мы с тобой.

– Значит, не нужно быть гением, чтобы догадаться, что он с ними делает все это время… Ты разве сам не понимаешь, почему версия с медведем лучше? Каким же выродком надо быть, чтобы так растерзать ребенка!

– Зверем.

Девочки, которых держат в плену неделями. Девочки, до которых нет дела никому, кроме этого изверга. Он пользуется ими, пока не надоест, а потом разрывает на куски, разбрасывает, как фрагменты мозаики, словно хочет стереть то, чему они стали свидетелями. Как бы ужасно это ни звучало, других версий у Диего не было.

От раздумий его отвлек женский смех. Женщина стояла перед ученой собакой не одна, а с кавалером – расфранченным господином в сюртуке, лаковых ботинках и белом шейном платке. Диего и раньше встречал здесь этого, как говорят в Лондоне, денди, кудрявого и светловолосого. Звали его, кажется, Амбросэ. Денди спросил собаку, изменяла ли его спутница супругу, и собака бешено затрясла головой в знак подтверждения. Диего не слышал ни раскатистого хохота Амбросэ, ни аплодисментов зрителей. Театр как будто опустел, и в установившейся тишине его уши способны были различать только голос дамы, ее кристально-чистый смех.

– Кто эта сеньора?

– Ана Кастелар, жена министра, герцога Альтольяно.

Диего был очарован дамой, и это не укрылось от его друга.

– Не вздумай впутаться в историю. Ты меня слышишь? – требовательно произнес Доносо.

– По мнению собаки, голова министра уже не раз была увенчана рогами. Что ему до того, если случится еще раз?

Ане Кастелар еще не было тридцати, но она уже приближалась к этому возрасту. Кареглазая брюнетка с яркими губами и белоснежными зубами, высокая, стройная, элегантно одетая, Ана выглядела удивительно гармонично.

– У нее уже есть кавалер. Если она и собирается изменить мужу, то точно не с тобой.

– Возражаю! Бьюсь об заклад, что ее лощеного кавалера скорее заинтересуешь ты.

Взяв Ану Кастелар под руку и нашептывая ей что-то на ухо, Амбросэ увел ее со сцены. Их место заняли другие желающие задать собаке вопросы. В толпе праздных зевак взгляды Аны и Диего встретились, женщина мгновенно отвела глаза, но позже Диего заметил, как она несколько раз посматривала на него украдкой, и по ее лицу было видно, что нашептывания кавалера ей уже не интересны. Романтическая, безрассудная птица, обитавшая в душе Диего, бодро расправила крылья. Как только Амбросэ наконец оставил даму в покое, Диего решительно подошел к ней:

– Ана Кастелар?

– С кем имею честь говорить?

– Диего Руис, репортер из «Эко дель комерсио». Мне хотелось бы взять у вас интервью о жизни королевского двора.

– О королевском дворе вам следует расспросить моего мужа.

– Но меня не интересует ваш муж. Меня интересуете вы.

Ана одарила его презрительным взглядом, притворившись, что оскорблена его наглостью. Но Диего было не обмануть такими уловками; он знал: она вот-вот угодит в расставленные им сети.

– Сожалею, но сейчас я вынужден откланяться. Меня ждут в другом месте, – произнес он.

– В таком случае…

Репортер простился с ней подчеркнуто вежливым, глубоким поклоном истинного кабальеро. К другу он вернулся сияющий и довольный, словно попытка познакомиться увенчалась успехом. Он незаметно оглянулся и заметил, что к Ане вновь подошел Амбросэ, схватил ее под руку и увлек к выходу, пичкая по дороге бог весть какими сплетнями. Принужденная улыбка Аны позволяла предположить, что она все еще думает о коротком разговоре с репортером.

– Ты наживешь себе неприятностей, Диего, – предупредил Доносо.

– Успокойся, приятель. Ничего такого я не сделал!

– Я слышал это уже тысячу раз, и это всегда оказывалось не так.

Доносо уже давно – с тех пор как его бросила жена и он убил на дуэли ее любовника – утратил интерес ко всякой романтике. Он с удовольствием мог составить приятелю компанию: они ходили в театр, в кафешантан, в таверну, а время от времени, когда природа требовала свое, звал Диего с собой в один известный дом на улице Баркильо. Поговаривали, что там можно найти самых красивых женщин Мадрида – кубинских креолок. Когда у Доносо водились деньги, он даже посещал дом Хосефы Львицы на улице Клавель. Но ни о каких интрижках не желал и слышать. Диего же по таким заведениям был не ходок: его настолько увлекало искусство ухаживания – пусть иной раз это и приводило к неприятностям, – что он наотрез отказывался покупать услуги продажных женщин.

Выйдя из театра на Кабальеро-де-Грасиа, приятели направились в сторону Пуэрта-дель-Соль. Шли молча; Диего – рассеянно и с удивлением отмечая, что впервые с тех пор, как ему пришлось побывать в Серрильо-дель-Растро, он думает не о Звере, а об улыбке женщины. Он размышлял о ходивших по городу слухах и пересудах, будто Ана Кастелар неверна мужу. И ему вдруг захотелось, чтобы они были и правдой, и ложью. Правдой – потому что тогда они давали ему шанс. Ложью – потому что ему не хотелось думать о ней как об особе легкомысленной.

Доносо предположил, что друг уже мечтает о новом романе. Диего не стал его переубеждать, но повел Доносо в пивнушку на улице Ангоста-де-Махадеритос: он хотел выпить и выбросить из головы мысли об Ане Кастелар.

– Мне нужно попасть в лазарет Вальверде, – неожиданно произнес Диего.

– Зачем? Решил заразиться холерой?

– Там лежит Хенаро, отец Берты.

– Забудь ты эту девочку, дружище…

– Ты же полицейский, Доносо. Неужели тебе совсем не интересно потянуть за ниточку, попытаться раскрыть это дело?

– Я был полицейским, пока не окривел. Теперь я могу только помогать в охране городских ворот. Протянул день без приключений – и то слава богу.

– И тебя не волнует, что чертов Зверь продолжает убивать детей?

– Меня волнует, достаточно ли у меня денег на то, чтобы угостить тебя выпивкой. На это и на хлеб насущный.

Диего посмотрел на него с иронией, но в душе он сочувствовал другу. Интересно, страдал бы он сам так же, лишившись глаза? Как знать… Но всегда стоит попытаться примерить на себя чужую шкуру.

– Хорошо, не помогай мне, я ведь и не прошу со мной ехать. Только раздобудь мне какой-нибудь пропуск.

Здоровым глазом Доносо оглядел упрямого приятеля. Потом допил свою рюмку и попросил хозяина налить еще по одной.

– Только что умер судебный врач, об этом говорили у ворот Святого Винсента. Я могу достать тебе его удостоверение. Но если тебя поймают, то будут большие неприятности.

– Спасибо, дружище.

8

На берегу Мансанарес Лусия увидела сотни простыней, рубашек и прочего белья, развешанного для просушки. Прачечная Палетин, в которой работала ее мать, была далеко не самой большой в городе – всего пятьдесят семь рабочих мест, но каждый день почти четыре тысячи женщин зарабатывали на жизнь стиркой белья на реке – тяжелейшим низкооплачиваемым трудом, который уродовал им руки и лишал здоровья. Каждое утро разносчики обходили весь Мадрид, собирая грязную одежду, чтобы женщины перестирали ее и вернули до захода солнца. Кроме воскресений, у прачек не было выходных; не было и перерывов на отдых (не работаешь – не получаешь жалованья). Зимой вода в реке становилась ледяной, это приводило к обморожениям, бронхитам и ревматизму. Весь день женщины стояли на коленях, каждая в своей деревянной кабинке, и терли белье о доску, пока оно не становилось чистым. Те, кто работал на себя, должны были сами варить мыло из кипящей в глиняных тазах печной золы. «Палетин» обеспечивала мылом только своих работниц. Им прачечная предоставляла и услуги своих разносчиков. Эти условия можно было бы считать выгодными, если бы в «Палетин» не принимали любое белье, в том числе от больных холерой. Многие прачки заражались. Именно это произошло с Кандидой.

– Твоя мать не приходила целую неделю.

– Она умерла. Я хочу поступить на ее место.

– Мы уже взяли другую. Убирайся, у нас полно работы.

Ни утешительного слова, ни сочувственного взгляда. Лусию охватила злоба, ей хотелось расцарапать лицо этому заплывшему жиром животному, но, чтобы выжить в Мадриде, чувства следовало держать в узде. Кроме того, в душе она была даже рада, потому что не хотела, как мать, каждый день спускаться к реке. Много ли дала Кандиде пресловутая порядочность, о которой она твердила дочерям? Лусия не могла позволить себе сгинуть, как и она: у нее на руках теперь была Клара. Прежде чем уйти, Лусия воспользовалась случаем и вымылась в общественной купальне – в одной из вырытых в песке неглубоких ям. Берега Мансанарес были песчаными, и во многих местах река разделялась на узкие протоки, окружавшие небольшие островки, обрамленные кустами ежевики и тростником.

На обратном пути Лусия прошла мимо навеса из почерневшей рогожи, мимо сушилен из скрещенных реек. По воскресеньям здесь устанавливали жаровни для приготовления рагу из требухи и улиток, передвижные печи для сдобной выпечки и временные закусочные. Разносчики белья, в основном астурийцы, встречались тут с местными прачками, среди которых было больше галисиек. Лусия и Клара не знали своего отца, но он был из Галисии – самым красивым, как говорила Кандида, когда бывала в хорошем расположении духа, и таким же рыжим, как Лусия. Много лет назад его убил копытом бык, поэтому девочки его не помнили. Отсутствие отца было одной из душевных ран Лусии, но задумываться об этом ей не хотелось. Следовало быть толстокожей и держать тоску под замком.

Лусия снова пробралась в город, на этот раз через сточные трубы, которыми пользовались контрабандисты, чтобы не платить торговых пошлин, и вылезла оттуда даже не такой замарашкой, как в прошлый раз из тесного туннеля. На площади Ленья она разыскала Элоя.

– Мне нужны деньги, я хочу научиться воровать, – выпалила Лусия вместо приветствия.

По ее тону было ясно, что наказы матери еще не совсем забыты и она знала, как огорчила бы Кандиду, став воровкой. «А на что мы будем жить, матушка?» – мысленно попыталась оправдаться Лусия.

– Идем со мной. Следи внимательно, но близко не подходи.

Они направились на площадь Пуэрта-дель-Соль, и Лусия отошла в сторону, чтобы понаблюдать за Элоем, не вызывая подозрений. Ему удалось выудить бумажник из чужого кармана, да так, что обворованный прохожий ничего не заметил: для этого нужно было лишь подобраться поближе, когда его отвлекли собеседники. На площади крутилось множество таких же карманников, как Элой. Они промышляли среди выходившей из театров публики, на паперти монастыря Сан-Фелипе-эль-Реаль и в самом начале Калле-Майор. Там собирались состоятельные господа, чтобы обсудить последние новости, – желанная добыча для воров.

Продемонстрировав свою ловкость, Элой жестом велел Лусии следовать за ним и вывел ее на улицу Пресиадос. Там он раскрыл бумажник и показал ей:

– Не повезло, тут негусто. Теперь твоя очередь.

– Я не умею, меня поймают.

Элой уже готов был отпустить какую-нибудь шутку, подначить девочку, чтобы попробовала: надо же с чего-то начинать, но затем задумчиво посмотрел на нее и переменил тактику:

– Не знаю, примут ли тебя. Сориано женщин не любит, говорит, от них одни проблемы. К тому же они могут зарабатывать себе на жизнь по-другому.

Элой повел ее на улицу Тудескос. Совсем рядом, на Леонес, находилась таверна под названием «Троглодит», излюбленное место проституток и разного сброда, известное тем, что сюда захаживал сам Луис Канделас, разбойник, знаменитый в Мадриде, да и во всей Испании. Так же как в заведении Калеки, Элой прошел таверну насквозь, до самой подсобки. Там сидел тощий, неприятного вида тип с бельмом на глазу. Возле него двое мальчишек учились облегчать чужие карманы, тренируясь на элегантно одетом манекене.

– Чего тебе, Элой? Это кто такая?

– Моя подруга, ее зовут Лусия.

– Дверь напротив, и чтобы я вас больше не видел.

Лусия немного отступила.

– Сеньор, я хочу научиться воровать, мне нужны деньги. Я буду платить вам из того, что украду: половина вам, половина мне.

– Сеньор? Нет тут никаких сеньоров. Вон отсюда!

– Прошу вас!

– Если тебе нужны деньги, иди на улицу и ищи работу. Или в публичный дом: такие рыжие, как ты, всегда в цене. Убирайся!

Расстроенные, Лусия и Элой бродили по центру города, непривычно безлюдному. Большую часть публики заперла в домах болезнь, а многие из тех, кто был здоров и мог выходить, не делали этого из страха заразиться. Не лучшие времена для уличных женщин.

Элой показал Лусии все места в Мадриде, которые нужно знать: где чаще всего встретишь полицейского и куда вообще не следует ходить; в каких церквах можно просить подаяние, а в каких (самых лучших) есть свои, постоянные попрошайки; где разжиться тарелкой жиденького бульона или горбушкой хлеба, когда уж очень донимает голод.

– Отведи меня на улицу Клавель. Хочу поговорить с сеньорой по прозвищу Львица.

– С Хосефой Львицей?

– Ты ее знаешь?

– Ее все знают, колибри.

Хитро подмигнув, Элой дал Лусии понять, что догадался о ее намерениях и если она решила продавать себя, то он ей не судья. Свернув на улицу Леганитос, они вдруг услышали голос, раскатистый, как гром:

– Это она!

Лусия обернулась, и ее сковал страх: перед ней стоял двухметровый великан с обгоревшим лицом. Они с Элоем помчались в сторону площади Санто-Доминго, и там разбежались в разные стороны. Мальчишка одним прыжком вскочил на заднюю подножку кареты как раз в тот момент, когда она поворачивала на улицу Анча-де-Сан-Бернардо. Лусия спряталась в стоявшей возле рынка повозке с апельсинами. Она не знала, заметил ли это великан, и понимала, что ее укрытие недостаточно надежно. Ей казалось, что она слышит шаги гиганта, от которых дрожала земля, но это лишь колотилось ее сердце. Повозка пришла в движение, и Лусия затряслась в такт перестуку колес по булыжной мостовой. Она представляла себе, что ее никто не найдет, повозка доедет до самой Валенсии, а там груз апельсинов поднимут на корабль, и он увезет ее далеко-далеко, к новой жизни в загадочной стране. Но мечты разбились вдребезги, как только она осознала, что в них нет места Кларе.

Два дня назад они похоронили маму, и с тех пор сестра только и делала, что плакала. Как испуганный зверек, она затаилась в глубине пещеры. Там Лусия оставляла ее по утрам, там же находила вечером, когда возвращалась после скитаний по городу. Необходимо было вытащить Клару из пропасти, в которую та угодила. Лусия хотела дать сестре жизнь более достойную, чем их теперешнее существование.

Телега остановилась, и Лусия выпрыгнула – дальше предстояло идти пешком. Она спустилась по улице Бола и свернула направо в узкий переулок. Ей казалось, это хороший способ остаться незамеченной, но она ошиблась: переулок заканчивался тупиком, глухим забором, на котором сохли белые рубашки и синие штаны. Она повернула обратно, чтобы выйти на улицу, и тут дорогу ей преградил великан. Бежать было некуда. Лусия отступила, ища глазами хоть какое-нибудь оконце, в которое можно было бы юркнуть, дверцу угольного склада, спасительную трубу…

– Где вещи, которые ты украла? Перстень…

Голос звучал мрачно и будто доносился из глубокой бочки, ему словно вторило эхо.

– У меня нет перстня, – дрожащим голосом ответила Лусия.

Великан вытащил из-за голенища огромный нож с сияющим лезвием.

– Отвечай, или убью!

Лусия знала, что это не пустая угроза. Великан глазом не моргнув зарежет ее в этом переулке.

– При мне ничего нет, все осталось дома.

– Где ты живешь?

Вот этого она точно не могла ему сказать. Не могла привести великана в пещеру, где пряталась Клара.

– На Пеньюэлас. В четвертом доме.

Решение пришло ей в голову мгновенно: дать правильный, но не существующий адрес. Пеньюэласа больше нет, бараки сожжены, улица, которая прежде была главной артерией квартала, превратилась в огромный шрам, уродующий землю.

– Врешь.

Великан надвигался на Лусию, и девочка поняла, что ей пришел конец. Последняя ее мысль была о Кларе: без нее сестра пропадет. Сверкнуло лезвие ножа, она зажмурилась и подняла подбородок, чтобы облегчить убийце задачу. Но вдруг раздался придушенный хрип, и Лусия снова открыла глаза. Шею верзилы плотно обвила пеньковая веревка, и он обеими руками пытался ослабить петлю. Это была одна из бельевых веревок, протянутых через весь переулок. Элой воспользовался ею как удавкой.

– Беги!

Лусия не узнала голос приятеля, отлично осознававшего, в какую передрягу они попали: от страха он сорвался на фальцет. Позади ржавой клетки со сломанными перекладинами и кучей перьев внутри Лусия заметила крепкую палку. Она схватила ее и нанесла удар великану.

– Вот теперь точно драпаем! – крикнул Элой. – Дуй во всю прыть!

Оба так и сделали, не теряя драгоценных секунд, которые понадобились верзиле, чтобы оправиться от удара и понять, что произошло. Элой бегал гораздо быстрее, и Лусия вскоре потеряла его из виду. Она мчалась не оборачиваясь, на пределе возможностей целых двадцать минут, и остановилась, совершенно обессиленная, только когда почувствовала, что ее сейчас вывернет наизнанку. Великана нигде не было видно, но она все равно не чувствовала себя в безопасности. Неужели отныне ей придется жить вот так? Бегать, прятаться от этого человека? Она понимала, что ее участь решена: вернув перстень, она ничего не исправит. По улицам Мадрида все равно будет бродить великан, который не успокоится, пока не убьет ее. Единственное, что оставалось, – забрать сестру и бежать из проклятого города. Но в такую авантюру нельзя пускаться с пустыми карманами. Нужны деньги. Если она сумеет заработать достаточно, то обеспечит будущее и себе и Кларе. Будущее, в котором обе смогут спокойно спать по ночам.

На ступеньках дома на улице Клавель сидела веснушчатая кудрявая девочка с тряпичной куклой в руках. Назвав свое имя, Лусия узнала, что девочку зовут Хуана.

– Это дом Львицы?

– Она в такое время спит, – объявила девочка, усаживая куклу рядом с собой и изображая подготовку к чаепитию.

– Уже полдень.

– Львица, мама и другие женщины работают по ночам. Ты будешь работать с ними?

– Не знаю.

– Они говорят, что мне нельзя работать, пока не исполнится четырнадцать лет. А в четырнадцать я тоже проведу ночь с ними и с клиентами…

– Сколько тебе сейчас?

– Одиннадцать.

– Моей сестре Кларе тоже. А когда они просыпаются?

– Придется подождать еще пару часов. Если разбудить раньше, они злятся… Хочешь поиграть? Ее зовут Селеста. – Двигая ручками тряпичной куклы, Хуана продолжила тоненьким голоском: – Ты очень красивая, Лусия, мне нравятся твои рыжие волосы. Можно их потрогать?

– Конечно, Селеста.

Хуана поднесла куклу к волосам Лусии. Тряпичная рука пробежала по ним до самых плеч и забралась в вырез платья. Хуана продолжала поддельным голосом Селесты:

– Чтобы мужчины тебя захотели, дорогуша, выставляй напоказ побольше. Монашек все уже навидались.

Кукла нырнула головой между грудями Лусии, и Хуана захохотала. Лусия попыталась скрыть смущение: если она собирается работать в борделе, нужно учиться решительности.

9

Направляясь в лазарет монастыря Нуэстра-Сеньора-де-Вальверде и уже почти добравшись до села Фуэнкарраль, Диего был вынужден посторониться и уступить дорогу солдатам, охранявшим повозку, в которой везли восемь человек, больных холерой, которых во время вечернего обхода обнаружил городской патруль. Один из больных кричал:

– Нас везут убивать!

Прохожие отворачивались: никто не хотел за них вступаться, ни у кого не было желания рисковать жизнью, помогая изгоям. Охрана была обязана не допускать контакта заболевших со здоровыми и увезти их как можно дальше от густонаселенных районов. Их везли в лазарет на лечение и следили, чтобы по пути они никого не заразили, но все знали: выбраться оттуда будет очень трудно, почти невозможно. Наверное, этот несчастный прав: больных там не столько лечили, сколько приближали их смерть. Врачи в лазарете получали хорошее жалованье, сорок реалов в день, но они подвергались и самой большой опасности. К тому же Санитарный комитет то и дело объявлял карантин, и врачи долгие часы, а то и дни проводили взаперти. Именно этого Диего Руис боялся больше всего: что, войдя в монастырь, он уже не сможет из него выйти.

Диего постучал в ворота и, ожидая, пока ему откроют, почти пожалел о своем поступке. Не пойти ли обратно по Французской дороге в здание газеты на улице Хакометресо – вернуться к обычной жизни, забыть о Звере, Берте, Хенаро… Лучше бы он написал статью, которую заказал Морентин: о мародерстве в домах погибших от холеры.

– Кто там?

Стражник открыл ворота. Рот и нос у него были прикрыты замусоленным белым платком. Диего показал документ, который раздобыл Доносо Гуаль, – удостоверение умершего врача. Стражник изучил его и ушел в караулку, потом вернулся:

– Можете войти. Вот, возьмите, лицо лучше прикрыть.

Он вручил Диего такой же платок, как у него, и показал, как повязать, чтобы закрыть нос и рот.

– Один из врачей говорит, что так риск заразиться меньше, всем приказано это носить. Если увидят кого-то без платка, лишат дневного жалованья.

– И как, помогают платки?

– Я бы не сказал. Мертвецов отсюда выносят ежедневно: пациентов, врачей, санитаров… А вам что здесь нужно?

– Ищу одного пациента. Его зовут Хенаро, он из Серрильо-дель-Растро – не знаю, жив ли он еще.

– Видать, очень важная персона этот ваш Хенаро, раз вы ради него сюда явились. Боюсь, точных списков у нас нет. Придется вам самому его искать.

Диего вошел в лазарет.

Монастырь, превращенный в холерную больницу, не перестал быть монастырем. Архитектура впечатляла: сводчатые потолки, колонны с изящными капителями, витражи и старинные стрельчатые окна… Навстречу Диего попадались работники лазарета с закрытыми лицами, он расспрашивал то одного, то другого, и наконец кто-то указал ему дорогу.

– Хенаро? Это который гуано продавал?

– Он самый. Он еще жив?

– Жив, но не думаю, что долго протянет. Он в бывшей трапезной.

Трапезная представляла собой просторное, скромно обставленное помещение. Когда-то в ней, наверное, стояли длинные столы, за которыми обедали доминиканские монахи. В одном углу сохранился помост, откуда собравшимся на трапезу читали священные тексты. Сейчас трапезная была заставлена койками с умирающими больными – их было около двух десятков. Хенаро лежал в крайнем ряду, возле окна, выходившего во внутренний двор монастыря. В том углу было немного светлее, а воздух чище.

– Хенаро?

Больной был похож на мертвеца и очень слаб, но пока еще жив.

– Мы нашли вашу дочку, Берту.

– С ней все в порядке?

Он спросил с такой надеждой, что Диего замер. Все, что он собирался сказать, вылетело у него из головы.

Зачем рассказывать человеку, стоящему на пороге смерти, что его дочь найдена растерзанной? Зачем говорить о страданиях, которые ей наверняка пришлось вытерпеть за несколько недель, пока она оставалась в плену? Любопытство, репортерские амбиции, заставившие Диего выдать себя за другого, чтобы пробраться в лазарет и поговорить с отцом Берты, вдруг показались ему бессмысленными и жалкими, ему стало тошно.

– Да, с вашей дочерью все хорошо.

Холера страшно иссушила тело Хенаро, было невозможно поверить, что его сердце еще способно качать кровь, но лицо озарилось слабой улыбкой при упоминании о маленькой Берте.

– Слава богу! А то я боялся, что она попала в лапы Зверя…

В Мадриде о Звере почти никто не слышал, а вот за пределами города истории о нем были очень популярны. Диего сел рядом с Хенаро – тот коснулся его почти невесомой рукой, и журналист едва ощутил полное благодарности прикосновение. Смочив в тазике салфетку, он вытер больному лоб, пока тот рассказывал о чудесном даре своей дочери – ее прекрасном голосе.

– Бывает, закрою глаза, и слышу, как она поет.

Берта выступала с гитаристами и танцовщиками фламенко из предместий, рассказывал он. Иногда представления затягивались допоздна. О них прослышали даже в городе и уже один раз приглашали их в Мадрид, чтобы выступить в богатом доме. Они пели и танцевали до самого утра. Берта рассказывала, что на обратном пути, уже рядом с их кварталом, она потеряла из виду своих спутников и осталась одна. Кто-то или что-то преследовало ее по пятам. Она испугалась, бросилась бежать и мчалась без остановки до самого дома.

– Я знаю, это Зверь за ней гнался. Чудовище ее учуяло. Я всегда был против того, чтобы Берта ходила на праздники, где поют и танцуют, и возвращалась глухой ночью, но… разве ее удержишь? Она живет, чтобы петь… И вот однажды она не вернулась.

– Ну, теперь вы можете быть спокойны. Она вернулась. Это была просто детская блажь. Осталась на несколько дней с музыкантами…

Хенаро закрыл глаза, словно убаюканный колыбельной. Узнав, что дочь в безопасности, он больше не чувствовал необходимости цепляться за жизнь.

– Берта описывала Зверя, который преследовал ее в тот вечер?

– Она почти ничего не разглядела. Было темно, и она испугалась, но сказала, что заметила кожу как у ящерицы. И поступь была такая тяжелая, будто он весил не меньше десяти кинталей[5].

Ящеры, медведи, олени, кабаны… Страх искажал реальность, извлечь из этих описаний что-то полезное было невозможно. Разве что размеры: человек, который скрывался под именем Зверя, кажется, и впрямь был здоровенным, раз даже его тень приводила людей в панику.

– Дочка знает, что я в лазарете?

– Знает. И очень хотела прийти и обнять вас.

– Не позволяйте ей приходить сюда, не хочу, чтобы она заразилась. Сам я уже не выберусь, не увижу ее больше, и вина не попробую. – На лице Хенаро появилась улыбка, напоминавшая гримасу. – Человек не знает, чем дорожит, пока не лишится этого.

– Насчет Берты не уверен, а вот принести вам вина я могу.

– Вам тоже не стоит торчать на этом кладбище слишком долго. – Глаза Хенаро увлажнились. – Передайте моей девочке, что я ее благословляю и прошу прощения за то, что не смогу больше о ней заботиться.

– Не беспокойтесь, конечно, передам.

– И скажите ей, чтобы не бросала петь. Ее голос – это дар божий. Благодаря ему жизнь становится хоть отчасти сносной.

Диего почувствовал в горле ком и смог лишь кивнуть. Встав, он понуро поплелся к выходу из трапезной. Все, что он сейчас делал, он делал уже не ради карьеры, а в память о Берте. Потому что даже в этом больном городе еще можно было жаждать справедливости. Ему удалось найти зацепку: праздник в богатом доме, цыгане, сопровождавшие девочку. Возможно, именно там Зверь наметил Берту себе в жертву, но в тот раз не смог ее схватить.

Диего все еще искал выход из лазарета, когда услышал за спиной женский голос:

– Сеньор Руис… Вот уж где не ожидала вас встретить!

Рот и нос у нее тоже были закрыты, но забыть такие глаза невозможно. Диего совсем недавно видел их в театре фантасмагорий. Это была Ана Кастелар.

– Это я не ожидал встретить вас в таком месте.

– Я состою в Благотворительном комитете. Прихожу сюда два раза в неделю. Но мне трудно объяснить присутствие в этих стенах репортера.

Диего хотелось продолжить начатое в театре, но сочувствие к Хенаро терзало его, как жестокое похмелье. Не помогла даже улыбка Аны, которую он угадал под платком.

– Я пришел с визитом, – попытался выкрутиться Диего.

– Визиты запрещены. У вас должна была быть какая-то серьезная причина, чтобы войти сюда.

– Ладно… Вижу, вас не обманешь. Я одолжил пропуск у врача, чтобы поговорить кое с кем из больных.

– Неужели вы способны зайти так далеко в поисках новостей? Надеюсь, за риск хорошо платят.

– На самом деле я здесь скорее как добрый самаритянин. Мне бы очень хотелось побеседовать с вами, и, надеюсь, нам еще представится такая возможность, но сейчас я должен идти.

– Ворота лазарета только что заперли. Один больной пытался сбежать, а это недопустимо, ведь зараза пойдет дальше. В подобных местах это обычное дело – знаешь, когда войдешь, но никогда не знаешь, когда выйдешь.

В голосе Аны появился новый оттенок, которого Диего прежде не замечал: печаль или, скорее, обреченность. Последнюю фразу она произнесла с мрачной искренностью и трепетом, вызванным бессилием перед смертью, которой дышали стены лазарета. Но тут же, словно почувствовав, что чересчур разоткровенничалась и даже в какой-то степени обнажила душу, Ана улыбнулась:

– Это нарушило ваши планы? Я думала, вы не станете возражать против моего общества. Или вчера в театре мне это только показалось?..

– Ваше общество – лучшая награда за любые лишения.

– Приятно слышать. К тому же врачей нам как раз не хватает.

– Я не врач, вы же знаете.

– Конечно врач – у вас есть удостоверение, в котором так написано. Мне нужно навестить нескольких больных. Вы будете сопровождать меня как врач. Или донести на вас за самозванство?

Диего смотрел на нее в нерешительности, пытаясь понять, реальна ли ее угроза или это просто предлог, чтобы вместе скоротать время вынужденного заточения. Легкомысленная дама, которую он встретил в театре фантасмагорий, уже не казалась ему такой легкомысленной. Интересно, какова же Ана Кастелар на самом деле? Она была собой, когда смеялась над остротами лощеного красавца, или стала собой сейчас?

10

Дельфина, мать Хуаны, оказалась смуглой полноватой женщиной с таким глубоким декольте, какое в Мадриде увидишь не часто. Ее напористый вид не вязался с мягким голосом и обходительными манерами.

– Моя дочь говорит, ты хочешь видеть Львицу. Уверена, что тебе это нужно?

– Мне нужны деньги для себя и для сестры.

Лусия знала: сомнений лучше не показывать. Дельфина окинула ее взглядом, прикидывая, стоит ли сказать что-нибудь еще, и решила воздержаться. Не ей разубеждать чужую девочку, если она сама уготовила такую же участь собственной дочери.

– Это лучше, чем наняться служанкой в дом, где тебя все равно изнасилует хозяин, или стать прачкой и отморозить руки, или побираться на улицах, чтобы тебя все презирали, или выйти замуж и быть постоянно избитой и с целым выводком детей. Бывает жизнь и похуже этой. Хотя сейчас из-за холеры у нас не так много клиентов… Подожди здесь, Хосефа тебя позовет.

Дельфина оставила Лусию на кухне, гораздо более чистой и лучше обставленной, чем любая из тех, что девочка видела за свою недолгую жизнь. У них дома, в Пеньюэласе, кухней назывался угол, где можно было развести огонь, чтобы поставить на него котелок. А здесь была даже дровяная плита – Лусия разглядывала ее, не смея прикоснуться. Железная печь была выкрашена в черный цвет, в ней имелось множество ящиков в позолоченной окантовке. В самом большом ящике находилась топка; в другой клали уголь или дрова; в третий сыпалась зола, которую потом использовали для варки мыла; сверху в плите были отверстия, а в них особые кольца, на которые ставят кастрюли и сковородки. Сейчас печь была холодной, но зимой огонь, наверное, горел постоянно, чтобы всегда была горячая вода, и это место оставалось самым теплым в доме.

Особую зависть у Лусии вызвали огромные блюда, полные луковиц, помидоров, перцев и тыкв… Владей она такими богатствами, она не ждала бы сейчас разговора с Львицей и могла бы прокормить сестру сама. Девочка прикидывала, не стащить ли все это, но здравый смысл возобладал: она понимала, что совершит глупость, ведь через несколько дней еда все равно закончится. В то же время у Лусии появилась надежда: если она останется здесь, то сможет раздобыть достаточно денег, чтобы сбежать из Мадрида.

Кухня оказалась сквозным помещением: мимо то и дело сновали женщины, одни без особого любопытства лишь здоровались с Лусией, а другие и вовсе не обращали на нее внимания. Наконец вдалеке послышался глухой стук, равномерное «ток-ток», словно какой-то старик при каждом шаге ритмично постукивал тростью. Звук постепенно усиливался, приближаясь. Лусия представила себе Львицу: неспешно идет, стуча каблуками по деревянному полу, и, наверное, курит сигарету в мундштуке. Но вместо Львицы на кухню ввалился грязный калека без правой ноги. Из закатанной штанины торчала отрезанная выше колена культя. Передвигался он при помощи костылей, которые, казалось, с трудом выдерживали его вес. Калеку звали Маурисио. Он сбежал из богадельни на улице Сан-Бернардино, и Хосефа иногда позволяла ему ночевать в ее доме в обмен на помощь по хозяйству и мелкий ремонт. Маурисио был мастером на все руки и, пожалуй, только этим и мог бы похвастаться.

– Что ты тут делаешь?

– Жду Львицу.

– Будешь на нее работать?

– Не знаю.

– Если останешься, хочу быть твоим первым клиентом.

Он окинул Лусию похотливым взглядом, от которого ей стало дурно. Она уже начала искать предлог для бегства, но в этот момент на кухню вернулась Дельфина:

– Хосефа ждет тебя в зеленой гостиной.

Стены зеленой гостиной были вполне предсказуемо обиты зеленым шелком, кресла с позолоченными ножками тоже были зелеными, но другого оттенка. Хосефа Львица сидела за небольшим, накрытым для нее одной столом и, очевидно, только что закончила обедать. На столе стояли большая чашка и блюдце, на котором лежал кусок хлеба с маслом.

– Кто ты такая?

– Меня зовут Лусия.

– Что тебе нужно в моем доме?

Лусия медлила с ответом, не сводя с собеседницы глаз. Хосефе было под сорок, но выглядела она хорошо. Черные, возможно крашеные, волосы были собраны в подобие пучка, никакой косметики на лице. Не сложно было догадаться, что под легким пеньюаром она совершенно голая.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Врешь. Ты девственница?

– Четырнадцать. А с мужчиной я никогда не была.

– Ну-ка, разденься.

Лусия сняла верхнюю юбку и рубашку и осталась в грязных лохмотьях, бывших когда-то ее нижней юбкой.

– Все снимать?

– Да, все.

Лусии стало неловко, что женщина разглядывает ее с головы до ног. Потом Хосефа велела ей повернуться спиной. Усилием воли Лусия прогнала мысли о матери и о том, что бы она сказала, узнав о таком позоре.

– У тебя красивое тело. И натуральные рыжие волосы – таких, как ты, не много.

– Можно одеться?

– Нет, сейчас тебе принесут все чистое. Твои тряпки только в печку годятся. Ты в них похожа на побирушку. Почему ты хочешь здесь работать?

– Мне нужны деньги. У нас умерла мама, дом снесли. Нам с сестрой некуда идти, ей только одиннадцать.

– Жизнь в этих стенах не из легких.

– Но это все равно лучше, чем то, что у меня есть. Только об одном прошу: не позволяйте ничего со мной делать колченогому.

Хосефа засмеялась и позвонила в колокольчик:

– Маурисио? Да он даже если отдаст все, что за всю жизнь заработал, не сможет заплатить столько, сколько я намерена потребовать за твою девственность. Сейчас можешь идти, а завтра жду тебя здесь в это же время.

На звонок пришла Дельфина.

– Дельфина, выдай девочке одежду. Приличную и чистую. С завтрашнего дня она будет работать у нас. И еще дай ей несколько реалов, пусть поест, а то похожа на мешок с костями.

Хосефа взяла Лусию за подбородок и внимательно посмотрела на нее. Взгляд ее черных глаз внезапно смягчился.

– Если не вернешься, искать я тебя не буду. У тебя еще есть время передумать, но, если завтра ты войдешь в эту дверь, нытья я слышать не желаю. Терпеть не могу слезы.

11

Обход больных длился три часа, и Диего поневоле оказался лицом к лицу с реальностью, которую раньше старался не замечать. Эпидемия холеры бушевала среди самых бедных, тех, у кого не было ни своего врача, ни денег на лекарства, ни добротной одежды, ни возможности каждый день получить миску супа. Одержимость Зверем и поиск сенсаций, поднимавших престиж Диего на дружеских попойках, отступили на второй план. Сейчас он жаждал другого: показать обездоленным людям, что на свете есть те, кто, как Ана Кастелар, готовы помочь им, даже рискуя жизнью. Великосветская дама, жена одного из министров королевы-регентши, могла бы целыми днями возлежать на мягких подушках, угощаться английским печеньем и перебрасываться шутками с бездельниками вроде Амбросэ; но она помогала врачам в лазарете, не ожидая иной награды, кроме благодарной улыбки умирающего.

Подлинная Ана Кастелар была именно та, которую он видел сейчас. Она подходила к самым тяжелым больным, к умирающим старикам, хотя помочь им было почти нечем – разве что дать глоток воды или немного остудить влажной губкой пылающее тело. Она предложила Диего заняться теми, кто был в критическом состоянии, чья жизнь висела на волоске и для кого ночь, проведенная в лихорадке, могла стать роковой. Ана знала, что делать, и объяснила Диего: у таких пациентов нужно вызвать рвоту при помощи паров винного уксуса и нескольких глотков горячей воды.

Даже с растрепавшимися волосами, забрызганная нечистотами, Ана умудрялась сохранять на лице улыбку. Промыв больному желудок, она для каждого находила искреннюю, утешительную ласку: снова укладывала страдальца на подушку, как мать укладывает горящего в жару ребенка, вытирала ему рот салфеткой. Она работала без перерывов и, ополоснув таз под краном, переходила к следующему больному. В этот момент в ее глазах мелькала едва заметная печаль, та самая готовность сдаться, которую раньше Диего почувствовал в ее словах. Ей казалось, что этого никто не видит, но Диего все замечал: секундная пауза, тяжелый вздох – возможно для того, чтобы сдержать стоявшие в глазах слезы, – и снова за дело, ни намека на печаль, запертую глубоко внутри. Кому под силу поддерживать на смертном одре стольких мужчин и женщин и не сломаться? Такие люди – редкость; страдать ради других готов далеко не каждый.

Оказавшись в роли помощника Аны, Диего начал осознавать, что она увлекает его не так, как в театре… И его тянет к ней не так, как тянуло к другим. Его романтические приключения всегда были проявлением некоей одержимости: он будто стремился заполучить трофей, обзавестись новой красивой безделушкой. В театре он заговорил с Аной, привлеченный ее необыкновенной красотой, притягательной как магнит. Но те чувства не имели ничего общего с тем, что разгоралось в его душе сейчас, когда он шел по детской палате рядом с совсем другой, далекой от легкомыслия Аной. Он постарался не думать об этом, не давать этому названия – он просто не был к такому готов.

Ана села рядом с белокурым мальчиком по имени Тимотео – кажется, это был ее любимец.

– Мальчик совсем плох. Надо сделать ему кровопускание.

– Что? – Диего даже не пытался скрыть ужас.

– Надрез для пуска крови делается на поверхностной артерии. У вас твердая рука?

– Он же совсем ребенок!

– Ребенок, который не выживет, если мы этого не сделаем. Я возьму в аптечке антисептик.

Пока она с решительным видом выходила из зала, Диего смотрел на потное лицо Тимотео, его пересохшие губы, поймал тусклый взгляд, которым ребенок вдруг впился в него, словно моля о помощи. Ана вернулась с почти пустым пузырьком.

– Вот, возьмите нож.

Диего рассчитывал на более тонкий инструмент – скальпель или что-нибудь в этом роде. Нож слегка дрогнул в его руке.

– Подождите, – остановила его Ана.

Она взяла подсвечник с догоравшей свечой, и Диего, догадавшись, прокалил лезвие на огне. Ана показала ему артерию на шее, под левым ухом мальчика. Диего склонился над ребенком. Он был готов бросить нож и бежать из лазарета, но в этот миг рука Аны коснулась его руки. Их взгляды встретились, и Диего понял, что она в него верит. Не сомневается, что он справится. Слова были не нужны – взгляда черных глаз этой женщины оказалось достаточно, чтобы Диего почувствовал неожиданный прилив храбрости. Он сделал маленький надрез. Кровь сразу потекла тонкой струйкой, а в следующую секунду брызнула с силой, как речной поток, перепрыгнувший через камень.

– Чуть шире, – попросила она.

Диего расширил надрез. Тимотео корчился от боли. Ана держала его голову обеими руками. Кровь текла минуту, показавшуюся Диего бесконечной. Наконец Ана приложила к ране дезинфицирующее средство и зажала надрез полотенцем.

– Проверьте пульс.

Диего нащупал пульс у мальчика на запястье.

– Учащенный. Как и у меня.

Ана продолжала с силой прижимать полотенце, чтобы остановить кровотечение.

– И у меня.

Чуть позже они вышли на свежий воздух, во внутренний двор монастыря, и прислонились к массивным колоннам в стиле ренессанс. Пучок Аны растрепался, несколько прядей упали ей на лицо.

Ана улыбнулась:

– Обычно я выгляжу более элегантно.

– А я обычно действую более решительно.

– Не стану вас обманывать: врач из вас никакой, – раздался ее хрустальный смех.

– Позвольте мне доказать, что в других областях я могу принести гораздо больше пользы!

Ана Кастелар отбросила волосы назад и внимательно посмотрела на Диего. Усталость была ей к лицу, пережитый страх сделал ее взгляд светлее, лицо в вечерних сумерках смягчилось, словно написанное акварелью. Однако к ней быстро вернулась деловитость, помогавшая скрывать то, что творится в душе и что теперь, как подозревал Диего, она больше не хотела ему показывать.

– Вечер пятницы на следующей неделе, у меня дома, вас устроит?

– А где ваш дом?

– Не сомневаюсь, что дорогу вы найдете без моих подсказок.

Пройдя несколько шагов по галерее, Ана остановилась и взглянула на Диего:

– Возможно, врач из вас никакой, но вы остались с этими людьми. В этом они сейчас и нуждаются. В том, чтобы кто-то был рядом. Но немногие на это решаются.

Диего воспринял эту фразу как нечто гораздо более ценное, чем разрешение нанести визит: подобная откровенность сулила возможность получше узнать настоящую Ану. Вскоре герцогиня исчезла за колоннами монастырской галереи. Солнце почти село, ворота лазарета открылись вновь. Возвращаясь домой, Диего перебирал в голове события этого дня, и в нем крепло убеждение, что Ана обладает редким даром делать людей лучше.

12

Когда, возвращаясь в пещеру, Лусия проходила мимо Пеньюэласа, на город уже опускались сумерки. Это были ее родные места, здесь она чувствовала себя как рыба в воде, но сейчас – возможно из-за новой одежды, которую ей выдали в публичном доме, – все виделось ей более убогим, чем раньше. Лусия велела Кларе купить на ужин бараньих потрохов, но не знала, выполнила ли сестра ее поручение или им придется лечь спать голодными.

Она прошла мимо забора, окружавшего склад заготовок при фабрике кроватей. По соседству чудом сохранилось несколько домишек. Чуть в стороне стоял свинарник Горбуна, который пас своих свиней среди огромных мусорных куч. Наконец Лусия дошла до начала оврага и дома дядюшки Рило – самого мерзкого места даже по меркам этого квартала. Здесь в одном бараке в страшной тесноте ютилось человек триста, не меньше. Кандида всегда просила дочерей быть очень осторожными, если им придется проходить мимо. Именно тут Лусия вдруг подумала, что с ней что-то не так: одна женщина, увидев ее, отвела глаза, зато местные парни, наоборот, нагло таращились на нее. Воздух словно сгустился, стало трудно дышать.

Почти добравшись до пещеры, она заметила под деревом обшарпанную миску, из которой они обычно ели. Схватив ее, Лусия принялась торопливо карабкаться по склону.

– Клара! Клара!

Едва войдя в пещеру, она споткнулась о котелок, и он с грохотом покатился по земле. Одеяла были свалены бесформенной кучей, старые, почти непригодные к использованию ложки и вилки блестели в темноте. Сестры нигде не было видно.

– Клара!

Наконец Лусия услышала в глубине пещеры что-то вроде тихого стона и бросилась туда, почти на ощупь. Бледный свет луны едва проникал внутрь.

– Я ходила за бараньими потрохами, честное слово, ходила, – всхлипывала Клара.

– Да забудь ты про эти потроха, расскажи, что случилось!

Лусия стала ждать, когда сестра немного успокоится, крепко сжала ее в объятиях. Клара была не такой, как Лусия, и отчасти в этом была вина Кандиды: та всегда боялась, что мир будет слишком жесток к ее дочерям. Ее рассказы об убитых за кусок хлеба и изнасилованных женщинах, которые отправились в путь одни, без сопровождения, превратили Клару в робкое существо, искавшее защиты у матери, а теперь, когда ее не стало, – у старшей сестры.

– Они приходили за амулетом. Ты меня обманула, он ни от чего не защищает! – со злостью выкрикнула Клара.

Лусия наконец начала понимать, что произошло. Ее сестра, как ей и было велено, отправилась за бараньими потрохами. Обычно лоточник торговал около мукомольной фабрики, но на этот раз Кларе сказали, что он перебрался к дому дядюшки Рило.

– Зачем ты туда пошла? Перстень был у тебя на пальце?

– Да. Мне было страшно, но ты ведь говорила, что он защищает, как броня.

Лусия тяжело вздохнула. Ей хотелось успокоить сестру, сочинить новую небылицу о волшебной силе перстня, которая иногда пропадает. Но сначала следовало выяснить все подробности случившегося.

– И что было дальше?

– Они его увидели, и кто-то пошел за мной.

– Ты знаешь, кто?

– Нет, но кто-то из местных.

Они проследили за Кларой до самой пещеры.

– Меня били, пинали, таскали за волосы. Кричали, чтобы я отдала им перстень, перерыли здесь все вверх дном. А потом унесли мамин сюртук и одеяла.

– Ты отдала его? Клара, пожалуйста, это важно: ты отдала им перстень?

– Нет, когда я услышала, что они идут, я его сняла. Он там.

Перстень был зарыт в золе, оставшейся от картошки, которую Лусия пекла в очаге пару дней назад.

– Он потерял свою силу?

– Ты разве сама не видишь, что с тобой ничего не случилось? Если бы не перстень, кто знает, что могли натворить эти люди?

Лусия надела перстень Кларе на указательный палец. Девочка погладила его с таким чувством, как будто в нем заключалась вся ее жизнь. Она неохотно позволила сестре умыть ее и обработать ранку на лбу, у самых волос.

Нельзя было здесь оставаться: этот сброд наверняка вернется за перстнем, а Лусия не сможет сторожить Клару все время. Она велела сестре собрать скудные пожитки, и в полной темноте они побрели в сторону Мадрида. Лусия решила спрятаться в одном из мест, которые ей показывал Элой во время их скитаний по городу: например, на старой спичечной фабрике, которую закрыли из-за холеры. К этому зданию никто даже подойти не смел, но Лусия рассудила, что если они не заразились от умирающей матери, то уже никогда не заразятся.

Она столько раз пробиралась в Мадрид через канализационные трубы под городской стеной… Теперь нужно было только уговорить Клару последовать ее примеру.

13

Пленницы не знали его имени, но между собой называли Зверем – так же, как называли его в пригороде, где он совершал преступления. Девочка с темными волосами до пояса, которую звали Фернанда и которой с ними уже не было, слышала разговоры о нем у себя в поселке еще тогда, когда никто не знал, что происходит с пропавшими. «Смотри, утащит тебя Зверь в свое логово». Или: «Веди себя хорошо, не то придет Зверь, задерет кабаньими клыками», – так говорили Фернанде, как будто речь шла о мифическом чудовище, нападающем по ночам.

Они знали о нем очень мало: это человек, и носит только черное; в нем больше двух метров роста; лицо обожжено, кожа блестит в свете висящих на стенах масляных ламп; каждый день он раздевается догола и хлещет себя плетью, пока не упадет без сил в лужу собственной крови. Потом вытаскивает кого-нибудь из пленниц из клетки и заставляет лечить свои раны. Девочки уже не боялись, что он изнасилует их или изобьет: ритуал был неизменным, и они давно к нему привыкли.

Его выбор всегда казался случайным: он просто кивал одной из девочек на глиняный таз с мыльной водой и губкой, и та уже знала, что делать. Зверь ее не трогал, даже не заговаривал с ней, хотя иногда рычал, если от робости она совершала неловкое движение. От нее требовалось только облегчить боль в исхлестанной спине. Остальные наблюдали за этой сценой из полумрака подземелья, завороженные журчанием стекающей в таз воды. Это был мирный, даже приятный момент, когда они ничего не боялись, но в то же время и странный. Мнимое ощущение безопасности не могло обмануть: все знали, на что Зверь способен.

Однажды Кристина попыталась убежать, когда, обмывая раны Зверя, решила, что он задремал. Он догнал ее на каменной лестнице, ведущей из подземелья наверх. Схватил за волосы и изо всех сил ударил лицом о край ступеньки. Никаких нотаций или предостережений остальным пленницам. Толькой глухой стук и хруст ломающейся челюсти Кристины. Кровь потекла вниз тонким ручейком и вскоре соединилась с кровью Зверя, оставшейся после самобичевания. Потом Зверь оделся и ушел, волоча за собой тело девочки. На следующее утро ее клетка уже была занята другой девочкой. Пленница, дрожавшая от страха, как и все, кто сюда попадал, сказала, что ее зовут Берта.

Иногда Зверь вытаскивал девочку из клетки и уводил, и больше она не возвращалась. Некоторые верили, что ее отпустили и она вернулась домой; другие, наоборот, были убеждены, что Зверь убил ее так же, как Кристину. В последний раз его выбор пал на Берту. Теперь пленницы скучали по ней, потому что она целый месяц развлекала их в заточении песнями, почти всегда веселыми. Порой девочки даже забывали о своем положении, а иногда так оживлялись, что хлопали в такт песне в ладоши. Сейчас ее клетка пустовала, словно ожидая, когда в ней, как и в соседней, появятся новые пленницы.

Каждая из девочек винила себя за какую-то ошибку: выбрала не ту дорогу, пошла ночью туда, куда ходить было нельзя, да еще и одна, без родных… Все они жили в самых бедных районах Мадрида: в Инхуриасе, Пеньюэласе, в Лас-Вентас-де-Эспириту-Санто, рядом с ручьем Аброньигаль… Две из них даже были знакомы между собой, хотя попали сюда в разное время.

Они не представляли, где находится подземелье. Знали только, что клеток в нем восемь. Они были расставлены по кругу, и каждая девочка хорошо видела, что происходит в центре, там, где Зверь себя бичевал. Но друг друга они толком разглядеть не могли: Зверь зажигал светильники только тогда, когда спускался в подвал. Они жили в полутьме. Но к отсутствию света еще можно было привыкнуть…

Тянулись бесконечные часы, перемежаясь кошмарами, рыданиями, играми и приступами отчаяния, во время которых многие из них поранили руки, пытаясь раздвинуть прутья клеток. Зверь приходил каждый день, приносил еду и питье, забирал ночные горшки, заменял их другими – не всегда чистыми. Пока они ели, он раздевался, доставал плеть и зажимал между коленей. Затем происходило то, чего ни одна из них раньше не видела, – он яростно мастурбировал, пока не изливалось семя, а затем читал молитву на латыни, но так, что казалось, будто он ругает бога. И только потом брал в руки плеть. Отхлестав себя, Зверь в изнеможении валился на пол. Через некоторое время он выбирал одну из девочек, чтобы та обмыла его раны.

Когда Зверь уходил и они начинали переговариваться, Фатима, та, что пробыла в подземелье дольше всех, задавалась вопросом, почему ее никогда не выбирают, появляются все новые и новые девочки, а она по-прежнему сидит в клетке. Сначала она думала, что ей повезло, но потом ей стало казаться, что такое долгое заточение – особый вид наказания.

Как бы ей хотелось, чтобы Зверь обратил на нее внимание, выбрал именно ее, вывел из клетки на улицу, к солнцу, чтобы она могла вернуться к родным, на свободу! Но эту надежду омрачал страх… Что стало с Бертой? Вернулась ли она домой или умерла, как Кристина? Наверх, в темноту, спиралью уходили каменные ступени. Никто не знал, что происходит, когда Зверь уводит одну из них, как никто не знал, почему выбор падает на ту или иную девочку. Фатима проводила долгие часы в раздумьях о том, что в ней особенного, чем она отличается от других и почему ее никогда не выбирают.

14

– Тебе приходилось бывать здесь?

Доносо осмотрелся.

– Нет, никогда, только название слышал.

– Радуйся, что ты со мной, ты и представить не можешь, куда тебя занесло!

Подворье Санта-Касильда неподалеку от Толедских ворот было одним из самых зловещих мест Мадрида, но Диего это, похоже, мало беспокоило. Санта-Касильда представляла собой несколько бараков, объединенных общим двором. В разное время года здесь обитало до полутысячи человек из тех слоев общества, которым ничего не было известно о трудностях борьбы с карлизмом, сменяющихся правительствах и выборах, вознесших на политическую вершину партию умеренных. Те, кто жил здесь, не могли позволить себе думать ни о чем, кроме еды. Рано или поздно на подворье Санта-Касильда оказывались поденщики, приехавшие с севера поработать в сезон; здесь же можно было найти и бо́льшую часть столичных нищих, попрошаек, искателей легкой наживы. Жили тут и цыгане, с которыми Берта выступала вечером накануне своего исчезновения. Диего удалось узнать, что все они принадлежали к одному клану – Кабрерос, козопасы.

Пока приятели бродили среди убогих бараков, местные обитатели разглядывали их с опаской и даже враждебно. Кто-то уже наверняка задавался вопросом, что привело сюда этих чужаков, сколько монет звенит у них в карманах и не пора ли с ними разделаться и прибрать к рукам их имущество. Доносо с опаской поглядывал на тех, кто, как стервятник, кружил вокруг. Он был безоружен и надеялся, что его форма внушает людям хоть какое-то уважение. А еще он надеялся на их суеверный страх из-за отсутствия у него одного глаза. Он любил повторять: «Никто не хочет встретить одноглазого»[6].

Наконец один из местных жителей решился подойти ближе.

– Что вы забыли в этой глуши?

– Мы ищем семейство Кабрерос.

Услышав знакомое прозвище, мужчина успокоился и даже попытался ответить любезно:

– Это вон там, в доме с побелкой.

Дом, стоявший неподалеку от бараков, был довольно крепким и выглядел симпатичным и ухоженным, как домики в андалузских деревнях. Он был не только побелен, за окнами даже виднелись горшки с геранью.

– Местные богачи, – заметил Диего.

Возле дома играли дети лет трех или четырех. Всего их было пятеро, двое щеголяли в чем мать родила. Доносо презрительно оглядел их единственным глазом.

– Богачи своих детей голышом во двор не выпускают.

Из дома с ведром воды вышла старуха и направилась в огород.

– Я ищу семью Кабрерос, – обратился к ней репортер. – Мне сказали, что они живут в этом доме.

– Здесь все Кабрерос. Скажите, зачем пришли, и я скажу, кто вам нужен.

– Мы ищем тех, кого с месяц назад наняли играть в Мадриде. С ними была девочка, Берта.

– Та, которую убил Зверь? Мой внук Балтасар знал бедняжку. Говорил, она пела не хуже цыганки.

Старуха ушла в дом, не предложив им войти и ни слова не сказав о том, собирается ли позвать внука. Диего и Доносо вынуждены были ждать, надеясь, что она из тех, у кого за внешней суровостью скрывается доброта. Минут через десять на пороге появился Балтасар, молодой цыган чуть старше двадцати лет, высокий и стройный, но где-то потерявший кусок уха. Впрочем, даже это его не портило. На праздниках и в трактирах, где посетителей развлекают пением, он наверняка пользовался успехом.

– Кому это я тут понадобился?

– Меня зовут Диего Руис. Я репортер из «Эко дель комерсио».

– А ваш дружок – полицейский?

– Я – никто, считайте, что меня здесь нет. Поговорить с вами хочет он, – отозвался Доносо.

Балтасар рассказал, что Берта стала приходить к ним на праздники фламенко. Как-то раз она отважилась спеть, и все удивились, что пайя, не цыганка, способна петь так красиво. Девочка была симпатичной и бойкой, и они стали часто звать ее с собой.

– Она всегда умела развести богачей на щедрые чаевые. Проклинаю могилы предков той мрази, которая убила Берту.

– Говорят, это был Зверь.

– Тогда проклинаю могилы предков этого Зверя. Я слышал, девочке оторвали голову, как волки отрывают голову овце.

– Животные так не поступают. Они убивают от голода, а не ради развлечения. Но бедную Берту и других девочек убили для потехи. – Диего раздражало, что вину кровавого убийцы продолжают сваливать на животное, поэтому он ответил слишком резко. Однако такой тон не годился для доверительного разговора. – Извините, но мне даже вспоминать об этом больно. Я познакомился с отцом Берты, Хенаро. Дочь сказала ему, что в тот вечер, после выступления в богатом мадридском доме, за ней кто-то шел, когда она возвращалась домой.

– Мы всегда провожали ее до Серильо-дель-Растро и оставляли среди своих, чтобы не ходила по ночам одна. Но в тот раз – сам не знаю, как это вышло, – она отвлеклась, отстала и… Мы беспокоились, но на другой день нашли ее дома, в Серильо. Мне она тоже говорила, что испугалась и что кто-то преследовал ее ночью. Кто-то или что-то.

– Наверное, в ту ночь Зверь и наметил ее себе в жертвы. А где вы тогда выступали?

– На улице Турко, но потом нас пригласили петь на Каррера-де-Сан-Херонимо, в дом напротив винного магазина. Я хорошо это запомнил, потому что мы купили пару кувшинов вина перед тем, как подняться в квартиру. Дом был не из тех, в какие нас обычно приглашают, в нем было много книг и всего два жильца, молодой и старый – похоже, священники, – но заплатили они не торгуясь. Музыка им вряд ли понравилась. Думаю, они просто хотели, чтобы мы у них задержались.

– А кроме этих двоих в доме был кто-нибудь еще?

Дружелюбный тон Балтасара мгновенно переменился: цыган бросил презрительный взгляд на Доносо и Диего, словно угадав истинную причину их визита:

– Хотите свалить вину за то, что случилось с Бертой, на цыган? Верно? За этим и притащились в такую даль?

– Ничего такого у меня и в мыслях не было!

Диего попытался разубедить Балтасара. Он чувствовал, что мог бы получить от него еще немало ценных сведений, но парень не пожелал продолжать разговор и ушел, на прощание дерзко процедив сквозь зубы:

– Что вы еще скажете? Что цыгане заражают холерой колодцы? Это я уже слышал. Интересно, почему любого долгополого, стоит ему разинуть рот с амвона, объявляют святым? В этом городе они и есть главные сукины дети. Из-за них болезнь и распространяется. Не удивлюсь, если и смерть Берты на их совести.

Подобные слухи ходили уже несколько дней: дескать, священники и монахи, поддерживающие Карла Марию Исидро де Бурбона против Изабеллы Первой и королевы-регентши Марии-Кристины в так называемой карлистской войне, стараются сломить сопротивление Мадрида. И отравили воду в городе, чтобы заразить всех жителей холерой. Абсурдные слухи, которым верят невежественные люди. Но разубеждать кого бы то ни было оказалось бесполезно. Можно было хоть тысячу раз повторить, что холера пришла в Испанию из других стран и уже несколько лет косит людей по всему миру, но мадридцы с готовностью поверили слухам, обвинявшим Церковь, – вероятно глухая неприязнь к ней, которая давно росла и крепла, наконец достигла кульминации.

После этого Диего потащил приятеля на улицу Каррера-де-Сан-Херонимо, чтобы разузнать что-нибудь в доме, где жили те два священника. Он хотел поговорить с ними, расспросить о том, что казалось ему слишком необычным. Сам он, разумеется, был человеком терпимым и современным, но цыганское фламенко в доме священнослужителей даже ему казалось странным! У дома стояла повозка, кучер дремал на ко́злах. Диего резко свистнул в два пальца, и бедолага, подскочив от страха, проснулся.

– В этом доме живут два священника?

– Здесь в каждом доме живут священники, – меланхолично изрек кучер.

Доносо перешел улицу, чтобы заглянуть в винный магазин, о котором упоминал цыган. Хозяин сообщил ему, что многие служители церкви покупают здесь вино и лучшего места для торговли, чем улица, застроенная монастырями, он бы и придумать не мог.

– Да, этих двоих, молодого и старого, я помню. Одни из немногих, кто в мою лавку не захаживает. По-моему, у них квартира в этом доме. Домовладелец живет внизу, спросите у него сами.

Они постучали дверным молотком, из глубины помещения кто-то протяжно отозвался: «Иду-у-у!»

Дверь открыл сутулый лысый человечек со скудной растительностью на висках. Он разглядывал посетителей сквозь стекла пенсне, едва не падавшего с кончика его носа. Хотя этот квартал облюбовали для себя служители культа, домовладелец явно был человеком светским.

– …Не живут, а жили в этом доме! – подчеркнул он, подняв указательный палец. – Оба умерли пару недель назад, и старый, и молодой. Холера пожирает всех без разбора. Даже падре Игнасио Гарсиа не пощадила.

Услышав это имя, Диего встрепенулся:

– Игнасио Гарсиа, специалист по лечению травами?

– И теолог. Что ни день, таскал домой какие-то книги о растениях, некоторые даже на латыни. Настоящий ученый. Но в последнее время обзавелся странными привычками. Однажды пригласил к себе цыган и музыкантов. А я-то считал, что уж если есть на свете люди, неспособные устроить такое буйство, так это дон Игнасио и его компаньон, падре Адольфо. Наверное, это холера мозги дурманит.

Диего пытался сложить из обрывков информации общую картину, но это ему никак не удавалось. В квартире, где выступали цыгане, жил Игнасио Гарсиа, теолог, ученый-травник, а еще именно его Морентин упомянул как арендатора ограбленной квартиры. Диего не понимал, какая связь может быть между смертью священника и его помощника и историей Берты.

– Вы не будете возражать, если мы осмотрим квартиру? – спросил Доносо.

Диего с трудом удалось скрыть удивление – несмотря ни на что, в глубине души его приятель все еще оставался стражем порядка. Домовладелец не придумал отговорки, чтобы отказать человеку в полицейской форме, и передал ему ключи от квартиры падре Игнасио. Он признался, что только и ждет, когда пройдет положенное время, чтобы туда, не боясь подцепить заразу, вошли уборщики и вынесли все, что там оставалось: тогда квартиру снова можно будет сдать.

– Я думал, ты всего лишь молчаливый участник маскарада, – пошутил Диего, когда Доносо вставлял ключ в замочную скважину.

– Только не воображай, что я вижу в твоем расследовании хоть какой-то смысл. Однако чем быстрее мы с этим покончим, тем быстрее сможем погреть кости в таверне. Ты уже должен мне пару рюмок за помощь.

В квартире оказалось множество книг, в основном по богословию и ботанике. На небольшой консоли была расставлена коллекция растений. Комнату, что находилась ближе к гостиной, занимал молодой падре Адольфо, во второй, побольше, жил падре Игнасио. Здесь до сих пор оставались следы погрома, сопровождавшего грабеж: валявшаяся на полу метла, перевернутый стул, выдвинутые ящики.

– Что они могли унести? Это были обычные воры? Или здесь искали что-то конкретное? – Доносо взял книгу в кожаном переплете. – Думаю, для знающего покупателя эти книги представляют ценность.

– Да, такая библиотека стоит недешево. Похоже, вор был необразованный и, скорее всего, квартиру ограбили случайно. Сейчас нередко обчищают дома тех, кто умер от холеры.

Доносо и Диего обыскали все углы, но ничего не нашли, да и трудно что-то найти, если не знаешь, что именно ищешь. Вдруг полицейский обратил внимание на стеклянный пузырек с какой-то красной субстанцией.

– А это что такое? Удобрение для цветов?

Диего открыл крышку и сунул во флакон палец. Поднеся его к носу, он уловил легкий запах железа.

– Пахнет как свернувшаяся кровь.

– Ты уверен? – Доносо взял у приятеля пузырек, понюхал и кивнул: – Кровь. Интересно, какого животного? И зачем священнику кровь?

Диего задумался: интересно, существует ли какой-нибудь научный метод, позволяющий определить, чья это кровь? Он спрятал пузырек в карман и решил сходить к молодому доктору Альбану и расспросить его, но потом передумал. Теолог Игнасио Гарсиа лечил травами. Возможно, в пузырьке вовсе не кровь, а какой-нибудь бальзам, и любой садовод сможет это подтвердить. Как ни горько было признавать, он, похоже, оказался в тупике. Наверное, лучше потянуть за другую ниточку, связанную с эмблемой в виде скрещенных молотов, которую нашли в горле Берты. В любом случае, что делать дальше, он решит завтра утром – сейчас на это просто нет времени. Сегодня пятница, и у Диего назначено свидание, из-за которого он всю неделю провел почти без сна.

15

Лусии казалось, что в новой одежде она выглядит нелепо, но возражать не решилась – наряд выбирала сама Львица. Шелковый бордовый лиф с черной отделкой намеренно оставлял открытой большую часть груди. Сзади болталось что-то вроде широкого хвоста, тоже из шелка. В таком виде, полуголая, она лежала на оттоманке. Колченогий Маурисио писал ее портрет. Он велел не шевелиться, и это было не трудно: она чувствовала себя, как зверек, замерший от яркой вспышки. Ее пугало то, что ожидало впереди.

– Раз уж я пишу портрет, могли бы разрешить мне лечь с ней первым.

– Будь ты хоть сам Веласкес, портрет не стоит таких денег. Если что-то не устраивает, проваливай, и дело с концом.

Неделю назад, выполняя свое обещание, Лусия вернулась в дом Львицы, и та объявила аукцион, который сегодня должен был наконец завершиться. Уже нашлось трое мужчин, готовых выложить за невинность Лусии немалые деньги. Они придут в три часа, чтобы осмотреть товар и принять участие в аукционе, после чего победитель удалится с трофеем в одну из комнат.

– В китайскую, самую лучшую. Я отдам тебе половину того, что за тебя заплатят, за вычетом расходов, конечно, – пообещала Львица.

– Это много?

– Больше, чем у тебя было за всю жизнь. Уж в таком-то наряде трудно не заработать!

Колченогий рисовал, а Лусия пыталась представить, что ждет ее через несколько часов. Нет, лучше думать о деньгах, которые она получит: можно будет купить еды для Клары, мяса и фруктов, одежду. Около прачечных на реке продавали вполне приличные вещи – владелицы иной раз отказывались от них из-за какого-нибудь неотстиравшегося пятнышка. Нужно будет только хорошенько поторговаться, чтобы сэкономить денег на билеты в экипаж, который увезет Лусию и Клару из Мадрида – скорее всего, на юг, туда, где, говорят, есть море. Там, вдали от большого города, от холеры, от вездесущего великана, они с сестрой начнут новую жизнь.

Колченогий показал Лусии законченный портрет, и она не смогла скрыть восхищения. Под кистью безобразного человека родилась прелестная картина. Да, это была она, Лусия, хоть и намного красивее, чем в жизни, и не такая испуганная.

Желающих поторговаться и стать у Лусии первым, оказалось пятеро. Все они казались богатыми людьми. Львица и Дельфина, мать Хуаны, велели Лусии с улыбкой прохаживаться между столами и не возражать, если у кого-то из пятерых окажутся слишком длинные руки и он захочет пощупать ее, прежде чем расстаться с деньгами.

– Пусть трогают, и только. Если захотят большего, пусть раскошеливаются.

На Лусии был все тот же откровенный наряд, в котором с нее писали портрет. Она неспешно бродила между столиками, не избегая, как советовала Львица, встречаться с мужчинами взглядом. В их глазах она видела вожделение и алчность, за которыми, однако, угадывались стыд и даже чувство вины. Все они только и мечтали прикоснуться к ней, овладеть ею. И все же с каждым новым шагом она чувствовала, что пожиравший ее страх рассеивается. Она двигалась все увереннее, все решительнее, чувствуя странную внутреннюю силу, которой готовы были подчиниться пятеро мужчин. Им нужно только ее тело. Она вспомнила слова уличной женщины, помогавшей ей привести себя в порядок: «Единственное, что есть у нас, бедняков, – это наше тело». И даже если сегодня ночью один из этих мужчин им воспользуется, она все равно останется собой.

Забавно: все решают деньги и достанется она тому, кто выложит больше других. Однако соблазнить ее старался каждый: мужчины наперебой приглашали ее присесть к ним за столик, угощали шампанским, и чем больше она презирала их, тем более дерзкими они становились. Теперь Лусия не сомневалась в правильности своего решения, и упреки матери перестали звучать в ее ушах.

Наконец Львица поднялась на небольшую сцену и попросила Лусию встать рядом.

– Нечасто можно встретить девственницу такой красоты. С огненными волосами и на голове, и внизу. Я ей говорила, что здесь соберутся самые щедрые мадридцы, готовые заплатить лучшую цену за право стать тем мужчиной, которого она не забудет, сколько бы ни прожила на свете.

Довольно быстро выяснилось, что двое из пятерых закусили удила и готовы продолжать торговаться, когда прочие отступились. Один был в темном сюртуке и простой белой рубашке с коротким черным галстуком. Лусия мысленно назвала его Могильщиком. Он был высокий, худой, бледный, почти лысый и казался больным. Было трудно поверить, что при такой нездоровой внешности человек готов выложить огромные деньги за удовольствие. Второй был довольно молод и, пожалуй, даже недурен собой. Мужчина лет тридцати был одет как щеголь: жилетка из красно-черной набивной ткани, коричневые панталоны, черный фрак и широкий галстук. Лусии он напомнил одного из тех студентов, которых любил пощипать Элой.

Чтобы подогреть интерес претендентов, Львица велела Лусии посидеть на коленях у каждого, позволить им разглядеть товар получше. Она почуяла запах добычи и понимала, что цена может взлететь до небес. Победил Могильщик. За то, чтобы увести Лусию в китайскую комнату, он заплатил неслыханную сумму – пятьсот реалов.

Но прежде ее подозвала к себе Дельфина:

– Не волнуйся, все закончится быстро. Это просто один из клиентов, у тебя их будет еще много, и они не всегда станут платить такие деньжищи. Но и не всегда их будут отбирать так строго.

– Кто он, ты его знаешь?

– Наш постоянный клиент. Говорят, это настоятель какого-то монастыря, но точно не скажу. Никто на него не жаловался. Тебе повезло.

Китайская комната была обита шелком с изображениями горных пейзажей и изящных пагод. В одном углу журчал маленький фонтан. Напротив кровати на золоченых драконьих лапах красовалась белая фарфоровая ваза высотой чуть ли не с Лусию, в ней стояли синие цветы. Две вазы поменьше, слева и справа от нее, напоминали сказочных часовых.

Лусия спокойно дожидалась Могильщика. Войдя, он сел в широкое зеленое кресло с золотой отделкой:

– Надеюсь, меня не обманули и ты действительно девственница.

– Не обманули, сеньор.

– У меня было много девственниц, не меньше полусотни, но ты обошлась мне едва ли не дороже всех. Если ты соврала и я это обнаружу, то заставлю хозяйку вернуть мне деньги.

– Вам не о чем беспокоиться, сеньор.

Могильщик разделся: кожа у него оказалась бледная и морщинистая, как вспаханное поле. Он велел Лусии тоже раздеться и лечь, и она подчинилась. Она чувствовала себя полной идиоткой, вспоминая, как прохаживалась перед этими господами и воображала, что имеет над ними какую-то власть. На самом деле все было ровно наоборот.

Лусия думала о яркой птице – своей матери, которая порхала сейчас над ее головой, о волшебном фонтане, способном превращать камни в монеты, о тысячах путешествий, совершенных этой птицей по всему свету…

Наконец Лусия вернулась к действительности. Крови вытекло достаточно, чтобы ее первый клиент остался доволен. Пока она одевалась, в комнату вошла Львица. Прислонившись к косяку и упершись рукой в бок, она улыбнулась Лусии:

– Ты хорошо справилась. Клиент сказал, что, может быть, вернется. Вот твои деньги.

Лусия взволнованное пересчитала:

– Сто реалов?

– Ты должна быть довольна. Я ведь говорила, что здесь ты заработаешь больше, чем за всю жизнь.

– Но на торгах цена дошла до пятисот.

– Ты думала, это чистая цена? А шампанское, которое им подавали, а китайская комната, а одежда? Из остатка ты получаешь половину: сто реалов.

Спорить было бесполезно. Лусия чувствовала себя обманутой, но мадам была права: даже ста реалов она никогда не держала в руках. Сегодня Клара будет есть все, что захочет, пока не лопнет. А еще через несколько ночей Лусия соберет достаточно денег, и они с сестрой смогут сбежать из Мадрида.

Во дворе заброшенной спичечной фабрики, где несколько дней назад нашли приют Лусия и Клара, обосновалась еще одна бедная семья – Педро, Мария и их сынишка Луис. Их лачугу в Кристо-де-лас-Инхуриас тоже снесли, как и бараки в Пеньюэласе.

Увидев Лусию с полными котомками в руках, Клара вприпрыжку подбежала к сестре и стала делиться последними новостями о соседях:

– У них заболел мальчик. Они очень голодные. Я тоже. Целый день ничего не ела.

– Что ж, вам всем повезло. Я принесла еды.

– Где ты ее взяла?

Лусия сказала, что нанялась прислугой в один дом и что мясо, фрукты и мягкий хлеб, которыми была набита котомка, ей подарили господа.

– Мы ведь позовем их на ужин?

Лусия устало улыбнулась сестре. Ради этой еды ей пришлось спуститься в ад, но рассказать об этом она не могла. К тому же ей было приятно, что у нее такая щедрая сестра. В тяжелые времена доброта встречалась редко.

Она отправилась к соседям, устроившимся под навесом. Мария поила ребенка горячей водой, пытаясь вызвать у него рвоту. Лусия видела немало больных холерой и сразу поняла: ребенок уже не жилец.

– Хорошо бы сделать ему кровопускание, но пиявки везде закончились. Их не найдешь во всем Мадриде, и с каждым днем цена на них все выше…

Если не было пиявок, приходилось пускать кровь, вскрыв яремную вену. Делать это мог только врач, но найти бесплатного было не так легко. Однажды в Пеньюэласе Лусия стала свидетельницей варварского кровопускания: отец вскрыл дочери вену, но остановить кровотечение не смог, и вся семья в бессильном молчании наблюдала, как бедняжка истекает кровью. Народ продолжал верить в ничем не доказанную пользу пиявок лишь потому, что другой надежды на спасение не было.

Вечером, после непривычно сытного ужина, Лусия вспомнила все, что произошло с ней за день. Все случившееся мелькало перед ее мысленным взором, словно картинки из «волшебного фонаря»: одноногий инвалид, шелковый лиф, торги, китайская комната и Могильщик, нищие соседи, набросившиеся на хлеб, мясо и фрукты. Благодарность в их глазах и обреченный ребенок, сумевший проглотить только немного хлеба.

Лусия дала Марии несколько монет, чтобы та попыталась раздобыть пиявок.

– Откуда у тебя столько денег? – вновь изумилась Клара.

– Я же говорила, что нанялась прислугой в частный дом.

– И тебе так много платят?

– Ты забыла, что я даже камни могу превращать в монеты?

Клара недоверчиво смотрела на сестру. Потом улеглась рядом с Лусией и крепко обняла ее, но сестра повернулась к ней спиной, чтобы скрыть слезы. Лусия была крепким орешком, но события сегодняшнего дня пробили и скорлупу, и кожицу, добравшись до самого ядра – ее сердца и души. Она пыталась избавиться от наваждения, прогнать с помощью фантазии образы из китайской комнаты, но, едва подступал сон, обрывки воспоминаний снова будоражили ее, как будто только поджидали момента, чтобы причинить ей боль: потный, исступленный Могильщик вколачивает ее в матрас, хрюкает от удовольствия, выплескивает ей на ноги густую жижу. Странный, незнакомый запах.

Лусия старалась плакать молча. Она мысленно просила у матери прощения за то, что натворила, проклинала судьбу и крепко сжимала зубы, обещая, что не сдастся, что у нее хватит сил достичь цели. Четыреста реалов: именно столько ей нужно, решила она.

Маленькая Клара за ее спиной тоже не спала. Она слышала судорожное дыхание сестры, ее плач и спрашивала себя, почему Лусия так расстроена именно сегодня, когда нашла хорошую работу и принесла домой и деньги, и еду.

16

Как и предсказывала Ана Кастелар, найти ее дом оказалось нетрудно: Диего проходил мимо этого особняка на улице Орталеза довольно часто. Дом герцога Альтольяно впечатлял гармоничными строгими линиями – тихая заводь в выжженном холерой городе. Диего стоял перед широким парадным входом из гранитных блоков и разглядывал огромные окна и кованые балконные решетки бельэтажа. Он пока не решил, что делать: постучаться или бежать отсюда – смешно было надеяться, что такая молодая и богатая дама, как Ана, жена министра и ослепительная красавица, может питать к нему интерес. Но он понимал, что упустить представившуюся возможность было бы непростительной глупостью.

Дверь открыла горничная, которой едва исполнилось восемнадцать лет. Держалась она строго и избегала смотреть ему в глаза.

– Сеньора велела проводить вас в сад.

Диего редко доводилось бывать в таких роскошных домах. Почти невозможно было поверить, что в Мадриде существует особняк с таким безупречным садом. Возле фонтана, который в этот жаркий июльский день распространял приятную прохладу, был накрыт стол на две персоны. Под декоративной колоннадой, окружавшей сад, были расставлены большие клетки, в которых гомонили птицы: яркие попугаи, зеленушки, щеглы, степные жаворонки. Королевский павлин флегматично прогуливался по аллеям, равнодушный к тысячеголосому пению запертых в клетках птиц. Прямо напротив Диего замер азиатский фазан; он с подозрением уставился на репортера, как будто распознал в нем нежелательного гостя. Трудно было представить, что совсем не далеко от этого искусственного рая, сразу за каменной оградой, с каждой минутой все больше людей гибнет от холеры.

– Могу я предложить вам херес или вы предпочитаете шампанское?

– Шампанского, пожалуйста.

Горничная удалилась в дом и через несколько минут вернулась с бутылкой идеально охлажденного шампанского лучшей французской марки.

– Сеньора приносит извинения. Она присоединится к вам через несколько минут.

Однако прошло добрых полчаса, прежде чем герцогиня наконец появилась – еще более красивая, чем ему запомнилось. Могло показаться, что Ана Кастелар одета не по моде, но, как подозревал Диего, она сама являлась законодательницей мод, и на следующий день все женщины Мадрида наверняка бросятся подражать ей. Ее вечернее платье было из розового шелка – очень легкое, с глубоким вырезом (немногие, кто решался носить такое декольте, прикрывали грудь шалью), короткими рукавами и пышной юбкой. Украшал его лишь завязанный сзади бант из белых кружев шантильи.

– Простите, что заставила вас ждать. Дела Благотворительного комитета потребовали срочного вмешательства.

– Мне известно, что вы очень занятая дама.

– Но этот вечер я оставила исключительно для вас. Даже слуг отпустила, в доме только Бланка, но она надежна: я не столько боюсь, что муж о чем-то узнает, сколько ненавижу с ним объясняться. Он сейчас в Ла-Гранхе, при королеве-регентше. Возможно, вы слышали, что у них там карантин. Говорят, причиной заражения стали сошедшие с гор талые воды.

Диего допил шампанское. В ее голосе он уловил ту же небрежность, что и в театре, и сейчас это казалось вполне уместным, но все же он хотел снова увидеть ту, другую Ану, которая трудилась рядом с ним в лазарете и держалась просто и искренне.

– Ситуация в городе безрадостная.

Диего показалось, что его слова прозвучали слишком пессимистично. Ана ответила не сразу.

– Хорошо, что болезни безразлично наше происхождение, богаты мы или бедны. Меня не радует то, что болезнь проникла во дворец, но то, что мы видели в лазарете Вальверде, просто ужасает.

Странный получался разговор: как будто один человек являлся Диего то в одном образе, то в другом. Ана то казалась ему совершенно заурядной, то проявляла себя как человек честный и прямой, далекий от условностей. И все-таки, словно боясь слишком сильно открыться, она не могла окончательно отказаться от фальши.

– Вы не голодны? Я решила, что нам больше подойдет легкий ужин в саду, сервированный по-русски. Вы не возражаете?

На счастье Диего, неделю назад в «Эко дель комерсио» напечатали статью, объяснявшую, что такое русский ужин, поэтому он сразу понял, о чем идет речь. Традиционно в Испании столы накрывали по-французски: все блюда выставлялись на стол одновременно, чтобы участники трапезы могли сами положить себе то, что захотят. Но в последние годы стало модно сервировать стол по-русски, когда каждому гостю приносили из кухни тарелку с готовой порцией. «Легкий ужин», который был больше похож на пир, состоял из холодного супа вишисуаз, а также рыбы (предположительно лосося, но Диего не был уверен, поскольку никогда прежде его не ел) с белым бордо и куропаток с бургундским вином. На десерт подали тарталетки с земляникой и взбитыми сливками и выдержанный сухой херес. Птицы постепенно замолкали, подобно тому, как затихает дождь. Бланка прошла вдоль клеток, накрывая их легкими разноцветными покрывалами. Диего не успел заметить, соответствует ли каждому виду птиц определенный цвет ткани. Пернатые, укрытые от ночной прохлады, угомонились. Горничная незаметно вернулась в дом, чтобы сеньора и ее гость смогли продолжить беседу тет-а-тет. Ане по-прежнему хотелось узнать, что побудило Диего выдать себя за врача в лазарете Вальверде, и он рассказал ей, о чем хотел расспросить Хенаро.

– Какой-то Зверь четвертует девочек? Звучит не слишком правдоподобно. Сюжет, достойный театра фантасмагорий.

– Мы называем Зверем то, чего не в силах понять. Примерно так же, как виним дьявола в жестокости, проявленной человеком. Но если отбросить мифологическую шелуху, то останется голая реальность. Зверь – всего лишь человек.

– Кто-то неизвестный, расчленяющий девочек… От одной мысли об этом оторопь берет. Холера, война, а теперь еще и эти убийства… Как будто наступил конец света – но не такой, какого мы ждали: без ангелов и огненных колесниц. Кругом только люди, которые заставляют друг друга страдать.

– Возможно, перед холерой мы бессильны, но карлистская война и Зверь – другое дело. Зверя можно поймать.

– Побольше бы таких мужчин, как вы.

– Прошу вас, будьте серьезны.

– Я отнюдь не шучу. Цинизмом и иронией я лишь прикрываюсь, прячу под ними свое «я», ведь этого от меня и ждут. Хотя ничто, пожалуй, не вызывает во мне такой ненависти, как легкомыслие. Нелепейший способ не замечать того, что происходит вокруг.

– Вы знаете, что передо мной вам незачем притворяться.

Ана пригубила вино, взгляд ее темных глаз скользнул по хрустальным бокалам. Казалось, она пытается понять, насколько искренне он говорит.

– Немногие готовы прислушиваться к мнению женщины.

– Я удивлен, что вы боитесь его высказать.

– Мнение женщины, как и ее желание, лучше приберечь до темноты алькова.

– Подобные советы дают вам друзья вроде Амбросэ?

– Его советы меня никогда не интересовали. Кстати, вы знаете, что он уехал в Лондон? Сказал, что больше не может оставаться в таком нездоровом городе, как Мадрид. Думаю, не все готовы к тому, что происходит на наших улицах.

– Очевидно, кое-кто предпочитает покинуть корабль, прежде чем он отправится на дно, – и ждать, наверное, недолго.

– Мадрид и вся наша страна станут куда более приятным местом, когда мы наконец поймем, что жизнь старьевщика и проститутки имеет не меньшую ценность, чем жизнь министра. И эти перемены должны совершиться благодаря таким людям, как вы.

Убежденность Аны вызвала румянец на лице Диего, и он снова ощутил укол в сердце, как тогда в лазарете. Ана умела внушить человеку, что он гораздо лучше, чем это было на самом деле.

Ужин прошел в удивительно доверительной обстановке, хотя они с Аной едва знали друг друга. Разговор плавно двигался в направлении, которое оба выбрали и не желали менять, и даже появления Бланки с очередным блюдом не нарушали возникшую между собеседниками связь. Вокруг них словно образовался воздушный пузырь, и Диего больше не посещали мысли ни о Берте, ни о равнодушии чиновников, ценивших жизнь бедняка меньше жизни аристократа. Воздушный пузырь красоты и покоя в самом сердце города, пожиравшего себя и приближавшего упомянутый Аной апокалипсис. Диего чувствовал, что не имеет права отворачиваться от реальности, но все же эгоистично желал оставаться в этом пузыре как можно дольше. Он мечтал навсегда забыть запах нищеты и безысходности, пропитавший каждый угол Вилья-и-Корте – города, на который ему все реже удавалось смотреть с любовью. Складывалось впечатление, что из Мадрида вытекла вся красота и он превратился в огромную мрачную фреску Гойи – одну из тех, которыми расписаны стены поместья Кинта-дель-Сордо[7]. Те немногие, кто видел их, утверждали, что это зрелище не для широкой публики. Но какая картина могла быть страшнее нынешнего Мадрида?

– Мы не можем бросить город на произвол судьбы, – ответила Ана, когда Диего признался, что здесь, в этом саду, когда она рядом, Мадрид кажется ему бесконечно далеким.

– Но нужно находить время и для красоты. Не забывать светлые стороны жизни, ради которых мы и боремся со злом.

Впервые за весь вечер в разговоре наступила пауза. Ни пения птиц, ни слов – только взгляды, полные желания.

– Вы не возражаете, если я ненадолго оставлю вас в одиночестве? Налейте себе чего-нибудь выпить. Бланке придется пройти со мной в спальню, чтобы помочь снять платье. Я приму вас, когда буду готова. Думаю, нет смысла продолжать игру, мы оба прекрасно знаем, чего хотим.

Едва не поперхнувшись, Диего нашел в себе силы ответить, что мысль кажется ему превосходной. Он уже давно мечтал прикоснуться к ее коже. Поцеловать Ану, услышать тихий страстный вздох.

Пятнадцать минут, которые он отвел себе на ожидание, превратились почти в тридцать, он уже начал подозревать, что хозяйка дома передумала, когда появилась горничная и попросила его следовать за ней. В бельэтаж вела двойная лестница с мраморной балюстрадой. Диего предпочел бы взлететь по ней, перепрыгивая через ступеньки, но ему пришлось следовать за Бланкой. Она открыла перед ним дверь, а затем ушла, оставив гостя на пороге. В спальне его ждала обнаженная Ана Кастелар.

С распущенными волосами, без эффектного платья, Ана показалась ему еще прекрасней, чем в лазарете. Она предлагала себя настолько откровенно, что Диего немного смутился. У него мелькнула мысль: как, наверное, тоскливо этой женщине жить взаперти, в особняке на улице Орталеза, в оковах условностей мадридского этикета. Женщине, настолько отличавшейся от всех его знакомых, – свободолюбивой, раскованной и непреклонной как в своих убеждениях, так и в слабостях.

Диего робко подошел и сел на край кровати. Он пытался подобрать слова, способные описать красоту тела Аны, но она указательным пальцем запечатала ему губы, прошептала «тсс» и поцелуем погасила всякий интерес к разговорам. Влажность ее рта передалась его губам, и он ощутил, что становится невесомым, а земля уходит из-под ног. И вот он, уже обнаженный, погружается в тело Аны в такт своему тяжелому, возбужденному дыханию и смотрит ей в глаза, которые кажутся удивленными, даже испуганными, словно она не ожидала такой близости, маски сброшены, и нет места притворству. Пальцы Аны впились в его спину в тот миг, когда он склонился к ее губам, вобрав в себя ее бурное дыхание, и ее жар передался ему.

Диего разбудило пение экзотических птиц. Еще не совсем проснувшись, он приоткрыл глаза. Он лежал на шелковом белье в непривычно мягкой постели. У окна сидела Ана в тонком пеньюаре и пристально его разглядывала. Яркое утреннее солнце било в окно, освещало ее со спины, и ее лицо казалось темным.

– Ты давно проснулась?

– Я почти не спала.

По тону ее немного хриплого голоса можно было предположить, что она на него злится: наверное, разумней было бы покинуть особняк ночью, а не теперь, в рассветный час, когда какой-нибудь сосед мог увидеть его и распустить слухи о безнравственном поведении Аны.

– Меня беспокоит не это, – ответила она, когда он начал извиняться.

– В таком случае почему ты не спала?

Лицо Аны оставалось в тени. Диего хотел увидеть ее глаза, понять, что ее тревожит, но, едва он встал, чтобы подойти к ней, как она вскочила и, повернувшись к нему спиной, направилась к туалетному столику. Там она принялась переставлять флаконы, словно ее вдруг охватила неудержимая потребность навести порядок.

– Если я сказал или сделал что-то не то, прошу меня простить, – тихо произнес Диего и начал одеваться.

Меньше всего на свете он хотел, чтобы их отношения закончилась, не успев начаться.

– Бланка покажет, где выход для прислуги: как ты сам заметил, пересудов лучше избегать.

Диего понимал, что это прощальные слова. Что ж, у него еще будет возможность исправить ошибку: письмо с излиянием чувств, цветы, пауза в несколько дней, чтобы она перестала бояться реакции мужа. Их связь нужно было беречь, как очень хрупкую драгоценность, способную разбиться на мелкие осколки из-за спешки или неверного шага.

– Ничего, подобного этой ночи, в моей жизни не было, – решился произнести Диего, прежде чем выйти из спальни, но его слова утонули в молчании Аны.

Коридор первого этажа был наполнен пением птиц, усиленным гулким лестничным эхом. Внизу Диего заметил горничную – Бланка ждала его: выходя из дома в такой час, он должен был соблюдать осторожность. Он уже поставил ногу на первую ступеньку, когда за его спиной открылась дверь спальни. Ана подошла к нему босиком, и он снова почувствовал ее дыхание, которое ночью чуть не свело его с ума. Ана подняла голову, и он увидел ее глаза – влажные, словно она плакала, но на губах играла знакомая улыбка.

– Прости, – произнесла Ана. – Наверное, я не ожидала ничего подобного. Я привыкла быть свободной… И то, что я почувствовала вчера, меня напугало.

Она встала на цыпочки, чтобы поцеловать его. Диего обнял ее и прошептал на ухо:

– Иногда жизнь преподносит неожиданные подарки. Мне тоже страшно, но ты сама назвала меня храбрым. И была права: возможно, я не из тех, кто первым бросается в атаку, но меня не пугает будущее. Я даже думать о нем не хочу. Сейчас для меня важно только одно: снова тебя увидеть.

– Возможно, мы совершили большую ошибку…

– Я мастер совершать ошибки, Ана. Но ни одну из них я так не жаждал повторить.

Диего нежно обхватил ладонью затылок Аны и, перебирая пальцами ее волосы, притянул к себе для поцелуя. Закрыв глаза, он постарался запомнить вкус ее губ, чтобы питаться им, как эликсиром, пока не увидит ее снова.

17

Хосефа Львица была родом из Кордовы, но с пятнадцати лет жила в Мадриде. Она бежала от нищеты и от отца, который насиловал ее каждый раз, когда приходил домой пьяный. После того как умерла его жена и Хосефа стала его единственным развлечением, это случалось несколько раз в неделю. Она жила так, сколько себя помнила, но однажды решила, что с нее хватит. Ночью она забралась в телегу, на которой в столицу возили оливковое масло, предварительно расплатившись с возницей своим телом. В родные места она больше не вернулась, даже после того, как разбогатела. Первое время ей везло гораздо меньше, чем Лусии: прежде чем попасть в дорогой публичный дом, Хосефа работала на улице за жалкие гроши, рискуя, что ее изувечат. Да и продать девственность, украденную отцом, она уже не могла. Сто реалов, которые заплатила девчонке Хосефа, сама она скопила, ублажив не менее полусотни клиентов.

Счастье улыбнулось ей, когда она познакомилась с Сабриной, владелицей публичного дома на улице Клавель, которая носила прозвище Львица, впоследствии перешедшее к Хосефе. Сабрина подобрала ее на улице, дала ей возможность работать в таинственной полутьме среди вышитых подушек и восточных благовоний. Сабрина умерла десять лет назад, оставив свое состояние Хосефе. С тех пор Хосефа больше не работала, но сохраняла одного клиента, судью, который уже пятнадцать лет посещал ее каждую неделю. Его звали Хулио Гамонеда. Обычно он приходил даже не ради утех. Они просто завтракали вместе горячим шоколадом и гренками (он всегда появлялся по утрам, когда, по мнению жены, должен был заседать в суде), разговаривали и смеялись. Судья в очередной раз признавался ей в любви.

– Если бы ты любил меня, давно ушел бы от жены.

– Не говори так. Ты же знаешь, ей принадлежит все, что у меня есть. Если я ее брошу, она выставит меня на улицу. Ты готова меня содержать?

– Не понимаю, почему я все еще с тобой путаюсь. Лучше бы заработала денег, став любовницей какого-нибудь виноторговца.

– Но тогда ты не испытала бы и половины удовольствия, которое я тебе доставляю.

За их игривой пикировкой скрывалась настоящая привязанность, гораздо более прочная, чем у многих законных супругов. Однако сейчас мысли Львицы были заняты не любовником, а новой девочкой, Лусией.

Хозяйка поручила Дельфине вызывать Лусию не слишком часто, к двум-трем проверенным клиентам в день – к тем, кому в доме доверяли. Конечно, так она заработает меньше, но Львица не хотела, чтобы рыжая сбежала, не успев толком начать. Пусть лучше потихоньку привыкает к этой жизни и к хорошим деньгам, с которыми будет трудно расстаться. Хосефа уверяла себя, что ее решение основано не на личной симпатии, а объясняется исключительно коммерческим интересом. Лусия была красива, рыжие всегда пользовались спросом, и от нее веяло чем-то таким, что встречалось здесь редко, – то ли злостью, то ли гордостью. Хоть она и выросла в самом захолустном квартале, в ее осанке и взгляде было что-то царственное. В глубине души Львица чувствовала странную связь с Лусией. Девочка напоминала ей себя в юности, когда она еще верила, что, сколько бы мужчины ни втаптывали ее в грязь, она все равно воспрянет как птица феникс и станет еще сильнее.

– Слышал, у тебя новенькая.

Иногда Хулио Гамонеде удавалось ее удивить: казалось, он не хуже самой хозяйки знает, что творится за закрытыми дверями борделя.

– Кто тебе доложил?

– Один из тех, кто проиграл аукцион. Он сказал, что ты получила за нее тысячу реалов.

– Тысячу? Да таких денег я не получила бы даже за девственность королевы-регентши! Пятьсот, и на том спасибо.

– Разрешишь мне ее опробовать?

– Если ты опробуешь ее или любую другую из тех, кто здесь работает, сразу лишишься привилегии навещать меня. Выбирай.

Обычно, когда Хулио приходил к Хосефе, ее никто не беспокоил, но сейчас в дверь постучалась Дельфина. Она была так встревожена, что даже забыла поздороваться с судьей:

– Хосефа, ты не видела Хуану?

Хосефа нетерпеливо поморщилась:

– Как ты можешь догадаться, твоей дочери в моих апартаментах нет.

– Я послала ее купить молока, и она до сих пор не вернулась. Ее тряпичная кукла лежит на ступеньках. Хуана никуда без нее не ходит. С ней что-то случилось.

– Зачем сразу думать о плохом? Спроси девочек, наверняка они ее видели. Лусия уже освободилась?

– Она с доном Венансио, – ответила Дельфина, стараясь держать себя в руках.

Дон Венансио, которого на самом деле следовало называть падре Венансио, дожил почти до восьмидесяти лет. Он был слишком дряхлым, чтобы пользоваться девушками, но запирался с ними на долгие часы, заставлял их наряжаться, рассказывал им разные небылицы, усаживал к себе на колени…

– Не надо было ей к нему идти. Этот человек крайне неуравновешенный, он может ее напугать.