Воли чужой ждать, волей чужой жить

Осиротевшие аранары живут лишь за счёт одного человека. Единственного, кто позволяет им есть свои сны, человек, что остался при боге пустыни. Им неведомо, каким образом тот восстал, и почему ныне выглядит давний знакомый их властительницы, той, что их породила, не её жалкой наследницы.

Сны избранника пустынного бога горькие, страшные, вызывающие лишь жалость. И хочется им подобраться поближе, прикоснуться к нему, спросить, не память ли это, ведь нельзя терзать себя чем-то настолько чужовищным.

Но подойти к постели чужой страшно, как и смотреть на спящего Алого короля, что щекой прижимается к человеческой спине, мягко гладит его по животу, довольно урчит, зацеловывая плечи. И пусть они знают, это акт любви и доверия, того, в чём ему отказала покойная богиня цветов, но того они не видели, лишь слышали с рук создательницы, и о величественном Дешрете и прекрасной Пушпаватике. И если второй они так и не увидели, то другой бог предстаёт перед ними обычным человеком, почти ничем не отличающимся от своего возлюбленного, чьи чёрные сны позволяют им жить. Они голодны, один человек не способен накормить их всех тем более когда сны такие чёрные и тяжёлые.

Качая головой, те подбираются поближе к постели, и тут же замрут, увидев как примет сидящее положение фигура светловолосого человека. Опустится жёсткий взгляд золота с нефритом на них, а ответить нечем. Склонит бог голову на бок, посмотрит на них, у чуть приподнимет уголки губ. Осиротевшие фамильяры явно пришли не преклонить перед ним своих маленьких колен. Нахмурится Аль-Ахмар, наклонится к ним, протягивая руку, а существа, не думая её примут, на постель быстро перебираясь. Они забыли о том, что умеют летать, ведь пища их скудная, давным-давно заставила их забыть многое. Больше нет той бесконечности разных воспоминаний, чтобы существовать без проблем. Редкие путники погибают очень быстро, а те, кто остаются в живых, почти не подкармливают их. Они смотрят на бога пустыни спокойно, и не смущает их нагота собеседника. Тот смотрит немного рассерженно. Что только эти маленькие сволочи себе позволяют…

И голос писклявый их, о снах Кэйи, о его памяти раздражает. Он стискивает зубы, не позволяя пришедшим дотянутся до регента, и когда взгляд их непонимающий, касается переливающегося нефрита, они замолкают. Их богиня мертва, они это чувствовали очень давно, и теперь, стоя перед иным богом, умоляя того о пищи, они хотят напасть, прикоснуться к смуглой коже, но понимают, новорождённый бог не спустит им этого с рук, заставит вообще пожалеть о том, что они выжили, и ничего не остаётся, кроме как замолчать.

Им ставят условие. Они могут к нему прикоснуться, но только если любимый его им это разрешит, а иначе, если те посмеют хоть что-то ему сделать, их ждёт неминуемая кара. Он высушит их воспоминания, заставит прорасти деревцами бессмысленными в песке, а после бесславно погибнуть. И всё…

Приходится довольствоваться подобным ответом. И гонит он их прочь из пустыни, поднимаются пески, без всякой ласки отбрасывая их в старый питомник. Неведома жалость Алому королю ко всем, кто смел говорить о богине мудрости. И сбросив её осиротевших подопечных там, всеми мыслями он возвращается к капитану, мирно досыпающем свои сны подле него.

Аль-Ахмар ни разу не пожалел о том, что выбрал его. Прекрасный инструмент и человек. И едва ли ему пригодится энергия бездны вновь, зато он сам — очень даже. Прекрасное создание будет обитать около него до тех самых пор, пока небо на них не обрушится. А оно обратит на них свой взгляд в самую последнюю очередь.

Они пищат, пытаясь прикоснуться к избраннику, тянут руки к смуглому телу, говоря о том, что плохие воспоминания должны быть стёрты, и Дешрет начинает злиться, сверкает на них покрасневшими глазами, угрожая иссушить их здесь и сейчас, опорочить остатки чистейшего элемента природы, что поддерживают тусклое свечение в глазах, что выдала жалкая богиня. И это срабатывает. Присмиреют существа, изредка поглядывая на человека, спящего под боком у Аль-Ахмара. И они на секунду теряются, замечая следы бездны на теле чужом, видят яркие жилки на глаза Альбериха и трястись начинают, глаза распахивая. Бездна уничтожила их создательницу, но сладко спит у её давнего знакомого, с которым они расстались врагами. Неужели тьма благосклонна к новорождённому богу? И хочется им прикоснуться, смотрят они в глаза бога внимательно, и не встречая осуждения и злости, кладут ладошки на сильные руки, глаза прикрывая.

И проносится пред их глазами его человеческая жизнь, та, что наступила после перерождения, и таким странным это кажется, ничто ведь не кричало в нём о том, что это могущественное существо, что убьёт всех из воспоминаний, всех кроме тех, кто обитает среди ветров, всех, кроме человека лежащего рядом с ним. Но память его не кормит их, закрыто сердце Дешрета от них, оно не человеческое, не прикоснуться к нему. Они остаются голодными, когда всё перед ними гаснет на моменте, когда он, вместе со своим спутником смотрят на руины престола в пустыне.

И снова их взор на Кэйю падает. Могли ли богини мудрости им наврать? Они между собою были похожи, а вот Аль-Хайтам, на свой воинственный первоисточник — не очень. Как и Альберих совершенно не похож на Пушпаватику, хотя бы тем, что он тварь из бездны, из чьего сердца сочится лишь яд, тот самый, что повредил дереву Ирминсуля корни. Он её дитя, питающее нового бога, в то время как богиня цветов была его чувствами, самыми светлыми и искренними, и пусть они, в какой-то степени, убили её, она никогда не протягивала рук к скверне, не подвергала опасности слишком многих.

Подобную ошибку бог пустыни совершает вновь, выпуская элеазар, без разбору уничтожая каждого, кто посмеется подступить слишком близко к пескам или тому, к кому он прижимается во сне.

— Ты снова выпускаешь тьму… И правда думаешь, что если бездна будет находиться рядом с тобой, а не в твоей голове, то что-то изменится в лучшую сторону? — их вопрос не содержит предупреждения или угрозы, им хочется есть, а для этого нужно прикоснуться к спящему, наверняка у того есть хоть что-то светлое, что будет пригодным для употребления в пищу. Нет, кошмары тоже можно есть, но на вкус они отвратительны. От них всё внутри сворачивается, и кажется, можно к чёрту потерять все свои воспоминания, а это почти погибель. Безвозвратная, беспощадная…

Спящий Кэйа хватает бога за руку, что-то лихорадочно шепча, впивается ногтями к запястье, а после открывает глаза, невольно вздрагивая. И аранары чувствуют, их видят. Видят, и кажется боятся не меньше, чем они сами. Они замечают как меняется божество в лице, оставляя осторожный поцелуй на лбу избранника. И проснувшийся немного успокаивается, устраивая голову на плече Аль-Ахмара.

Они в замешательстве. Бездна могла бы просто вгрызться архонту в глотку, сожрать, принять его облик, а потом вершить свои бесчинства, но вместо этого, спокойно нежится у того в объятиях, даже не думая о том, что стоит бы обратить на них хоть толику внимания.

— Ты, нара, и твой новый бог, отвратительны, — побурчит одно из существо подлетая чуть ближе, с осуждением заглядывая в разноцветные глаза, когда регент оторвёт взгляд от бога, с вопросом заглядывая на странное существо. — Вы вкусили плоть и кровь создательницы, выпустили самое страшное воплощение Мораны, и убили всех людей, не оставив от них даже воспоминаний.

— Ты буквально ешь его сны, неблагодарное создание, — огрызнётся Дешрет, жестом прося Кэйю отстраниться от него, и едва тот поднимет голову прикоснётся кончиками пальцев к зелёной тушке, заблестит опасно песок в его руках, угрожая закружить неугодное создание в своих объятиях, а потом бросить блестящим пеплом к ногам своего повелителя. — Или быть может, заставить вас есть друг друга, ведь его светлые сны будут навсегда закрыты для вас…

Кэйа ласково засмеётся. Хоть кошмары и оставались его частым гостем, приходили они гораздо реже, чем во время когда рядом с ним был Альбедо. Дело ли в его такой же принадлежности к бездне или том, что он сам по себе — бомба замедленного действия, которой суждено взорваться в его руках, и если не убить его, то совершенно точно покалечить, особенно если алхимик потеряет контроль. Кэйе было не по силам остановить его, он не сумеет и сейчас, и потому искренне надеется, что ему не придётся этого делать. Предав обоих, придётся долго-долго зализывать свои раны, ещё дольше унимать истерзанное сердце, что пострадает от его неправильных поступков. И оно тогда точно раскроется, отведёт его на эшафот, шепча, что кровью можно искупить всё. Но то лишь шепотом бездны будет. Смерть ничего не меняет, ведь скорбь их будет ядовитой усмешкой полной презрения. А что может быть хуже, чем чувствовать чужую ненависть даже будучи мёртвым?

Маленькое наглое создание прикоснётся к Кэйе, всего на мгновение, прежде чем оказаться отброшенным на пол касанием пальца Дешрета. Оно зашипит, он не подступится. Всего мгновение — перед глазами стояли лишь столбы дыма и пламени, так похожие на те, в которых была ранена их создательница. Быть может, он вовсе не бездна, а её жертва? Нет, жертвы не сохраняют рассудок, не остаются людьми в течении столетий, не могут здраво мыслить, и не подпускают к себе божественное настолько близко. Не принимают внимания неба, не позволяют сердца своего касаться, не остаются с ними…

Они уйдут, гонимые одним движением мигом посуровевшего бога. Уйдут, с осуждением глянув на избранника Дешрета. Он мог бы выбрать их повелительницу, помочь той обуздать свои силы, но сделал выбор в пользу бездны, куда более страшной, чем они встречали на своём пути. И всё рушится об абсолютно ласковый взгляд глаз-звёздочек. Тварь не может выворачивать свои чувства, цепляясь за потенциального палача, они чувствуют малейшую опасность, и им безумно хочется закричать, попросить бога подумать о нём, найти себе в спутники кого-то менее опасного, растерзать бездну, бросить её растерзанное тело среди песков, занести так, что не отыскать потом никому, да только не услышит их он, похоронит вместо возлюбленного под песками, погубит всё, что осталось от богини мудрости, и завянут её леса, станут похожими на пустыню, не останется в них ничего живого, погаснут тусклые огоньки в глаза бога, отвернётся небо от их желаний и чувств, бросит оно их на произвол судьбы, более не желая их защищать. Разве они виноваты в том, что Дешрет выбрал в союзники и любовники не того человека? Нет.

Бог даёт им неделю на размышление, говоря что будет ждать их с ответом на руке огромного робота, что давным-давно покрыт зеленью. И ничего не остаётся, кроме того как согласиться на встречу. Им не по силам дать бой ни архонту, ни бездне, в человеческом обличии, что на вид кажется куда слабее машин, но на деле, если заглянуть в сердце чужое, выяснится, что это совершенно не так.

Глаза его остановятся на самом старым из них, что, кажется, уже принял свою погибель, но где-то внутри, характерной наивностью властительницы, рассчитывает на спасение. Он позволит им выжить, позволит окружать Кэйю, питаться его снами, но никогда памятью. Регент сам закрыл её для них, вываливая лишь цепкие кошмары, которых он на самом деле не видит. Это, скорее всего, защитный механизм, внушённый порочной гордыней, её остатками в крови избранника. И не вытравить её никак, не заставить естество бездны покинуть тело им избранное. А уйдя, оно заберёт с собою этого человека, в котором он, совершенно точно, нуждается. И хочется ему засмеяться.

Гонимая всеми тьма ютится у него на плече, и совершенно не думает о том, что она опасна, тьма, которую хотят прогнать питомцы падшей богини, всего лишь человек, лишённый венца, человек, не желающий принимать её, и благодарный ему за облегчение выбора. Выбирать между домами сложнее, чем между сердцами. Он знает, Кэйа сам говорил с ним об этом. Говорил что никогда не выберет сердца бездны, не протянет к нему рук, ступит в неё лишь зная, что там ждут его острые скалы, что раздерут его плоть, на концах которых его порочное сердце останется. Оно будет биться, но сам он умрёт, оставшись проткнутым насквозь. Неужели столь отвратительно оно, что он предпочёл бы гибель? Быть может, это обида за изгнание? Какая разница, если выбор почти сделан. Дело лишь с том, что на крики аранар орден бездны не сбежится, а значит, пока не потребуется вскрывать другую дверь, а это дело пока откладывается, слишком многое изменилось со дня его гибели. Он хочет понять, что случилось с землями его возлюбленной, затронули ли их последствия его возвращения? Как сильно они переменились за это время? Имеет ли это смысл сейчас, когда ему вполне достаточно того, чего он достиг?

Спокойный взгляд на поднимающегося Кэйю заставляет его улыбнуться. Он научил солнце готовить, и кажется… Тот упоминал малявку, из-за которой он встретился с ним, благодаря которой ключ находится в его руках, и невольно улыбается. В прошлой жизни ему не доводилось возиться с детьми, и слушать о хлопотах с ними… Очень странно, но ощущается волне уютным. Кэйа во время готовки смеётся слишком много, он хмурится, следя за чужими движениями, а после замечает заинтересованный взгляд, и мягко улыбается. Не то чтобы он был против чужого присутствия, скорее хотелось побыть некоторое время наедине со своими мыслями, разобрать их без лишней помощи, чтобы они ни за что больше не тревожили, например в моментах уединения, когда компанию ему составляют лишь крокодилы, или прочие животные, не тронутые чумой, которую выпустил бог, проснувшись к нему. Интересно, что произошло бы, притронься он к его сердцу, вкусив бы его скверну, проглотив опороченную кровь, позволяя той запачкать из без того покалеченное сердце? Она бы разлетелась дальше? Или стерла бы всех в одно-единственное мгновение, не давая даже почувствовать всей боли заболевания? Какая разница, если ему ни в коем случае нельзя позволить ей покинуть своего сердца?

Искры под котлом странные, масло кипит, но если поднести к ним руку, не почувствуешь ни жара, ни угрожающего движения языка пламени. Так странно, он хмыкает, набирая в ладони рис. Глаза бога перемещаются на цветы. Падисары, напоминающие ему о прошлой любви. Он усмехнётся, проведя пальцем по лепесткам. Кэйа больше похож на туманный цветок, холодны, но позволишь пригреться — раскроется, ляжет нежный бутон в ладонь и забьётся в нос свежим морозным запахом, отдалённо похожим на мяту. Он оставит поцелуй на виске возлюбленного, краем глаза заглядывая в кусочки рыбы. Люди такие странные, класть в плов рыбу… Пока он был жив — этого не делали. Зачем? Её ведь можно использовать иначе… Но та уже кипит в масле, и он хмыкает. В следующий раз они обсудят правки в рецепт, и забудут о подобном извращении.

Он отворачивается, принимаясь счищать твёрдые чешуйки с орехов. Он расколет их, оставит их как закуску, весьма своеобразную, но подходящую к блюду. Не будь в нём рыбы, он бы даже не посмотрел на них сегодня, отдав предпочтение закатникам или персикам. Мимолётный взгляд на спину возлюбленного, он осторожно бросит:

— Те существа, что сегодня сидели у нас в постели, это питомцы жалкой богини. Я рад, что ты не позволил вкусить им спокойных снов, они не заслуживают даже жертвенного венца. Но… я дам им шанс, не уверен, что они примут его, но… Не хочу чтобы глаза тех, кого она избрала, погасли. Это привлечёт слишком много внимания, я не прочь поесть их жизней, но не хочу чтобы нас тревожили, тем более, что будет если сюда зайдёт архонт соседнего Ли Юэ, или иного региона… Они ведь не падут от одного соприкосновения с болезнью…

— А если они согласятся? — подливая воду на рис, тихонько спрашивает он, закрывая котёл крышкой, и подходя на пару шагов к божеству, что орех протянет ему, заставив мягко улыбнуться. — Что ты будешь делать тогда?

— Я приму их, — без тени сомнения отвечает Аль-Ахмар, скрещивая руки на груди. — Посмотрю что они из себя представляют, а потом окончательно решу что с ними делать. Они немного дикие, поэтому решили что могут так нагло заявиться к нам в постель…

Тот спокойно фыркнет, разгрызая плод. Такой странный вкус… Если засахарить, будет похоже на миндальную начинку в одном праздничном блюде. Печенье в форме лотоса, точно… Они с дочерью Алисы готовили его довольно частно, и плевать, что достать в городе ветров их было довольно сложно. Спустя пару неудачных попыток, они стали у них получаться. Капитан протягивает часть ядра ореха богу, приподнимая уголки губ. Это так странно, Аль-Хайтам ни разу на малышку Кли не похож, но ощущения почти не меняются. Он прислоняется ухом к его плечу и закрывает глаза, осознавая то, насколько правильный выбор был им сделан.

Аль-Ахмар не травит ему души, не держит руку на горле, не прислоняет остриё меча между лопаток. Утешение в руках бога, ему, как рождённому в пустошах гордыни, должно казаться противным, но он всё ещё с ним. Уже осознанно добровольно. Хочется засмеяться, но он позволяет себе лишь тень улыбки, коротко целуя его плечо. Прекрасный, настолько, что хочется забыть обо всём.

И хочется спросить ему, что будет дальше, что будет если небо обратит на них взор, или заявятся незваные гости, если они хлынут сюда морем, и едва ли они успеют умереть… Он хмыкает, обнимая того за руку. Всё будет хорошо, никто не тронет его здесь, никто не позволит почувствовать себя как прежде бессильным, ненужным… Не позволят и шальной мысли о том промелькнуть.

Бог к нему добр, и Кэйа благодарен за это. Благодарен за милосердие, не то жестокое, что было приютом на землях ветра, не усмешкой, подачкой от бывшего богини любви, за то, что обратилось заботой, крепко-накрепко сердце его привязывая к пустынному божеству. И если бы его просили о фанатичной вере, быть может, позабыл бы он обо всём, опустившись перед ним на колени.

Но о вере его не просят, просят лишь о любви, самой светлой, той, о которой поют барды и пишут книги. И он выполняет эту простую просьбу, прогнав прочь из мыслей своих Альбедо. Ничто не стоит его безумства. Цена слишком высокая, и если бы та была лишь его свободой… Ни его жизнь, ни благосклонность бога — не стоят фантомной надежды на свободу. Не теперь, когда сердце, прикормленное лаской, самостоятельно отдалось в руки бога, и наверняка не захочет их покидать.

Бог не исчезает, не говорит загадками, на заставляет мучиться от недосказанностей. Как бы сильно он ни любил гениального алхимика, тот не был способен ответит ему тем же в полной мере. Он всё ещё не совсем человек, и как бы он не пытался объяснить, тот никогда не осознает этого целиком. Будет пытаться подчинить логике, описать формулами, но чувства — иррациональная вещь, не описать, не отыскать закономерности.

Он кивает на слова бога. Не ему судить осиротевших созданий, пусть он делает с ними всё, что пожелает. И хоть он понимает, что сейчас, скорее всего, бог пощадит их, ему всё равно. Эти создания питаются его кошмарами и одновременно с этим позволяют себе назвать его тварью бездны. И пусть они правы, это всё равно очень неприятно. Он прикусывает губу, переведя взгляд на искру. Он так и не научился управляться с ними. И тяжело вздохнув, прежде чем отпустить того к ним, просит показать снова. И лишь после отлипает, позволяя тому отправиться за ответом.

Аль-Ахмар знает, аранары сделают правильный выбор, знает, что они не просто существа, безумно безобидные на первый взгляд. Богиня мудрости не могла создать их такими, не наделив знаниями и умениями, достойными её спутников.

Остатки чужого падения, ржавой грудой металла напоминают о себе. Он хмурится, но всё-таки не решается их разрушить. Пусть остаётся, как память о тех, кто убил их создательницу. Он стоит на железной руке, ожидая их. Пусть скажут ему своё решение. Готовы ли они смириться с его господством, или предпочитают встретить свою смерть в объятиях песка? Тот поднимается на самой границе, словно чувствует настроение своего господина, и тут же стихает, стоит тому ласково улыбнуться. Пески — подобны времени, мир — избыточен, Астарот — постигла справедливая участь, она должна была уйти вместе с изначальными богами. Но то совершенно не имеет значения, ведь вера в неё давно позабыта, подобно прекрасной богине цветов.

Аранары приветствуют его смиренным писком, склоняя перед ним свои головы… Он ждёт их ответа, не собирается подобно их предыдущей хозяйке понимать с полувзгляда, они — обуза, которую тот возьмёт на себя забавы ради. Аранары не вздумают вернуть ту к жизни, если не побуждать в них желания.

— Мы согласимся, но только если ты позволишь нам есть светлые сны раз в три сотни лун, — шепчут те, не решаясь поднять головы, грустны выражения их лиц, и хоть их много, хоть столпились они вокруг бога, не смеют смотреть на Дешрета, на чужое для них божество.

Аль-Хайтам усмехается, присаживаясь на колено. Протягивает самому старому из них руку и ласково улыбается. Разрешая это, он позволяет им находится подле возлюбленного, пока он в лесу, когда находится с крокодилами. Они будут рядом лишь потому, что смогут создать воспоминания, которые тут же жадно съедят. Главное чтобы тот не вздумал делиться с ними своей памяти о подшей гордыне, он отравит их ею, ведь те — чистый элемент, и пусть ему не страшна эрозия, заражать его скверной — ни в коем случае нельзя.

— Хорошо, пусть будет так… — спокойно ответит он, смотря в глаза самого старшего из них, и встретив свои слова их кивками, отпустит ручки чужие, следя за тем, как те разбегутся прочь.

Пусть остаются. Он не будет против, если те примут его сторону, а не тех, кто захочет разобраться в гибели Нахиды.

* * *

Тигнари грустно смотрит в небо, прижимает уши к голове, изредка краем глаза наблюдая за алхимиком, что после своего возвращения вернулся обозлённым на весь мир, как ему показалось. Он прикусывает губы, всё больше убеждаясь в том, что тот всё ещё возлюбленный. Он чувствует, Альбедо не сдастся, не оставит попыток вернуть к себе то, что целиком и полностью принадлежит ему. Любовь, отвратительная любовь… Из-за пустынного бога, он потерял девушку, к которой тоже питал нежные чувства. Но она умерла из-за возлюбленного алхимика. И тяжело вздыхая, тот снова смотрит на обитателей города. Такой спокойный, не терзаемый амбициями академиков и неинтересный фатуи. И прикрыв глаза, он грустно улыбается. Его дом стал смертоносной ловушкой. Теперь он живёт под крылом бога ветра, и это печалит. Сияние глаза стало совсем тусклым, словно ещё немного, и силы подаренные небом покинут его.

Здесь спокойно, здесь не терзает землю увядание, почти нет фатуи, не терзают страшные болезни, а маги бездны — самое страшное, что может произойти. Он прикрывает глаза, не слыша шагов капитана Джинн. Она легка — одуванчики. Прекрасна подобно им, и быть может, не терзай скорбь его сердце — он бы влюбился. Влюбился в светлое создание, которое взрастил бог ветра.

Она — олицетворение самой главной ценности этого города. Свобода, свобода за которую нужно нести ответственность. Серые глаза девушки выражают бесконечную обеспокоенность. Пропавший для неё тоже слишком много значил, но она перенесла это легче. Он слышал как она обещала алхимику молчать обо всём, особенно в отношении одного человека, его сводного брата. Он выдыхает. Родственные узы хуже любовных, и если Альбедо, совершенно точно любящий его, перешёл в подобное состояние, то что будет с ним? Хотя, быть может у них довольно холодные отношения? Едва ли. Иначе, они бы не решались молчать.

Её легкие и тихие шаги стихнут, он вздрогнет, посмотрит на неё, приподнимет уголки губ и пододвинется, предлагая той сесть рядом с ним. Она кивает, устраиваясь рядышком и протягивает руку лесному стражу. Тот прикрывает глаза, и тут же накрывает ладонь своими. Благодарит за всё, за поддержку, за терпение, за ласку… И хочется ему прильнуть к плечу её, закрыть глаза, тут же прижаться, забывшись о том, что она может хоть кем-то занятой. Но нет, нет, здесь с этим гораздо проще. И если она будет доброй, быть может, она подпустит его к себе?

И от этих мыслей так мерзко. Он любил стажёра, а теперь хочет забыться в объятиях другого человека… Нет, не любил, был влюблён, но не более того. Больно мала она была для всего этого, а Джинн женщина взрослая, не позволит ему ошибиться.

И он целует её пальцы, поднимая жалобный взгляд, трётся щекой о ладонь, ведь больше ему отплатить нечем. Он может стать рыцарем под её командованием, может рассказать всё-всё-всё, или же быть заботливым любовником, самое малое из всех возможных выходов.

И её тихий смех задевает что-то сокровенное, заставляет распахнуть глаза, сжимая ладонь, перехватить за запястье и носом в костяшки пальцев уткнуться. Прекрасная Джинн, самое доброе создание в этом месте, обласканном миром. Она — совершенство, ни за что не подумаешь что она рыцарь. Она похожа на самое невинное существо в мире, и пусть безгрешных не существует, это не имеет значение, ведь сейчас он держит её за руку, просит дозволения побыть рядом, касается лбом костяшек, шепотом говоря самому себе успокоиться. Она самая лучшая, самая милая… Кажется, он влюбился снова… И хочется ему заглянуть в её серые глаза, увидеть в них всё что угодно, кроме отрицания.

И фенек оставляет осторожный поцелуй на её руке, поднимая глаза свои сомневающиеся. Виляет хвостом, не в силах его контролировать. И хочется, хочется получить себе хоть капельку этого чуда.

— Останьтесь со мною ещё немного… — шепчет он, приблизив лицо к её, прищуриваясь и шумно выдыхая, ждёт, смотря за замешательством в её глазах, и свободной рукой заправляет её пряди за уши.

Она смущается, отстраняясь. Смотрит с сомнением, улыбается неуверенно, прикасается к его щеке и прищуривается, раздумывая пару минут, а потом притягивает лицо стража к своему. Этот человек хорош, её привлекает его милые уши и хвост. Хочется погладить, потрогать, прижать к себе… И хочется погладить его, успокоить хоть на мгновение.

Она целует его в щеку, запуская волосы в тёмные волосы, осторожно ерошит их, а потом прижимает его к своему плечу, гладит по шее стража, и довольно улыбается, позволяя тому приложить своё ухо к её сердцу. Так спокойно бьётся оно, что хочется обнять её в ответ, и он это себе позволяет, прижимаясь к ней.

— Я буду ждать тебя вечером в своём доме, никто не потревожит нас, а ты… Позволишь прикоснуться к своему хвосту? — с ласковой улыбкой скажет она, целуя того между ушей, мелко гладит того по спинке и он счастливо урчит, хватаясь за её бока.

— Как я могу отказаться? — урчит он от поглаживаний, зажмуривает глаза, мелко подрагивая от почёсываний за ушами.

Прекрасная и светлая Джинн целует его снова, заставляя затрястись от возбуждения. Ему хочется к ней, он бы с радостью остался с нею, и скорее всего останется. В Сумеру не осталось ничего из того, что было ему дорого. Оно забрало у него влюблённость и результаты долгой работы. И теперь ему придётся отыскать всё то же самое здесь.

Джинн станет его самой первой причиной, чтобы остаться здесь, на землях ветра, что давно более не терзаются чем-то более серьёзным, чем поползновениями ордена бездны, здесь нет большинства тех автоматонов, что есть у них. И он прижимается к ней плотнее, пока она не перестанет покрывать его макушку поцелуями, и уши его уловят ещё одни шаги, резко отстранится он смотря на приближающуюся фигуру человека ему неизвестного. Джинн мигом оживляется, оставляя его.

И из их недолгого диалога, он снова понимает, что речь идёт о пропавшем. А она молчит, отводит взгляд, тяжело дышит, мотает головой, говоря что не скажет. И тот озлобленно посмотрит на неё, излишне мягко положит руки той на плечи, и снова попросит ту не упрямиться, рассказать ему всё как есть, позволить помочь, но…

Она отказывается, убирая его руки. Смотрит жалобно, умоляя не мучить её, ведь, она обещая Альбедо не говорить о том, прося не идти к нему, ведь тот тоже ничего не скажет, а после его пропажи, так вообще словно с ума сошёл. Умоляет его не влезать в это дело, шепчет, что это же его сводный брат, он обязательно выберется из любой ситуации.

И Тигнари сглатывает. Осекается, хваля себя за то, что не проболтался ей об этом, о том, что Дешрет не выпустит его. И взгляд алых глаз тяжёлый, заставляет уши прижать, и она, порядком устав от его расспроса говорит о том, что того ждёт леди Лоуренс, и она явно не будет довольна тем, что её супруг так рьяно расспрашивает Джинн не о ней.

Тот быстро скроется из виду, и Тигнари мысленно сравнивает его с огнём, уж сильно ярко он выглядит в столь спокойном месте. Он подходит к ней, и замечая то, что она расстроена, льнёт щекой к её плечу снова. Он обязательно попросится к ней в отряд, и подберётся поближе, а потом будет самой крепкой опорой для неё.

Он целует ей снова, дружелюбно машет хвостом. А потом гладит её по плечам и отстраняется, замечая влажные глаза. Распахивает свои, осторожно касаясь её щек и поднимает её лицо на себя. Не понимает что не так, а она слёзы свои утирает, тяжело смотрит, и позволяет тому осторожно притянуть к себе вновь. Она наклоняется к нему, трясётся, сжимая ручки в кулачки, и он пытается до неё достучаться, понять в чём дело, что так внезапно заставило её загрустить?

— Прости, я видимо сейчас, чувствую то же самое что и Альбедо… — тот склоняет голову на бок, прищуривается, вспоминая что она назвала кого-то его супругой, и прижимается к той снова, пытаясь её успокоить, она не может вернуть его чувства, потому что те уже принадлежат другой женщине. — Она забрала его у меня…

Он целует её в плечо, и когда она его отстраняет, напоминая о том, что она его ждёт, уйдёт. Он закрывает глаза, но открыв их, уже не видит её. Взор направляется на спокойный город, он защитит его, ради спокойствия, ради Джинн, почти заменившую ему солнце. Страж улыбается, касаясь одуванчиков, так похожих на неё.

Ветер треплет зелёную чёлку и ему кажется, будто сам бог ветра гладит его по голове, смеясь говоря о том, что ему здесь рады, что стоит остаться, пустить в свой разум и сердце, и позабыть владения богини мудрости, в которые ход ему теперь заказан. И улыбнувшись, он тянет руку к ветру, и почувствовав его прикосновение, решается. Решается остаться здесь навсегда, чтобы никогда более не терять того, что имеет значение.

Джинн, милая Джинн. Он залечит её сердце, останется здесь, опустится до обычного рыцаря, но ни за что не отвернётся от капитана. Забудет о злобе Альбедо, о смерти Коллеи, обо всё, что когда-либо было дорого. Поклянётся в верности городу ветров и ей лично. Обязательно, как только встретится с ней, готовой говорить о серьёзных вещах, вновь.

Академия бы назвала за такое его предателем. Но теперь от неё не осталось и следа. Богиня должна была умереть за них, но была лишена даже жертвенного венца. Но что говорить о том, чего не исправить. Он вздыхает, и уходит в свою комнату. Всё, больше ничего не измениться. Он останется с ней.

* * *

Новость о приходе блудной Алисы, со своей дочерью, домой радует всех, кроме алхимика. Косвенно, это именно её малявка виновна в том, что Кэйа угодил в объятия бога пустыни. Наверняка её оплошность столкнула звёздочку с ним, а блеск чужих глаз, богам, что помимо мимики, видят сердца, наверняка напомнил о чём-то старом, почти позабытом. Боги, проклятые боги, даже после смерти мешают им мирно жить, даже после отречения от гордыни и принятия бога ветра, почти позволили ему занять своё сердце.

И только любовь их взаимная не позволила им позабыть обо всём. Не позволила забыть себя окончательно, и отпускать свои чувства он не намерен. Чувства, чувства, чувства, как пропахшая розами бумага, угол которой был сожжён в порыве ревности и жажды владеть. И лишь потом она об искренность Альбериха притупилась, перестроилась под нежность, становясь куда более ласковой и послушной. Он тихо смеётся, смотря на руки свои.

Возвращаясь в лабораторию, он не здоровается с ними, надменно и намеренно проходит мимо, не удостаивая их и взглядом. Они виноваты в его пропаже, виноваты в произошедшем в стране мудрости, виноваты в том, что Кэйа его жизнь у песков своею свободой выкупил. И они поплатятся за это кровью, их крик станет музыкой, тревожной, торжественной, говорящей о том, что он идёт к пустынному богу, что он не боится вызвать его на поединок, что одолеет его, а после, оставив побеждённым, заберёт домой любимую звёздочку, снимет все знаки новорождённого бога и больше никогда не отпустит.

И даже если придётся сойти с ума, выпустить свою тёмную природу, обратиться драконом, что станет его тюремщиком, навсегда утерять человеческий вид, но ведь Кэйа всё ещё любит его, простит ему такую оплошность, полюбит его монстром. А дальше… Он подчинит регента себе вновь. Заставит вспомнить о том, кто тут главный.

Капает слюна, он хочет, хочет его. Хочет объятий, ласковых слов, той самой любви, о которой все стыдливо просят и рассказывают. Он хочет почувствовать жар его тело, почувствовать то, как нутро стискивает его член, как выкрикивает он его имя…

И среди этих мыслей Альбедо не слышит радостного крика Кли и приветствие её непутёвой мамаши. Закрывает на три оборота лабораторию, и ещё раз пересматривает имеющиеся записи. Всё это время они шли по ложному следу, в гробницу, когда их цель была гораздо ближе, престол. В который через пески не попасть. Значит нужно искать его в тропиках, в которых тот тоже бывает, как в тот раз с крокодилами. И пусть та встреча заимела в себе приятное последствие, пусть ему удалось выяснить некоторые детали, делу это особо не помогало.

Плевать на стук настойчивый в дверь, плевать на их голос, зовущий обратно в мерзкую реальность, прочь из мыслей о звёздочки, что наверняка его любит, но судя по спокойному тону голоса в разговоре с ним, явно не думает, что он вернётся. Охладело ли сердце Кэйи к нему? Бред. Хочется засмеяться, и дать себе за такие мысли по лицу. Если он хочет вернуть котёнка себе, то ни в коем случае не должен сомневаться в том, что вернёт себе то, что принадлежит лишь ему.

Стук маленьких кулачков раздражает. Хочется прогнать прочь эту малявку, накричать на неё, обвинить в том, что это именно по её вине Кэйя пересёкся с богом, из-за неё оказался в его руках, из-за неё ушёл под руку с человеком, что им и оказался. Это всё из-за неё!

Кэйа обязательно вернётся к нему, но сначала он вкусит кровь виновных. Растерзает их подобно осуждённым на гибель, или добыче гончих разрыва. Они не игрались с потенциальной едой рвали сразу, не оставляя и шанса на побег или спасения. Даже если такая надежда мелькала на горизонте, она могла стоить двойной порции для вечно голодных тварей. Вот те, то которых надо бежать, не от Кэйи, не от него. Вот кто заслуживает страха и всех проклятий. Он урчит, думая о том, насколько сильно хочет вернуть его себе. Он останется с ним навсегда, окажется запертым, сначала здесь, в ордене рыцарей, а потом, если ему окажется этого недостаточно, он спрячет его на хребте, подобно тому, как держит его бог песков.

Он улыбается, накручивая прядь на палец, довольно фыркает, склоняя голову набок, прикрывает глаза, снова думая о чужой любви. Кэйа любит его, и это глупо подвергать сомнениям. Облизывает губы, обнимая себя за плечи. Всё хорошо, всё будет спокойно, Кэйа позволит ему любить себя снова, откроет ему своё сердце, и всё вернётся на свои места. Всё будет спокойно.

И плевать на тихий зов из-за двери, плевать на тихий зов Джинн, что уводит Алису прочь, говоря, что он немножечко не в себе. Кли тихо пищит, спрашивая, почему тот не хочет с ней разговаривать, почему не смотрит, неужели он не рад? А девушка лишь головой качает, под взгляд глаз эльфийских. Она бы сказала, да только они обещали не распространяться о том. Главное, чтобы они не спросили о Кэйи.

И её проносит, те и не вспоминают о человеке, что в самой большой степени заботился о малышке, человеке, что взял её на попечение, стал опекуном, взяв всю ответственность за действия этой неугомонной на себя. Хороший такой, но теперь она не будет трепать ему нервы. И Джинн немного обидно, об алхимике они вспомнили, а кое-ком ином нет.

Альбедо благодарит капитана Гуннхильдр за отсутствие необходимости говорить с этими гадкими созданиями. Вырвать бы им глаза, запихать бы те в глотку, а потом оборвать уши, и кричать, бесконечно долго, пока они не расплачутся, пока не опешат. Плевать, плевать на тех, кому уже предназначена казнь. Они умрут, не завтра, так через пару дней. И разве есть разница, истекут они кровью прямо сейчас или перед его выходом? Они своё отжили, и он о том позаботится. И пусть их кровь — наверняка та ещё мерзость, это совершенно неважно. Он сплюнет её, а потом оставит на месте, пусть местная фауна полакомится их телами. Никто из них не будет в силах помешать ему, никто не встанет на пути, и как бы ни была сильна эта мать-кукушка, ей не устоять перед великим творением его мастера. И пусть ту приняли в ведьмы, совершенно наивно и скоро, никто не увидел в ней того гения, что отчасти привёл их королевство в упадок. И пусть ей наплевать, не всё равно ему. У падшей гордости есть отвергнутое сердце, в лице регента, у них есть оружие в его лице, есть злоба в виде принца и чернь, в их численности. Но если сам он ни за что не подумает о том, то они — запросто. Найдут звёздочку, используют его как ключ, который заставит его обезуметь. Об этом, видимо предупреждали его. Они хотели защитить их обоих от скорейшей гибели, нет, не так, не их, лишь мир. Мир, что не сделал ничего для того, чтобы защитить в своё время их. Он не заслуживает ни единой их жертвы. И правильно ему говорили ни за что не влюбляться в Кэйю, словно знали, тот заставит его обезуметь и он чувствует, чувствует что они совершенно правы. Он хочет наброситься на новорождённого бога, совершенно не думая о том, что это заранее проигранная битва. Ему не одолеть бога, он убедился в этом, когда пытался дойти до пирамиды, убедился когда разговаривал с ним там, в тропиках. Он был почти сломан. Не горели его глаза, не кинулся он ему в объятия как прежде. И прикусив губу, он чётко осознаёт, что всё не так. Прям всё. Кэйа променял свою веру в него на то, чтобы он всё ещё жил, отдал главную ценность любого в городе ветров, и всё ради того чтобы он и милая Джинн вернулись, чтобы жили здесь, и словно своим поступком взывает он их к жизни, просит сохранить его, ведь… Не могла же его жертва оказаться напрасной? Напрасна она лишь потому что виновные в произошедшем прямо сейчас вернулись и хотят заполучить толику его внимания. Он проигнорирует их сейчас, чтобы с первой же встречи сделать так, чтобы их обвинение стало последним, что они в жизни своей услышат.

Они не заслужили доверия рыцарей, не заслужили благосклонности богов и потраченного времени. Алиса и её мерзкая дочь — пустая трата ресурсов, они недостойны рыцарского звания, и будь возможность поменять их местами с Ноэлль он бы так и поступил. Милая и кроткая горничная доставит куда меньше проблем, чем эти две. Надо будет поговорить об этом на следующем совещании, хотя… Они недоживут до него. Они умрут, как только солнечные лучи лизнут землю.

Он довольно урчит, раскрывая глаза, поднимается на ноги, и прячет руки в карманах. Кэйа останется с ним, и как жаль, что они этого не увидят. И поделом, не заслужили. Буль его воля, не позволил бы им даже лишний раз посмотреть на него. Он вздыхает, снова слыша осторожный стук в дверь.

Непутёвая мамаша так хочет встретиться со своею погибелью? Что ж, он позволит ей приблизиться к этой черте. Натянет на губы мягкую улыбку, и откроет, коротко здороваясь с нею. Всё в порядке, пусть обнимет, пусть прижмётся к нему эта гадкая мелочь, он не возьмёт её на руки, не даст никаких комментариев по поводу её ничтожных успехов, пропустит мимо ушей столь быстрый и восхищённый трёп об очередных исследованиях.

Он выходит на улицу, отрывая о них взгляд надменный и злой. Они не знают о том, что они больше не вернутся туда. А потому даже не смотрит на них, методично передвигаясь вперёд. Пусть думают что это прогулка, а не последние мгновения перед казнью. Она говорит, говорит и дочь вторит ей, и как противна ему эта болтовня, что хочется язык её отрезать и бросить на съедение лисам. Они как раз любят падаль.

Ступая на утёс звездолова, на самый край, он прикрывает глаза, вспоминая о том, что когда-то, именно здесь, окончательно осознал, что не может без своей милой и яркой звёздочки, что лишь Альбериху по силам заставить его чувствовать хоть что-то из человеческих эмоций, кроме низменных инстинктов. Именно здесь, прижимаясь ухом к его груди он познал ревность, понял что не хочет, чтобы оно билось в чьих-либо руках ещё. И глубоко вздохнув, оборачивается на осторожное касание Алисы, равнодушно заглядывая в огоньки её глаз. Должно быть, она всё-таки заметила, что её рассказ не прерывается вопросами, что Альбедо не опускает взгляда на её дитя, игнорирует просьбы обратить на себя хоть толику внимания, и в глазах её читается беспокойство. Она убирает руку, ища в пустых глазах хоть какой-то ответ.

И тишина. Никто не смеет нарушить её, никто не заставляет ей оглушающим треском провалиться в мгновенное забвение. Никто, кроме безмозглого мерзкого создания, что снова к ноге его прижмётся, побуждая лишь желание отряхнуть сначала её, а потом штанину от грязи, оставленной этой маленькой пакостью. Но… гибель её неизбежна, как закат после рассвета. И ни капельки не жаль эту мерзость, пусть кричит перед смертью, пусть только попробует спровоцировать его, интересно… Что же послужит для этого причиной?

— А где братец Кэйа? Я искала его весь прошлый день, то так и не отыскала его? Он на задании? — тихо спросит она, с жалостью смотря на Альбедо, что мигом остервеневшим взглядом одарил её. — Ты злишься, что случилось?

Алиса вздрогнет, подходя к подопечному, чтобы выяснить в чём дело, заметит злобу краем глаза, и не на шутку испугается. Так нельзя, что случилось с этим созданием за время её отсутствия, ведь малышка всегда отзывалась о нём, как о прекрасном человеке, в чьих силах заменить ей её и всех остальных.

И внезапно поймёт она, Кэйа. Этот плут тоже пришёлся по душе её маленькой искорке, хотелось спросить о нём, но Джинн была такой уставшей, что она пожелала отложить этот вопрос до лучших времён. И осторожно касается она плеча алхимика, замечая как неласково лягут руки её на плечи дочурки, как бьётся венка у него на виске. Что-то не так, что-то явно случилось, это что-то связано с бастардом семьи виноделов, но что… Не уж то он умер, за почти год, что её дитя было им приведено к ней? Но нет на чужом лице скорби, лишь грусть, сжимаются сильные пальцы, на мгновение пугая её. Нет, этого не может быть, она долго внушала ему, что переживаниями надо делиться, и кажется, тот пренебрёг подобным советом, а потому доченька сейчас в стальной хватке любимого друга, но тот кажется чем-то встревожен и не настроен разговаривать с ней хоть о чём-то.

— Что случилось, Альбедо? Кэйа умер? — негромко спросит женщина, касаясь его плеча, и едва удержит себя от взвизга, когда тот скинет её руку прочь, не удостоит жест и взглядом, тяжело вздохнёт, а после…

— Это ты виновата! — донесётся до неё истерический крик, она вздрогнет, не понимая в чём дело, что произошло с ним, почему он так зло смотрит, чуть ли зубы не скаля? — Это из-за тебя его встретил бог пустыни, из-за тебя забрал его в пески и не желает его возвращать. Это из-за тебя, и из-за твоей дрянной мамаши!

Алиса опешит, желая одним ударом привести алхимика в чувства. Не может сказанное им быть правдой, бог пустыни давно мёртв, Кэйа не мог его встретить, не мог уйти вместе с ним туда, хотя… Вести из страны мудрости приходили тревожные, о песчаных бурях, да эпидемиях. Может быть сгинул он в одном из этих бедствий? Но едва ли по пути из порта домой.

— Вам, эльфам, не место здесь. Вам нигде не место кроме сырой земли, где черви сожрут вас подобно всем смертным, — и рука его сожмёт шею малявки, поднимется на ноги он, обращая взор на Алису, что хочет рвануть, чтобы дитя своё защитить, да только не успеет она.

Внезапно появившиеся когда проткнут глаза её, потянут вверх, головёшку от туловища отрывая, и скроется писк её в крике матери, что с ужасом посмотрит на то, как мёртвым мясом упадёт к ногам её ребёнок.

Разгорится ярость в материнском сердце. Она отомстит ему за это, даже когда зацепится взглядом за погасший дар бога огня, у неё такой же. Она приведёт этого безумца в порядок, пожалуй, заключение пойдёт ему лишь на пользу, но…

Рука её, огромными когтями задетая, отлетает куда-то в сторону. Глохнет Алиса от собственного крика, смотря на культяпку, что осталась от её привычной конечности. Он не успела даже подумать о том, как отомстить за своего ребёнка, а тот уже почти лишил её амбиций. Так невозможно. Как он мог нанести им удар в спину?

Она видит, как тот слизывает кровь её с когтей, как щурится недовольно, крик её игнорируя. А потом сплёвывает её, нашёптывая ей на ухо о том, что ничего более гнилого в своей жизни не пробовал. Её это оскорбит, попытается она призвать на помощь огонь рукой левой, да и это тщетным окажется. Кончики когтей царапнут веки, заставив пискнуть, поведут вверх, кожи не жалея. Вверх-вниз, вверх-вниз, пока жжение не перельётся в стекающие на глаза струи.

— Вы виноваты в том, что он забрал его, вы, мерзкие эльфы, потратившие свои силы зря. Вы не заслужили, ни титула рыцарей не любви. Тебе бы больше подошла работа Ноэлль, о, будь ты на её месте, Кэйа бы никогда не оказался в пустыни, потому что в том бы, совершенно точно, не было бы никакой причины.

Она кричит о том что верила ему, кричит что жалеет обо всём, о том, что бог ветра приютил его, пригрел на своей груди змею, но нет. Змея здесь она, и её ждёт справедливая для змеи участь, она умрёт. Умрёт, как положено всем ведьмам и змеям. И пламя её ей не поможет. Оно прекрасный инструмент и очень жестокий хозяин. И цену этого огня он продемонстрирует ей здесь и сейчас.

— Пламя всегда оставляет свой след… — цепляя и бросая прочь горящую красным стекляшку, говорит он, провожая ту надменным взглядом, вот так жалко закончит свой путь великая Алиса, от которой лишь великие бедствия и убытки. — Глаза не солгут тебе более, когда их нет!

— Ты не посмеешь! — кричит она, пытаясь хоть как-то управиться с болью, сплюнуть текущие по губам капли крови, а потом замирает на мгновение, когда кончики когтей забираются под веки, игриво трогая глазные яблоки, и он смеётся негромко, словно играется над непутёвой мамашей. — Не делай этого…

Но тот её не послушает, дёрнет на себя руку, бросая глаза её в траву, наступает на них, глядя как та падает на колени и орёт, орёт, и всё без толку, никто здесь не услышит её, никто не поможет вырвать шанс на жизнь из объятий смерти. И пока она жива, пока мучается от боли, разрывает он плоть малявки, ломает ей рёбра и ещё тёмное сердце бросает на колени матери. Оно остынет, как и она сама. Их кровь черна, пусть сердце Кли стечёт на подол её матери, а потом… он выбросит холодные остатки мяса в море, которое унесёт их страну вечных снегов.

И при всём его желании смотреть на то, как мучается эта дрянь, он прерывает её страдания, вырывает сердце её, перед этим опуская на землю и наступая каблуком на губы её. Отвратительная женщина мертва. Он успокаивается, пряча свои огромные когти, прикладывает руки к своему сердцу.

— Я наказал виновных в твоей пропаже, любовь моя. Потерпи ещё самую малость, и я верну тебя домой, — а после тела мерзких эльфов оказываются сброшенными в воду, что принимает их в последние объятия, со временем от них не останется и костей, всё с большой радостью съест вода, оно и к лучшему, пусть упокоятся в забвении, для них — это более чем справедливая участь.

Самое время выйти за ним вновь, на этот раз в поисках поединка, что раз и навсегда решит кто именно достоин владеть сердцем регента бездны. Да, он понимает, что идея рискованная, что его умений может не хватить, и бог запросто его уничтожит, но он должен попытаться, даже если погибнет, или позовёт скверна его весь орден бездны, он не имеет права сдаться прямо сейчас. Он должен забрать его, драконом ли, или же окончательным безумцем — не имеет значения, ведь если он будет в его руках, естество само успокоится под осторожными касаниями регента. И как бы сильны чары Дешрета ни были — им не одолеть чувств, которые они питают друг к другу. Не сломать воли что будет их цепью, не встать между ними…

* * *

Аль-Ахмар хитро смотрит на избранника, окружённого аранарами. Слышит как те перешёптываются, зовут его тварью, пищей, ничтожеством. В этот раз он их не останавливает, лишь хитро глаза алые щурит, да руки укладывает на щёки, обращая взгляд разноцветных глаз на себя. Он хочет чтобы тот осознал свою ошибку. И в этом будет к нему милостив, не станет воли решать или пытаться донести то, что ему стоит подумать над своим поведением, нет… Пусть сам изгонит гениального алхимика из своих мыслей, он просто подтолкнёт его к этим действиям, почти не оказываясь деспотом в глазах регента.

— Знаешь почему они здесь, Кэйа? — тихо спросит он, и получая ответ в виде пожиманий плечами, улыбнётся спокойно, он не позволит аранарам есть его светлые воспоминания, а таковые есть совершенно точно. — Ты правда думал, что сумеешь утаить от меня ту близость, которую позволил себе в короткую встречу с ним? И совершил это на глазах у всех крокодилов? Слышал бы ты их возмущения о своём бесстыдстве…

Врёт. Крокодилы не умеют разговаривать, они не Ужас Бури, но если реальны летающие грибы, то почему не поверить в разумных крокодилов? Кэйа отводит взгляд и прикрывает глаза, не вслушиваясь в шепот питомцев богини мудрости. Кажется те не просто так столпились вокруг него.

— Этот день ты проведёшь вместе с ними, там, где они живут, там, куда они тебя потащат, — спокойно говорит он, проводя кончиками пальцев по щеке своего избранника, а после крепко, но ласково сжимает его подбородок, проводя кончиком языка по губам его. — Но в следующий раз, я позволю им сожрать все твои светлые воспоминания, что связывают тебя с ним.

Бог оставит на его губах осторожный поцелуй, и едва он отстранится, Кэйа кивнёт ему в ответ, говоря что услышал его. И тот торжествующе улыбнётся, отойдёт на пару шагов, смотря как те снова протягивают ему одеяние Нилу. Ах, эта актриса… Куда больше она походила на богиню цветов, но увы, была совершенно бесполезна в поисках сердца, да и практической выгоды от неё не дождаться.

Одеяние её менее невинное, обрамлено голубыми вставками. Они подходят принцу, никоем образом не портят его, но… Смотрится непривычно. Он провожает их взглядом, почти не ревнуя, когда одно из существ забирается к Кэйе на руки, устраивая ухо рядышком с чёрным сердцем его. Пусть слышат, пусть тянутся. Рано или поздно, Альберих сам попросит вырвать алхимика из сердца его, а пока… Он позволит ему сделать это самостоятельно, прогнать прочь настойчивое создание, и ни за что не давать памяти о нём проклюнуться вновь.

И пусть он осознает это сам, чем заставит его принимать меры. Прогулка с существами, для которых он — тварь, источник пищи и злейший враг, должна донести до него, что не стоит играть на чувствах бога, что не стоит плодить ему соперников, ведь чёрт с ними, мертвецы ничего не чувствуют, пусть подумает о себе. Не хочется делать больно, становиться тираном в его глазах, но если выбора не останется, он снизойдёт и до этого, сам вырвет память о нём, сам препарирует его сердце и процесс этот — куда более болезненный. Он готов будет нарушить их клятву, лишить жизни алхимика, а потом на пару дней заточить в цепи песков, что заставят его подумать лучше. На любовь подлостью отвечать — грех, даже если ты последний безбожник с руин человеческой гордыни.

* * *

Альбедо рычит, когда слышит разрешение отправиться в Сумеру вновь. И он слышит, что им не нравится это, не нравятся его вылазки, и он облизывает клыки, и руки его трясутся. Всё будет в порядке, Кэйа вернётся к нему через несколько дней. Он прикроет глаза, не обращая внимания на обеспокоенного лесного стража. Он всё ещё не верит в его успех. Он докажет, что это ушастое создание было неправо. Алхимик хмыкает, раскрывая глаза, что злобно горят. Руки чешутся, терпения почти нет. Когда Варка замолкает, Альбедо разворачивается, уходит прочь, собираясь уйти снова.

Он идёт в сторону гор. Кидает спокойный взор на них, и улыбается. Работая, он потрудился над тем, чтобы отремонтировать часть башни, место, где он мог бы спрятать свою звёздочку, если та пожелает от него избавиться. Он знает, оттуда Кэйа бы не сбежал. Он улыбается, и тут же ускоряет свой шаг. Капитан вернётся к нему и больше никогда не сбежит. Он смеётся, оглядываясь по сторонам, довольно хмыкает, прячет руки в карманах и трясётся, стараясь удержать своё естество, чтобы не увидели его глаза лишние. Облизав губы, он бежит, надеясь увидеться с ним гораздо скорее. И всё это скребётся под рёбрами, заставляет его сглатывать слюну, удерживать когти, лишь бы никого не удивить таким откровением.

Он знает, сердце звёздочки принадлежит ему, а если бог его забрал, то он поставит его на место, одолеет бога, отберёт его из чужих рук, а после… Накинет на его плечи свой плащ, и драконом обратившись унесёт его домой, крепко прижмёт, оставит осторожный поцелуй на его виске, а потом…

Обратившись человеком — бросит в постель свою, уложит голову на грудь капитана, закроет глаза и вслушавшись в биение сердца Альбериха, крепко обнимет его, больше никуда не выпуская.

И уверен он, Кэйа уложит руки свои ему на плечи, обнимет в ответ, оставляя мелкие поцелуи на его макушке. Он принадлежит ему, он будет сожалеть о своих промахах, будет просить его о прощении, ведь… Он выменял его жизнь на свою свободу, променял свои чувства ради того, чтобы он шёл к нему, чтобы вытащил из плена песков и позволил обнять себя снова. Его плащ ляжет на смуглые плечи, и он поднимет его, подобно принцессе из сказок. Он урчит, игнорируя взгляды и слова всех, что хотят задержать его. Всё изменится, регент вернётся к нему, сядет подле него, и плевать на слова хранителя ветви и прочих, он любит Кэйю. И ему наплевать на то, что у этого будут последствия, плевать, что так они вдвоём, сразу, попадают в руки ордена бездны.

Плевать на то, что ему нельзя любить принца, плевать, что все будут руками и ногами против их, будут разводить их в разные стороны. Но они не сумеют его удержать. Он всё ещё будет цепляться за него, чего бы ему это ни стоило.

И стоит ему выйти на границу Ли Юэ и страны мудрости, выпустит он свою чёртову сущность, принюхается. В этом облике он способен почувствовать запах человека, о котором отчаянно трепыхается что-то под рёбрами. Кэйа вернётся, и тонкая чёрная нить ведёт его прямо в питомник, тот самый, о котором ему рассказывал фенек. Там живут спутники божества мудрости, и судя по всему, это именно они сохраняют тусклое свечение в глазах, как те, которым обладает Тигнари.

И нить ведёт его через город, ведёт к месту заключению богини. И он чувствует запах её крови, видит разводы на полу, и тут же уходит прочь, за нитью. Богини больше нет, и видимо поэтому нить путается, некому контролировать элементы, а ледяной след и вовсе исчез, как и вкрапления зелёного. Он глубоко вздыхает, идёт туда, куда ведёт его тьма сердца возлюбленного. Он вытащит его отсюда, посадит перед всеми в ордене, скажет, что вот он, он его вернул, вернули городу ветров, рыцарям и, в первую очередь, себе. Он урчит, сглатывая слюну. Нить натягивается, кажется он ближе, ещё немного и окажется он снова в его объятиях.

И не чувствует он взгляда бога внимательного, что медленно за ним следует, но исчезнуть из виду не позволит. Это создание действительно безумно, раз снова и снова приходит сюда, пытаясь вытащить его из его рук. Он смеётся, посмотрит за реакцией возлюбленного. Тот совершенно точно даст ему шанс стереть воспоминания об этом человеке, а значит… Он ни за что не пожелает вернуться домой.

И шагом спокойным, провожает он безумное создание, склоняет голову на бок, с удовольствием смотря как становится скорее его шаг, слышит как рычит он, чуть ли на бег не срываясь. И всё. Хочется засмеяться, прикоснуться к плечу его, позвать, шепча о том, что ему стоит уйти отсюда самому. Ах, глупое создание, почему только он не сдастся, не оставит попыток вернуть регента? Он ведь чувствует, что это не любовь, что это лишь больное желание владеть человеком, который питает к нему самые искренние чувства.

Глупый принц, открыл душу безбожному мелу, позволил тому разворошить всё под своими рёбрами. И как же так можно, не видеть того, что он ослеплён своей влюблённостью в человека, которому он просто нужен. Он ведь говорил с аранарами, слышал, что память об этом человеке странная, чёрная. Он обманывает себя, думая, что любит его? Или на то есть причина, чтобы лелеять надежду на уход? Он усмехается, никто не порвёт связи их, ведь он теперь… привязан к нему, и цепи эти куда крепче воли самого бога камня.

Альбедо распахивает глаза, видя любимого в окружении странных существ, их тихое пение успокаивает, и кажется, клыки его втягиваются, то кажется, что он сам прямо сейчас успокоится, смотря на его в иных одеждах. Не таких открытых, не таких невинных, и сидят эти существа вокруг него, не слышит из-за их голосов он шагов его, не слышит и он смеётся, замечая как те разбегаются, прячась на коленях его звёздочки фыркает он недовольно, а потом смягчается, стоит Альбериху обернуться. Он вздрогнет чуть отползая от него.

Что-то внутри алхимика дёргается, он наступает на него, стаскивая с себя плащ. Кэйа отстраняется от него, но почему? Неужели бог заставил его обо всём позабыть? Ну уж нет, он не позволит ему так просто уйти. Неужели это было совершенно неясно? Даже если Дешрет приложил к этому руку, он исправит это недоразумение. Заставит его вспомнить о том, в чьих руках нашло укрытие его сердце, а если нет — он заставит его довериться вновь. О, его звёздочка никогда об этом не пожалеет, он прогонит прочь бога пустыни из его головы, и никогда более тот их не потревожит, не посмеет, ведь он предаст его забвению. Ради чего? Чтобы разорвать его связь с регентом, чтобы почувствовать себя цельным вновь.

Альбедо снимает свой плащ, присаживается на колено и накидывает тот на смуглые плечи. Тянется к предплечьям, чтобы притянуть звёздочку к себе, и плевать на оглушительный писк существ, что пытаются встать у него на пути. Он определённо любит Кэйю и никому не встать на пути у него, даже проклятому небу. Руки всё-таки ложатся поверх ткани, он чуть притягивает принца к себе, и снова останавливается.

Тот упирается ему в грудь, одними губами прося этого не делать. Что не так? Почему взгляд его совершенно осознанный, но при этом разбитый и грустный? Он всё помнит, но просит отстраниться? Это же безумие, Кэйа бы ни за что не сделал, по крайней мере, без весомой на то причины. И он смотрит в глаза алхимика ласково, но тут же леденеет его взор. Отползает от него звёздочка, с плеч сбрасывая его одежду.

— Не прикасайся ко мне… — отчаянно и холодно звучит в его сторону, и Альбедо видит как поднимется звёздочка на ноги, прежде чем между ними стена из кружащегося песка вырастет.

И не останется ничего помимо того, чтобы обернуться, и взглянуть в ничуть не изменившиеся черты лица того самого учёного, что забрал Кэйю почти без возможности вернуть. Но прямо сейчас он докажет, что даже это надменное создание падёт под волей к жизни падшей гордыни.

Взгляд алхимика меняется с обеспокоенного на ядовитый и яростный. Вылезают проклятые когти и рога, начинает течь из глаз скверна, такая же, как и в сердце звёздочки, и скривит он губы в усмешке злой, фыркнет, вытаскивая из ножен меч. Побороться с богом ради сердца чужого? Когда-то это казалось тем ещё бредом, но сейчас, будучи уязвлённым отторжением Альбериха, он понимает, насколько сильно ошибался. У него просто не было возлюбленного, ради которого он мог пойти на такие глупые, на первый взгляд, поступки.

Дешрет заплатит за то, что вообще прикоснулся к его звезде. Никто более не должен был крепко держать бьющийся кусок мяса, но он всё испортил вновь. И как только смеет он говорить о том, что он не прав? Как смеет что-то внушать ему?

А у бога на губах усмешка ядовитая, и хочется ему стереть её, провести лезвием от середины лба до подбородка, посмотреть каковы божества изнутри, да только боится, что лезвие заржавеет от такого количества гнили. Нет, он лучше убьёт его иначе, чтобы не осталось даже захватывающей истории, которую можно было бы рассказать кому-то в городе ветров.

И прямо сейчас, об безумно благодарен за то, что разделяет его со взглядом разноцветных глаз стена из песка, иначе обернулся бы он, и погиб от желания своего снова прижать принца к себе и начать нашёптывать тому на ухо, что всё будет хорошо, что их ждут дома. И плевать, что мерзкие эльфы мертвы от его руки, а в ордене теперь обитает фенек. Так даже лучше, он бы окончательно переместился в его комнату, а так контролировать звёздочку даже проще. Главное отбить любую тягу вернуться в объятия бога.

— Тебя от гибели удерживает лишь заключённое между нами соглашение, Альбедо… — спокойно разрывает тишину бог, делая пару шагов навстречу. — Он выменял свою свободу на твою жизнь, тебе бы уйти отсюда… Ты ведь не хочешь чтобы он жертвовал самой главной ценностью города ветров зря?

И Альбедо хочется закричать. Эта тварь знает его имя, эта тварь наверняка склонила Кэйю к подобной сделке, а сейчас предлагает ему сдаться? Как бы не так. Что эти боги себе возомнили, как смеют предлагать такое, забрав то, что никогда им не принадлежало? Но… Принадлежит Кэйа ему самому? Разве можно присвоить его, живого и нуждающегося в ответных чувствах, которые он не в силах дать в полном размере, подобно оборудованию, или результату эксперимента? Можно. Он такое же оружие как и хранитель ветви, просто выбрал себе правильную цель, что не умеет с ним обращаться, чо подчинится его желаниям и инструкциям…

И хочется засмеяться с собственных мыслей, но он позволяет себе лишь тень улыбки, начиная наступать на противника. Он не просто кабинетный учёный, он задаст жару этому надменному существу, заставит пожалеть даже о мыслях, касаемых Альбериха. На его стороне сам властелин камня, грозно загорается символ элемента на шее, и взгляд голубых глаз вгрызается в зелёное одеяние Аль-Ахмара, одною волей которого встают на дыбы пески, уходя из под ног предательски. Но земле всё равно, под ними всё равно есть твёрдая почва, на которой он сможет устоять, не попадая в смертоносные объятия вихря.

— Как смеешь об этом говорить ты, после того как обманом заманил его сюда, Аль-Хайтам? — задаст встречный вопрос он, нарочно обращаясь к нему человеческим именем, словно желая поставить с небес на землю, напомнить о том, что он всё ещё человек. — Когда ты падёшь, я сделаю всё, чтобы он поскорее позабыл о тебе и пустыне…

И смеётся в ответ бог, блокирует удар его, отбрасывает в сторону, делая резкий выпад, едва задевает бок его краем лезвия, чуть рвёт ткань, но не наносит сокрушительного удара, словно действительно намерен сдержать обещание, которое дал Кэйе. И если это действительно так, если он позорно проиграет властителю песков, тот действительно отдаст своё сердце ему? Предаст всё, что было дорого в объятиях ветра? Свободу, рыцарей, его? Нет, он не посмеет сделать это самостоятельно, наверняка прогнётся под богом, позволяя ему свершить это, едва он замертво упадёт на землю или же окажется песками унесённым домой, на потеху всем в том чёртовом городе.

И если ему суждено проиграть сегодня, он больше никогда не увидит человека, ради которого держал свою природу под контролем, ради которого сдвинул алхимию и мир с центрального места в сердце своём, отдавая его ему. Пусть не сразу, пусть изрядно потрепав Кэйие нервы, но всё же отдал ему его в ответ, и сейчас Кэйа так просто достанется победителю этой дуэли? Отвратительно. Но разве остаётся иной способ?

И он зовёт на помощь верный цветок, поднимаясь на нём над противником. Он спрыгнет, и если тот удачно подвернётся, проткнёт его насквозь, слижет гнилую кровь с клинка и заберёт домой то, что должно вернуться в объятия ветра. Но кажется, древний бог обводит его вокруг пальца, разрушая платформу в виде цветка.

Альбедо падает, пытается наверстать упущенное выпадом почти с земли, да только удар ноги чужой выбивает лезвие из его рук, отбрасывает куда-то в сторону, и улыбается слишком довольно. Ну уж нет, не так быстро, владыка пустыни.

Альбедо снова ложится, перекатываясь к песчаной стене, хватает клинок, и прикусывает губу, не зная каким образом ему одолеть бога. Он не видит его уязвимостей, не понимает куда бить, но очень хочет выиграть, хочет посмотреть как будут стекленеть его зелёные омерзительные глаза, а потом… Спокойно вдохнув, прогнать прочь странных созданий, оставить короткий поцелуй на аккуратной руке, укутать в свой плащ и увести домой, словно желанный трофей, а не то, что и так принадлежит ему. Но быть может…

Он осторожно обходит бога, зная, что тот тоже полон сюрпризов и наверняка сможет покарать за ошибку, если он её отпустит. Бой останавливается, они спокойно ходят по кругу, выжидая момента для нападения. Глаза бога горят игриво, он играется с ним, облизывает клыки, и кажется, будь всё капельку иначе, оторвал бы ему рог от головы, окончательно поставив точку в бессмысленном споре. Все мысли Альбедо сводятся к тому, что он уже проиграл, и следует отступить, если ему хочется уйти живым с поля брани, но…

Тогда Кэйа останется с божеством, а это совершенно не тот исход которого он ожидал. Он обещал, пока лишь самому себе, но всё-таки вернуть его. А если капитулирует, об этом можно будет позабыть. А лучше предать окончательному забвению, чтобы рубец на сердце, или том, что у него вместо него, ни за что не смел болеть. И хочется плюнуть на всё, проткнуть божество насквозь, и как только успокоятся пески, почувствовав гибель своего повелителя, отойти. Показать регенту, что не была тщетной его надежда.

Бог ударяет первым. Роняет точным ударом ноги в грудь на пол. Наступает на белые полы плаща, снова возвращая вес на рёбра. И остриё оказывается у шеи, одно движение, и он был бы трупом, если бы был настоящим человеком. И хочется расхохотаться, обвинить бога в наивности, но оружие и рук его вытаскивая, надменным взглядом пройдясь по металлу. И падает оно снова на землю, успокаиваются пески, падают тоже, и он поворачивает голову набок, смотря как звёздочка отводит от них свой взгляд. Не хочет признавать его поражения, или скрывает радость от победы Дешрета? Какая разница, если он проиграл…

— Ветра и песок отнесут тебя домой мел, — спокойно говорит царь богов, поднимаясь и убирая ногу с его груди. — Но больше не смей приходить сюда. Иначе я не побрезгую нарушить слово, что дал твоему возлюбленному.

И видит ядовитую усмешку мел в глазах божества, смотрит завороженно как клинок его в ножны возвращается, как осторожно поднимают его пески, кажется, издеваясь дают посмотреть на него в последний раз, дают увидеть как лжет рука избранника в ладони бога, а после те унесут его прочь.

Втянутся рога и когти, прояснится сознание. О драги с богом пустыни напомнит лишь дырка на плаще, да взор угрожающий. Как он мог так ошибиться, он ведь… Мел, одна из смертоносных наработок его создательницы, и проиграл. Кому? Новорождённому богу, что восстал из пепла подобно фениксу…

Алхимик находит себя на руках статуи бога ветра. Как же так? Он передал их богу его, прося больше не выпускать? Что произойдёт, если он попытается снова? Он погибнет, и тогда ничто не будет мешать возрождённому Аль-Ахмару использовать ключ, не боясь последствий. Он прижимает колени к груди и прячет в них нос, всё ещё не веря в то, что точка в этом вопросе была поставлена окончательно ещё в тот день, когда учёный пришёл за их капитаном.

Скорбь разъедает, давая почувствовать весь спектр отчаянья. И это тоже человеческое свойство от которого не избавиться? Тогда он больше не хочет быть человеком. Без Альбериха под боком — в этом нет совершенно никакого смысла.

* * *

Когда от алхимика не остаётся и следа, Аль-Ахмар снова склоняет перед регентом колено, прижимаясь лбом к его ладони. Вот и всё, больше никто не помешает им существовать здесь, вдвоём. Где у друг друга будут лишь они, и никто не помешает ему воспользоваться скверной чужой. Оставив осторожный поцелуй на костяшках, он поднимает голову, стоит руке принца коснуться его волос, и одну из непослушных прядей заправить за ухо. Он приподнимет уголки губ. Скрипя сердцем, Альберих мысленно сжигает мосты, что ведут домой. Больше нет необходимости разрываться. Больше не нужно выбирать между остатками гордыни и сладкой свободой. Ни того, ни другого теперь нет. Зато есть любящий бог, чья ревность совершенно точно не сожгла бы его дотла. И с ласковой улыбкой, едва бог ладонь его отпустит, он позволит себе обнять его за шею, чуть к груди прижимая.

Не хотелось бы разрывать в клочья свою память, но если на то будет воля Дешрета, то пусть забирает воспоминания об Альбедо. Пусть он был очень важной фигурой в прошлом, сейчас его можно лишь оплакивать, а после и вовсе смеяться с собственной глупости. Однажды Аль-Ахмар заведёт сюда людей снова, и они спрячутся от них в самых глубоких песках, но пока… Он с радостью принимает ласковые поцелуи в уголки губ и впадает в почти детскую радость.

Больше выбирать не нужно, нужно лишь найти в себе силы никогда больше не сожалеть о содеянном. Не плакать о том, что он предал любимого человека вновь, не жалеть о том, что он не успел сделать чего-то для ордена или милой Джинн. Всё это не имеет никакого значения, особенно когда становится прошлым, к которому не вернуться.

И он убеждается в этом, целуя Дешрета в уголок глаза самостоятельно. А после откидывается на землю под его напором. В этот раз он отдастся ему совершенно точно уверенным в том, что это единственно верное решение. Пусть лучше эту мысль он вобьёт себе сам, сопровождаемый нежными поцелуями на шее и ключицах. Обычно Алый Король не делает этого вне постели, потому что считает что подобного достойны лишь падшие блудницы, а он всё-таки ключ и возлюбленный. И какой бы ни была мерзкой человеческая натура, как бы ни любила она мешать похоть с любовью, прямо сейчас он не хочет этого. И пусть кажется, что они займутся этим прямо сейчас, на глазах питомцев богини мудрости, он знает, это не так. Дешрет человек, но в то же время и бог, а боги те ещё загадки. Могут быть святыми или же той ещё грязью, с которым людям поравняться выйдет ой как нескоро. И всё-таки, он оставляет след от зубов на его шее, зализывает его, но не дует, отстраняется, направляя на аранар несколько недовольный взгляд. И видится гнев в золоте с нефритом, кажется, что скажет он нечто странное этим созданиям. Раз, два… Всё внимание снова на нём. Поднимает его божество, на колени к себе усаживает и нос в ключице прячет, вдыхая прибившиеся к нему запахи падисары и пыли. Прекрасный цветок Пушпаватики теперь ассоциируется в первую очередь с ним. И хочется засмеяться с собственной безответственности, нельзя же просто так предавать свою жизнь забвению…

Больше напомнить о том будет некому, но не печалит это царя богов, ибо сам он о сих пор порою чувствует горечь на своём языке. Вместе с сердцем возвращалась и память. И это не он умирая, молил не забывать его богиню, нет… Он сам вонзил свой меч её под рёбра, сам разворошил всё там, а после держал на руках, пока тело не рассыпалось цветным пеплом.

Он породил элеазар, потопу что нуждался в знаниях бездны, под их же влиянием убил её. Сейчас он держит на руках бездну вновь. Держит, уверенный в том, что сумеет избежать того же итога, ведь… Кэйа отрекается от тьмы, бежит прочь от скверны, боится своей роли ключа. Будь он настоящей погибелью, никогда бы не заикнулся об этом.

Но Кэйа ломает остатки своей веры сам. Смотрит спокойно, немного грустно, но всё же уверенно. Улыбается мягко, касаясь затылком его плеча, руки его на своей талии скрещивает и ладонями своими накрывает. Так спокойно, даже плевать на урчание аранар, что совсем стыда не ведают. Ну и пусть, пусть поют, ведь больше им ничего не осталось. Он прекрасен в своём ожидании и молчании. Кэйа прикрывает глаза, чуть сжимая запястья бога. Прекрасный, самый лучший, то, что совершенно точно сумеет спрятать его от всех бед, даже внутренних распрей, что, кажется, не хотели отпускать его. Теперь у них нет ни единого шанса.

Ещё пара секунд, Альберих распахивает глаза, чуть поднимает голову и целует божество в линию челюсти. Такой замечательный, что хочется успокоиться и совершенно точно дать себе отмашку снова. Прекрасно, то что ему нужно. Он осознаёт, что любовь алхимика была совершенно не тем, в чём он нуждался.

И Кэйа снова пытается взять себя в руки, снова признаться богу пустыни в самых искренних чувствах, снова доказать то, что он заслуживает его доверия и готов сердце своё раскрыть в ответ. И в этот раз он тоже скажет правду. Ему нужна любовь этого бога, и он готов отдать свою в ответ.

Растворятся в своей вере в лучшее последние сомнения, прогонит он прочь мысли о меле. Больше они не будут чем-либо светлым. И кажется, спала с глаз вуаль влюблённости в алхимика, отдаётся горечью на языке истинные причины их отношений. Всего лишь нужда и желание обладать.

Альбедо не был крыльями или сердцем. Он был ошейником и цепями, удерживал сердце его в стальной хватке. И не вытащить, не найти иного убежища, кроме как холодные руки гения, равнодушные глаза и бесконечная жажда. Он владел, владел, позволяя Кэйе видеть в действиях его любовь, ту самую, когда он нуждался в ней, покинув дом Рагнвиндров. Так странно и плохо, что хочется развернуться и покрыть мелкими поцелуями его руки и лицо. Он спокойно отдаёт своё сердце Дешрету окончательно.

— Я люблю тебя… — снова срывается с его губ, когда он разворачивается, крепко обнимая того за шею, чуть приподнимается на ноги, прижимается щекой к его и прикрывает глаза, чуть перетягивая на себя. — Люблю, люблю, люблю…

Дешрет улыбается, прижимая к себе регента, проводит по его спине, и загораются довольным пламенем его глаза, прижимает он его к себе, позволяя усесться поудобнее на своих коленях. Его чудо, он в очередной раз убеждает себя в том что его выбор был правильным. Кэйа, Кэйа… Прекрасное создание, которое нуждается в его любви и защите. Он ни за что ему в этом не откажет, наоборот, заставит позабыть о том, что без них можно существовать. И он не сдерживается, чуть впивается подушечками пальцев в его бока, прикусывает губу, чувствуя насколько идеально его руки лежат на его теле. И правда звёздочка, самая яркая и милая, которую он ни за что не даст в обиду. Любит, любит его, теперь лишь его…

— Я тоже люблю тебя, Кэйа Альберих… — спокойно говорит он, позволяя принцу капельку отстраниться. — Безумно люблю, моя маленькая звёздочка…

Загрузка...