Глава 14

Крыша высокого кирпичного дома красиво подсвечивалась галогенными прожекторами. Еще два таких прожектора слепящими пятнами голубоватого света сияли по обе стороны глухих железных ворот, ярко освещая асфальтированную дорожку и ровно подстриженный газон.

Они остановились у самой границы светового круга, и дальше брат Николай пошел один. У него была бочкообразная, с покатыми плечами и широким тазом, фигура мелкого чиновника, круглая голова с большой блестящей лысиной и короткая, почти незаметная шея. Пухлое, гладко выбритое лицо не гармонировало с маленьким скорбным ртом, унылыми бровями и тусклыми, как у больной собаки, глазами за линзами сильных очков. Брат Николай был человеком с трудной судьбой. Несколько лет назад он потерял в автомобильной катастрофе жену и сына. Виновником аварии был он, но Господь почему-то счел необходимым оставить его безнаказанным: брат Николай не получил ни единой царапины, и суд его оправдал. В течение последующих двух лет он сильно пил и спился бы окончательно, если бы его не подобрали братья из секты свидетелей Иеговы. Они частично привели его в чувство, наставили на путь истинный и отвратили от алкоголя. Брат Николай занялся каким-то мелким бизнесом, быстро пошел в гору и вскоре настолько финансово окреп, что однажды явился за советом к доктору экономических наук Эдуарду Альбертовичу Шершневу. Они разговорились за чашкой чая и были очень обрадованы, обнаружив друг в друге братьев по вере. Эдуард Альбертович рассказал брату Николаю о сообществе верующих, которое он имел честь возглавлять, и о великой цели, которую на протяжении многих веков (так сказал Эдуард Альбертович) преследовало это сообщество. Говорить он умел красиво и убедительно, и с того памятного вечера брат Николай называл его не иначе как Учителем. Свидетели Иеговы были забыты, но кое-какие из их приемов брат Николай до сих пор хранил в памяти, время от времени прибегая к ним, если того требовали обстоятельства.

Сейчас обстоятельства этого требовали. Сестра Мария, едва придя в себя, позвонила Учителю и в двух словах поведала о том, что произошло в институте Склифосовского. Ее рассказ подтвердил брат Валерий, который денно и нощно ездил по пятам за слугами Сатаны и собственными глазами видел, как один из них волоком вытащил из больницы и затолкал в багажник автомобиля какого-то мужчину, переодетого медицинской сестрой. Брат Валерий проследил за похитителем, оставалось лишь сложить два и два, и доктор экономических наук Шершнев блестяще справился с этой задачей. Результатом этого несложного арифметического действия явилось прибытие братьев на дачу Павла Пережогина по кличке Паштет.

По-утиному переваливаясь на коротких кривоватых ногах, брат Николай подошел вплотную к железным воротам, поискал кнопку звонка, не нашел и деликатно постучал в ворота согнутым указательным пальцем. Толстое крашеное железо откликнулось глухим звуком, на который никто не отреагировал. Брат Николай переступил с ноги на ногу, изображая нерешительность, которой он вовсе не испытывал, и постучал сильнее. Ему снова никто не ответил. Тогда брат Николай почесал мизинцем сияющую в свете галогенных прожекторов лысину, вздохнул и забарабанил в ворота кулаком. Ворота загудели, как огромный жестяной бубен, залязгали створкой о створку. Где-то далеко, на соседней улице, истерично залаяли собаки, Лай был густой, басовитый и хриплый — в этом районе дворняг не держали, и на цепях тут сидели в основном московские сторожевые, а также кавказские и среднеазиатские овчарки.

Стучать пришлось довольно долго. Потом за воротами что-то глухо лязгнуло, и в квадратном окошке, которое было прорезано в калитке, открылся круглый глазок.

— Ты чего барабанишь, козел? — послышалось оттуда. — Башкой постучи, урод, да не в ворота, а вон, в стенку!

После этого глазок опять закрылся с глухим металлическим лязгом. Брат Николай снова ударил в ворота, и глазок открылся опять.

— Жить надоело? А ну вали отсюда, петушина, пока я тебе по чавке не накидал!

— Извините, — проникновенно сказал брат Николай. — Я понимаю, что сейчас поздно, но очень прошу вас меня выслушать. Поверьте, это крайне важно.

— Заблудился, что ли? — спросил голос из круглого отверстия. — Пить надо меньше, земляк. Отсюда до Рублевки сто метров по прямой. Москва — направо, остальное — налево. Вали.

— Простите, — сказал брат Николай прежде, чем глазок снова закрылся. — Я просил бы уделить мне минуточку внимания. Только одну! Понимаете, я не заблудился. Я стою на правильном пути и хотел бы, чтобы вы тоже шли этим путем рядом со мной и моими братьями.

— Чего? — ошеломленно произнесли по ту сторону железных ворот.

— Я должен рассказать вам об Иисусе, — смиренно сообщил брат Николай.

— Слушай, ты, блаженный! Повернись к этим воротам спиной и переставляй копыта, пока не окажешься на Рублевке. А там как хочешь — можешь взять такси, а можешь под него броситься. Ты что, дурак? Не видишь, куда пришел?

— Вижу, — не трогаясь с места, смиренно ответил брат Николай. — Но это не имеет значения.

— А если я сейчас выйду и рыло тебе размозжу, это будет иметь значение? — с оттенком любопытства осведомился голос из глазка.

— Ни малейшего, — живо ответил брат Николай, слухом бывалого миссионера уловивший прозвучавшую в голосе заинтересованность. — Позвольте, я объясню вам. Понимаете, рано или поздно я умру и предстану перед Господом. И тогда Он спросит: почему ты, недостойный раб, такого-то числа такого-то года, беседуя с достопочтенным охранником особняка на Рублевском шоссе, не поведал ему обо Мне? Что, по-вашему, я должен буду Ему ответить? Что убоялся кулачной расправы?

— Нет, — сказал голос из-за ворот. Там снова что-то лязгнуло, открылась стальная заслонка, и в квадратном окошке возникло темное от злости лицо охранника. Его губы пересекал косой, неправильно сросшийся шрам, левая щека дергалась, как от нервного тика. — Нет, — повторил Рваный и пальцем поманил к себе брата Николая. — Иди сюда, братишка. Я тебе подсею классную отмазку.

— Отмазку? — не понял брат Николай, доверчиво подаваясь к окошку.

— Ага. Ну типа уважительную причину... — Рваный высунулся из окошка и огляделся по сторонам. — Знаешь, что ты ему скажешь?

— Что же? — заинтересованно спросил брат Николай.

Рваный просунул в окошко правую руку и аккуратно взял брата Николая за грудки. Выглядело это почти как обычный дружеский жест — правда, немного грубоватый. Брат Николай не сопротивлялся.

— Ты ему скажешь, — произнес Рваный, комкая в кулаке рубашку незваного гостя, — ты ему скажешь, что не успел!

— Почему? — спросил брат Николай. — У меня масса свободного времени...

— Да ни хрена подобного! — проревел Рваный и резко рванул брата Николая на себя.

Брат Николай ударился лицом о верхний край окошка. Ворота загудели, как колокол; Рваный разжал руку, и проповедник, выбравший столь неудачную аудиторию, мешком упал на освещенный асфальт перед воротами. Лицо его было залито кровью, хлеставшей из рассеченного лба.

— Еще раз дотронешься до ворот — урою, — пообещал Рваный.

Он высунул голову в окошко и смачно отхаркался, намереваясь сопроводить свои слова метким плевком. В это время где-то за гранью светового круга послышался тугой щелчок, и сразу же вслед за ним раздался негромкий тупой удар. Из переносицы Рваного неожиданно и мгновенно выросло что-то вроде короткого черного сучка, и бандит, не издав ни единого звука, исчез в своем окошке. Оттуда послышался глухой шум падения, и снова наступила тишина, нарушаемая лишь далеким собачьим лаем.

Брат Николай с трудом сел, привалившись плечом к створке ворот, и принялся старательно протирать носовым платком залитые кровью стекла очков. Без очков его лицо выглядело по-детски беспомощным. Из темноты, на ходу перезаряжая громоздкий охотничий арбалет с ночным прицелом, бесшумно вышел брат Валерий, бармен из “Красной птицы”. Раньше бар, в котором он работал, назывался “Красный петух”, но потом его облюбовала братва, и название пришлось сменить: клиентов не устраивало слово “петух”, вызывавшее у них не слишком приятные ассоциации.

— Все в порядке, брат? — тихо спросил он, склонившись над братом Николаем.

— Слава Богу, все в порядке, — ответил тот, продолжая протирать очки. На кончике носа у него дрожала тяжелая черная капля, кровь промочила воротник летней рубашки.

Брат Валерий на минутку взял под мышку арбалет, отобрал у него испачканный носовой платок и прижал его к ране на лбу.

— Вот так, — сказал он. — Надо немного подержать, и кровь остановится.

— У меня кровь? — удивился брат Николай, перехватывая платок и близоруко глядя на брата Валерия снизу вверх.

Но брат Валерий уже перестал обращать на него внимание. Из темноты один за другим торопливо и почти бесшумно выбегали люди. Их было трое: брат Михаил с охотничьим дробовиком, брат Арсений с тульской мелкокалиберной винтовкой и брат Федор с пистолетом “ТТ”, найденным им однажды в подвале своего дома и так и не сданным в милицию. Они рассредоточились, заняв огневые позиции возле ворот. Брат Валерий подавил вздох: позиции были выбраны таким образом, что одна меткая автоматная очередь, выпущенная из глубины двора, могла скосить всех троих стрелков. Впрочем, устраивать здесь игру в солдатики было недосуг, уповая на милость Господню, брат Валерий просунул руку в открытое окошко, нащупал запор и открыл ворота.

Ничего страшного не произошло. Залитый мягким светом матовых ртутных шаров двор был пуст, на темном фоне дома четко выделялся светящийся прямоугольник открытой двери. Брат Валерий первым вбежал во двор, держа наперевес свое страшное оружие, за ним, теснясь и толкаясь, как овцы, ввалились остальные.

Оглядевшись, брат Валерий присел над трупом Рваного, поднял оброненный им обрез и хотел бросить его брату Арсению, но передумал, встал и передал оружие прямо из рук в руки: брат Арсений был неловок и мог не поймать обрез, что привело бы к нежелательному шуму. Избавившись от трофея, бармен наклонился, ухватился за черенок торчавшей в переносице Рваного стрелы и попытался вытащить ее, чтобы не оставлять улик. Стрела сидела крепко.

— Господи, спаси и помилуй! — негромко произнес брат Валерий, покрепче ухватился за черенок, наступил ногой на лицо Рваного, как следует уперся и резко рванул.

Раздался неприятный мокрый хруст, что-то коротко треснуло и даже, кажется, чавкнуло. Бармен вытер рукавом забрызганное кровью мертвеца лицо, обтер стрелу об одежду Рваного и вернул ее в укрепленный лоток. Позади раздался утробный звук, и в ночном воздухе запахло кислым. Бармен обернулся и увидел брата Николая, который, согнувшись в три погибели, стоял у ворот. Одной рукой он упирался в забор, а другую отставил назад. Брата Николая неудержимо рвало. Брат Валерий сделал нетерпеливый знак остальным, чтобы не торчали на виду, а сам подошел к брату Николаю и участливо положил руку ему на плечо. Брат Николай вздрогнул и попытался отстраниться, но бармен лишь крепче сжал пальцы. Плечо у брата Николая было мягкое, как сырое тесто, и крепкие пальцы бармена погрузились в него по первую фалангу, как когти хищника.

— Брат Николай, с вами все в порядке? — вкрадчиво спросил он. — Ну же, брат, придите в себя! Вы нам нужны.

— Сейчас, — давясь и кашляя, прохрипел несчастный свидетель Иеговы. — Сейчас... О Господи!

Его снова начало рвать. Брат Валерий нетерпеливо закусил губу, но, когда он заговорил, голос его звучал еще мягче, чем до сих пор.

— Ну же, брат Николай, — повторил он, — соберитесь! Вы сами вызвались на это дело. Вас никто не принуждал. Вы пришли сюда по собственной воле, поскольку вера ваша крепка, и вы знаете, что наше дело — святое. Наша великая цель оправдывает любые средства, брат.

— В ваших словах мне чудится что-то знакомое, — сквозь хрип и кашель пробормотал очкарик.

Лицо бармена исказила гримаса. Он выпустил плечо брата Николая, отступил на шаг и немного приподнял взведенный арбалет.

— Время уходит, брат Николай, — тихо сказал он. — Вы сможете подогнать сюда машину и задним ходом подъехать к крыльцу?

Брат Николай обернулся, но арбалет уже смотрел в землю, в густую, тускло серебрившуюся в свете ртутных ламп траву газона.

— Да, — сказал он, — конечно. Сейчас.

— У вас две минуты, — сказал бармен, повернулся на каблуках и напрямик зашагал к дому.

Первый этаж оказался роскошно обставлен, замусорен и пуст, то же было и со вторым этажом. Брат Валерий ждал этого. Он знал, что в доме осталось всего два человека: тот, за кем они сюда пришли, и охранник. Скорее всего, искать их нужно в подвале. При этом следовало торопиться: охранник наверняка понял, что означает отсутствие его товарища и шаги у него над головой, и поспешил сообщить об этом своему хозяину. Будь проклята эта дьявольская игрушка — мобильный телефон!

Лестница в подвал вела из прихожей. Это была широкая дубовая лестница с перилами красного дерева, сочетавшая в себе огромную стоимость с полным отсутствием вкуса. В подвале у Паштета была оборудована бильярдная, длинная прямоугольная лампа под архаичным жестяным колпаком ярко освещала зеленое сукно с рассыпанными по нему разноцветными шарами. На шарах были написаны цифры, и на мгновение брат Валерий застыл, завороженный магией чисел. Он попытался прочесть слово, написанное на зеленом сукне разноцветными шарами; его оцепенение длилось какой-то миг, но этого хватило.

Брат Федор, держа перед собой свой облезлый “ТТ”, как заправский гангстер из американского фильма, распахнул неприметную дверь в углу и первым делом включил свет в обнаружившемся за дверью тесном чулане. Бармен услышал его изумленный возглас и, повернув голову, увидел в полу чулана квадратный лаз, уводивший в кромешную темноту. В следующее мгновение снизу ударил выстрел, показавшийся бармену оглушительно громким, и брат Федор, выронив пистолет, рухнул на заставленные каким-то хламом полки.

Хлам с громом и лязгом посыпался на пол; кое-что упало в люк, и оттуда в ответ хлестнул еще один выстрел. Пуля ударила в обшитый светлыми сосновыми досками потолок бильярдной, на голову брату Валерию упала острая щепка, застряв в его густых, уложенных в аккуратную прическу волосах. Брат Арсений отпрянул в сторону, как испуганная лошадь, и по очереди разрядил в темный прямоугольник открытого люка оба ствола трофейного обреза. Картечь с визгом и скрежетом полоснула по бетону.

— Не стрелять! — крикнул бармен и прыгнул к выключателю.

Стало темно. Справа от бармена кто-то неуклюже завозился и глухо кашлянул — кажется, брат Михаил.

— Ни звука, — едва слышно произнес бармен и замер, глядя во мрак сквозь окуляр ночного прицела.

— Вешайтесь, суки рваные! — закричали из подвала. — Стреляйтесь, волки позорные! Братва уже едет! Сидите, сидите, дожидайтесь! Паштет вас на портянки порвет, уроды!

Бармен молчал. Сквозь ночной прицел бильярдная казалась мешаниной серо-зеленых теней, на фоне которых яркими фосфоресцирующими пятнами выделялись слегка размытые силуэты братьев. Брат Валерий ждал, наведя арбалет на черную пасть открытого люка. Как всякий бармен, он знал повадки своих постоянных клиентов и был недурным психологом. У страха глаза велики: просто сидеть в темноте, слушать собственное хриплое дыхание и ждать помощи, которая, может быть, никогда не придет, было для засевшего в подвале бандита непосильной задачей. К тому же на его стороне было знание обстановки. В такой ситуации он вполне мог попытаться выбраться из подвала и, пользуясь темнотой, проскочить мимо осадивших его братьев. О ночном прицеле он ничего не знал, а брат Федор, так глупо подставившись под пулю, убедил его в слабости противника. Следовательно...

Со стороны лаза раздался тихий, едва уловимый шорох. Пожалуй, спешащая по своим делам мышь шумела бы сильнее, но брат Валерий ждал этого звука и не пропустил его.

Потом на фоне черного прямоугольника появилось зеленоватое пятно головы. Вслед за головой медленно, как лезущий из-под земли росток, показались плечи, зеленая фосфоресцирующая рука оперлась о пол рядом с тускнеющим, остывающим пятном, обозначавшим труп брата Федора. Когда Касьян выбрался из лаза по пояс, бармен плавно потянул на себя спусковой рычаг арбалета.

Тетива знакомо щелкнула. Зеленый светящийся призрак в окуляре прицела взмахнул руками и с глухим шумом провалился в люк. И сейчас же где-то совсем рядом в темноте бильярдной звонко бахнул дробовик — у брата Михаила не выдержали нервы. Длинный сноп красноватого пламени вырвал из темноты дверной проем и лежащего на полу брата Федора, полузасыпанного какими-то пластиковыми бутылками, банками и коробками.

— Не стреляйте, братья, — произнес бармен и включил свет. — Уже все. Пойдемте.

Один за другим они спустились в люк: бледный брат Михаил с дробовиком, из правого ствола которого все еще вытекал ленивый голубой дымок, брат Арсений, пугливо косящийся на труп брата Федора, со своей бесполезной мелкашкой наперевес и, наконец, брат Валерий с арбалетом под мышкой. Он спустился последним, отодвинул стоявшего на дороге брата Арсения, нащупал на стене выключатель и зажег свет. Остальные просто стояли как изваяния.

— Не стойте, Христа ради, — сказал им бармен. — Вы что, не слышали? Сюда едут. Нам надо уходить. Берите его, братья.

Он первым шагнул к сидевшему в углу на голом бетонном полу человеку. Человек выглядел странно: на нем был белый халат медицинской сестры, женские колготки и мужские туфли, давно нуждавшиеся в чистке. Лицо у незнакомца было разбито, руки связаны за спиной, а рот заклеен криво оторванным куском клейкой ленты.

— Не бойтесь, — сказал ему брат Валерий. — Мы друзья. Мы пришли, чтобы дать вам безопасное убежище и веру в будущее. Мы друзья, вы очень скоро в этом убедитесь. Берите его, — повторил он, обращаясь к братьям.

— Развязать? — спросил брат Михаил, протискиваясь мимо него к пленнику.

— Успеется, — ответил брат Валерий и, упершись ногой в живот Касьяна, выдернул застрявшую в его груди стрелу.

Касьян вскрикнул, дернулся и захрипел. Брат Валерий вытер испачканную кровью стрелу полой его рубашки, старательно прицелился и с размаху опустил ногу на горло Касьяна. Сломанная гортань негромко хрустнула, тело бандита выгнулось дугой и обмякло. Брат Арсений отвернулся, брат Михаил опустил глаза. Они подхватили связанного Мансурова под мышки и поволокли его вверх по лестнице. Брат Валерий двинулся следом, но в кладовке, где лежал труп брата Федора, задержался и повел носом.

Пахло бензином. Бармен наклонился, пошарил под нижней полкой и выволок оттуда тяжелую канистру.

— Благодарю тебя, Господи, — набожно произнес он, подняв к потолку прозрачные серо-голубые глаза. — Твои дары всегда своевременны, а подсказки — мудры.

Он положил арбалет на полку, открыл канистру и первым делом густо полил бензином труп своего собрата по вере. Затем обильно окропил бильярдный стол, пол, обшитые сосной стены и дубовую лестницу с перилами красного дерева. После этого он забрал из кладовки арбалет, поднялся по лестнице и, остановившись на верхней ступеньке, вынул из кармана газовую зажигалку — ту самую, которой пользовался в баре, давая прикурить клиентам.

— Покойся с миром, брат, — сказал он и чиркнул колесиком зажигалки.

Когда машина выехала за ворота, бармен увидел в окнах первого этажа оранжевые языки набирающего силу пламени.

* * *

— Откройте, Эдуард Альбертович, — проникновенно произнес Глеб. — Это в ваших же интересах.

— Кто вы такой и что это значит — в моих интересах?

— Это значит, что я могу разрешить некоторые ваши проблемы и избавить вас от новых, по сравнению с которыми прежние покажутся детскими игрушками, — объяснил Глеб. — Да откройте же, черт возьми! Вы что, хотите, чтобы все соседи знали о наших с вами делах?

— У меня с вами нет никаких дел, — сквозь дверь ответил Шершнев. — Если вы сейчас же не уберетесь, я вызову милицию.

— А почему милицию? — удивился Слепой. — Почему не ангелов в сверкающих латах? Ведь вы, кажется, накоротке с небесной канцелярией?

— Я звоню в милицию, — предупредил Шершнев.

— Это правильно, — сказал Глеб, поднимая пистолет с глушителем и приставляя дуло к замочной скважине. — Держитесь подальше от двери, Эдуард Альбертович!

Он дважды спустил курок. Гильзы со звоном запрыгали по кафельному полу, в воздухе знакомо запахло жженым порохом. Сиверов наклонился, подобрал гильзы, спрятал их в карман и коротким толчком распахнул дверь. Шершнев стоял у стены, держа в одной руке телефонную трубку, а в другой — молоток для отбивания мяса. Его женоподобное лицо было бледным, глаза за стеклами очков испуганно помаргивали.

— Мне некогда, — сказал Сиверов, прикрывая за собой дверь и наводя на Шершнева пистолет. — Поэтому у меня к вам деловое предложение, Эдуард Альбертович: вы сейчас положите на место телефонную трубку и этот свой томагавк, а я не буду разоружать вас силой. И не вздумайте кричать, — поспешно добавил он, заметив, что рот Шершнева начал медленно открываться. — Иначе мне придется выключить вас и перевезти в более уединенное, но гораздо менее уютное место, чем ваша квартира. Дома ведь и стены помогают, не правда ли?

Ствол пистолета, направленный доктору экономических наук Шершневу точно между глаз, послужил дополнительным аргументом. Шершнев опустил трубку на рычаги и аккуратно, без стука, положил молоток рядом с телефонным аппаратом.

— Я вас знаю, — сказал он. — Вы этот... из водоканала. Имейте в виду, денег в квартире нет.

— Разумеется, — сказал Глеб. — Откуда им взяться? Заработать их честно вы не в состоянии, воровать вам боязно, а воспользоваться открытием Мансурова вы пока не успели.

И без того бледный Шершнев побледнел еще больше, хотя это и казалось невозможным.

— Что?! — весьма убедительно разыгрывая искреннее возмущение, воскликнул он. — Что вы несете? По какому праву вы врываетесь ко мне и пытаетесь меня оскорбить? Какое еще открытие? Какой Мансуров?!

— Тот самый, из-за которого я сюда пришел, — ответил Глеб. — Живо выкладывайте, где ваши богомольцы его держат.

— Не знаю никакого Мансурова, — надменно заявил Шершнев.

— Врете, — сказал Глеб и вынул из кармана диктофон. — Вот здесь — все ваши телефонные переговоры, а также все устные беседы, которые вы вели со своими... гм... братьями и сестрами на протяжении нескольких последних дней. Хотите послушать, освежить память?

— Негодяй, — прошептал Шершнев, совершенно по-женски прижимая к губам холеную ладонь. — Так вот зачем вы приходили в тот раз!

— Хватит, хватит, — нетерпеливо перебил Глеб. — Поберегите свое актерское дарование для своих прихожан, падре Шершнев. Вы чертовски глубоко увязли, и даже сами не знаете в чем.

— Чушь, — на глазах приходя в себя, отрезал Шершнев. — Эти записи сделаны незаконно и не могут служить доказательством в суде.

— Какой суд! — воскликнул Глеб. — Слушайте, кончайте валять дурака. Мне нужен Мансуров, и я повторяю: отдать его мне — в ваших интересах. Мне на вас плевать, но имейте в виду: пока этот человек у вас, ваша жизнь гроша ломаного не стоит.

— Чем вы это докажете?

— Беда с вами, докторами наук, — вздохнул Слепой, поднимая пистолет. — Все вам надо разжевывать... Ну, а как вам это?

Он спустил курок, пистолет приглушенно кашлянул, и на голову Шершневу посыпалась штукатурка. Шершнев испуганно вздрогнул, сверкнув очками.

— Прекратите! — взвизгнул он. — В конце концов, это недопустимо! Вы сломали мне замок, изуродовали стену...

— Какие мелочи, — сказал Глеб. — Братья все починят, иначе зачем они вообще нужны? Вопрос в том, доживете вы до этого или нет. Поймите, Эдуард Альбертович, я не шучу. Вы уже осознали, конечно, что мне нужен Мансуров и что я не могу застрелить вас, пока вы не сказали, где он находится. Но, во-первых, я ведь могу выстрелить не в голову, а, скажем, в коленную чашечку или в локоть... Поверьте, это чертовски болезненно! И потом, кто-нибудь из ваших братьев может оказаться более сговорчивым.

— Кто вы такой? — глядя в пол, спросил Шершнев.

— Это не ваше дело, — ответил Глеб.

— Как это — не мое?! Вы хотя бы понимаете, о чем идет речь?!

— Я-то понимаю. А вот вы — нет, не понимаете. Пока вы здесь кривляетесь, время уходит, а вместе с ним истощаются мои запасы терпения и христианского милосердия. Уразумейте же, наконец, что, если Мансуров передаст вам или вашим братьям материалы по своему открытию, мне придется перестрелять всю вашу секту до последнего человека. Придется, понимаете?

— Мы — не секта, — гордо выпрямляясь, заявил Шершнев.

Рядом с его левым ухом вдруг возникла еще одна рваная дыра в обоях, и брызнувшая оттуда известковая пыль запорошила ему очки.

— Вы мне надоели, — сказал Глеб. — Следующая пуля будет в колено. Живо одевайтесь и поехали!

— Куда? — спросил Шершнев, механически протирая полой домашней вельветовой куртки запыленные стекла очков.

— Туда, где вы держите Мансурова. Вам его отдадут мирно, а без вас мне придется стрелять.

— Я должен переодеться, — окончательно сдаваясь, сказал Шершнев.

Переодеваться он пошел почему-то в свой кабинет. Глеб последовал за ним и остановился на пороге, с интересом озираясь по сторонам. Обстановка кабинета сказала ему больше, чем все сведения, собранные о Шершневе специалистами ФСБ, вместе взятые.

— Э, — разочарованно протянул он, убирая пистолет в наплечную кобуру, — я-то думал, что за вашими проповедями хоть что-то скрывается, а вы, оказывается, обыкновенный шарлатан! Да-да, — сказал он, поймав на себе угрюмый, исподлобья, взгляд Шершнева, — шарлатан, обманщик и мелкий честолюбец, не сумевший добиться настоящего успеха на профессиональном поприще и оттого подавшийся в проповедники... Скажите, Эдуард Альбертович, неужели вам, профессору, доктору наук, самому не противно полжизни валять дурака перед кучкой болванов?

— Они не болваны, — угрюмо огрызнулся Шершнев, натягивая брюки. — Они верующие, а вера утешает и исцеляет...

— В данном случае болваны и верующие — одно и то же, — возразил Глеб. — Вы застегивайтесь, застегивайтесь. Не надо сверкать на меня очками, все равно ваша расстегнутая ширинка сводит на нет весь эффект от этого сверкания... Согласитесь, профессор, что верить в бред, который вы проповедуете, может только законченный болван.

— Вам-то что за дело? — буркнул Шершнев.

— Вы правы. Я даже рад, что вы оказались мошенником. Ненавижу мистику... Ну, вы готовы? Тогда поехали, профессор, поехали!

...Дача, возле которой Шершнев остановил машину, стояла на самом краю поселка. Лес подступал к ней вплотную, сосны царапали ветвями потемневший шифер крыши, стволы берез призрачно белели в темноте. За низенькой, чуть выше колена, оградой цвели какие-то цветы, источавшие густой сладкий аромат. Цветы были мелкие, белые и, казалось, слегка светились в темноте.

Сразу за калиткой их остановили и осветили фонариком. “Все в порядке, брат”, — сказал Шершнев, и фонарик погас. “Здравствуйте, Учитель”, — отозвался охранник, с треском забираясь обратно в кусты. В электрическом свете, падавшем из единственного освещенного окна, блеснули стволы охотничьего ружья.

— Орден Святого Калькулятора, — не удержавшись, фыркнул Глеб. — В крестовый поход готовитесь? Отбивать у неверных счеты, сделанные из костей великомучеников?

— А вы не кощунствуйте, — проворчал Шершнев. — Услышит кто-нибудь — сами станете великомучеником.

На крыльце вспыхнул свет. Открылась дверь, и из дома вышел какой-то высокий человек с аккуратно уложенной прической. В руках у него был современный охотничий арбалет со всеми причиндалами — с лотком для стрел и даже с ночным прицелом. Держа свое оружие наперевес, человек, щурясь, вгляделся в прибывших и склонил голову в почтительном полупоклоне.

— Добрый вечер, Учитель. Мы давно вас ждем. Кто это с вами?

— Это неважно, — отрывисто и деловито бросил Шершнев. — Важно, что этот человек со мной. Позволь нам пройти, брат.

Человек с арбалетом снова почтительно наклонил голову, но остался стоять на месте, загораживая собой дверь.

— Простите, Учитель, — сказал он, — но вы сами велели мне не пропускать в дом посторонних. Я не знаю этого человека, но подозреваю, что, приведя его сюда, вы действовали не по своей воле. При всем моем уважении к вам, Учитель, я не нарушу данного мной обета. Имя Господне не попадет в руки слуг Сатаны.

— Это брат Валерий, — с непонятной интонацией сказал Шершнев, обращаясь к Глебу. — Он...

— Знаю, — перебил Слепой. — Валерий Аксенов, бармен из “Красной птицы”, в недавнем прошлом — сержант спецназа. Афганистан, Чечня, Нагорный Карабах... Я ничего не забыл? Уйди-ка с дороги, брат, не то мне придется тебя отодвинуть.

— Попробуй, — негромко сказал брат Валерий, красноречиво приподнимая арбалет.

— Вот, значит, как, — произнес Сиверов и мысленно поморщился, поймав себя на том, что дословно цитирует незабвенного банкира Казакова.

— Вот так, — ответил бармен теми же словами, которыми Глеб совсем недавно ответил Казакову.

— Знаете, профессор, — сказал Слепой, поворачиваясь к Шершневу, — если в вашей шайке наберется хотя бы с десяток таких вот братьев, то вы не такой дурак, каким показались мне сначала.

— Убрать его, Учитель? — спросил бармен, делая шаг вперед.

Слепой шагнул ему навстречу. Арбалет отлетел в сторону и с шорохом упал в невидимые кусты. Брат Валерий посмотрел на Сиверова с выражением безмерного удивления на разом побледневшем, осунувшемся лице, перевел недоумевающий взгляд на Шершнева, поднес руку к горлу и вдруг начал падать, как срубленное дерево. Сиверов посторонился, и бармен рухнул на ступеньки, запрокинув голову. Шершнев наклонился над ним и отпрянул, увидев, как кровь, наполнив доверху приоткрытый рот брата Валерия, потекла через край.

— Вы его убили! — ахнул он.

— Как и обещал, — ответил Слепой.

Он обернулся на тяжелый топот охранника, который наблюдал эту сцену из кустов. Стрелять охранник побоялся: в руках у него был дробовик, а Шершнев, его любимый Учитель, стоял слишком близко. Теперь этот увалень, пыхтя и топая, бежал к крыльцу по засыпанной гравием дорожке, и было непонятно, зачем он это делает — жить, что ли, надоело?

Глеб вынул из кобуры пистолет с глушителем и, почти не целясь, спустил курок. Мелкий гравий брызнул в стороны из-под ног охранника, и тот замер как вкопанный на всем скаку.

— Бросай ружье и пошел вон, — коротко приказал Глеб. — Целее будешь.

— Ступай, брат, — поддержал его Шершнев. Голос у него заметно подрагивал: очевидно, лишенная какого бы то ни было драматизма смерть брата Валерия произвела на него большое впечатление. — Ступай домой. Встретимся, как обычно, на собрании.

— Если будете живы, — добавил Глеб.

Охранник медленно, с большой неохотой положил ружье на дорожку, повернулся к ним спиной и побрел к калитке. Сделав несколько шагов, он обернулся.

— До свидания, Учитель.

— Будь здоров, — вместо Шершнева ответил Глеб. — Давай-давай, шагай, шевели фигурой. Учитель торопится.

Шершнев вошел в дом первым и включил свет на темной веранде. Здесь пахло сыростью, кухонным чадом и заметенной по углам грязью. В углу стояла древняя газовая плита, старинный кухонный ларь был заставлен грязной посудой. На лавке у двери громоздились какие-то ведра и кастрюли, в некоторых была вода. Помойное ведро под раковиной жестяного умывальника было полно до краев, в мутной жиже плавали разбухшие хлебные корки и огрызки яблок.

— Надеюсь, это не ваша дача, — сказал Глеб, оглядевшись.

— Не моя, — коротко ответил Шершнев и с усилием потянул на себя обитую прохудившейся клеенкой дверь.

Вслед за Шершневым Глеб вошел в дом и сразу увидел Мансурова. Математический гений, все еще одетый в мятый и грязный халат медсестры весь облепленный медицинским пластырем, сидел в старомодном кресле с деревянными подлокотниками. Волосы его были взъерошены, как и на фотографии, которую видел Глеб, очки отсутствовали. Левый глаз Мансурова близоруко щурился, пытаясь разглядеть вошедших, а правый заплыл страшным черно-фиолетовым кровоподтеком. Белый халат был весь в бурых пятнах засохшей крови, левое ухо математика распухло, цветом и фактурой напоминая петушиный гребень, и вообще было видно, что пребывание в гостях у Паштета не прошло для него даром. Руки Мансурова были надежно прибинтованы к подлокотникам кресла липкой лентой, а вокруг разбитого рта виднелось что-то вроде прямоугольной рамки из налипшей на клей грязи — по всей видимости, след все той же липкой ленты, игравшей роль кляпа.

Математика охранял какой-то костлявый тип с унылой физиономией, сидевший во втором кресле и державший на коленях мелкокалиберную винтовку с обшарпанной ложей. При виде этого оружия Глеб страдальчески закатил глаза.

Охранник вскочил, стукнув о пол прикладом винтовки. Шершнев жестом усадил его на место.

— Он что-нибудь сказал? — спросил он, кивая в сторону Мансурова.

— Молчит, — вскакивая, как прилежный ученик во время опроса, ответил охранник. — Или ругается. Фанатики вы, говорит, малограмотные, ничего я вам не скажу.

— Что же это вы? — мягко обратился к Мансурову Шершнев. — Зря придерживаетесь о нас такого дурного мнения. Тайна, в которую вам случайно удалось заглянуть, не должна принадлежать одному человеку...

Сиверов деликатно кашлянул в кулак, и Шершнев осекся, вспомнив, в каком положений находится.

— Будьте вы прокляты! — с огромной горечью воскликнул Шершнев, обращаясь к Глебу. — Я ждал этого момента всю жизнь!

— Да бросьте, — сказал Слепой, подходя к Мансурову. — Вы же сами не знаете, чего именно ждали, что искали! Откуда вы знаете, что его открытие действительно служит ключом к какому-то шифру? И потом, результат расшифровки вовсе не обязательно должен вам понравиться. Вдруг там написано что-нибудь не слишком для вас лестное, а? Иногда искать приятнее, чем находить. Правда, Алексей Иванович?

Мансуров вздрогнул, услышав свое имя, и еще сильнее прищурил левый глаз, пытаясь разглядеть лицо Слепого. Сиверов тоже смотрел на него, не зная, как поступить. Мансурова необходимо ликвидировать, это он знал, но... Перед ним сидел жалкий, насмерть перепуганный человек, да к тому же безоружный и связанный... И свидетели. Все эти братья, которые видели его в лицо и сумеют опознать, и этот дурак Шершнев... С ними-то что делать?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — заявил наконец Мансуров. Он пытался говорить надменно, но голос у него предательски дрожал, да и рассеченные губы мешали, превращая слова в малопонятную звуковую кашу.

— Знаете, — возразил Глеб и вздохнул. — Более того, вы со мной полностью согласны, только не хотите в этом признаться. Между прочим, в этом виноваты ваши нынешние, гм... хозяева. Если бы вы до сих пор сидели в подвале у Паштета, то к этому моменту согласились бы с чем угодно, лишь бы вас больше не били. И первое, что вы согласились бы сделать, сидя в подвале у Паштета, это назвать своим тюремщикам Число Власти...

Мансуров опять вздрогнул.

— Откуда вам известно про Число Власти? — спросил он резким, почти повелительным тоном.

— От профессора Арнаутского. Помните его? Должны помнить. Он был вашим учителем, а вы — его любимым учеником. А потом вы его задушили и бросили в речку, полагая, что все, кроме вас, дураки и что его смерть сойдет за несчастный случай во время купания. — Он посмотрел на Шершнева. Шершнев рефлекторно облизывал пересохшие губы. — Обратите внимание, Эдуард Альбертович, — сказал ему Сиверов, — это очень поучительно. Сегодня вы — Учитель, а завтра — обыкновенный удавленник. Нехороший вы человек, Мансуров, — продолжал он, снова поворачиваясь к математику. — Учителя своего задушили, шефа, Андрея Васильевича Казакова, ободрали как липку...

В зрячем глазу Мансурова зажегся какой-то огонек, разбитое, вспухшее, облепленное пластырем лицо приобрело холодновато-надменное выражение.

— Еще я зарезал проститутку, — сообщил он.

— Ту самую, которая рассказала о вас Паштету? — уточнил Глеб. — Что ж, этого можно было ожидать. Только я не понимаю, почему вы заявляете об этом с такой гордостью. Вы — неумелый убийца, Мансуров. Обыкновенный маньяк-неумеха. И не надо говорить о том, что вы защищали свою жизнь и свое открытие. Медсестра, которую вы ранили в больнице, ничего не знала ни о вашем открытии, ни о вас. Она умерла два часа назад, так и не придя в сознание... А помните хирурга, который пытался вас задержать? Его вы убили наповал. А он, между прочим, шел на операцию, и больной с гнойным перитонитом, который дожидался его на операционном столе, так и не дождался — умер, потому что в устроенном вами бедламе о нем все забыли. Я отнюдь не морализирую, я просто излагаю факты.

Он огляделся. Шершнев, между прочим, находился уже на полпути к выходу — сообразительный гуру вознамерился удрать от греха подальше, пока Сиверов не принялся за него. Тощий охранник сидел в кресле со своей пукалкой на коленях и слушал Глеба, отвесив небритую челюсть. Вид у него был глупый, но заинтригованный, он явно ни в коей мере не относил происходящее к себе, как будто сидел в театральной ложе и наблюдал за развитием сюжета детективной пьесы. Это был обычный дурак, и Глебу стало его жаль.

“Что-то я много сегодня болтаю, — подумал он. — К чему бы это?”

— Вы очень много болтаете, — вторя его мыслям, деревянным голосом произнес Мансуров. — Ваша осведомленность говорит сама за себя. Вы представляете государство, верно? Что ж, это мне льстит. И не надо попусту терять время, пугая меня уголовной ответственностью. Не надо меня вербовать, я и так согласен. Государству нужно Число Власти, верно? Что ж, я согласен его открыть. Я помню его от первой до последней цифры и готов продиктовать — на определенных условиях, разумеется. Поэтому прекратите болтовню и поскорее увезите меня отсюда. Я голоден, и у меня затекли руки. Куда вы меня повезете — на конспиративную квартиру, в секретный институт? Это безразлично, только давайте поскорее. Мне нужно принять душ, переодеться и прийти в себя, прежде чем я встречусь с вашим начальством.

— Слушаю-с, — насмешливо произнес Глеб.

"В конце концов, пусть так и будет, — подумал он, разрезая клейкие путы на запястьях Мансурова. — Приехал офицер ФСБ, увез гения в секретный институт...

Дурак с винтовкой не в счет, а Шершнев даже пикнуть не посмеет. У него у самого рыльце в пушку, прикажу — забудет обо всем как миленький. И все. По крайней мере, двумя трупами меньше. Терпеть не могу шлепать зевак, это еще противнее, чем гоняться за привидениями..."

Мансуров встал, растирая затекшие запястья, и покачнулся. Глеб придержал его за плечо, краем глаза следя за охранником. Охранник продолжал хлопать глазами, не предпринимая никаких попыток остановить безобразие. Да, до покойного брата Валерия ему было далеко...

Шершнев был уже у самой двери. “Пусть идет, — подумал Глеб, — черт с ним...” В это время на веранде бухнула входная дверь, загремело опрокинутое ведро, и в дом ввалился давешний тип с дробовиком — тот самый, которого отправили домой. Дробовика при нем не было, но Сиверов на всякий случай взял его на мушку.

— Учитель, — задыхаясь, проговорил охранник, не обращая внимания на пистолет, — Учитель, там приехали какие-то люди на джипах! Они требуют отдать им математика. Это... По-моему, это люди Паштета.

— Боже мой, — растерянно пролепетал Шершнев. Он был уже не бледный, а синий, как настоящий удавленник. — Боже мой, но как они нас нашли?!

На вопрос Шершнева ответил Глеб Сиверов.

— Надо было знать, с кем связываетесь, — сказал он, проверяя обойму “глока”. — Это вам не свидетели Иеговы. Это Паштет. Он не дожил бы до своих лет, если бы оставлял без внимания такие выходки, как убийство его людей и поджог его дома. Вы, Эдуард Альбертович, объявили войну одному из самых крепких и воинственных криминальных бригадиров Москвы. А этот человек воспринимает подобные вещи всерьез: воевать так воевать. Вы к этому готовы? По-моему, нет.

— Но что же делать? — с трудом шевеля синими, как у лежалого покойника, губами, пробормотал Шершнев, суетливо протирая абсолютно не нуждавшиеся в этом стекла очков.

— Выходить с поднятыми руками и просить пардону, — посоветовал Глеб. — Компенсировать убытки, оплачивать моральный ущерб... В общем, дорого обойдется. Если вообще обойдется.

— А он? — спросил Шершнев, указывая на Мансурова.

— А о нем забудьте. Вы его никогда не видели, вам ясно?

— Но... Но они же требуют его!

— Да, — сочувственно сказал Глеб. — Со зла, под горячую руку, могут и шлепнуть. А могут и не шлепнуть... Но если отдадите его, вас шлепнут обязательно. Зачем Паштету свидетели?

— О Господи! — ломая руки, простонал Шершнев.

— Не поможет, — скептически произнес Глеб. — Вы слишком долго эксплуатировали его в коммерческих целях, чтобы он теперь откликнулся.

Костлявый охранник вдруг встал с кресла, подошел к окну и, отодвинув занавеску, прильнул к темному стеклу. Глеб не успел окликнуть этого идиота: снаружи, разорвав темноту, ударила короткая очередь. В комнату со звоном полетело битое стекло, сырой ночной ветерок шевельнул расстеленную на столе старую пожелтевшую газету. Охранник выронил мелкашку, вцепился руками в занавеску и вместе с ней обрушился на пол, сшибив с подоконника гипсового олененка Бемби, который с треском разлетелся на куски, ударившись об пол. Сиверов оттолкнул торчавшего посреди комнаты Мансурова к стене и метнулся следом, гадая, есть ли под тонкими досками обшивки бревна или дом собран из пустотелых дощатых щитов.

— Выходите, уроды! — закричали снаружи. — Отдавайте математика и проваливайте! Стрелять не будем! Выходите, дом окружен!

Охранник, присланный в качестве парламентера, сидел на пороге, скорчившись и прикрывая голову скрещенными руками. Шершнев сидел на корточках в углу, трусливо поблескивая оттуда стеклами очков. Губы у него дрожали. Снаружи дали еще одну очередь — поверх голов, для острастки, так, чтобы не задеть драгоценного математика. Пули коротко простучали по крыше, от которой оторвался большой осколок шифера.

— Лучше сами выходите! — крикнули из темноты. — Если мы войдем, вам мало не покажется!

— Надо уходить, — сказал Глеб, обращаясь к Мансурову. — Держитесь меня, не отставайте. И снимите, наконец, этот халат!

— Я с вами, — быстро сказал из своего угла Шершнев.

— Как хотите, — ответил Глеб. — Как сумеете.

Мансуров возился рядом, сдирая с себя белый халат. Глеб дотянулся до выключателя и погасил свет. Сейчас же, будто по сигналу, из темноты ударили автоматы. Пули колотили в стены и крушили оконные стекла. Сквозь автоматные очереди то и дело прорывались хлесткие щелчки пистолетных выстрелов и басовитое бабаханье дробовиков. Бандиты поливали дом огнем со всех сторон, отбивая у осажденных желание прыгать в окна, отстреливаться и вообще совершать глупости. Глеб понял, каким будет продолжение: пока обитатели дачи будут корчиться по углам, пряча головы в коленях, несколько человек из бригады Паштета спокойно войдут в двери, включат свет, заберут Мансурова, а остальных перебьют, как собак. Чего проще! Следовательно, по дверям никто не стреляет...

— За мной, — сказал он и дернул Мансурова за рукав.

* * *

— Странно, — с одышкой сказал Глеб, привалившись плечом к толстому, почти невидимому в темноте сосновому стволу.

Ствол был шершавый и теплый, как нога великана. От него едва ощутимо пахло живицей и пылью. Окружающее, как всегда по ночам, выглядело серым и плоским, как на засвеченной черно-белой фотографии. Серый и плоский Мансуров полулежал на земле, опираясь спиной и затылком о сероватый, будто из картона вырезанный, ствол, и тяжело, с присвистом и всхлипываниями, втягивал в себя воздух. Бегун из него был никакой, в этом Глеб убедился сразу. “Еще немного, и его не понадобится убивать, — подумал Сиверов, меняя обойму в пистолете. — Сам помрет. От инфаркта. Или там от острой сердечной недостаточности. И зачем, спрашивается, я тащу его с собой?”

— Что... — с хриплым хлюпаньем спросил Мансуров. — Что вам... странно?

— Странный ты человек, Мансуров, — сказал Глеб, глядя в ту сторону, где над гребнем невысокого пологого холма просвечивало сквозь частокол сосновых стволов дымно-оранжевое зарево. — Где ты, там и трупы. Странно! Ведь ты же ученый, так? Наверное, когда садился за работу, думал осчастливить человечество. Ты ему — безграничную власть над природой, а оно тебе — почет, уважение, деньжат соответственно, а в перспективе — вечную память. Так ведь?

Среди сосен наверху блеснул луч карманного фонаря. Не обнаружив среди трупов на даче своего математика, Паштет не смирился с поражением.

Сиверов тщательно прицелился, держа пистолет обеими руками, и плавно спустил курок. “Глок” деликатно кашлянул, фонарь кувыркнулся, мигнул и пропал из вида.

— Так, — сказал Мансуров. Он никак не мог отдышаться, и это было плохо.

— Вот я и говорю — странно, — повторил Глеб. — Ведь ничего же, кроме беды, человечеству от твоего открытия не видно. Почему так?

— Не знаю, — сказал Мансуров. — Не мне об этом судить. И, уж подавно, не вам.

— Очень удобная позиция, — сказал Глеб. — С высот чистого знания, так сказать...

Он вдруг понял, зачем тащил этого человека с собой. А что, если они с Потапчуком действительно проглядели что-то важное? Что, если не учли чего-то главного? Безграничная власть над природой... Это ведь просто слова, заезженный штамп, изрядно стершийся от частого употребления. А что, если это действительно так? Безграничная власть... А вдруг?..

— Не понимаю, — сердито сказал Мансуров. — Где ваши люди? Почему никто не остановит этих бандитов? Вы что, приехали за мной без сопровождения? Один?

— Угу, — рассеянно пробормотал Глеб, глядя на зарево пожара и думая о своем. — Без ансамбля.

— Тут нет ничего смешного, — строго сказал Мансуров. — Это вопиющая халатность! Вы понимаете, что, если меня убьют, мир лишится величайшего в истории открытия?

Глеб усмехнулся, зная, что Мансуров не увидит его улыбки, и посмотрел на математика сверху вниз.

— Понимаю, — сказал задумчиво Глеб. — Я как раз сейчас пытаюсь решить, хорошо это или плохо, если тебя убьют и мир лишится величайшего открытия.

— Мне кажется, рассуждать — не ваша специальность, — сухо заявил Мансуров. — Ваше дело — в целости и сохранности доставить меня к тем, кто разбирается в этих вопросах лучше вас. И должен вам заметить, что даже с этой элементарной работой вы справляетесь отвратительно. Имейте в виду, как только доберемся до места, я сразу доложу о допущенных вами просчетах.

— Это если доберемся, — сказал Глеб. — Ну, вставай, национальное достояние. Надо двигаться.

— Я должен отдохнуть, — заявил Мансуров. — Я не могу идти дальше в таком состоянии. Я ученый, а не мастер спорта по спортивному ориентированию!

Глеб ощутил растущее раздражение — и против этого человека, удивительно сочетавшего в себе недюжинный математический талант с житейской недалекостью, едва ли не придурковатостью, и против себя самого — за то, что до сих пор тянул. Надо кончать с ним! А рука все не поднималась, и Глеб поймал себя на том, что нарочно провоцирует Мансурова произносить высокомерную чепуху, чтобы как следует на него разозлиться.

— Вставай, ученый, — сказал он нарочито грубо. — Или без любимых таблеток ноги не идут?

— Вы и это знаете?

— Я про тебя все знаю. А что касается таблеток... Экспериментальный препарат, разработанный для применения в психиатрии. Предназначен для выведения больных из шокового состояния. Проводятся испытания на больных аутизмом, положительных результатов пока нет. Отрицательных, впрочем, тоже, если не считать твоего случая. Впрочем, о твоем случае медицинской науке неизвестно. Да он и не представляет никакого научного интереса, этот твой случай. Подумаешь, невидаль: наглотался “колес” — и проститутку зарезал! Ну, вставай!

— Не встану, — заявил Мансуров, поворачиваясь на бок и подкладывая под голову локоть. — Вы что, не понимаете? Мне надо отдохнуть!

Глеб наклонился, схватил его за волосы и резко развернул лицом в ту сторону, где между деревьями мелькал луч электрического фонаря. Это было слева, почти на одной линии с тем местом, где они остановились. Другой рукой Сиверов поднес к лицу Мансурова пистолет.

— Смотри, — сказал он. — Ты знаешь, кто это. Видишь, они нас обходят. Возьмут в кольцо — тогда молись.

— Подумаешь, — сказал Мансуров, отводя от своего лица пистолет. — В конце концов, они тоже люди и с ними можно договориться. Научить их выигрывать на бирже? Нет проблем! А больше им ничего и не надо. Кину пару миллионов сверху, и все дела. В конце концов, если государство в вашем лице не способно обо мне позаботиться, я позабочусь о себе сам.

Это был отличный момент для того, чтобы спустить курок, но Глеб почему-то им не воспользовался. Он взял Мансурова за шиворот, рывком поставил на ноги и дал ему хорошего пинка.

— Пошел! — процедил он сквозь зубы. — Будешь слишком громко топать — пристрелю как собаку! Бегом!

Как ни странно, Мансуров послушался. В темноте он совсем ничего не видел, и Глебу пришлось обогнать его и схватить за руку, чтобы он своим топотом и хрустом не созвал всех людей Паштета. Но они все равно двигались чересчур медленно и чересчур шумно, и Глеба утешало лишь то, что искавшие их бандиты наверняка шумели еще сильнее.

Потом Мансуров вдруг споткнулся, сильно рванув Глеба за руку, и с треском провалился в какую-то яму. Глеб остановился, подошел к краю ямы и заглянул вниз. Яма оказалась глубокой, и разглядеть Мансурова ему не удалось.

— Ну, что еще за фокусы? — тихо спросил он, присаживаясь на корточки. — Вылезай!

— Не могу, — простонал снизу Мансуров. — Нога... Кажется, перелом. Теперь действительно не могу. Вам придется либо нести меня, либо бросить.

Сиверов тихо выругался, сел на землю и осторожно съехал на дно ямы.

— Покажи ногу, — приказал он.

Нога вовсе не была сломана — ну разве что слегка растянута.

— Симулянт, — сказал Глеб. — Пошли. Будет немного больно, но придется потерпеть.

Мансуров неожиданно рассмеялся сквозь мучительную одышку.

— Вы хитрец, — сказал он, — но меня вам не провести. Ведь вам было приказано меня убить, разве нет?

— С чего ты взял? — изумился Глеб.

— Ну как же, — с трудом выговорил Мансуров, хватая ртом сырой ночной воздух. — Ведь, если бы вы пришли меня забрать, если бы действительно хотели увезти в какой-то закрытый “почтовый ящик”, все это выглядело бы иначе. Вы бы явились с ротой спецназа, в сопровождении бронетранспортера, и тогда никакой Паштет сюда бы даже близко не подошел. А вы пришли один, имея при себе только пистолет с глушителем. Значит, вы либо сами по себе, либо вам велели меня убрать от греха подальше... Но в обоих случаях вам нужно то же, что и всем, — Число Власти. Я ведь проверял вас. Я сделал все, чтобы вы наконец потеряли терпение и пристрелили меня как бешеного пса, а вы все тащите меня, тащите... Но ногу я подвернул не нарочно, честное слово.

— Странно, — сказал Глеб, прислушиваясь к голосам и хрусту ветвей наверху. — Странно, — повторил он. — Вот говорю с тобой, и кажется — человек как человек. Если точно не знать, что ты натворил, нипочем не догадаешься. Да пойми же ты, чудак, что Число твое никому не нужно! Тебя рано или поздно все равно прикончат, чтобы лишнего не сболтнул. Только до тех пор много времени пройдет и много ни в чем не повинных людей головы сложат. Сам подумай, ведь ты же математик, у тебя с логикой полный порядок!

— Я уже обо всем подумал, — с тоской сказал Мансуров, — Вы очень верно все описали. Я только не пойму, чего же вы в таком случае ждете. Или Число все-таки кому-то нужно? Вам, например... А?

Глеб не успел ответить. На краю ямы вдруг захрустел хворост, и в глаза им ударил луч ослепительно-белого света. Не ожидавший этого Сиверов зарычал от боли в разом ослепших глазах — его нокталопия, как и любая медаль, имела свою обратную сторону, он не выносил слишком яркого света.

— Оба-на, — раздался наверху полный веселого удивления голос. — Вот вы где, голубки! Который тут математик?

— Он, — совершенно неожиданно для Глеба сказал Мансуров и для убедительности ткнул в Слепого пальцем.

Позже Глеб не раз думал, что дело, наверное, решили очки. Впопыхах бандит мог не разглядеть синяков на лице Мансурова, он мог вообще не придать им значения, поскольку синяки — дело житейское. Ему было велено искать очкарика, и он его нашел: Сиверов, как всегда, был в очках со слегка затемненными стеклами. По поводу свидетелей у него, очевидно, тоже был приказ, вполне четкий и исключавший двойное истолкование: свидетелей мочить без разговоров.

— Спасибо, братан, — сказал бандит и навскидку, почти не целясь, выстрелил в Мансурова из пистолета.

Глеб все еще почти ничего не видел, кроме слепящего, расплывчатого светового пятна, и выстрелил наугад, целясь в это пятно, — целясь не глазами, временно ослепшими, а всем своим существом, как и полагается профессиональному стрелку.

Коротко звякнуло стекло, раздался возглас удивления и боли, и фонарь погас. Сиверов выстрелил еще раз, ориентируясь по голосу, и не промахнулся: бандит тяжело скатился в яму, выронив по дороге пистолет и разбитый пулей фонарь.

Глаза понемногу начали отходить. Наверху опять трещали сучьями, мелькали лучи фонарей и звучали возбужденные голоса — всем было интересно, кто стрелял. Несколько раз крепко зажмурившись, чтобы привести зрение в окончательный порядок, Глеб подполз к Мансурову.

Математик был жив, но о том, чтобы вытащить его отсюда, не могло быть и речи — он ни за что не выдержал бы дороги.

— Давно... решил, — признался он, криво улыбаясь Глебу окровавленным ртом. — Только самому... страшно. И нечем. Все время руки... связаны. Число... сказать? Хочешь?

— Не хочу, — сказал Глеб, проверяя обойму в пистолете убитого бандита. В обойме оставалось всего два патрона.

— Ну и... правильно, — вместе с пузырями кровавой пены выдохнул Мансуров. — Почти четыре строчки... знаков. Черта с два запомнишь, а потом будешь... всю жизнь мучиться. Такое знал... и забыл!

Он вдруг рассмеялся и закашлялся, хрипя и брызгаясь кровью. Глеб молча ждал продолжения, краем глаза следя за склоном.

— Добей, — попросил Мансуров.

Сиверов молча покачал головой, а потом, спохватившись, сказал:

— Не могу. Да и не хочу, наверное.

— Патрона... жалко?

— Не в этом дело, — тихо сказал Слепой, задумчиво играя пистолетом. — Ты слышал что-нибудь о карме? Говорят, если убить человека, то его карма переходит к тебе. Я ее столько набрал, этой кармы! Только твоей и не хватало. И вообще...

— Моя проблема? — догадался Мансуров.

— Да, — медленно сказал Слепой. — Звучит, наверное, жестоко...

— Нормально звучит, — грубым, почти нечеловеческим голосом оборвал его Мансуров. — К черту... нюансы. Да здравствует логика. Пистолет... дай.

Слепой передернул затвор бандитского “Макарова” и рукояткой вперед протянул Мансурову. Окровавленная ладонь сомкнулась на рубчатой пластмассовой рукоятке с выбитой посередине звездочкой. Глеб немного помедлил, а потом разжал руку и выпустил ствол.

— В рот надежнее, — сказал он. — В мягкое нёбо... Иначе рискуешь очнуться в больнице — слепым, глухим, парализованным, но в здравом уме и твердой памяти.

— Правда? — нашел в себе силы удивиться Мансуров. — Тоже мне... оружие. Ты давай... уходи. Не надо смотреть. Не волнуйся, я все сделаю... В рот, да?

Сиверов скрипнул зубами и молча полез наверх по крутому песчаному откосу, усыпанному колючей хвоей, мелкими сучками и растопыренными прошлогодними шишками. Добравшись до края ямы, он припал к земле, огляделся и тенью скользнул за ближайшее дерево.

Позади него, в яме, приглушенно треснул выстрел — Мансуров, как и обещал, точно выполнил оставленную Глебом инструкцию. Он был математиком и всегда старался действовать рационально, двигаться по прямой и рассуждать логично. Но Глебу Сиверову почему-то казалось, что перед тем, как спустить курок, Мансуров видел перед собой не столбцы цифр и не кривые синусоид. Пожалуй, в этот момент он позабыл даже об открытом им Числе Власти. Слепой был почти уверен, что в последнюю минуту Алексея Мансурова перед его внутренним взором стоял залитый солнцем сад, приземистый бревенчатый дом с чисто вымытыми окнами и две женщины — мать и бабушка, — которые, стоя на крыльце, ласково манили его к себе.

Впрочем, все могло быть иначе, совсем не так, как представилось Сиверову. Ему просто хотелось, чтобы этот измученный, запутавшийся человек хоть напоследок, хотя бы в собственном воображении увидел что-нибудь хорошее и теплое. Но мало ли чего ему хотелось!

Он выглянул из-за дерева, увидел в десятке шагов от себя черный силуэт с ярким пятнышком включенного фонаря, тщательно прицелился и спустил курок. Человек выронил фонарь и упал. Где-то раздался предостерегающий крик, простучала автоматная очередь, и на макушку Слепому упала срезанная пулей ветка. Он тряхнул головой, вместе с веткой отбрасывая ненужные мысли прочь, отыскал стволом пистолета новую мишень и плавно потянул на себя спусковой крючок...

* * *

...Все было кончено в каких-нибудь полчаса. Подъехавший к месту перестрелки на своем зеленом “Шевроле” в сопровождении двух джипов Паштет пересчитал оставшихся в живых. Это было нетрудно: в живых осталось только двое из десятерых бойцов, отправленных им на поиски. Один из них прыгал на одной ноге, опираясь на кривой сук, а второй нянчил левой рукой простреленную правую. Над лесом уже занимался рассвет, дача, в двух шагах от которой случайная пуля нашла доктора экономических наук Шершнева, давно догорела. Паштет немного постоял на краю ямы, глядя на лежавшие внизу тела, потом протяжно вздохнул, длинно, тоскливо выругался и решительно зашагал прочь отсюда, к машине.

Сиверов проводил его взглядом, сидя на стволе поваленной ветром сосны. Когда колонна, состоявшая из трех машин, тронулась с места и, набирая скорость, двинулась в сторону Москвы, он вынул из кармана мобильный телефон и позвонил генералу Потапчуку. Он знал, что разбуженный ни свет ни заря генерал примется ворчать и жаловаться на старческую немощь, кляня на чем свет стоит подчиненных, не дающих старику выспаться даже в выходной день. Но до Москвы отсюда было почти сто километров, и Глеб не собирался преодолевать это расстояние пешком даже из уважения к генеральским сединам.

Загрузка...