Глава 9

Валька-Балалайка прогуливалась вдоль Ленинградского шоссе, нюхала выхлопные газы и время от времени томным жестом вскидывала руку навстречу проносившимся дорогим авто. Весь этот мордобой пополам с высшей математикой, вся эта мрачная, неудобопонятная чепуха более не занимали ее воображения. По роду своих занятий Вальке волей-неволей приходилось относиться к таким вещам легкомысленно: с глаз долой — из сердца вон. Ее, Валькино, дело телячье: раз-два, ножки врозь, деньги на бочку, а остальное побоку. Об остальном пускай думают Паштет с Вадиком. Если Паштет хочет, чтобы Валька ему помогла, она не против. За ваши деньги — любой ваш каприз...

Собственно, многого Паштет от нее и не требовал: понимал, бродяга, что Валька — не Мата Хари какая-нибудь и не радистка Кэт. Ему всего-то и нужно было, чтобы, встретив снова знакомую серебристую “десятку”, Валька постаралась запомнить ее номер. Ну а если этот чокнутый математик опять захочет пригласить ее в гости и угостить шампанским, капнуть ему в бокал клофелинчику и быстренько позвонить Паштету: приезжай, дескать, клиент созрел...

Только и всего, и думать тут было не о чем, и переживать не из-за чего. Правда, Валькина совесть все-таки была чем-то недовольна. Она, совесть, беспокойно ворочалась с боку на бок где-то внутри Валькиного организма и время от времени принималась тоскливо нудить: так, мол, нельзя, парень тебе ничего плохого не сделал, и голова у него светлая, не то что у тебя, шлюхи придорожной, а Паштетовы придурки обязательно выбьют из этой головы все гениальное содержимое...

Впрочем, Валька по этому поводу особо не огорчалась. Во-первых, своя рубашка все-таки ближе к телу, и если чьим-то мозгам непременно нужно быть выпущенными наружу, то пусть лучше это будут мозги математика Леши, чем ее, Валькины.

К тому же даже Балалайка понимала, что выполнить данные Паштетом инструкции ей, скорее всего, никогда не удастся. После той безобразной свалки, которую Паштетовы пацаны устроили возле дома математика, тот должен был совсем лишиться рассудка, чтобы сунуться туда снова. Он, математик Леша, должен сообразить своими гениальными мозгами, что ни на Второй Парковой, ни тем более на Ленинградке, в поле зрения Вальки-Балалайки, ему появляться нельзя.

Вальку немного беспокоило то обстоятельство, что ее роль в нападении на Второй Парковой была чересчур очевидной. Математик Леша наверняка сообразил, кто его сдал, и мог захотеть наказать чересчур болтливую путану с Ленинградки. Если бы на месте математика был Паштет или кто-нибудь из его коллег, Валька давно унесла бы ноги не только со своего рабочего места, но даже и из Москвы. Духу бы ее тут не было! Но математик Леша выглядел таким беззащитным, таким наивным, таким по-житейски беспомощным, что Валька просто не могла воспринимать такую угрозу всерьез.

Словом, волноваться ей было не о чем, вот она и не волновалась — ходила себе взад-вперед по своему участку и завлекала клиентов. Это дело у нее сегодня шло на удивление туго, клевала все больше какая-то шелупонь — то компания подвыпивших подростков, предложивших Вальке показать настоящий секс и не взять с нее денег, то какой-то пожилой папик на “Мерседесе”, с обиженным видом заявивший, что за пятьдесят долларов его обслужат хоть в “Хилтоне” и что плечевой с Ленинградки за глаза хватит десятки, то толстенная, в два обхвата, густо напудренная бабища, оказавшаяся активной лесбиянкой...

Так иногда бывало — клиент не шел, хоть ты тресни. Хоть поперек себя ляг — не шел, и все тут. Валька утешалась мыслями о том, что дело, может быть, еще пойдет, что еще рановато, а потом оглянуться не успеешь, как клиент повалит косяком — настоящий клиент, солидный, денежный и с нормальными, здоровыми потребностями. А почему бы и нет? Разве может мужик со здоровыми потребностями равнодушно проехать мимо такой роскошной женщины, как Валька-Балалайка? То есть проехать-то он может, но вот остаться равнодушным — вряд ли.

Проходя мимо “БМВ” своего Сутенера, Валька остановилась и перекинулась с Вадиком парой слов, посетовав на непруху. Вадик ей посочувствовал, но при этом заметил, что надо работать, шевелить фигурой и не ловить мух. “Жрать охота”, — добавил он без всякой связи с вышесказанным и сильно зевнул, прикрыв рот широкой мясистой ладонью.

— Не вопрос, — сказала Валька и обеими руками приподняла свою правую грудь, просунув ее в открытое окошко “БМВ”.

— Иди работай, дура, — ласково сказал Вадик и ущипнул ее за сосок — слава богу, промазал, козел этакий.

Валька махнула на него рукой, развернулась и пошла в обратном направлении, поблескивая высокими голенищами ботфортов и покачивая роскошными бедрами. Жрать ему охота! Как будто ей, Вальке, не охота... Это сорокакилограммовой пигалице, у которой только кожа да кости, хватает одной морковки в сутки, а такой солидной, фигуристой даме, как Балалайка, необходимо хорошо питаться, не то, того и гляди, шкура обвиснет и будет болтаться складками, как на умирающей слонихе... Подумать только, она, Валька, русская красавица, выпускница филфака МГУ, должна кормить не только себя, но и этого мордатого бегемота Вадика, который в слове из трех букв делает пять ошибок!

Она отошла от машины сутенера метров на пятьдесят, дойдя до границы своего “огорода”, когда возле нее притормозил сильно подержанный “Опель-кадет”. “Опель” был белый, и Валька мысленно поморщилась: она не любила белые автомобили. Белый автомобиль хорош, когда сходит с конвейера, но уже после первой тысячи километров он раз и навсегда делается грязным, сколько его ни мой, сколько ни полируй. А эту машину к тому же никто особенно не мыл и тем более не полировал. Да и сама машина... Валька на глаз попыталась прикинуть, сколько ей может быть лет — пятнадцать, восемнадцать? Получалось никак не меньше пятнадцати. Эта рухлядь стоила какие-то жалкие гроши, а значит, Балалайке снова выпал пустой номер — так, очередной придурок, решивший безнаказанно блеснуть своим сомнительным остроумием перед уличной девкой.

Но работа есть работа, и Валька подошла к открытому окну машины, включив на лице самую обольстительную из своих улыбок.

— Не хочешь развлечься, красавчик? — промурлыкала она в темноту салона, откуда знакомо пахло ванильным освежителем воздуха и табачным дымом.

— Ничего не имею против, — раздался из темноты глуховатый голос. — Садись.

Водитель потянулся, чтобы открыть дверцу. Свет уличного фонаря осветил низко надвинутое на лоб джинсовое кепи с длинным козырьком, длинные, до плеч, русые волосы, усы и разлохмаченную бородку. На переносице у водителя кривовато сидели круглые очки в тонкой стальной оправе — точь-в-точь как у Джона Леннона на известной фотографии.

“Хиппи, — подумала Валька. — Когда же они переведутся?”

— Пятьдесят долларов в час, — предупредила она.

— И деньги вперед, — добавил хиппи. — Знаю, знаю, садись. На, возьми свои деньги.

Баксы были как баксы, хотя и старого образца. Валька бросила их в сумочку, щелкнула замочком и боком скользнула в открывшуюся ей навстречу дверцу. Поудобнее пристраивая на сиденье свой роскошный, обтянутый коротенькой юбчонкой зад, Балалайка привычно покосилась на машину Вадика. Серебристый “БМВ” стоял на прежнем месте, но вот Вадик, этот семипудовый боров, больше не сидел за рулем: оттопырив жирную задницу, он топтался возле окошечка киоска, где торговали хот-догами и пивом. Морду свою он, понятное дело, просунул в окошко, а на заду у него глаз не было, так что видеть, куда и с кем укатила его подопечная, этот толстопузый козел не мог.

Валька мысленно пожала плечами: а, будь что будет! В конце концов, мужики, которые до сих пор косят под хиппи, на поверку обычно оказываются вполне приличными, безобидными людьми — музыкантами, художниками, телевизионщиками, программистами какими-нибудь... Словом, интеллигентами. Правда, и среди интеллигентов попадаются отморозки, до которых далеко даже зеку с двадцатилетним стажем отсидок, но это уж дело случая.

Клиент окончательно лишил ее возможности выбора, передвинув рычаг переключения скоростей и плавно отпустив сцепление. Машина отчалила от бровки тротуара и пошла, набирая скорость, в сторону Центра. Водитель ловко закурил одной рукой, включил радио, поморщился, услышав голос Юры Шатунова, и задвинул в приемную щель магнитолы кассету. “Oh, girl”, — своими сладкими голосами затянули ребята из Ливерпуля. Валька усмехнулась и бросила на клиента быстрый косой взгляд, в котором сквозила снисходительность. Она ничего не имела против “Битлз” — нормальная группа, под их музыку хоть пляши, хоть трахайся, хоть сиди на диванчике и грусти о бабьей доле, — но взрослые мужики, ведущие себя как сопливые фанатки школьного возраста, всегда вызывали у нее недоумение. Что ж, у каждого своя таракан в башке, и слава богу, что у этого парня таракан безобидный.

Поставив, таким образом, предварительный диагноз, Валька немного расслабилась, закурила и переменила позу, подавшись чуть ближе к клиенту и повернувшись к нему лицом. Она бы придвинулась к нему вплотную, если бы не ручка ручного тормоза и этот дурацкий рычаг коробки передач, торчавший, как нарочно, прямо между ней и водителем. Вальке иногда начинало казаться, что это и впрямь сделано нарочно — чтобы, значит, водитель во время движения не отвлекался на вещи, более занимательные, чем дорога. То ли дело американские тачки! Широкие, просторные, и рычаг коробки передач у них выведен на рулевую колонку.

Клиент вел машину и смотрел на дорогу, едва заметно кивая головой в такт музыке. В его круглых очках отражались ночные огни, полосы света и тени стремительно пробегали по обрамленному спутанными русыми волосами лицу.

— Куда поедем, зайка? — томным голосом поинтересовалась Валька. — К тебе, ко мне или в гостиницу?

— На природу, — ответил “зайка”, ввинчивая окурок в пепельницу. Он притормозил, включил указатель левого поворота и аккуратно развернулся на перекрестке, направив машину прочь от Центра, за город.

Валька поморщилась, но возражать не стала. Она ведь не жена и даже не любовница, чтобы вертеть носом, выбирать время и место и ссылаться на головную боль; она — плечевая, и этим все сказано.

— На природу так на природу, — сказала она. — Только вот машинка у тебя тесновата, а на улице комары...

— Это ничего, — сказал клиент. — Вот увидишь, комары тебя не потревожат.

Некоторое время они молчали. Ленинградское шоссе неслось им навстречу сплошной рекой света, высоко в небе плыли огни реклам, медленно уходя в стороны; троллейбусы, как чудовищные рогатые светляки, медленно ползли по своей полосе. Слева, на другой стороне шоссе, слишком далеко, чтобы можно было хотя бы махнуть ему рукой, стоял Вадик с нетронутым хот-догом в руке. Забыв о еде, он вертел во все стороны своей коротко стриженной башкой, пытаясь, по всей видимости, сообразить, куда подевалась Валька.

— Ненавижу хот-доги, — сказала Валька первое, что пришло ей в голову. — Чтобы их есть, нужно переодеваться в спецодежду. Дурацкая еда.

— Как и все американское, — сказал клиент. — Ну, как дела, Валентина?

Валька хмыкнула и внимательно всмотрелась в его лицо.

— Мы что, знакомы? — спросила она.

— Ну, как тебе сказать... Скорее да, чем нет... Если это можно назвать знакомством.

— А! Я тебя обслуживала, что ли?

— Вроде того.

— А! Нет... Нет, все равно не помню.

Клиент пожал плечами.

— А ты что, помнишь всех, кого обслуживала?

Валька немного подумала, прежде чем ответить.

— Ну, как тебе сказать... Нет, конечно, не всех. Но ведь не бывает же так, чтобы с человеком... ну, ты понимаешь... чтобы трахнуться и лица не запомнить — ведь не бывает же такого, правда? Это же надо совсем никакой быть, а я пьяная на работу не выхожу, да и на работе стараюсь не пить — себе дороже обходится...

— Так уж совсем и не пьешь?

— Ну, не так уж, чтобы совсем... Если, скажем, работа на всю ночь, то почему бы и не выпить немного? Для поддержания тонуса, за компанию, если клиенту одному пить скучно... Но так, чтобы крыша набекрень, — нет, никогда. Сам подумай, я же на работе! А пьянствовать на рабочем месте — последнее дело, будь ты хоть шлюхой, хоть президентом.

— Пожалуй, — сказал хиппи и сделал странный жест рукой, как будто собирался взъерошить ладонью волосы, не снимая кепки. — Пожалуй, — повторил он, возвращая ладонь на рычаг коробки передач. — Но клиенты-то, наверное, через одного пьяные в дуплет?

— Ну, не через одного, — возразила Валька, — но, конечно, не без этого. Такого, бывает, насмотришься... Чудят, в общем. Да и что тут удивительного? У нас ведь не жизнь, а сплошной стресс, особенно в Москве. Целый день человек ходит, как взведенный курок, а к вечеру дернет пол-литра, и готово — понесло родимого...

— Да ты теоретик, — насмешливо протянул водитель. — Понесло, говоришь? Наверное, ты много разных секретов знаешь. Недаром ведь говорят: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Никогда не думала открыть побочный бизнес?

— Это какой?

— Информацией приторговывать. В наше время информация — самый ходовой товар. У кого ее больше, — тот и на коне. За хорошую информацию такие бабки можно огрести!

Эта тема показалась Вальке чересчур скользкой, хотя очкастый хиппи, по сути дела, не сказал ничего особенного. Во-первых, говорил он чистую правду, а во-вторых, скорее всего в словах его не было никакого подтекста — так, трепался человек от нечего делать, чтобы скоротать время в пути. Однако нечистая Валькина совесть снова принялась ворочаться и ныть.

— Вот еще, — нарочито резко и пренебрежительно, стараясь заглушить тоскливое нытье внутри собственного организма, возразила Валька. — Тоже мне, бизнес — пересказывать пьяные бредни! Да и кто за это станет платить? Я ведь не с дипломатами сплю, не с ядерными физиками, а все больше с шоферами, да так, по мелочи — братишки всякие, торгаши заезжие...

— Да ну, — упрямо гнул свое клиент. — Бывают ведь, наверное, интересные персонажи. Военные там, или, я не знаю, ученые, что ли... По-моему, один пьяный ученый может наболтать столько, что потом три американских секретных института за десять лет не разберутся!

Направление, которое принял разговор, нравилось Вальке все меньше. Она никак не могла понять, куда гнет этот волосатый очкарик. То есть, куда именно он гнет, Валька уже начала чувствовать спинным мозгом, но вот зачем, к чему все это, ей было решительно непонятно.

— Куда мы едем? — спросила она, стараясь ничем не выдать внезапно овладевшего ею испуга.

— Как — куда? Я же сказал — за город.

— Мы давно уже за городом! Далеко еще?

— Нет, не далеко. Потерпи, скоро приедем.

Город действительно кончился, остался позади. О нем напоминало только бледное и расплывчатое электрическое зарево в полнеба, видневшееся сквозь заднее стекло машины. На фоне этого зарева черной зубчатой стеной темнел какой-то лес, хотя по сторонам шоссе леса не было — слева и справа лежали темные поля, над которыми в ясном небе поблескивали непривычно яркие, совсем не городские звезды. Справа от дороги проплыла и скрылась во мраке редкая цепочка голубоватых огоньков — не то деревня, не то ферма, не то и вовсе какой-нибудь охраняемый объект — нефтехранилище там или просто въезд на свалку. Дикие какие-то были места, пустынные и незнакомые. Валька не первый год работала на Ленинградке и думала, что знает шоссе как свои пять пальцев километров на полтораста, а то и на все двести от Москвы. Но эти темные поля не, вызывали у нее решительно никаких ассоциаций с чем-нибудь знакомым, да и шоссе, если приглядеться, было не совсем шоссе, а точнее — шоссе, конечно, но не то шоссе, не Ленинградское.

Валька понятия не имела, когда и как они ухитрились съехать с Ленинградки, и это уже было из рук вон плохо: Балалайка поняла, что больше не контролирует ситуацию даже в той ничтожно малой степени, в какой обычно ее контролировала. “Чтоб ты подавился своим хот-догом, идиот!” — мысленно пожелала она Вадику.

— Ну а все-таки, — после непродолжительной паузы снова заговорил водитель. — Ведь бывают же, наверное, в твоей работе интересные случаи. Не с одними же свиньями ты встречаешься! Ведь рассказывают же тебе, наверное, не только про ревнивых жен и глупых тещ, но и что-нибудь занимательное — смешное там или, наоборот, страшное. Фокусы какие-нибудь показывают... Разве нет?

— Слушай, куда мы едем? — спросила Валька. — Сорок минут уже едем, между прочим, а заплатил ты только за час.

— Деньги — не проблема, — как-то очень знакомо ответил волосатый хиппи. — Они всегда были условностью, а скоро окончательно превратятся в то, чем являются на самом деле, — в резаную бумагу, в разноцветные фантики, в мусор, который даже в переработку не годится. И вообще, не волнуйся ты так! Поверь, это совсем недолго, а за лишнее время я доплачу.

— Недолго, — буркнула Валька, очень довольная переменой темы. — Нашел чем хвастаться!

— Я никогда не хвастаюсь, — с неожиданной горечью в голосе сказал клиент. — Я говорю правду: это будет совсем недолго. А хвастаться... Знаешь, я один раз попробовал — всего лишь раз в жизни! — и мне это дорого обошлось.

— Да ну? — удивилась Валька. — Всего один раз? Но зато уж наплел, наверное, с три короба!

— Не угадала, — сказал водитель. — Ни словечка не приврал, а каша заварилась такая, что до сих пор расхлебать не могу.

— А, — сказала Валька, — вон что... Ну и зря.

— Что — зря?

— Зря не приврал. Раз уж все равно каша, так дал бы себе волю, нагородил бы, чего на ум взбрело... Мне один знакомый однажды сказал, что все беды в жизни — от правды. Сам подумай, какой самый верный способ поссориться с человеком? С любым человеком — с другом, с женой, с начальником или вот хотя бы со мной? Не знаешь? Правду ему сказать! Резануть прямо в глаза, что ты про него на самом деле думаешь. Мне недавно один клиент заявил: я, говорит, первый заместитель Господа Бога!

— Надо же, — сказал клиент, притормаживая и сворачивая на проселочную дорогу. Бледные лучи фар скользнули по сплошной стене высоких деревьев и густого непроходимого подлеска, и Балалайка только теперь заметила, что они уже некоторое время едут через лес. — Надо же! — повторил клиент. — А может, он не врал?

— Как это? — не поняла Валька.

— Может быть, он говорил правду? Или почти правду... Может быть, ему захотелось впервые, один-единственный раз в жизни похвастаться своим успехом не перед зеркалом в ванной, а перед живым человеком? Может быть, ему просто захотелось произвести впечатление, услышать слово похвалы? Заслуженной похвалы, заметь! А ты ему, во-первых, не поверила, а во-вторых, пошла трепаться направо и налево.

Он нажал на тормоз, и в то же мгновение Валька, которая уже обо всем догадалась и все наконец поняла, рванула на себя дверную ручку и ударила плечом в дверь. Она отдавала себе отчет в том, что вряд ли сумеет далеко убежать на своих высоченных шпильках, да еще по лесу, да еще ночью, но выбора у нее не было.

Словом, Балалайка потянула на себя пластмассовую дверную ручку и поднажала плечом, готовясь вывалиться на травянистую обочину и дать тягу куда глаза глядят. Но ничего не произошло — ровным счетом ничего. Дверь даже не шелохнулась. Валька по инерции дернула ручку еще раз, и с тем же результатом.

— Да хватит тебе, — сказал водитель. — Ведь оторвешь же ручку, а новую кто будет ставить — ты? Я тоже этого не умею... Тут центральный замок, понимаешь? Двадцать первый век!

Он протянул руку, щелкнул чем-то у себя над головой, и в салоне “Опеля” загорелся свет, показавшийся Вальке нестерпимо ярким после почти полной темноты.

— Двадцать первый век, — повторил водитель, стаскивая с головы кепи вместе с париком. Парик был самый обыкновенный, женский, с золотистыми локонами до плеч. Такой можно купить на любом рынке, и Валька мысленно обругала себя последними словами: купилась, дура растреклятая! Ведь у нее дома прямо сейчас лежал точь-в-точь такой же парик! А она-то, идиотка, растаяла: ах, хиппи, ах, интеллигент! — Время замочных скважин, в которых можно ковыряться гвоздем и куда так удобно подглядывать, уходит в историю, — продолжал математик Леша, брезгливо обирая с лица накладную растительность — тоже кустарную, чуть ли не из пакли сделанную. — Уходит время стукачей, соглядатаев и продажных девок, которые разносят по всему свету тайны, выведанные у мужиков в постели. А ты молодец! — добавил он вдруг. — Все-таки высшее образование, пусть даже филологическое, приучает мыслить систематически. Ты быстро сообразила, с кем имеешь дело.

— Леша, миленький! — горячо заговорила Валька, снова подаваясь к нему. — Хороший мой, как же ты меня напугал! Я-то думала, маньяк... Ты, пожалуйста, ничего про меня не думай! Клянусь, я не хотела! Я тебе поверила, честное слово! Просто я тогда сонная была и, может, не сумела сказать то, что ты хотел услышать... Но я поверила!

— Утром, — уточнил Мансуров, закуривая новую сигарету и немного опуская стекло со своей стороны. — Когда проверила курс доллара.

— Да! — с жаром воскликнула Балалайка. Она говорила быстро и горячо, но внутри медленно разрасталась мертвая зона ледяного холода. Валька физически ощущала, как леденеют, покрываясь белой изморозью, ее внутренние органы — один за другим, один за другим... — Да, утром! — продолжала она торопливо. Ей казалось, что, пока она говорит, с ней ничего не случится. — Именно утром! Посмотрела на курс, глянула в бумажку и обалдела. Вот так фокус! Да какой там фокус! Это же настоящее чудо! Я чуть с ума не сошла, честное слово! Ты же гений! Ты такое придумал, что всех на свете можешь без штанов оставить! Я просто... Ну я же говорю — обалдела! И, понимаешь, от удивления, от радости...

— Поделилась с друзьями, — закончил за нее математик Леша. — С сутенером, надо полагать.

— В общем, да, — упавшим голосом призналась Валька.

Ее рука, на протяжении всего разговора медленно, миллиметр за миллиметром, сдвигавшая собачку “молнии” на сумке, наконец-то тихонечко скользнула внутрь. Там, внутри, было много разного барахла, но в этот раз Балалайке хоть в чем-то повезло, и пальцы сразу же коснулись газового баллончика.

Валька незаметно вдохнула и выдохнула, готовясь на всю катушку использовать свой единственный шанс, но тут математик Леша, который задумчиво курил и, казалось, вовсе не смотрел в ее сторону, вдруг быстро протянул правую руку, резким рывком отобрал у Вальки сумочку со спасительным баллончиком и, не глядя, зашвырнул на заднее сиденье. Валька отпрянула, прижавшись всем телом к дверце, и закрыла лицо руками в ожидании удара, но удара не последовало.

— Плохо, — огорченным тоном сказал математик Леша. — Отвратительно! Ну, и что, скажи на милость, я должен с тобой делать?

— А ничего, — дрожащим от страха голосом предложила Балалайка. — Ты бы простил меня, а? Миленький, я же не нарочно! Хороший мой, я ведь не хотела! Я же не знала, что они...

— Ты опять ничего не поняла, — нетерпеливо перебил ее Мансуров. — Ну при чем тут это — хотела, не хотела? При чем тут какое-то прощение? Я вовсе на тебя не зол, и прощать тебя мне не за что. Если кто-то и виноват в том, что сейчас вокруг меня творится, так это я сам. Я ведь не об этом тебя спрашиваю! Я спрашиваю, что мне теперь с тобой делать? Ты, конечно, скажешь, что тебя надо отпустить с миром. Имей в виду, я не против. Ты даже можешь пообещать, что никому ничего про меня не скажешь, и даже сама будешь в это верить. Но твой сутенер, этот мешок с дерьмом, наверняка уже хватился тебя и позвонил своим дружкам, так что на Ленинградке тебя ждут не дождутся. И как только ты появишься, сразу начнут задавать вопросы: где была, с кем, почему так долго... И спрашивать будут так, что тебе придется ответить. Это с одной стороны. А с другой, посмотри, в каком я положении. У меня работа стоит — дело всей моей жизни, между прочим. Работа стоит, а я прячусь, как заяц, по каким-то норам, живу с оглядкой, вздрагиваю от каждого шороха... Машину вот сменил — тоже, чтоб ты знала, целая история. Кучу времени на это дело угрохал, а теперь что же — тебя отпусти, и опять все сначала: эту продай, новую купи, в ГИБДД ее зарегистрируй, техосмотр пройди... А работать когда? А жить когда?

— А ты уезжай, — дрожащим голосом посоветовала Валька. — Уезжай подальше, миленький! Они тебя поищут-поищут да и плюнут, у них других дел навалом. А ты через полгодика вернешься и заживешь по-старому...

— Не получится, — сказал Мансуров с раздражением. — Неужели не понятно? У меня эксперимент идет полным ходом, а ты — уезжай! Ведь все же поломается, все пойдет насмарку, псу под хвост! Столько работы, столько времени! Кто мне вернет годы моей жизни — ты? А через полгода ничего не останется — ни моей нынешней работы, ни доступа к сети, ничего... Я буду никто через полгода, и начинать мне придется даже не с нуля, а с минуса. Так что выход, Валентина, мне видится только один.

Валька поняла, что переговоры подходят к концу и сражаться за свою жизнь ей все-таки придется. Балалайке это было не впервой, хотя удовольствия она от этого занятия получала меньше, чем от платного секса. Но борьба за выживание на самом примитивном уровне была такой же неотъемлемой частью работы, как и платный секс, и, собравшись с духом, Балалайка бросилась в бой.

— А ну отвали, сучонок малахольный! — на нестерпимо высокой ноте завизжала она и попыталась вцепиться Мансурову в лицо растопыренными, как когти хищной птицы, пальцами. Ногти у нее были длинные, крепкие и формой напоминали наконечники стрел. — Я тебе покажу выход, тля очкастая! Я тебя...

Она осеклась и замерла с открытым ртом, глядя на Мансурова округлившимися глазами. Потом взгляд ее опустился вниз — как раз вовремя, чтобы заметить узкое, от кончика до самой рукоятки испачканное темной кровью стальное лезвие, бесшумно и плавно скользнувшее назад, как отступающая после смертельного укуса кобра.

— Мамочка, — тонким жалобным голоском пролепетала Валька. Она прижала к ране ладонь, отняла ее и взглянула. Ладонь была полна крови. — Ой, мамочка...

Она заплакала — горько, взахлеб, совсем по-детски, жалобно всхлипывая, шмыгая носом, прижимая к животу густо испачканные кровью ладони и на разные лады зовя маму. Мансуров деловито потушил в пепельнице сигарету, отпер центральный замок, вышел из машины, обошел ее спереди, открыл правую дверцу и свободной рукой крепко взял Вальку за волосы, намотав ее роскошную русую косу на кулак.

— Ой, мама! Не надо! Мама!.. — в последний раз жалобно вскрикнула Валька-Балалайка, когда математик Леша, кряхтя от натуги, за волосы вытащил ее из машины и поволок в темноту.

* * *

— Ну, как ты тут, братишка? — участливо спросил Паштет, осторожно пристраивая свое крупное, тяжелое тело на хлипком фанерном стуле.

Он зашуршал пластиковым пакетом и принялся выкладывать на тумбочку подарки — апельсины, яблоки, блок “Мальборо”, новенькую бензиновую зажигалку, какую-то колбасу, булочки, пружинный ножик с перламутровой рукояткой... Паштет свернул пакет и небрежно засунул его в тумбочку. Внутри пакета было что-то еще, и оно, это “что-то”, глухо стукнуло о фанерную полочку — тяжело стукнуло, увесисто.

Бурый покосился на тумбочку правым глазом. Левый у него был закрыт аккуратной марлевой повязкой. Собственно, вся голова Бурого была обмотана марлей, снаружи оставались только нос, правый глаз да перепачканный какой-то медицинской дрянью распухший рот. Глаз у Бурого был тоскливый, слезящийся. Он печально поморгал на тумбочку и с немым упреком уставился на Паштета.

— Твоими молитвами, — сказал Бурый. — Гад ты все-таки, Паша, — добавил он, подумав. — Нельзя же так, в натуре...

Паштет посмотрел в окно. За окном светило солнце, по тенистому зеленому двору бродили больные в трико и пижамах, мелькали белые халаты медицинского персонала и зеленые балахоны хирургов.

— Извини, браток, — сказал он. — Вот ты говоришь — нельзя, мол, так... А как можно? Не мог же я привести сюда здорового человека, дать завотделением на лапу и все ему объяснить! То есть на лапу-то я ему, понятное дело, дал, но это ж совсем другое дело! Типа для обеспечения надлежащего ухода... Тут комар носа не подточит, и с ментами, что соседний бокс пасут, у тебя проблем не будет.

— Мог хотя бы предупредить, — сердито проворчал Бурый. — А то сразу в рыло...

— Легче бы тебе стало? Жмуриться бы начал, бояться, морду воротить, уворачиваться, а то и отмахиваться... Тогда бы мне пришлось бить по-настоящему.

— А это, значит, было понарошку... Ладно, замнем для ясности. Чего мне делать-то теперь? Апельсины жрать?

— Типа того, — сказал Паштет. — Ешь ананасы, рябчиков жуй... Поправляйся, в общем.

— И долго мне тут поправляться? Я же здоров как бык, а они обмотали меня марлей с головы до ног... Блин! Сегодня утром на перевязку ходил. Как начали они эту свою марлю с меня обдирать — в натуре, Паша, вместе со шкурой. Я им базарю: “Вы чего делаете, инквизиторы? Вы зачем мне морду оторвать хотите, фашисты?” А они мне: “Не вертитесь, больной!” Сами вы, базарю, больные... А кормят!.. Гадом буду, в чеченском плену лучше.

— Жри, — сказал Паштет, кивая в сторону тумбочки. — Вон, целый гастроном. Салями финская, курево швейцарское, апельсины марокканские, яблоки алма-атинские...

— Яблоки, блин, — с тоской повторил Бурый. — А чем их жрать? Ты, Паша, мне два зуба расшатал и пломбу выбил, а теперь — яблоки... Лучше бы пузырь вискаря притаранил.

— Сделаешь дело — будет тебе вискарь, — пообещал Паштет. — Хоть целая ванна. А пока придется потерпеть. Ты мне трезвый нужен. На тебя, братан, вся надежда. С этого фраера в соседней камере... эээ... то есть в соседнем боксе, глаз не спускай. С ментами подружись, с медичками, но не пропусти момент, когда он очухается. Нельзя, чтобы он мусорам про математика рассказал, понял? Если не сумеешь его расспросить, лучше пришей от греха подальше.

Бурый с кряхтением наклонился, открыл тумбочку и заглянул в лежавший на полке пакет. Внутри пакета тускло поблескивала вороненая сталь.

— С глушителем, — уточнил Паштет.

— Сам вижу, — проворчал Бурый. — Ни хрена себе задачка!

— Это на крайний случай, — сказал Паштет. — Например, если мент будет сильно мешать.

Бурый снова закряхтел.

— Паша, — сказал он осторожно, — ты же сам меня учил, что мочить ментов — занятие нездоровое. А теперь что же?..

Паштет досадливо поморщился.

— Я же говорю, это на крайний случай. На самый крайний!

Бурый горестно вздохнул.

— О-хо-хо... Подставляешь ты меня, Паша. В натуре, подставляешь. Сдаешь, блин, как стеклотару. Какой еще крайний случай? Возле бокса днем и ночью сидит мент, и войти туда можно только через его труп. Только! Спустить курок — не проблема, но мне же потом придется до конца жизни по разным норам хорониться!

— Норы тоже всякие бывают, — сказал Паштет. — Вилла где-нибудь в Греции или во Флориде тебя устроит? Имей в виду, после того, как расколем математика, тебе будет все равно, что покупать — виллу или пачку сигарет.

Бурый покачал забинтованной головой.

— Ты извини, Паша, — сказал он. — Спорить я с тобой не буду, но все-таки... Уж очень ты уверен. Прешь напролом, как танк, а куда — сам не знаешь. А вдруг это все-таки сказка? А то, о чем мы сейчас говорим, это, Паша, уже конкретное мочилово. Бойня это, понял? Только начни, и обратной дороги уже не будет. Некрасиво получится, Паша, если мы с тобой сейчас наломаем дров, а потом окажется, что дело яйца выеденного не стоило.

Некоторое время Паштет молчал, опустив голову и разглядывая свои тяжелые кулаки. Молчание это было очень тягостным для Бурого, поскольку кончиться оно могло чем угодно: от отмены последнего распоряжения Паштета до очередного нокаутирующего удара включительно. Резать правду-матку легко и приятно, когда это ничем тебе не угрожает; в данном же случае угроза была, и притом нешуточная. Но и промолчать Бурый не мог: похоже, Паштет совсем сбесился, закусил удила и очертя голову несется навстречу пожизненному сроку. Сам несется и Бурого за собой тащит, баран. Вот как тут промолчишь?

Потом Паштет вздохнул и поднял голову.

— Риск есть, — просто, без тени рисовки, признал он. — Большой риск, не спорю. И больше всех рискуешь ты, Бурый, потому что ты в доле. В доле, понял? Если бы я собирался использовать тебя втемную, как пешку, которую отдают за слона, я бы сделал это по-другому — так, что ты бы ни о чем не догадался, пока не стало бы поздно. Ты, братишка, пойми простую вещь: что бы ты сейчас ни говорил, отступать уже некуда. Ты столько знаешь, что у тебя теперь только две дороги: либо со мной, либо на два метра под землю. И не думай, пожалуйста, что это моя прихоть. У тебя же это на морде написано: рехнулся, мол, Паштет, крыша у него поехала, вот и чудит почем зря... Только ты еще не все знаешь, браток.

— Ну, и чего я, по-твоему, не знаю? — угрюмо спросил Бурый, уверенный, что его сейчас опять начнут загружать сказками про математику, уравнения и компьютерные технологии.

Однако Паштет не стал говорить про математику.

— Сегодня утром мне позвонил Вадик, — сказал он, вынимая из кармана сигареты и принимаясь рассеянно, будто в нерешительности, вертеть пачку в руках.

— Это который?

— Который на Ленинградке телок пасет.

— А, этот сказочник! Ну, и что он еще тебе наплел?

Паштет, будто проснувшись, огляделся по сторонам и решительно спрятал сигареты в карман.

— Балалайку помнишь? — спросил он. — Ну, эту кобылу, которая математика обслуживала. Так вот, я Вадику велел за ней приглядывать — так, на всякий случай. Он и приглядывал. Говорит, глаз с нее не спускал. А вчера вечером она пропала.

— То есть как это — пропала? — удивился Бурый. — Если он с нее глаз не спускал...

— Да вот так, пропала. Этот кабан, видишь ли, отлучился на минутку — хот-дог купить, что ли. Ну, ты же его знаешь. Он ведь, если полчаса подряд ничего не жует, больной делается. Ни о чем другом, кроме жратвы, думать не может. Он же нарочно свою тачку возле киоска ставит, чтобы далеко не бегать...

— Это точно, — подтвердил Бурый. — Круглые сутки трамбует. И куда столько влезает?

— Короче, — продолжал Паштет, — отвернулся он на минутку, и в это самое время Балалайку как ветром сдуло. Только что была — и вдруг пропала.

— Тоже мне, фокус, — презрительно обронил Бурый. — Хот-дог сколько готовят? Пару минут? А телку на Ленинградке подхватить — на это и пары секунд хватит. Тормознул, пальцем поманил, закрыл дверцу и уехал.

— Факт, — согласился Паштет. — Только она не вернулась. Не вернулась, выручку не сдала и даже не позвонила.

— Значит, клиент попался серьезный, — предположил Бурый. — Может, он ее до сих пор пилит. Попилит-попилит, потом отдохнет, перекурит, вискаря дернет и снова в бой... Я, к примеру, один раз двое суток штаны не надевал. На три кило похудел, понял?

Он хохотнул, но тут же осекся, увидев лицо Паштета.

— Нашли ее, понял? — сказал Паштет. — В двадцати километрах от Кольцевой, в лесочке. Какие-то лохи на “Запорожце” ехали — за грибами там или за ягодами, хрен их знает, — и наткнулись. Прямо у дороги лежала, на обочине, в кустиках. Сама в кустиках, а ноги снаружи. Двадцать восемь ножевых ран — как тебе это? Ну, менты по одежке сразу сообразили, кто она такая, прошерстили Ленинградку... Короче, Вадик уже ездил на опознание. Она это. Бабки, документы, рыжье, какое было, — все при ней осталось, ничего не пропало. Ножик рядом с ней валялся — плохонький ножик, кухонный. Он почти сразу сломался, половина лезвия у нее в животе осталась, так этот тип ее уже обломком добивал. Запорол, как свинью, и бросил прямо на дороге, даже не спрятал толком.

— М-мать, — с чувством произнес Бурый. — Вот животное! Нет, ты скажи, Паша, это люди, что ли? Ну трахни ты ее как хочешь, но мочить-то зачем? Развелось извращенцев, ступить некуда!

Паштет медленно покачал головой.

— Он ее не трахнул, — сказал он. — Просто вывез из города и зарезал. Это не маньяк, Бурый. Это наш математик. Вы с пацанами засветились на Второй Парковой, это показали по телевизору, и он понял, что мы у него на хвосте. Видела его только Балалайка, и только она могла его сдать. Мозги у этого парня работают как компьютер, он сразу сообразил, что к чему, и принял меры. А двадцать восемь ударов ножом — это по неопытности. Ты, например, обошелся бы одним, а он тыкал куда попало, пока она не перестала дергаться...

— Ну, допустим, — с неохотой согласился Бурый. — А дальше что?

— А ты сам подумай. Как бы ты поступил на его месте?

— Я-то? Слинял бы на хрен и лег на дно.

— А если слинять нельзя? Бабки-то капают! А от такого краника, из которого живая зелень течет, не больно-то слиняешь! И потом... Ну вот прикинь: проворачиваешь ты миллионное дело, все у тебя на мази, и вдруг — засветка. В бега подаваться? Это можно, конечно, но тогда делу твоему каюк. Телка с Ленинградки про тебя знает и уже успела раззвонить. Телку к ногтю, так? Так. А как быть с тем козлом, который тоже про тебя знает и лежит в Склифе, у ментов под колпаком? Они ведь только и ждут, когда он очухается, чтобы взять его в оборот. Как тут быть? Ты подумай, Бурый! Что с того, что под дверью мент со шпалером? Дело-то какое! Ты вспомни, сколько братвы полегло, когда Рижский рынок делили! А это дельце, которое наш математик замутил, будет подороже всех московских рынков, вместе взятых. Неужели ты думаешь, что он его бросит из-за одного мусора с пистолетом? Ты бы разве бросил?

Бурый задумался, поскреб забинтованную макушку и сказал:

— Если дело верное...

— Верное, Бурый, верное! Вернее не бывает.

— Если верное, хрен бы я его бросил. Зубами бы всех загрыз. Тем более слинять всегда успеется. Да и зачем линять? Балалайку уже убрал, остаются только этот фраер в соседнем боксе да мент под дверью... А! — воскликнул он вдруг с таким видом, словно только что совершил великое научное открытие. — Я понял!

— Ну слава богу, — с облегчением сказал Паштет. — Наконец-то! Только ты, братан, не горячись. Можешь перестрелять хоть всю больницу, но если математика заденешь... Не знаю. Тогда стреляйся сам, потому что у меня ты будешь умирать медленно. Без его мозгов наше дело мертвое, понял?

— Да чего тут не понять, — отозвался Бурый. — Подумаешь, премудрость. Зря ты так, Паша, — стреляйся, умирать будешь медленно... За кого ты меня держишь? Ты же меня знаешь!

— Потому и предупреждаю: не горячись, Бурый, — вздохнул Паштет. — Если что, имей в виду: за оградой дежурят наши пацаны. Позвонишь мне на мобилу, и через пару минут у тебя тут будет теплая компания. Хоть с гранатометом...

Бурый суеверно поплевал через левое плечо и постучал костяшками пальцев по крышке тумбочки.

— Типун тебе на язык, Паша. Да я этого мозгляка сам в бараний рог сверну...

— Один раз ты его уже “свернул”, — напомнил Паштет и встал. — Ну, поправляйся, брателло. Я там кофе притаранил, так ты налегай, налегай...

— Не перевариваю кофе, — скривился Бурый.

— Знаю, что ты предпочитаешь виски, — сказал Паштет. — Но спать тебе сейчас противопоказано, понял? Смотри в оба, Бурый. Днем и ночью смотри, потом отоспишься.

— Эх, Паша, Паша... — скрипнув пружинами, Бурый поднялся с кровати, на которой до этого сидел, и пожал протянутую Паштетом руку. — Сначала морду разбил, теперь вот спать не велишь... И что это я в тебя такой влюбленный?

— Педик потому что, — сказал Паштет.

Сказано это было в шутку, да к тому же без свидетелей, так что Бурый решил не обижаться.

— Сам такой, — сказал он. — Может, дверь запрем и поцелуемся?

— С ментом в коридоре поцелуйся, — посоветовал Паштет. Он рассеянно похлопал себя по карманам, будто проверяя, не забыл ли чего, махнул Бурому рукой и вышел из бокса.

У двери соседнего бокса, широко расставив ноги в высоких ботинках, сидел на табурете омоновец в белой больничной накидке поверх черно-серого камуфляжа. На груди у него висела рация, а из-под накидки кокетливо выглядывала сдвинутая на живот кобура. Кобура была открытая; отсутствие крышки давало всем желающим отличную возможность убедиться в том, что в кобуре лежит отнюдь не огурец. Резиновая дубинка тоже была на месте: она свисала из-под накидки, касаясь концом покрытого светлым линолеумом пола.

Паштет остановился и вытащил из кармана сигареты.

— Извини, командир, огонька не найдется?

Омоновец смерил его тяжелым взглядом серо-зеленых поросячьих гляделок. На его флегматичной физиономии появилось на мгновение выражение профессионального интереса — габариты у Паштета были почти такие же внушительные, как и у него, — но тут же исчезло.

— Здесь не курят, — сказал он.

— А, — обрадовался Паштет, — так ты тут сидишь, чтобы больные в коридоре не курили! А я-то думаю, кого это наша милиция в реанимации бережет?

— Проходите, — равнодушно сказал омоновец, глядя мимо Паштета, и положил одну руку на рукоятку дубинки, а другую — на рацию.

— Тихо, тихо, — сказал Паштет. — Все, ухожу. Выздоравливай, командир.

Он повернулся и пошел к выходу легкой походкой бывшего спортсмена. Омоновец проводил его пристальным взглядом и, помедлив еще немного, снял руку с кнопки рации. Через секунду он сидел в прежней расслабленной позе, широко расставив большие ноги в высоких ботинках, и равнодушно смотрел в противоположную стену.

Садясь в машину, Паштет озадаченно хмыкал и вертел головой. Дверь в боксе была стеклянная, и, беседуя с лишенным чувства юмора омоновцем, он сумел хорошо разглядеть представителя таинственной конкурирующей группировки. Представитель этот был тощ, чтобы не сказать тщедушен, а из-под марлевой повязки, которой была обмотана его голова, торчали сальные патлы, чересчур длинные не только для уважающего себя братишки, но даже и для обычного нормального человека. Да и лицо... Было в нем что-то от морды жвачного животного — не то верблюда, не то и вовсе овцы. Глаза навыкате, длинный унылый нос, верхняя губа тоже длинная, а нижняя — маленькая, пухленькая, как долька мандарина, и подбородка, считай, никакого. Странный, в общем, был конкурент. Такие не нападают на людей в темных ночных дворах — наоборот, на них нападают все кому не лень, если не хватило у них ума с наступлением сумерек сесть перед телевизором и покрепче запереть дверь... Если уж такой мозгляк полез в драку, значит, допекло его сильно. Значит, он тоже знал, как высока ставка в этой игре, и не побоялся рискнуть головой.

— Разберемся, — вслух пообещал себе Паштет и запустил двигатель своего темно-зеленого “Шевроле”.

Загрузка...